ЛЕОНИД СТЕПАНОВ

В ЗЕРКАЛЕ ГОЛУБОГО ДУНАЯ

*

Оформление художника

В. И. БРОДСКОГО

Фото Л. СТЕПАНОВА, А. НОВИКОВА

и М. САВИНА

М., «Мысль», 1964

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я не хотел писать предисловия. Оно будет грустным.

Но без предисловия нельзя. Пусть читатель с первых строк узнает, почему я должен рассказать об Австрии, почему я люблю Вену и почему воспоминания об этом городе всегда сжимают мое сердце болью.

Более двадцати лет назад я впервые увидел Вену на экране московского кино. Это был трогательный, чуть сентиментальный фильм о жизни Иоганна Штрауса — «Большой вальс». Чудесные мелодии короля вальсов, старая добрая Вена, романтическая любовь композитора, «Голубой Дунай», «Венский лес»…

Мы с Сашей Харитоновым, шестнадцатилетние парнишки с Таганки, смотрели этот фильм каждый день. Пропускали занятия в школе. Мы были очарованы музыкой, впервые в жизни влюбились. Влюбились в далекую недосягаемую Вену — нарядную, поющую, танцующую. Так в старинных рыцарских романах влюбляются по портретам в заморских красавиц.

Мы знали наизусть все эпизоды и все мелодии фильма, но каждый раз все переживали заново.

В эпилоге седой Штраус выходил на балкон Шенбруннского дворца, благодарная Вена встречала своего любимца восторженной овацией и пела самую изумительную из его мелодий. Король вальсов дрожащей рукой утирал слезы с морщинистых щек… И по нашим юношеским щекам тоже текли слезы. Обильные, сладкие слезы неискушенной доброй юности…

А через год грянула война. Нелегкий солдатский долг вел нас от свинцовой купели на Волге, по пеплу украинских сел, через освобожденные концлагери. В хаосе войны мы с Сашей потеряли друг друга из виду. Только во время великого праздника Победы, где-то под Берлином, я получил его недописанное письмо. В конце солдатского треугольника другой, незнакомой рукой было приписано: «Пал смертью храбрых в боях за Вену 13 апреля 1945 года».

Это был день освобождения Вены…

Прошли годы, и я, окончив школу рабочей молодежи и институт, приехал в Австрию корреспондентом. Мне было суждено жить здесь шесть долгих лет.

На Центральном венском кладбище, где похоронены наши воины, погибшие в апреле 1945 года, я не нашел могилы Саши. Может быть, он лежит в братской могиле под общим обелиском…

Мраморный памятник Штраусу оказался по соседству — всего в нескольких десятках метров от строгого воинского обелиска.

Был пасмурный осенний день 1954 года, когда я впервые побывал у дорогих могил. Положив цветы на солдатскую гранитную плиту, долго стоял с непокрытой головой. Тихо шелестел дождь в листве, а я думал о Саше, о всех моих юных сверстниках, расставшихся с жизнью на берегу голубого Дуная…

Тогда я еще не знал, что это было началом книги.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КАЛЕЙДОСКОП ВРЕМЕН

Кто видел с Каленберга край окрестный,

Поймет меня, мои оценит песни.

Франц Грильпарцер[1]

Вена помнит…

Мы сидим в уютном кафе на Ринге. Тихое воскресное утро. Недвижны кроны каштанов, чуть тронутые осенней позолотой. За барьерчиком из ровно подстриженных кустиков — редкие прохожие, большей частью пожилые. По воскресеньям Вена малолюдна: по давно сложившейся традиции, многие отдыхают за городом.

Напротив меня сидит старичок с бледным личиком и подслеповатыми добрыми глазками. Он быстро просматривает утренние газеты, сердится, усмехается, бросает иронические реплики.

В нашу дружбу трудно поверить. Во-первых, мы знакомы всего три дня. Во-вторых, Альфреду Верре за семьдесят. Он в два с половиной раза старше меня, И все-таки это так. С первой же встречи, на другой день после моего приезда в Вену, мы почувствовали друг к другу симпатию и сразу нашли общий язык. Конечно, это потому, что Альфред умеет дружить с молодыми.

Альфред не по годам бодр, предприимчив, полон юношеских увлечений. Почти каждое воскресенье он отправляется пешком в горы, а в будни целыми днями пишет, читает, бегает по редакциям, азартно беседует с друзьями, ведет ожесточенные дискуссии с недругами. А недругов у Альфреда Верре много. Дело в том, что он издает газету. Она называется «Osten» — «Восток». Все статьи, заметки, фельетоны, памфлеты пишутся и редактируются одним человеком — энциклопедистом Альфредом Верре. Читатели не могут пожаловаться на однообразие стиля, но направление газеты «Остен» неизменное: она выступает за развитие хороших дружеских отношений Австрии с Советским Союзом и странами нового народного строя.

И в то же время Альфред Верре давнишний член масонской ложи «Шларафия», объединяющей признанных столпов венской богемы, предпринимателей, влиятельных политиков. Однажды я видел, как запросто Альфред обошелся с одним из чванливых австрийских министров, назвав его «братом».

Выпив в два глотка свою чашечку мокка, я заслужил неодобрительный взгляд Альфреда. Он не сказал мне ни слова, но и без того было понятно, что старый венец возмущен моим непочтительным отношением к благородному напитку. Альфред мог бы прочитать целый курс о разновидностях, способах приготовления и искусстве — да, да, именно искусстве — пить кофе. Но Альфред Верре молчит. Потому что он пьет кофе.

— Нет, — решительно говорит он, откладывая в сторону рассердившие его газеты, — нет, все-таки сегодня мы не поедем на Каленберг. Сначала я покажу вам восточные, придунайские, районы Вены. Там были самые сильные бои.

И вот мы медленно идем по кварталам, где страшные следы войны видны и теперь, спустя девять лет.

Покрытые травой бесформенные кирпичные развалины…

Неожиданный разрыв в линии домов— большой дом, словно зуб, вырван авиабомбой…

Общинный рабочий дом в крупных рябинах от осколков снаряда…

Четыре стены без окон, без крыши, без этажей — братская могила всех жильцов. Вместо крестов металлические таблички с фамилиями, уцелевшие возле дверных проемов… Кнопки от звонков. «Звонить три раза».

— Они тоже ждали конца войны, — тихо произносит Альфред Верре, — это было в апреле. Американские бомбы. Тогда у нас уже все понимали, что только ваша победа принесет окончание войны. Никто не хотел помогать гитлеровцам, хотя эсэсовцы расстреливали «предателей» и «саботажников». Здесь на мосту они повесили австрийского капитана Бидермана и еще двоих военных. Бидерман совсем не герой, а обычный, разумный человек, он считал бессмысленным напрасно проливать кровь, преступным разрушать Вену. Он, вероятно, знал, что голодные, измученные венцы, рискуя жизнью, слушали в своих подвалах сводки о продвижении ваших армий. Вот видите на стене: LSR. В те дни такие надписи расшифровывались по-новому: Lernt schnell Russisch[2].

— А что на самом деле означают эти буквы?

— Luftschutzraum. Бомбоубежище. Обыкновенный домовый подвал. Он не мог спасти. Вон видите, восстанавливают дом на углу. Там засыпало в подвале восемнадцать человек. Среди них был мой школьный товарищ Зигфрид. Да…

Мы присаживаемся на скамейку в Аугартене. Остро пахнут какие-то цветы, посаженные в аллеях вокруг фарфоровой фабрики. В лучах вечернего солнца мрачно вырисовываются два огромных силуэта, похожих на очертания средневековых крепостей. Это железобетонные башни, на которых во время войны стояли немецкие зенитные орудия.

— Гитлеровские генералы, — продолжает Альфред, — задолго готовили оборонительные рубежи вокруг Вены. Отступая, они взорвали мосты через Дунай, стянули сюда крупные соединения и намеревались держать длительную оборону. Гаулейтер Бальдур фон Ширах объявил, что Вена стала крепостью, а ее население гарнизоном. Но Вена, конечно, не могла стать подобием вашей волжской твердыни. Австрийцы не хотели умирать за фашистский режим. Мы проклинали его. Нашлись смелые люди, которые доказали свой патриотизм делом. Они помогали Советской Армии с оружием в руках. Прежде всего борцы сопротивления фашизму — те, кто уцелел. Они вышли из подполья и вместе с бежавшими из концлагерей начали действовать как партизаны. Даже среди австрийских военнослужащих в армии Гитлера нашлись отважные люди. Слышали про фельдфебеля Кеза?

— Нет.

— О, это интересный человек! Если хотите, я вас познакомлю с ним. Фельдфебель Кез прорвался на мотоцикле через немецкие кордоны. Он рассказал советскому командованию о настроениях в нашей армии и в самой столице. Говорят, Кез дал важные показания, которые подтвердили сведения вашей разведки.

— Убедившись в том, что венцы не станут оказывать сопротивления Советской Армии, гитлеровцы решили покарать нас «за измену». Они не пощадили даже памятников истории и искусства, известных всему миру. Они минировали и предавали огню музеи, храмы, театры и государственные учреждения. Пылали собор святого Стефана, парламент, Бургтеатр…

Да, хороший наши скептики получили урок! Они заявляли, что русские солдаты — вандалы. А ваши воины, выбивая из Вены фашистов, сделали все, чтобы сохранить наши культурные сокровища. Я не военный специалист, но мне приходилось слышать, что Вена была взята без применения всей сокрушительной силы военной техники, которой Советская Армия располагала в конце войны. Решительный и умелый прорыв с нескольких сторон, изумительная доблесть русских солдат спасли Вену от разрушения и от излишних людских потерь.

Очень правильно, я бы даже сказал мудро, поступило ваше правительство, когда еще в дни боев за Вену обратилось к нам с заявлением, в котором подчеркивало, что Советский Союз не преследует в Австрии никаких захватнических целей, не собирается насильственно изменять социальный порядок страны. Напротив, говорилось в заявлении, Советский Союз готов освободить Австрию от фашистской оккупации и оказать ей содействие в восстановлении демократических органов. Но, разумеется, дело было не в одном этом заявлении. Венцы сразу же увидели, что советские солдаты ведут себя отважно и благородно. Они тушили пожары, разминировали дома, оказывали помощь пострадавшим людям. А в помощи тогда нуждались многие. Положение в городе было крайне тяжелым.

Я нарочно захватил с собой несколько любопытных листков, чтобы вы познакомились с этим периодом в жизни Австрии.

Вот что писал, например, о первых послевоенных неделях социалист Ганс Ример[3]. Довольно полная картина. Читайте.

Я развертываю пожелтевшие, потертые листочки, которые Альфред достал из своего кармана:

«Город страшно пострадал не только вследствие продолжавшихся тяжелых воздушных налетов и происходивших в апреле 1945 года военных действий. Фашистские преступники хотели совершенно разрушить Вену. Они использовали последние часы для того, чтобы поджечь и взорвать жизненно необходимые склады, коммунальные предприятия и общественные здания. Они взорвали почти все мосты через Дунай и через канал и тем самым лишили голодавшую столицу связей с провинциями. Сперва они рассчитывали на продолжительную защиту Вены и заготовили здесь запасы продовольствия. Однако убедившись, что венцы не намерены сопротивляться Красной Армии, гитлеровцы эти запасы вывезли. Все, что нельзя было вывезти, уничтожалось на месте… Когда, по прекращении боев, люди вышли из убежищ и подвалов, они увидели дымящиеся развалины. Город представлял собой картину, полную ужаса. Не было продовольствия, света, газа, буквально никакого транспорта. Трупы павших солдат и горожан зарывали там, где они лежали. Многие парки, даже дворы домов, стали местами погребения последних жертв войны. Жизнь большого города замерла, Вена была в состоянии полной немощи…»

— К этому, — говорит Альфред Верре, пряча в карман листки, — я могу добавить еще несколько цифр. Считают, что в результате бомбежек, пожаров и уличных боев за город лишились крова тридцать-сорок тысяч венцев. Около двадцати тысяч зданий требовали серьезного ремонта. Самым страшным был голод. Если бы не советское командование, тысячи обессилевших людей умерли бы в первые же дни после освобождения. За примерами далеко ходить не надо. Я сам был спасен от голода вашими солдатами, когда уже считал себя обреченным, не мог вставать с постели от истощения. Пришли ко мне, три дня кормили, как младенца, кашей. Выходили. Дали продуктов— хлеба, консервов. Думаю, вам еще не раз придется встретиться с людьми, которые считают себя навсегда должниками вашего народа.

Да, Альфред был прав. За три дня, прожитых в Вене, я уже встретил несколько таких «должников». Видно, их действительно было немало.

— Вы русский? Очень приятно познакомиться, — сказал мне при первой же встрече однорукий лифтер в доме на Бетховенплатце, где находилось наше служебное помещение. — Знаете, ваши солдаты спасли мне жизнь!

— Может быть, вы случайно москвич? — спросил меня официант в закусочной «Зидель» неподалеку от Шварценберплатца. Вам не приходилось встречать капитана Виктора Попова? Он восемь месяцев жил у нас на квартире и стал нашим большим другом! Потом демобилизовался и уехал домой. Мы всегда с нетерпением ждем его писем.

Накануне, в субботу, я возвращался домой на автобусе. Дорога была длинная, и пожилой, усатый кондуктор разговорился со мной, единственным в такое позднее время пассажиром. Разговор, кажется, начался с обмена мнениями по поводу последнего футбольного матча «Рапид» — «Аустрия».

Вдруг на середине какой-то фразы старик перебил меня: «А ведь вы, господин, русский». Я улыбнулся: многие венцы удивительно точно определяют национальную принадлежность по малейшему акценту.

Нарушая инструкцию, кондуктор подсел к пассажиру и стал взволнованно рассказывать о том, как он с четырьмя товарищами в апреле 1945 года ожидал расправы. Несколько советских разведчиков ворвались в тюрьму, перебили эсэсовскую стражу и выпустили заключенных.

Чтобы досказать свою историю, кондуктор задержал автобус на остановке, где мне нужно было выходить.

Шофер уже начал в недоумении разводить руками в своей застекленной будке, а мой новый знакомый, торопясь, проглатывая слова, закончил свой рассказ и крепко пожал мне руку. Мне даже показалось, что он хотел поцеловать ее. Я поспешно соскочил с подножки.

Приветливая, разговорчивая хозяйка небольшой зеленной лавочки на Фаворитенштрассе рассказала мне, как ее тяжело раненную подобрали на улице два советских бойца — вероятно, граждане какой-то среднеазиатской республики. Они принесли ее в свой госпиталь, и один смуглый парень, прощаясь, положил ей на подушку кусок сахара. На всю жизнь запомнился этой маленькой женщине с большим шрамом на виске трогательный солдатский подарок. Рассказывая, она несколько раз произнесла одну и ту же фразу: «А я даже не знаю, как их зовут! Вы подумайте!»

«Нам оставалось надеяться только на Красную Армию, — не очень охотно признался мне как-то один раз угрюмый, далеко не прогрессивный писатель. (Он сказал «Красная» вместо «Советская» не случайно. За много лет я никогда не слышал от него слов «Советский Союз», а только «Россия».) А вот Стефан Цвейг думал, что Австрия больше не воскреснет. Потому и покончил с собой[4]. Я хорошо его знал. Были и другие, кто так думал. Страшное было время».

С волнением и гордостью за свою родину слышал я слова признательности и благодарности. И каждый раз при этом я вспоминал своего школьного друга Сашу: «Вот видишь, — говорил я ему мысленно, — помнят…»

Но были и другие встречи. Я понимал: потери близких людей на восточном фронте, страх за детей во время ночных бомбежек, голод и беспросветная тоска — все было использовано фашистской пропагандой против нас. Не просто, очень не просто было увидеть правду, понять, кто действительно виновен в гибели трехсот тысяч австрийцев…

Однажды я зашел в трафик[5], чтобы купить несколько открыток с видами Вены, и между прочим спросил продавщицу, нет ли у нее также фотоснимка памятника Славы на Шварценбергплатце, поставленного нашим воинам, погибшим при освобождении Вены. Такой открытки не оказалось. (Я купил ее позднее в другом магазине.)

Покупавший газету элегантно одетый, надушенный господин, видимо, принявший меня за венца, удивленно спросил:

— Неужели вам нравится этот памятник?

— Очень.

— О вкусах не спорят. Но ведь этот, с позволения сказать, «монумент» закрывает вид на дворец графа Шварценберга.

— Мне кажется, что дворец от этого не пострадал. Люди, которым поставлен памятник, спасли и этот дворец и кое-что подороже…

— Спасли?

— А вы как полагаете?

— Полагаю, что дело было несколько иначе. Вторжение Советов не было освобождением.

— Да, это было освобождением не для всех. Вы правы. В то время в Вене были те, кого освобождали и от кого освобождали.

Надушенный господин поджал губы и, не попрощавшись, вышел из графика.

— Разумеется, в Вене есть и такие, — сразу согласился Альфред Верре, когда я рассказал ему о случае в трафике. — И имейте в виду — немало. Тот хлыщ, видно, был один из тех, кому при Гитлере жилось хорошо. А кое-кто успел просто позабыть, как Вена ликовала в день освобождения, как, выкарабкиваясь из подвалов, мы плакали и смеялись от радости, как счастливые венские работницы, дождавшиеся конца войны, танцевали с вашими солдатами на Хельденплатце. Что делать? Когда опасность позади, память слабеет… Помните, у Ивана Крылова есть басня «Крестьянин и работник»? С такой слабой памятью оказался даже кое-кто из наших государственных авторитетов. Вот посмотрите, какие заявления делали наши правители в сорок пятом году. Сравните их с некоторыми сегодняшними речами.

В моих руках еще три пожелтевших потертых листочка. Читаю строчки, обведенные синим карандашом:

«Мы не смогли бы преодолеть трудностей без непрерывной помощи, охотно предоставляемой Красной Армией»— так заявил осенью 1945 года глава австрийского правительства Карл Реннер.

«Если мы сегодня можем опять говорить, как свободные люди, — сказал 19 августа того же года вице-канцлер Австрийской Республики Леопольд Фигль, — то за это мы прежде всего должны благодарить победоносную Красную Армию».

«Вена снова свободна! — воскликнул на первомайской демонстрации 1945 года Адольф Шерф[6].— Улицы опять принадлежат нам, мы опять можем нести красные знамена, петь старые боевые песни и провозглашать лозунги. Всем этим мы обязаны победоносной Красной Армии, которую я здесь от души благодарю от имени всех честных людей».

— Да, — со вздохом говорит Альфред Верре, — за девять лет много воды утекло. Но все-таки, поверьте мне, день 13 апреля — день освобождения Вены — навсегда останется в сердце нашего народа. Поживете у нас и обязательно убедитесь в этом. Приходите на будущий год 13 апреля к памятнику Славы. Вена придет к стопам вашего воина с цветами. Вы увидите: Вена помнит.

В зеркале голубого Дуная

На другой день мы с Альфредом побывали на Каленберге. Я уже знал, что всякий уважающий себя чужестранец начинает знакомство с Веной именно на этой знаменитой горе[7].

От центра города мы отправились на машине к зеленому Деблингу, проехали по узким живописным улочкам старого Гринцинга, мимо виноградников, расположенных на холмистой городской окраине, и наконец стали подниматься все вверх и вверх по асфальтовой спирали, размотанной по Венскому Лесу.

На самой вершине Каленберга оказалась большая стоянка для машин и автобусов, старинная католическая церковь и ресторан, обращенный террасой в сторону города. Мы взошли по лестнице на плоскую крышу ресторана и сразу увидели всю Вену.

Она раскинулась внизу в долине — зеленая, невысокая, с готическими контурами соборов и яркими призмами новых зданий, построенных после войны. Дунай — слева, темно-зеленые холмы альпийских отрогов — далеко впереди за городом и совсем близко — справа. Вспомнились слова из какой-то старинной австрийской книги, чуть ли не XVII века: «Вена расположена в долине радости. Земля здесь одарила людей и хлебом, и вином, и фруктами».

Дунай, как огромный прямой клинок, отсекает большой кусок от основного городского массива. Но Дунай совсем не голубой, он какого-то серо-желтого цвета и сверху представляется не слишком широким. Пять мостов разной конфигурации кажутся издалека сделанными из спичек. Но это обманчивое впечатление гигантской панорамы. На самом деле мосты огромны, а Дунай широк и стремителен. Потому и вода его, несущая размытый лёсс, имеет такой мутный, неопределенный цвет.

Говорят, когда-то Дунай был спокойнее и имел более извилистое русло. Он медленно разливался по низким заливным лугам и в хорошую погоду летом отражал чистое, голубое небо. Тогда река казалась лазурной, и поэты, имеющие слабость к этому цвету, слагали песни о прекрасном голубом Дунае.

Жена старого виноградаря из Кремса рассказывала мне, что в молодости она дважды видела Дунай по-настоящему голубым. «Как в песнях», — сказала она. Но ее румяный, седокудрый супруг замахал руками, засмеялся, раскашлялся: «Не Дунай, а сама рассказчица была «голубой».

Когда австрийцы намекают на захмелевшего человека, они говорят, что он «голубой».

Голубой Дунай можно увидеть в Вене и теперь. В венской ратуше висит картина старого австрийского художника. На ней изображены сочные заливные луга, могучие дубы и лазурный Дунай.

Остатки старого, голубого Дуная видны с Каленберга на левом пологом берегу, где расположены рабочие районы Флоридсдорфа и Штадлау. Это цепь небольших озер, прудов и стариц, образовавшихся в покинутом русле. Летом здесь венцы купаются, плавают на лодках; зимой ребятишки катаются на коньках и на санках, а взрослые играют в ледяные кегли — айсшиссен.

Почти через всю центральную часть Вены проходит Дунайский канал. Так называют узкий рукав Дуная, который отделяется от основного русла около северной окраины города и опять впадает в него где-то за большим парком Пратером. Дунай, цепь озер на левом берегу и канал — на правом образуют водяной узор, напоминающий по форме лист ивы. Но весь этот рисунок с Каленберга увидеть нельзя. Он виден в хорошую погоду из окна самолета, пролетающего над Веной.

В подзорную трубу, установленную на террасе ресторана, видны знаменитые здания Вены: дворцы Шенбрунн, Хофбург, Бельведер, храмы Карлскирхе и Вотив-кирхе. В самом центре города высится собор святого Стефана. Его единственная башня — и поныне высочайшая точка Вены. Чуть пониже стоит железный ратник на башне городской ратуши и висит самый верхний вагон «гигантского колеса» в Пратере. Зелеными островками в коричневато-серой мозаике города вырисовываются парки: Пратер, Тюркеншанцпарк, Штадтпарк, Аугартен…

Много раз потом я поднимался на Каленберг и всегда так же подолгу стоял на террасе, очарованный грандиозным видом Вены, Дуная и окрестностей. Каждый раз, глядя на тени от легких облаков, набегающих с окрестных холмов на город, слушая незатейливую песенку жаворонка над Венским Лесом, я вспоминал страницы из истории славного города…

* * *

— Вы думаете, Иоганн Штраус случайно написал вальс о голубом Дунае? — спросил меня на Каденберге Альфред Верре. — Нет, совсем не случайно. И то, что прекрасный вальс стал по существу нашим вторым национальным гимном, тоже не случайно. Во всем этом есть огромный смысл.

Для придунайских народов эта великая река столь же священна, как для вас Волга. Дунай всегда у нас перед глазами, в сердце, в песнях… Так же было и во времена прадедов, с незапамятных времен.

Дунай, если хотите, течет не только через нашу территорию, но и через всю нашу историю. С древнейших времен по Дунаю и его притокам проходили торговые и военные пути. В войнах и мирном общении племен здесь начинали зарождаться многие европейские нации. На берегах Дуная раньше, чем в других местах, появились большие города — нередко на месте бывших кельтских, римских и славянских поселений. В зеркало голубого Дуная смотрится Вена — мать наших городов, столица совсем особая, подобной которой, может быть, и нет больше в мире. Да, да, я так говорю не потому, что я австриец. Это действительно так.

Много ли в мире столиц, где проживает четверть населения страны? Однако в политической и культурной жизни доля Вены в нашем государстве еще больше. Временами она по своему значению и удельному весу перетягивает всю остальную Австрию. Вы только представьте себе: в Вене живет людей больше, чем во всех других австрийских городах, вместе взятых, — конечно, я имею в виду города с населением больше десяти тысяч. В Вене сосредоточены все наши государственные институты и учреждения, штабы политических партий, центры профсоюзов, здесь выходят буквально все крупные газеты страны. В Вене размещена огромная часть промышленности и торговли, она же наш самый крупный транспортный узел. Здесь пересекаются не только австрийские, но и международные транспортные линии: воздушные, железнодорожные, шоссейные, речные. И тут опять речь о Дунае. Из всех наших рек судоходен он один[8]. Остальные реки, так называемые альпийские, — бурные, но неглубокие, с неустойчивым режимом, зависящим от таяния снегов в горах. Зато Дунай связывает нас с другими народами прочно и надежно. Дунай наш не только красавец, воспетый бардами[9], но и великий труженик.

Мы с вами обязательно поплывем по Дунаю на пароходе. Я покажу вам множество интереснейших памятников прошлого. Например, неподалеку от Дюрренштайна есть памятник вашему великому соотечественнику Михаилу Кутузову. Он поставлен около того места, где была большая битва наших союзных армий — русской и австрийской — с полчищами Наполеона. Эта битва описана Львом Толстым в романе «Война и мир».

Вот видите, и тогда тоже вы помогли нам избавиться от оккупантов. Ведь Наполеон сидел у нас в Вене. После разгрома Наполеона Габсбурги как ни в чем не бывало вернулись в свой дворец. Напоминанием о тех грозных временах на главных воротах дворца Шенбрунн навсегда остались сидеть чугунные французские орлы.

Около другого придунайского города, Мелька, есть еще один интересный для вас памятник — солдатам Суворова. Вам, конечно, известно, что генералы Габсбургов вели себя подло по отношению к русским союзникам[10]. Плохо отблагодарили они Суворова за то, что он разбил турок и тем самым помог Австрии окончательно освободиться от давней угрозы. Но история надежно хранит все подлинно великое. Каждый просвещенный австриец произносит имя фельдмаршала Суворова с великим почтением.

Мы с вами обязательно поплывем на пароходе по Дунаю! Поплывем весной, когда вся прибрежная долина Вахау будет белой от цвета фруктовых садов. Многое отражается в чистом зеркале голубого Дуная, многое можно понять, если взглянуть в него ясным взором.

* * *

Километрах в сорока от Вены влево от дороги, ведущей на восток, видны раскопанные археологами остатки римского города Карнунтума. Каменные ярусы цирка остались такими же, как во время оно, только плотно заросли мхом и травой. Опоздай археологи еще на несколько десятилетий, древний цирк, может быть, навсегда скрылся бы под землею, как ушел в воду легендарный град Китеж.

На подступах к Карнунтуму, на развалинах разграбленного кельтского селения, римляне построили в 90 году военный лагерь Виндобона. От этого слова, как полагают историки, вероятно, и происходит нынешнее название столицы Австрии.

Виндобона была разрушена во время «великого переселения народов», ее развалины поросли лесами. Четыреста лет здесь шумели дубы и сосны, рыскало дикое зверье, изредка забредали охотники.

Слово «Вения» в исторических документах впервые появляется как обозначение места битвы между франками и венграми в 881 году. Потом название селения принимает нынешнюю форму — Wien.

Средневековым городом-крепостью Вена становится в начале XII века, когда династия Бабенбергов превращает ее в свою резиденцию. Растут и смыкаются селения за городской стеной, появляется второе оборонительное кольцо, третье, город растет, как плод вокруг косточки.

Центральную, самую древнюю часть города венцы называют «Innere Stadt» — «Внутренний город».

До середины прошлого века Внутренний город опоясывали тяжелые крепостные стены Бастайен. За стенами, на месте нынешних городских районов, еще были там и тут деревни и села. Теперь очень немногие чужестранцы, попав в Вену, догадываются о том, что на месте заводов, модных магазинов, гостиниц, жилых домов какие-нибудь сто — сто пятьдесят лет назад колосилась рожь, паслись кони, аристократы развлекались псовой охотой. Об этом напоминают только названия улиц, вроде «Конский луг», «Жаворонково поле», «Медвежья мельница».

С середины прошлого века вместе с развитием капиталистической экономики Вена из пышной резиденции светских и церковных князей становится промышленным, транспортным и торговым центром. О быстром развитии города в этот период, особенно в последней трети XIX века, называемой десятилетиями «грюндерства», свидетельствует прежде всего число его жителей.

В середине XIX века население Вены не превышало 500 тысяч человек, а к началу нашего века в столице было уже 1727 тысяч жителей, то есть примерно столько же, сколько Вена имеет теперь[11].

Узкие средневековые улицы и крепостные стены, опоясывавшие Внутренний город, мешали развитию столицы. К этому времени Бастайен давно уже утратил свое значение как оборонительное сооружение. Представители буржуазии многократно ходатайствовали перед Францем-Иосифом об издании указа о сносе крепостных стен в центре города. Однако кайзер ни за что не хотел согласиться с этим. Он был крайне консервативным человеком, верившим в абсолютную незыблемость своей монархии. Франц-Иосиф рассчитывал оставить наследникам такую же империю, какой она была полвека назад, при его вступлении на трон.

Но пока Франц-Иосиф, распушив свои знаменитые бакенбарды, разъезжал в золоченой карете с актрисой Катариной Шрат и принимал восторги верноподданных обывателей, пока в Пратере лязгали полуигрушечные шпаженки титулованных дуэлянтов, не имевших других занятий, кроме псовой охоты и салонных интриг, новый хозяин Вены — расчетливый и энергичный буржуа — быстро набирался сил. Он уже не хотел и не мог мириться с причудами престарелого кайзера, не признававшего, кстати сказать, даже электрического освещения и канализации.

Представителю нового класса, основателю буржуазной партии Австрии Карлу Луэгеру привелось в этих условиях сыграть довольно видную роль.

Четыре раза отклонял Франц-Иосиф кандидатуру Карла Луэгера на пост бургомистра Вены, несмотря на его законное избрание. Только в 1897 году, когда он был избран в пятый раз, закончились компромиссом многолетние распри, изображаемые некоторыми австрийскими историками как «малая война» между «добрым императором» и «человеком из низов». Франц-Иосиф не рискнул дольше испытывать терпение недовольных толстосумов, он уступил.

Карл Луэгер учредил Центральную венскую сберегательную кассу, средства которой широко использовал для городского строительства. Во времена хозяйничания Луэгера — в конце XIX и в начале XX века — в Вене был проложен водопровод, подведен газ, частично вошла в эксплуатацию электрическая сеть. Разумеется, главным двигателем жилищного строительства и больших работ по благоустройству города были запросы времени, вызванные новыми формами производства.

Франц-Иосиф с большой неохотой подписал указ о сносе внутренних крепостных стен. Но недоволен был не только приверженный старине император. Многие венские обыватели не могли представить себе города без привычных глазу крепостных укреплений, за которыми их прадеды отсиживались во время турецкой осады.

Стены рухнули. Вокруг внутреннего города был проложен широкий проспект и началось строительство крупных общественных зданий. В 1865 году состоялось торжественное открытие Ринга. С чувством утраты и антипатии смотрели венцы на пустынную, непривычно широкую улицу с недостроенными зданиями и невзрачными саженцами каштанов. Только много лет спустя, когда строительство было завершено, они полюбили бульвары Ринга и стали гордиться его великолепными строениями.

Ринг

Ринг — по-немецки кольцо. Самые известные здания— Опера, Бургтеатр, парламент, университет, Во-тивкирхе, ратуша — драгоценнейшие самоцветы этого кольца.

Первым появилось на Ринге здание Государственной оперы. Она была торжественно открыта в 1868 году. Через год здесь прозвучала первая опера — «Дон Жуан» Моцарта.

— Вы знаете, — спросил меня однажды Альфред Верре, когда мы гуляли по Рингу, — что строители Оперы — Эдуард ван дер Июль и Август Зиккардсбург не дожили до этого радостного дня? Подлая, беспощадная травля были причиной самоубийства Июля и внезапного обострения болезни и смерти Зиккардсбурга. Злонамеренные критики объявили, что Опера — бездарное сооружение, беспорядочное смешение всех стилей. Бедные зодчие не снесли жестокого, несправедливого приговора современников.

Если бы Эдуард ван дер Июль и Август Зиккардсбург знали, как мы теперь гордимся Оперой! И как не гордиться! Наша Опера пользуется заслуженной славой. На ее открытие почетные гости и любители музыки приехали из многих стран мира[12]. Миллионы цветных открыток с изображением здания Оперы увозят с собой каждый год из Вены иностранные туристы. Только от этого доходы измеряются в миллионах шиллингов!

— А если уж говорить о смешении стилей, — продолжал Альфред, когда мы подошли к Опернрингу[13],— то весь Ринг, несмотря на его красоту и великолепие, — самая невероятная галерея архитектурных стилей, лучшее учебное пособие для студентов, изучающих историю архитектуры. Посмотрите — парламент, Бургтеатр, ратуша и университет. Все они построены в одно время — с 1883 по 1892 год, а по стилю, по школам как бы представляют разные эпохи, отделенные друг от друга целыми столетиями.

Парламент построен Теофилом Хансеном в стиле античного паласа. Видите, как он щедро украшен символической скульптурой и статуями известных историков древности. Словно у нас не было своих великих людей! Вы, конечно, знаете, что эта огромная фигура перед колоннадой парламента — греческая богиня мудрости Афина Паллада. Все как полагается — в золотом шлеме, с позолоченным щитом в руках. Наши венские шутники злословят: «Мудрость повернулась к почтенному собранию задом».

— А теперь взгляните на Бургтеатр[14]. Разве он не имеет все приметы позднего барокко? Он, так же как и Опера, сильно пострадал во время войны. Гитлеровцы подожгли его вместе с парламентом и собором святого Стефана[15]. Между прочим, хочу вас предостеречь от ошибки. Оперу не следует относить на счет «рейха». Она была разбита американцами совсем незадолго до окончания войны. По странному стечению обстоятельств, им особенно удавалась бомбежка культурных учреждений Вены. Американские летчики с блеском разбомбили Оперу, Военно-исторический музей «Арсенал» и ряд других замечательных зданий в центре Вены.

Альфред на ходу раскланивается с каким-то знакомым, галантно посылает воздушный поцелуй его спутнице и потом продолжает свою импровизированную лекцию:

— Теперь перед нами здание ратуши. Это возрожденная в конце XIX века готика. Архитектор — Фридрих Шмидт. Видите, довольно четкий архитектурный рисунок: сводчатые арки, непрерывный орнамент оконных наличников, высокая готическая башня с часами. Фигурка на самом верху башни — ратник со штандартом Вены. Не думайте, что он на самом деле мал. Это трехметровый верзила. Ратуша особенно красива во время традиционных музыкальных фестивалей и праздников. Концерты часто устраиваются прямо на открытом воздухе, здесь, на Ратхаузплатце. Ратушу освещают изнутри желтым светом. Тогда издали она похожа на сказочный елочный домик с горящей свечой внутри. Впечатление сказочности усиливается тем, что венцы слушают музыку бесплатно. Правда, стоя. Места на скамейках перед оркестром — для именитых гостей. Но мелодии разносятся по окрестным улицам, а тот, кто по-настоящему любит музыку, может даже и не заметить, сидит он или стоит.

А это, вы уже знаете, университет. Он несколько потемнел и потерял свой первоначальный блеск. Война, разруха, давно не ремонтировался. Он построен в стиле итальянского ренессанса.

Мы с Альфредом заходим в университет. Внутри он выглядит так же: первоначальное великолепие сочетается с убожеством оборудования, на каждом шагу проступает запущенность и бедность военных и первых послевоенных лет[16]. Темные коридоры, небольшие помещения для занятий, статуя «учредителя» — Франца-Иосифа, памятник студентам, погибшим во время войны. Один для всех — и тем, кто служил в армии Гитлера, и тем, кто был замучен в концлагере.

Здание университета построено четырехугольником, внутри такой же четырехугольный двор с непременной статуей Alma mater в центре. В галереях, расположенных вдоль внутренних стен двора, установлены памятники профессорам, преподававшим в университете. Среди них есть немало великих ученых, известных всему миру. Здесь как-то вдруг сразу видно, какой огромный вклад сделала Австрия в мировую науку: физики — Больцман, Шредингер, Мейтнер; геологи — Хохштеттер, Зюсс; медики — Бильрот, Гирль, Пирке. Небольшая страна занимает в Европе видное место по числу лауреатов Нобелевской премии — их было двенадцать.

Альфред Верре довольно щурит свои добрые подслеповатые глазки. Он гордится австрийской наукой, ему нравится, что я внимательно читаю надписи на памятниках Больцману, Пирке, Хохштеттеру. Он напоминает мне, что это новое здание университета. Старое находится на Иезуитенплатце. Венский университет, один из старейших в Европе, был основан в 1365 году.

— Тогда еще не было немецких университетов, — подняв многозначительно палец, изрекает Альфред, — как не было еще и единого германского государства.

Мы снова выходим из университета на Ринг.

— Ну вот, мой молодой друг, — говорит Альфред Верре. — Теперь вы получили наглядное представление об особенностях архитектуры нашего Ринга — видели готику, рококо, барокко. Если мы продолжим прогулку, я помогу вам обратить внимание на «югендштиль». Стиль модерн, я думаю, вы обнаружите без моей помощи. Тут я пасую.

Мы направляемся по Рингу к самому крупному и величественному, несмотря на свою незавершенность, архитектурному ансамблю бывшего императорского дворца Хофбурга и двух Национальных музеев.

Огромный дворец Габсбургов — Хофбург строился по частям в течение многих веков. Среди соединенных разностильных зданий находится Швейцарский двор. Он считается самой старой частью Хофбурга.

История создания дворца и его общий вид имеют своеобразную аналогию с историей самой Габсбургской империи. Последняя тоже была огромным конгломератом стран и народов, кое-как собранным завоевателями в одно государство.

Теперь Хофбург — целый комбинат музеев и культурных учреждений. В отдельных его строениях размещены Национальная библиотека, Манеж, Концертный зал[17], Этнографический музей, Музей австрийской культуры, картинная галерея «Альбертина», музей сокровищ Габсбургов и др.

В правом крыле Нового Хофбурга[18], примыкающего к крохотной площади Бальхаузплатц, находится резиденция президента республики. А по другую сторону площади стоит ведомство федерального канцлера, главы австрийского правительства.

Северный фасад Старого Хофбурга, обращенный к Михаэлерплатцу, украшен скульптурными композициями, изображающими семь подвигов Геракла. На краях вогнутого фронтона фонтаны, сделанные в виде символических скульптурных групп: «Держава на суше», «Держава на море». Фигуры воюющих с богами титанов поражают своей пластичностью: мускулистые тела изогнуты, сильные руки напряжены, повергнутые великаны, падая, судорожно цепляются за каждый выступ скалы. Кажется, что в следующее мгновение жилистая рука с камнем сделает стремительное движение и поразит торжествующего элегантного бога, стоящего в гордой позе на вершине.

Центр Вены

В зимнем Манеже проходят выступления «Испанской высшей школы». Эта школа показательной верховой езды существует около трехсот лет. Она известна белоснежными конями высокой породы, так называемыми липицанер, которые при рождении имеют совершенно темную, почти черную шерсть. Наездники школы, по традиции, одеты в ботфорты, белые рейтузы, зеленый мундир и треуголку.

К старой площади с конным памятником императору Иозефу II в центре примыкают здания Национальной библиотеки, Редутензала и дворца Палавичини. Библиотека имеет всего около ста мест. Здесь же старинная католическая церковь Аугустинеркирхе, где в 1810 году состоялось заочное венчание Наполеона с австрийской принцессой Марией-Луизой. Так как толщина пальцев Наполеона в Вене была неизвестна, то во время церемонии в Аугустинеркирхе освятили целую дюжину колец различного диаметра и потом повезли в Париж.

В музее «Альбертина» находится большая коллекция произведений графики. Здесь представлены работы мастеров XV века и более поздних, до наших дней. Среди тридцати тысяч рисунков, резьбы по дереву, по меди немало всемирно-известных произведений, в частности, рисунки Альбрехта Дюрера.

К Рингу Хофбург обращен южной, самой молодой своей стороной. Это так называемый Новый Хофбург. Он был построен в конце XIX века и служил для Габсбургов зимней резиденцией. Новый Хофбург построен в виде массивного полукольца.

Альфред Верре молча ведет меня туда, где начинается светлый флигель резиденции президента. Мы поворачиваемся лицом к памятнику Марии-Терезии, виднеющемуся вдали по другую сторону Ринга.

— Отсюда, — говорит Альфред, вытягивая ладонь вперед, — ясно видно, что ось архитектурного ансамбля Хофбурга проходит через Триумфальные ворота. Даже человеку, не посвященному в таинства архитектурного искусства, понятно, что ансамбль Хофбурга асимметричен. Новому Хофбургу не хватает второго, правого крыла. Зодчие Франца-Иосифа планировали грандиозный дворцовый ансамбль. Но реализации проекта воспрепятствовали нехватка денег и мировая война, а потом… потом не стало монархии. Дворец превратился в музей.

— А ну-ка, разбегитесь получше. У вас ноги длинные. Вы, наверное, перескочите нашу знаменитую Бальхаузплатц?[19]

Пожилой полицейский у ворот ведомства федерального канцлера улыбается. Может быть, он узнал бывшего дипломата, господина Верре, который много лет назад почему-то был уволен со службы?

— Когда-то в этом здании, — поясняет мне Альфред, — властвовал Меттерних. «Кучер Европы», как его называют некоторые историки, любители громких эпитетов. А на самом деле хитрец, карьерист, апологет реакции. Мне попался интересный документ, свидетельствующий, до какого парадокса была доведена система слежки при Меттернихе. Оказалось, что даже сам Меттерних находился под надзором, предписанным неким… Меттернихом!

В 1934 году, — продолжает Альфред, — здесь был убит Дольфус. Гитлеровцы среди бела дня ворвались в здание и по-бандитски «устранили» неугодного канцлера. С тех пор, между прочим, я стал «свободным художником»…

Мы идем назад к Рингу через площадь Героев.

Бронзовые всадники — Евгений Савойский[20] и эрцгерцог Карл[21] скачут навстречу другдругу. Принц Евгений изображен могучим статным воином на богатырском коне, хотя каждый школьник в Австрии знает, что этот талантливый полководец был хилым и низкорослым. В молодости он собирался стать священником, почему и имел прозвище Маленький Аббат. Памятник «герою Асперна» эрцгерцогу Карлу является подлинным шедевром искусства. Обычно конные статуи имеют опору по меньшей мере на три точки пьедестала. У этого памятника только две точки опоры: вздыбленный конь стоит на двух задних ногах, всадник подался корпусом вперед с полковым знаменем в руке. Замечательную скульптуру можно часто видеть в Австрии на открытках и картинах.

По другую сторону Ринга на бульваре между двумя Национальными музеями высится памятник Марии-Терезии. Он изображает властную императрицу на высоком троне, окруженном конными и пешими фаворитами. На втором плане высечены фигурные барельефы композиторов Глюка, Гайдна и мальчика Моцарта. Фигура самой императрицы сделана примерно вчетверо крупней, чем фигуры «прочих».

— Вам не кажется, мой друг, — спрашивает Альфред, — что этот памятник похож на памятник Екатерине II в Ленинграде? И вообще обе царствующие особы— наша Мария-Терезия и ваша Екатерина — очень сходны. Обе были властолюбивы, предприимчивы и умели окружать себя способными людьми. И та и другая оставили на суд потомства летопись о военных походах, реформах, демонстративных актах «просветительства» и… множество легенд и анекдотов о самых невероятных дворцовых интригах. Да, да, о времена, о нравы! Впрочем… впрочем, посмотрите, как здесь все грандиозно и красиво!

Альфред широким артистическим жестом охватывает всю центральную, самую красивую часть Ринга. В этот момент он похож на художника, который показывает публике свое любимое полотно.

Ансамбль Нового Хофбурга, площади Героев, музеев, ратуши в сочетании с бульварами, памятниками, цветниками и фонтанами в самом деле грандиозен. Мы стоим, любуемся и никак не можем налюбоваться редкой гармонией, созданной трудом и талантом человека.

* * *

По шестикилометровому Рингу движется нескончаемый поток разнотипных легковых машин, краснобоких трамваев с рекламными транспарантами на крышах, довоенных пузатых автобусов. Иногда появляется фиакр, запряженный парой нарядных коней, в нем важно восседают туристы, которым за приличные деньги удается находить в пестром современном городе гальванизированные остатки старой доброй Вены.

Вечером Ринг освещен ярким светом витрин, неоновых рекламных надписей, огнями открытых кафе и кондитерских.

От Оперы до Штадтапарка — нагромождение иностранных бюро путешествий, авиакомпаний и магазинов, продающих автомашины. Рено, мерседес-бенц, дженерал моторс, порше, фольксваген и т. д., и всего лишь несколько австрийских. Лучшие здания на Шварценберг-платце захватили нефтяные монополии «Шелл», «Сокони Ойл», иностранные банки и правления концернов. В ослепительном свете чужой рекламы австрийские учреждения и фирмы выглядят подчас бедными родственниками, принятыми из милости. Обычно они ютятся где-то на втором плане.

Однажды вечером я прогуливался по Рингу с художником Акелом Лескошек. Махнув рукой в направлении световой рекламы иностранных фирм, он с горечью сказал: «Год от года все больше и больше. Это вторжение называется «экономической интеграцией»! — Художник горько усмехнулся.

Кто кто, а уж он-то, Акел Лескошек, знает, что получается, когда крупные империалистические хищники «интегрируются» с такими малыми странами, как Австрия. Он хорошо помнит, как вслед за экономическим аншлюссом последовал аншлюсе военный. Потом были погромы, аресты, концлагеря. Акел Лескошек не забудет, как он сидел за колючей проволокой в ожидании пыток. Ему не даст забыть пробитый фашистами череп. Мне видно, как в глубокой ямке на лбу художника под тонкой розовой кожицей тревожно пульсирует его мозг. Нет, такие, как Акел, не забудут!

В фешенебельных отелях на Ринге живут преимущественно богатые иностранные туристы и преуспевающие дельцы. Это их «дорожные крейсеры»[22] стоят в тихих затонах между тротуаром и аллеями и, выползая оттуда, занимают на улице почти вдвое больше места, чем скромные машины австрийцев.

Иностранца почти всегда узнаешь в Вене по костюму, по манере держаться.

Расфранченный молодой щеголь, совершающий заграничный вояж на папашины деньги, направляется на «крейсере» в ночной кабаре «Максим». Безукоризненные воротничок и манжеты, надменное выражение лица. За этой маской ни единой значительной мысли, никаких благородных эмоций.

Богатые леди выходят на прогулку в сопровождении горничной, ведущей на ремешке целую свору подстриженных по моде собак. Прохожие смотрят на породистых собак, на хорошенькую горничную, потом на госпожу. Сколько в этих взглядах умной венской иронии!

Однако ни наплыв иностранцев, ни протезы чужой «культуры» не могут изменить чисто австрийского облика Ринга. Он остается для венцев любимым местом тихих вечерних прогулок и ярких многотысячных демонстраций.

После работы — семьями, парами, в одиночку — венцы неторопливо прогуливаются по аллеям Ринга, сидят за столиками уютных открытых кафе, отгороженных от толпы гуляющих только кустиками декоративной зелени, отдыхают на скамейках в парках и бульварах. Особенно оживленны бульвары Ринга в начале лета, когда в нежной зелени каштанов поднимаются султаны белоснежных пирамидальных цветов. Молодые листочки отпечатываются узорчатой тенью на асфальте, чисто промытом майским дождем. Стройные венские девушки выходят на прогулку без пальто. Ими нельзя не любоваться! И по случаю этого праздничного явления кажется, даже хриплые голоса газетчиков и трамвайные звонки звучат гораздо лиричнее.

Мне аллеи Ринга навсегда запомнились в осеннем убранстве. Может быть, потому, что впервые я увидел их осенью. Меланхоличная мелодия нескончаемого дождя, опавшие желтые листья и величественный Гёте в кресле на покрытом патиной пьедестале. Тогда мне показалось, что автор «Мариенбадской эллегии» вслушивается в эллегию венской осени, улавливая в ней для себя что-то очень важное…

* * *

Совершенно преображается Ринг во время первомайской демонстрации. В этот день ни одна иностранная машина не смеет показаться на проспекте. Многотысячный поток демонстрантов с песнями и музыкой течет меж человеческих берегов. Плывут разноцветные транспаранты, начищены до блеска трубы оркестрантов, цветы — в руках, на груди, в петлицах. Скандирует лозунги синеблузая «Свободная молодежь». Вместе со взрослыми идут веселые, одетые по-праздничному дети. Даже молодые мамы в такой замечательный день не остаются дома. Они тоже выходят на Ринг с детскими колясками. Над спящими сосунками плакатики: «Не будите нас бомбами», «Мы хотим жить в мире».

Сначала проходит демонстрация социалистов, потом идут коммунисты. Даже по внешнему виду демонстрантов можно судить, какая из двух колонн настроена более решительно, боевито, какая партия теснее связана с народом.

В руках коммунистов красные знамена, плакаты с требованиями, направленными правительству и предпринимателям, карикатурные чучела врагов мира и прогресса. В первых рядах идут седовласые участники баррикадных боев февраля 1934 года, мужественные антифашисты, узники концлагерей, популярные общественные деятели. Повлажневшими глазами провожают бодрые колонны коммунистов старые ветераны рабочего движения, стоящие в толпе на тротуарах. Они вспоминают…

Здесь, на Ринге, перед зданием парламента в ноябре 1918 года была провозглашена Первая Австрийская Республика. Буржуазная республика. В это время в стране энергично действовали Советы, созданные по образцу Советов революционной России. Немалые уступки были отвоеваны тогда австрийскими рабочими у буржуазии. Но именно с помощью этих уступок правые социал-демократы сумели ослабить взрывную силу нарастающей пролетарской революции. Решительно настроенные люди требовали провозглашения социалистической республики, но вождям социал-демократической партии удалось уговорить маловеров, сбить с толку темные массы обывателей. «Не надо проливать кровь, — говорили они. — Можно и путем чистой демократии прийти к социализму».

Какому-то смельчаку удалось сорвать с нового национального красно-бело-красного флага нашитую белую полосу. Когда флаг был поднят на мачте, около парламента, толпа увидела, что это красный флаг — символ социалистической республики, рабочей, народной власти. Послышалось громогласное «ура». Но тут раздались выстрелы полицейских карабинов, и земля новорожденной «Демократической» республики приняла первые капли рабочей крови. Ее было потом немало пролито на Ринге — во время рабочих демонстраций, в схватках с австрийскими реакционерами и немецкими фашистами. Рекою текла кровь народа на полях войны. Тысячи патриотов погибли в концлагерях и тюрьмах, проклиная наряду со своими палачами изобретателей «чистой демократии» и сторонников аншлюсса. Эта кровь пролилась и весной 1945 года, когда австрийские подпольщики и партизаны поддержали Советскую Армию, освобождавшую Вену от фашистов.

Алые цветы в каменных корзинках на асфальтовых островках Ринга, словно несмываемые пятна крови на мостовой, всегда напоминают людям о лучших сынах Вены.

Католические

достопримечательности

Мне сказали, что где-то в западной стене Стефана[23] застряло турецкое ядро, угодившее сюда во время осады в 1683 году. Я потратил целый час на то, чтобы отыскать его. Никто из прохожих не мог помочь мне. Это было утреннее время, когда на службу шли представители «делового мира». В их головах, как обычно, мелькали сложные коммерческие комбинации, и, вероятно, им было ни до турецкого ядра, ни до самого собора. Один из прохожих самым серьезным образом сказал мне: «Спросите у шоферов такси. Это их специальность. Они возят иностранцев по городу и должны знать о всех таких штуках».

Конец нашего короткого разговора услышал древнего вида венец в коротких кожаных штанах, с хвостиком горного козла на шляпе, похожим на кисточку для бритья. Он очень любезно приподнял свою выдающуюся шляпу и, выслушав мой вопрос, стал не спеша, с массой подробностей рассказывать о том, как еще шестьдесят лет назад он со своей невестой поднимался на Южную башню. Тогда на одном из верхних карнизов действительно лежало несколько турецких ядер. Но теперь, говорят, их пет.

— Ведь собор горел в сорок пятом году. Может быть, и турецкие ядра сгорели. Одни варвары уничтожили следы других варваров, — с горькой рассудительностью заметил старик. — Так всегда было в истории.

Каждый венец знает, что гитлеровцы злонамеренно подожгли Стефансдом. Это был страшный, незабываемый пожар, продолжавшийся несколько дней. Сгорела и рухнула ферма, имевшая три тысячи деревянных балок, погиб чудесный старинный орган, упал с обгорелых стропил двадцатитонный колокол Пуммерин, отлитый из пушек, отвоеванных когда-то у турок. Но католический клерус[24], несмотря на огромный материальный ущерб[25] и грубое надругательство над национальной святыней, не любит вспоминать о поджигателях. Еще реже вспоминают святые отцы о том, что именно советские воины, выбивая фашистов из Вены, первыми бросились тушить пожар и вместе с венцами спасли чудесный собор от полного уничтожения. И теперь еще на правом углу от центрального входа в Стефан цела лаконичная надпись русских саперов: «Квартал проверен».

Собор святого Стефана до сих пор — самое высокое здание Вены. Он стоит в центре Внутреннего города, там, где смыкаются Кернтнерштрассе, Грабен и Ротертурмштрассе. К сожалению, величественное древнее здание так облеплено торговыми и прочими «деловыми домами», так стиснуто, что нет места, откуда Стефансдом — одно из чудес европейской архитектуры — можно было бы охватить единым взглядом, целиком. Но и так Стефан производит сильное впечатление. Даже на пресыщенных, разъезжающих по всему свету богачей, даже на беспардонных поклонников модерна.

Собор святого Стефана для австрийских католиков, вероятно, такая же святыня, как собор Парижской богоматери для французских. Но Стефан в большей мере святыня общенациональная, поскольку с ним неразрывно связаны важные события истории Вены и всей Австрии. Стефансдом часто используется как символ Вены. Его изображение можно встретить в Австрии повсюду: на видовых открытках, в иллюстрированных журналах, на значках, на конфетных коробках.

Строительство собора началось в середине XIII века и было закончено в 1433 году. Закончено, если не считать, что вторая, Северная башня собора так и осталась незавершенной. Постройку долгое время не могли завершить из-за войн и пустой казны. А когда появилась возможность достроить храм, то венцы побоялись, что асимметричный Стефан потеряет свою оригинальность. Во всяком случае, иным Штефл, как ласково называют его венцы, никто уже себе теперь представить не может. Если и найдется человек, который предложит достроить Северную башню, то он вряд ли встретит у венцев понимание и поддержку.

Высота Южной башни Стефана 137 метров. Далеко не каждому под силу карабкаться в темноте по крутой винтовой лестнице до верхней площадки. В келье на самом верху служитель собора встречает мокрого, тяжело дышащего пилигрима словами привета и, дав ему возможность вытереть лицо платком, смиренно, но настоятельно предлагает пожертвовать несколько шиллингов на ремонт храма. В качестве квитанции выдается оловянный жетончик с изображением собора и указанием высоты, которую пилигрим одолел. Кроме того, здесь можно купить открытки со Стефаном и записать свои впечатления от великолепного вида на город из окон кельи. За каждую запись в книге тоже берут деньги.

Из кельи чугунная дверь ведет на самую верхнюю розетку башни. Вход туда строго запрещен. Но когда мы остались одни, смотритель конфиденциально предложил мне подняться на верхнюю террасу при условии, если я пожертвую на ремонт храма еще несколько шиллингов. Я не устоял перед искушением. Мне захотелось побывать там, где однажды мой знаменитый предшественник Эгон Киш[26] провел целую ночь и написал потом превосходный очерк о своих думах над ночной Веной. Кстати говоря, и ему удалось пройти через чугунную дверь с помощью того же «ключа».

На западной стороне фасада Стефана прежде находились Великановы ворота. Много столетий над воротами висела «кость великана, погибшего во время всемирного потопа». Когда слишком многим стало известно, что эта реликвия — берцовая кость мамонта, то святые отцы убрали отслуживший экспонат, а ворота, дабы они не будили нежелательных воспоминаний, замуровали.

Внутри Стефансдом не менее великолепен, чем снаружи. Стрельчатые многогранные колонны расплескиваются высоко-высоко, как струи фонтана, и вливаются в сводчатый, сделанный вогнутыми пирамидальными ячейками потолок. Между колоннами длинный проход к богатейшему алтарю. Огромное без внутренних переборок здание пышно украшено мрамором, фигурами святых, иконами и другими атрибутами католической службы. Вдоль стен десятка два деревянных исповедален, напоминающих большие телефонные будки. На при-вешанных бирках, как на дверях врача-частника, указаны имя и часы приема исповедника.

По всему храму, словно по музею, ходят толпы туристов с экскурсоводом или сами по себе, фотографируют, залезают во все темные углы, оживленно делятся впечатлениями. Из-за активной кампании по сбору средств на ремонт собора днем в Стефане нельзя спокойно помолиться. Католики молятся в своеобразных филиалах— небольших молельнях, расположенных вдоль боковых стен.

Прямо из помещения, где проходит торжественная служба, начинается лестница, ведущая в катакомбы.

Во времена средневековых нашествий, когда город был в осаде, венцев не хоронили на кладбищах за городской стеной, опасаясь, что над телами покойных надругается враг. В черте города для кладбища было мало места. Поэтому покойников отпевали в Стефансдоме и тут же с гробом или без гроба бросали в дыру, пробитую в каменном полу. Теперь, бродя по катакомбам, через окошечко в стене можно увидеть толстый слой сухих человеческих костей.

В одном из подземных залов Стефана на полках стоят большие медные кубки, банки и цилиндрические ведра. В них хранятся внутренности почивших Габсбургов. Сердца этих знатных покойников находятся в Аугустинеркирхе, а набальзамированные тела — в Капуцинеркпрхе. Таким образом, каждая из трех древнейших католических церквей Вены имеет «реликвии» для привлечения богомольцев, монархистов и любопытных иностранцев. Вряд ли можно теперь найти какие-нибудь исторические документы, но невольно возникает предположение, что святыми отцами Стефансдома, Аугустинеркирхе и Капуцинеркирхе в свое время было заключено некое джентльменское соглашение о справедливом разделении императорских останков на благо всех высоких договаривающихся сторон.

В подземных усыпальницах в Капуцинеркирхе стоит более ста сорока гробниц Габсбургов[27]. Металлические саркофаги, находящиеся в течение многих десятилетий и сыром подземелье, стали постепенно разрушаться от коррозии. Кроме того, фанатические собиратели сувениров иногда уносят с собой «на память» какие-нибудь мелкие детали — кусочек орнамента с гробовой крышки, зубчик от чугунной короны, крылышко бронзового ангелочка. И вот служители Капуцинеркирхе подняли треногу по поводу того, что «величайшему культурному наследию нации грозит разрушение». Было создано специальное Общество спасения Капуцинергруфт. Святые отцы выдвинули смелый проект расширения своего доходного предприятия за государственный счет!

Примерно такая же история была со знаменитой церковью Святого Карла — Карлскирхе, построенной гениальным Фишером фон Эрлах. Прекрасный храм с большим сферическим куполом и с двумя витыми колоннами по сторонам, на которых изображены фрагменты из жизни святых, по счастью, совсем не пострадал во время войны. Однако его не пощадило время и священнослужители. Храм не ремонтировался более ста лет. Специалистами было установлено, что скульптура, украшающая Карлскирхе, буквально рассыпается в прах от легкого прикосновения. Пройдет еще несколько лет, заявили они, и многие чудесные детали станет невозможно даже реставрировать. И вот католическая церковь опять обращается к государству за помощью. Она напоминает, что Карлскирхе является национальной гордостью, произведением архитектуры, известным всему просвещенному миру. И опять святые отцы скромно умолчали только об одном: куда же утекли колоссальные доходы, которые принесла им Карлскирхе за триста лет?

Кроме Стефансдома, Капуцинеркирхе, Аугустинеркирхе и Карлскирхе, в центре Вены стоит еще несколько очень древних храмов. Старейшей считается Рупрехтскирхе, которая, как утверждают, построена еще в VIII веке. Правда, она не раз перестраивалась, и от первоначальной кладки сохранилась только романская башня. Рупрехтскирхе находится неподалеку от самой старой площади Вены Хоймаркт. Здесь же, как полагают историки, был когда-то форум римской крепости Виндобона.

В средние века на Хоймаркте стоял позорный столб с привязанной к нему большой корзиной. В корзину сажали булочника, продававшего горожанам неполновесный хлеб. Потом под хохот толпы жуликоватого торговца, независимо от времени года, купали в Дунайском канале. Видимо, это была очень действенная форма критики: нынешние венские булочники исключительно честный и добросовестный народ.

Мария ам Гештаде, пользующаяся у любителей старины особым почтением, тоже построена[28] на римских развалинах, о чем свидетельствуют кирпичные плиты фундамента с пометками римлян. Семигранная высоченная башня Марии, словно вырезанные из темной кости детали фасада и выразительные потускневшие фигуры в нишах придают древнему храму какой-то трагический, таинственный вид.

Внутри храм вызывает ощущение окаменевшей органной музыки. Через разноцветные стекла в куполе и высокие окна проникает красный, зеленый и синий свет. Тишина, старина, подавляющее запыленное великолепие. Однако внимательный глаз, присмотревшись, заметит, что вместо свечки в предыконную лампаду ввинчена маленькая электрическая лампочка — безопаснее в пожарном отношении и дешевле. На толстых, покрытых вековой копотью стенах два новеньких ящика-репродуктора, соединенных проводом с микрофоном, искусно вмонтированном на амвоне.

За правительственным зданием на Бальхаузплатце стоит Миноритенкирхе. Это очень причудливое строение с призматическими покатыми боками и шестигранной башней, верхушка которой была отбита ядром во время турецкой осады. Здание почернело от времени, мемориальные доски и изображения на наружной стене при входе выглядят так, будто их только что выкопали из земли археологи.

В Миноритенкирхе висит большая копия «Тайной вечери» Леонардо да Винчи, сделанная мозаикой. Копия была выполнена по желанию Наполеона талантливым мастером Джакомо Рафаэли. Дубликат ценится теперь едва ли не выше почти полностью разрушенного подлинника.

Днем, когда нет службы, Миноритенкирхе обычно пуста. Полутемный храм производит впечатление заброшенности и упадка. Изредка войдет пожилая женщина в черном, омочит при входе, по католическому обычаю, руку в каменной чаше, присядет на низкую деревянную скамью перед алтарем, скорбно посидит несколько минут в молчаливой молитве и медленно побредет дальше, по своим невеселым будничным делам. Звук шагов по выщербленному деревянному полу гулко разнесется в полутемном храме и смолкнет. И снова только запах древней пыли, полумрак, тишина.

«Забыв о календаре и часах…»

К древним венским храмам во Внутреннем городе кое-где приросли столь же древние переулочки с крохотными потемневшими домиками и двориками. Эти замшелые островки средневековья часто носят красноречивые названия. Переулки, где когда-то жили ремесленники: Кожевенный, Зеркальный, Пекарный, Ювелирный. Базарные местечки: Сенной рынок, Капустный рынок, Мясной рынок, Крестьянский рынок, Суконные ряды, Соляной переулок.

Проходишь вечером через темный узенький Блютгассе[29], и на память приходит страшное убийство монахов, случившееся здесь несколько веков назад. На Шенлатернгассе[30] можно действительно увидеть у входа в харчевню видавший виды замысловатый, насквозь проржавленный фонарь.

В тихих мрачных даже летним днем переулках нет движения машин. Закованный в латы рыцарь верхом на коне еще мог бы пробраться через узкие каменные коридоры, но даже владелец гогомобиля[31] не решается заехать в этот непреодолимый лабиринт.

Автор известной книги «Австрия» Эрнст Марбё советует ходить по средневековым венским улочкам, «забыв о календаре и часах». Только тогда, уверяет он, вы можете почувствовать весь своеобразный колорит сохранившейся старины. «Вену часто называют отсталой, — пишет Эрнст Марбё, — однако дело в том, что город достаточно мудр, чтобы просто отбрасывать старое, испытанное. Это значит убивать собственную душу. Вена хочет всегда оставаться Веной — в этом сокровенная сила ее развития… Душа этого города в прошлом».

С таким утверждением едва ли можно согласиться. В двадцати шагах от священных для упомянутого автора средневековых останков постоянно висит в воздухе бензиновый чад от тысяч автомашин, пестрят рекламы самых невероятных фирм и компаний, спешат озабоченные люди, которым нет никакого дела до прошлого, потому что все их помыслы устремлены на то, чтобы быть сытыми и одетыми сегодня. В таком контрасте с соседними средневековыми переулками находится, например, знаменитая Кернтнерштрассе.

Кернтнерштрассе, ведущую от Оперы на Ринге до собора святого Стефана, иногда называют «венским Бродвеем». Это очень относительное сходство возникает вечером, когда Кернтнерштрассе пестро расцвечена рекламными огнями, залита ярким светом магазинов, ресторанов и кафе, протянувшихся непрерывной полосой вдоль первых этажей. Большие цельные стекла магазинов так прозрачны и чисты, что порой кажется будто бы красивая одежда, фарфор, ювелирные изделия, сувениры выставлены прямо на открытых витринах. Изобретательность и тонкий вкус венских оформителей витрин может доставить почти эстетическое наслаждение. Но часто и только… ведь очень немногие венцы могут позволить себе покупать на Кернтнерштрассе. Товары люкс предназначены для проезжих богатых иностранцев. Сами венцы покупают товары похуже качеством и подешевле на других улицах: чем дальше от центра, тем ниже сорт и цена. Многие вообще стараются покупать вещи только во время «аусферкауфа»[32]. А магазины Кернтнерштрассе, так же как рестораны и отели этой улицы, почти безраздельная вотчина иностранцев.

Кернтнерштрассе интересна не только своими витринами, ресторанами, барами и кафе. Не менее любопытно наблюдать здесь за фланирующей публикой. Большей частью это солидные буржуа: добротные костюмы, неторопливая походка, уверенные манеры.

Молодежь также охотно гуляет вечерами по Кернтнерштрассе, особенно студенты. Заходят на Кернтнерштрассе и рабочие парни со своими девушками.

Как перед окном в сказку, стоит молодая чета из подвала перед витриной с красивой мебелью. Тихо разговаривают:

— Нам бы такую кровать, Карл.

— Не подойдет. Если бы даже у нас были деньги. Она не поместится в нашей хибаре.

— Да, конечно. Это я просто так… Пойдем?

— Пошли. Закусим в ларьке и на боковую. Завтра рано вставать.

В толпе гуляющих обращают на себя внимание «хальбштарке»[33]. Подросток в кожаной куртке — своеобразной униформе «хальбштарке» — отнюдь не дитя улицы, рожденное в тяжелое время. Еще полчаса назад он помогал отцу в лавке и был любезен с покупателями. А теперь в компании таких же оболтусов парень вовсю разыгрывает из себя героя голливудского фильма: грубит прохожим, исподтишка форсит оружием, цинично третирует девушек, увлекшись, может пойти на грабеж и убийство. И все это не от нужды, не по причине преступных наклонностей, а от пустоты жизни, от подмены больших идеалов пошлой экранной модой, тупым индивидуализмом, скотским гангстерским «геройством».

Вечером в переулках по соседству с древними католическими святынями поджидают клиентов раскрашенные панельные красавицы. Они чувствуют себя, как на обычной службе, и нисколько не стесняются: ведь наряду с другими представителями общественно-полезных профессий они платят государству подоходный налог.

Совсем иначе ведут себя нищие. Явных нищих в Вене немного: сытые, к которым они «пристают», могут позвать полицию. На дверях некоторых солидных домов в Вене висят стандартные эмалированные дощечки с корректным предупреждением: «Нищенствовать и продавать вразнос — строго воспрещается!»

Обычно нищие ютятся по темным углам и просят милостыню с превеликой осторожностью. Часто в руках у просящего коробок спичек или газета — из-за боязни полицейского он маскируется под торговца. Нередко нищий прикидывается артистом.

Посреди тротуара стоит слепой старик и старательно насвистывает веселую мелодию из «Цыганского барона». Густая толпа прохожих равнодушно обтекает его с двух сторон. Лишь редким сердобольным невмоготу смотреть на посиневшие губы и слезящиеся глаза «артиста». Они бросают на ходу в его потертую шляпу несколько грошей. Старик кланяется, пытается, не прекращая свиста, изобразить на сморщенном лице улыбку благодарности, Получается жалкая гримаса.

* * *

Под углом к Кернтнерштрассе, неподалеку от собора святого Стефана, протянулась одна из старейших улиц Вены — Грабен. На Грабене много книжных магазинов, антикварных лавок, здесь же находится популярный кинотеатр «Оне паузе», где каждую неделю показывают новые хроникальные фильмы. Человек в темноте входит в кинозал и занимает любое свободное место. Он смотрит фильмы до тех пор, пока кадры на экране не начинают повторяться.

Еще под впечатлением бурных современных событий, отраженных в кинохронике, венец выходит из «Оне паузе» и натыкается на Пестзойле — памятник, поставленный после окончания эпидемии чумы 1679 года.

Такие же памятники в виде пирамиды из каменных черепов с крестом наверху можно видеть во многих городах Австрии. Они выполнены в духе известного тезиса католической церкви, согласно которому эпидемия чумы была прекращена благодаря молитвам и покаяниям.

Вообще католическая церковь очень охотно толкует исторические события в свою пользу. На горе Леопольдсберг (неподалеку от Каленберга) висит доска, на которой золотыми буквами написано: «С принесением на этих высотах 6 сентября 1683 года патером Марко де Авиано жертвенной мессы началось освобождение Вены и тем самым спасение западной христианской культуры»[34].

А в маленькой церквушке, там, на Леопольдсберге, этот тезис подается, так сказать, более эмоционально: «Что стало бы с Веной, если бы патер Марко де Авиано не узрел в 1683 году свою молитву услышанной? Собор святого Стефана стал бы мечетью, архиепископ — главным муфтием, ратуша — базаром, дворец кайзера — палаткой Кара Мустафы, а Австрия — пашалыком.

А Глюк, Гайдн, Моцарт, Шуберт и Бетховен? А Нусдорф, Гринцинг, Зимеринг и Нойштифт[35] — без золотистого вина? Вена, разве это пришлось бы тебе по вкусу? Поэтому помни всегда с благодарностью сию святую гору…»

Кстати, о «золотистом вине». В лабиринте старинных улиц и переулков в центре Вены находятся самые древние пивные и винные погребки. Некоторые из них ведут свою родословную прямиком от… монастырских орденов. Особенно славятся Августинеркеллер, Михаелеркеллер, Риттеркеллер, Ратхаузкеллер и др. Об одном из погребков — Грихенбайзеле — следует рассказать.

Грихенбайзель вы узнаете по фигуре музыканта с волынкой над входом в живописный кабачок, густо увитый по фасаду плющом. Этот музыкант — легендарный Августин, непременный персонаж веселых застольных песен и шутливых легенд. «Милый Августин», как ласково называют его венцы, — румяный, беспечный весельчак, певец и сочинитель. По преданию, он даже от чумы спасался вином и песнями.

В старинных венских летописях сохранилось описание «чуда», случившегося в чумной 1679 год. Возвращаясь с веселой пирушки, какой-то бродячий музыкант свалился вместе со своей волынкой в яму, куда сбрасывали скрюченных чумой. Проспавшись, музыкант выкарабкался из ямы и как ни в чем не бывало пошел восвояси. После этого он жил еще много-много лет. Это «чудо» и множество других подобных веселых преданий австрийцы приписывают одному лицу — веселому Августину.

У голландцев был Уленшпигель, у французов — Пантагрюэль, а у венцев — Августин… Скорее уж здесь, в погребке Августина, а не в мрачных церковных переулках следует искать колыбель венской души.

Во времена милого Августина простодушные хозяева погребков обходились без рекламы. Но один из владельцев Грихенбайзеля случайно оказался намного впереди своего времени. Он, а затем его потомки стали собирать подписи знаменитых посетителей погребка и переносить их в увеличенном виде на потолок. Теперь полусферический потолок в одном из пивных залов Грихенбайзеля испещрен сотнями подписей, первые из которых были сделаны еще в XVIII веке. Среди них автографы Людвига ван Бетховена, Франца Шуберта, Стефана Цвейга, Марка Твена, Ивана Тургенева, Федора Шаляпина и многих других.

Однажды я был с группой советских туристов в Гри-хенбайзеле. Они пили пльзенское пиво, которое, по старой традиции, подается здесь, и отыскивали на потолке имена великих людей. Потом кто-то оставил в книге записей такие строки:

«Здесь вы живы, великие тени,

Потолок испещрен именами.

Мы сегодня на медные деньги

По-приятельски выпили с вами».

Наших туристов, заглядывавших в Грихенбайзель, всегда поражает, что рядом с именами великих людей на потолок перенесены фамилии давно забытых императорских чиновников, городских советников, героев сомнительных сенсаций. Однако тем, кто знаком с Веной лучше, это уже не кажется столь странным.

Памятники бывают разные

— Если вы, мой юный друг, хотите по-настоящему узнать Вену, — сказал мне как-то Альфред Верре, — то просмотрите внимательно наш печальный архив. «Печальным архивом» он назвал Центральное венское кладбище.

Да, и по каменным плитам можно читать историю города, если «архив» находится в таком образцовом порядке, как в Вене. Век за веком, поколение за поколением. Миллионы судеб. Видны и сложная этническая родословная Вены, и социальное неравенство, которое не кончается даже за кладбищенской стеной…

Однако по размерам памятника нельзя судить о делах человеческих.

На Центральном венском кладбище, как и на других знаменитых кладбищах Европы, мраморные мавзолеи и пышные гробницы принадлежат богачам, родовитым дворянам и сановникам, которые не оставили в истории заметного следа. В то же время, бродя по кладбищу, вдруг находишь в траве скромный камень с высеченным на нем славным именем. Такие встречи всегда волнуют и печалят.

В стороне от главной аллеи наполовину ушла в землю и заросла травой плита из черного мрамора — Александр Жирарди! Самый популярный артист, любимец Вены! До сих пор люди помнят его шутки и поют его забавные песенки. Кинопродюссеры сделали несколько фильмов о замечательном венском комедианте и заработали не один миллион шиллингов. Александра Жирарди называли когда-то «душой Вены»…

Два грандиозных пантеона, построенных в виде вогнутых лоджий[36]. Между ними проходит главная аллея, ведущая к массивной и мрачной кладбищенской церкви. В пантеонах фамильные усыпальницы аристократических семей, «отцов города» и первейших богачей, например пивного короля Маутнер-Маркхофа. Сразу за пантеонами по обе стороны аллеи также памятники именитых и богатых — из дорогого материала, сделанные лучшими венскими или иностранными мастерами.

Друзья и родственники соорудили какому-то городскому советнику на государственный счет не только помпезный мраморный мавзолей, но и целый бронзовый почетный караул из сфинксов и ангелов.

Усыпальница дворянской семьи фон Кубински с многочисленными фигурами из белого мрамора в полный человеческий рост. Господа, изображенные скульптором во время траурной процессии еще детьми, тоже давно умерли, но даже на мертвых «фонов» продолжает работать какой-то бедный старик: перебирает дерн, сажает цветы и обтирает тряпочкой пыль с благородных мраморных лиц.

На более широком радиусе от кладбищенской церкви ровными рядами лежат тысячи каменных и мраморных плит. Под ними покоятся представители многочисленного в Вене среднего сословия. Здесь тоже встречаются памятники, но, конечно, значительно скромнее. Еще дальше от церкви могилы простых бедных тружеников; скромный крест, жестяная табличка с полустершейся надписью, а то и просто немой придорожный камень.

Да, социальное неравенство не кончается за кладбищенской стеной. Как в живой Вене, кварталы богатых и бедных, роскошные «особняки» и перенаселенные «общежития».

Здесь, за кладбищенской стеной, отражена и борьба классов.

Суровый обелиск над могилами рабочих, павших под пулями карателей в 1927 году…

Огромный памятник, поставленный венским рабочим и шуцбундовцам[37], погибшим во время февральских боев 1934 года…

А по другую сторону от церкви стоит совсем новенький монумент во славу тем, кто по велению хозяев, убивая рабочих, сам поплатился жизнью — полицейским и жандармам. Памятник очень выразительный: посланец самого господа бога, белокрылый ангел, уносит на руках в рай только что сраженного карателя. Так и уносит прямиком в райские кущи — в полицейской униформе, с портупеей, в грубых казенных сапогах.

Вот молчаливые каменные плиты безыменных патриотов. Это — замученные в гестапо. Многих хоронили после пыток тайком. Имена некоторых из них стали известны только после окончания войны.

Большой памятник жертвам фашизма. Конечно, ему место здесь — в рабочих кварталах кладбища, а не там, где пантеоны. Ведь те, что в мраморных усыпальницах, чаще были не жертвами, а союзниками гитлеровцев.

И еще одна каменная летопись — окраинная часть Центрального кладбища — еврейское кладбище.

До войны здесь был образцовый порядок. Служители высаживали цветы, подстригали траву, укладывали, по древнему обычаю, на могильных плитах белые чистые камешки. Теперь еврейское кладбище — самый запущенный участок. Могилы зарастают чертополохом, металлические решетки заржавели, повсюду обломки и развалины. Сюда почти никто не ходит. Некому. Во времена аншлюсса родственники тех, кто похоронен на еврейском кладбище, были замучены и сожжены в концлагерях, немногие уцелевшие бежали подальше от Европы, охваченной чумой фашизма.

* * *

В конце главной аллеи слева в братской близости друг от друга похоронены Бетховен, Шуберт, Брамс, Зуппе, плеяда Штраусов[38]. Тут же между памятниками Бетховену и Шуберту стоит памятник Моцарту. Но под памятником никто не похоронен. Великий композитор был зарыт не здесь, а на старом венском кладбище Санкт-Маркс в общей могиле для бедных.

Австрийские ученые в послевоенные годы безрезультатно пытались определить, какие из останков принадлежат великому Моцарту. Но даже сама могила была разыскана с трудом, спустя долгое время после похорон. Помогло то, что кладбищенский сторож из свойственного старикам альтруизма натаскал к могиле бедняков обломки от старых надгробий и сложил их в виде памятника. Так было отмечено место захоронения «лучезарного гения». Таковы были ему посмертные почести…

Бетховен и Шуберт были первоначально похоронены на кладбище в районе Берингера, где теперь разбит народный парк. Франц Шуберт, юный современник Бетховена, из-за застенчивости так и не решился на знакомство, но, умирая, попросил, чтобы его похоронили рядом с учителем[39]. Потом в духе этого завещания их также вместе перезахоронили на Центральном кладбище.

В запыленных гимнастерках, в стоптанных сапогах пришли сюда к священным могилам наши солдаты, едва закончив бои за Вену. Они принесли первые весенние цветы. Это были боевые товарищи Саши…

Если бы Саша остался жив, он был бы среди них. Наверное, он положил бы свой первый букет к могиле Иоганна Штрауса, хотя Саша любил и Моцарта и Шуберта… Как-то на школьном вечере самодеятельности он играл на рояле. Это был «Лесной царь» Шуберта и что-то из Моцарта.

Два каменных воина с опущенными знаменами охраняют вход на наше солдатское кладбище. Они молоды, они такие же, какими были тысячи погибших советских парней тогда, в сорок пятом. Они навсегда останутся такими.

Строгий обелиск в центре, гранитные плиты, как солдатский строй. Много-много крупных незабудок на газонах. За ними ухаживают венцы. Название этих голубых цветов имеет в Австрии тот же, как у нас, глубокий смысл: «Vergißmeinnicht» — «не забудь меня»…

* * *

Воин в золотом шлеме на высоком мраморном пьедестале виден от самого Ринга.

Голуби гуляют по колоннаде, охватившей полукольцом памятник. Журчит фонтан, навевая дрему на пенсионеров, отдыхающих на скамейках, играют беззаботные дети, проходят через Шварценбергплатц домашние хозяйки со своими авоськами, едут машины. Спокойно поблескивает на солнце золотой щит воина с гербом Советского Союза.

Но 13 апреля, в день освобождения Вены, тихий бульвар перед памятником Славы на Шварценбергплатце преображается. Тысячи людей приходят сюда, чтобы почтить светлую память советских воинов, погибших при освобождении Вены. На трибуну поднимается оратор, стихает шум, люди обнажают головы. Под траурные мелодии оркестра венцы возлагают цветы к подножию памятника. Ступени пьедестала покрывает живой ковер цветов.

Есть в Вене и другие люди — теперь они уже не прячутся, — которым не нравится памятник Славы. Они хотят, чтобы венцы поскорее забыли весну сорок пятого. Кто-то из них даже пытался подложить под памятник взрывчатку.

Другие действуют иначе.

На небольшом скромном мосту через канал повесили массивную чугунную доску, увековечивающую имена чиновников магистрата, «содействовавших постройке моста». А на огромном мосту через Дунай, построенном советскими саперами весной 1945 года, когда нужно было как можно скорее связать голодающую Вену с провинциями — его тогда называли «Мост спасения», — вы не найдете никаких памятных слов. Даже и сам мост переименовали. Раньше он назывался мост Красной Армии, теперь — Райхсбрюке.

Но разве дело в названии, разве сам мост не величественный памятник? Разве не отражается он целиком в чистом зеркале голубого Дуная? Разве венцы когда-нибудь забудут, кто и как его построил?

Памятник не всегда каменная фигура на пьедестале, а человеческое сердце может быть более надежным хранителем благодарности, чем бронзовая доска.

Я не видел в Вене памятников Фишеру фон Эрлах, Лукасу фон Хильдебранду и Якобу Прандтауэру. Но разве их великолепные дворцы, храмы и парки не вечные памятники прекрасным зодчим? Давно забыты имена герцогов и архиепископов, но каждый австриец скажет вам, чей гений ваял неповторимый лик Вены.

В Вене много памятников. Город украшают десятки статуй императоров, габсбургских полководцев, бургомистров, католических проповедников и святых мучеников.

Но на месте бывшего здания гитлеровского гестапо, где были замучены лучшие граждане Австрии, лежит скромная каменная плита. Ее положило не правительство и не венский магистрат. Она сделана на средства, собранные родственниками и друзьями погибших.

На улице, ведущей от Михаэлерплатца к Бургтеатру, где теперь какое-то учреждение, прежде было известное кафе политических эмигрантов. Здесь встречались революционеры, чьи имена навеки сохранятся в истории человечества. Старые венские коммунисты еще помнят, где стоял столик, за которым завтракал Ленин. Один из них сообщил мне, что именно Ильич заказывал на завтрак: яичницу и темное пиво. Теперь на этом доме нет даже скромной дощечки, напоминающей о знаменитом кафе политэмигрантов.

Напрасно искал я на венских площадях памятники, поставленные в ознаменование революционных событий 1848 и 1918 годов, памятники шуцбундовцам и героям сопротивления фашизму. Их или нет совсем, или они такие неприметные, что даже трудно обнаружить. Но бывают памятники иные.

Хоронили венского рабочего Франца Штайна. Он умер немолодым, но мог бы пожить и дольше, если бы не старая рана, полученная на баррикадах в 1934 году. До самого окончания войны Франц был в «черном списке» и годами оставался безработным. Только друзья его знали, каким героизмом обладал этот человек, воспитавший шестерых прекрасных сыновей.

Я был на похоронах Франца Штайна. На скромном кладбище в районе Каграна собрались товарищи Франца, седовласые рабочие, последние из оставшихся в живых шуцбундовцев. И стояли, понурив голову, шесть сильных рабочих парней, молодых коммунистов, до конца преданных делу отца. Не лучший ли это памятник тебе, Франц?

В XIX районе Вены я видел гигантский дом, где живут тысячи рабочих семей. Об этом доме слышали во всех странах. В феврале 1934 года здесь шли последние, самые героические бои венского пролетариата против реакции. Под новой штукатуркой — глубокие шрамы от артиллерийского обстрела.

Этот дом-памятник носит имя вождя международного коммунистического движения — Карла Маркса.

Карл-Марксхоф — самый огромный и самый величественный памятник Вены.

От набедренной повязки Христа

до корсетов Марии-Терезии

Музеи Вены оказались удивительно похожими на венские памятники. Несмотря на редкое богатство экспонатов, собранных в добром десятке музеев, почти все они дают представление только о прошлом страны, и представление довольно одностороннее. Демонстрируется главным образом сомнительное величие империи Габсбургов, победные баталии, пышные церемонии двора, парады, выезды, героические подвиги и благородные поступки знати. Очень слабо показана — а в большинстве залов совсем никак не показана — подлинная история, история народов. С большим трудом — не на стендах, а в хранилищах — можно найти документы, рассказывающие о положении разных национальностей в Австро-Венгрии, о жизни крестьянства, о крупных освободительных движениях, восстаниях, документы, относящиеся к революции 1918 года, к героическим выступлениям рабочих в тридцатых годах и борьбе австрийских патриотов против германского фашизма. Эта важнейшая сторона истории нации пока еще не находит должного отражения ни в музеях, ни в школьных учебниках.

Прежде всего я побывал в музеях Хофбурга.

Бывшие покои и приемные императоров стали музейными залами. В этом Хофбург похож на ленинградский Эрмитаж. Но если в Эрмитаже народ ходит по царским покоям с веселым любопытством, то в Хофбурге еще можно увидеть верноподданных, тяжко вздыхающих по «былому величию», по «старому доброму кайзеру» Кстати, эти вздыхатели собрали деньги и поставили Францу-Иосифу недалеко от Хофбурга памятник.

При входе в Музей сокровищ Габсбургов[40] посетителей встречает пристальный, обшаривающий взгляд служителя. Еще более внимательным взглядом он провожает их, когда они выходят из Шатцкаммер. Кроме того, в каждом зале стоит вооруженный полицейский. Меры предосторожности для музея несколько необычные, но, пожалуй, не лишние, если принять во внимание, что под стеклом лежат осыпанные бриллиантами короны и порфиры, стоимостью в несколько миллионов шиллингов.

В зале церковных святынь стоит почти метровой высоты имперский крест, весь выложенный по накладному золоту драгоценными камнями. Его возили во время военных походов в особом футляре. Перед сражением доставали из футляра и устраивали молебен. Историческая хроника показывает, что имперский крест помогал Габсбургам плохо — во многих сражениях они были биты.

Однако самое интересное в Шатцкаммер не золото и не камни, не огромное драгоценное блюдо для умывания, не агатовая чаша и даже не колыбель «римского короля» — сына Наполеона и Марии-Луизы.

В специальном сосуде подвешен на ниточке «зуб Иоанна Крестителя»!

В золото вправлена «кость руки святой Анны»!

Но и это еще не самое ценное!

Вот смотрите! Протрите получше глаза:

«Кусочек ткани с набедренной повязки Христа»!

«Кусок дерева от яслей, в которых был найден младенец Христос»!

Чудеса-а!

* * *

В залах Этнографического музея на первом этаже много мраморных плит и фигур, в основном полусохранившихся, найденных во время раскопок городов древней Греции и Рима. Бродя среди безымянных глыб, хранящих, черты и детали высокого искусства, чувствуешь благоговение. Но, к сожалению, эти повергающие в трепет реликвии не имеют никаких пояснительных подписей. Большинство памятников, кажется, еще ждет своих исследователей.

В залах второго этажа, посвященных некоторым странам Азии и Африки, прежде всего отмечаешь отсутствие серьезного подхода к историческим процессам, стремление показать экзотику. Одежда, утварь, оружие, идолы, боги, боевые маски, предметы искусства — все это не дает представления о новом в жизни африканских и азиатских народов.

В больших залах на третьем этаже стоят легионы железных рыцарей. Под некоторыми панцирями табличка с указанием имени и звания их давно почивших владельцев. Панцири самые разнообразные: фасонистые, неуязвимые, устрашающие. Многие из них свидетельствуют об изумительной изобретательности и мастерстве оружейников. Подвиги воинственных рыцарей давно померкли, а добрая работа трудолюбивых мастеров выдержала испытание веков. Упругие пластины и кольца блестят, чеканка и позолота безупречны, механизмы, с помощью которых оруженосец запирал своего рыцаря в его походный замок, действуют безотказно. Хоть сейчас влезай в панцирь, опоясывайся мечом и иди воевать за гроб господний. Жаль только, что во всей коллекции, вероятно, нет ни одного панциря, который по своим размерам был бы впору!

— Здесь легко убедиться, — пояснил мне мой постоянный спутник Альфред Верре, — что в средние века народ в Центральной Европе был мельче, чем теперь. Даже панцири тогдашних «великанов» маловаты для современного рослого мужчины. Это не единственное свидетельство. Потомственные венские портные представили, можно сказать, научные доказательства того, что еще сто лет назад люди в Австрии были меньше ростом, чем теперь. Сохранившиеся у них от дедов средние мерки на несколько сантиметров меньше теперешних. Мне лично тоже кажется, что нынешнее поколение людей в Европе по умственному и физическому развитию ушло намного дальше прошлых поколений. Люди рождаются более развитыми и приспособленными к жизни. Некоторые наши ученые объясняют это успехами здравоохранения, новыми элементами в пище, ставшей гораздо разнообразней и обильней. Другие склонны усматривать главную причину в улучшившихся климатических условиях Европы. Какое бы объяснение ни было правильным, фактом остается то, что ни один из десятков этих панцирей не подойдет вам по размеру.

Я улыбнулся на комплимент моего друга. Мне вспомнились огромные кольчуги в наших русских музеях. В некоторые из них можно было втиснуть двух тщедушных рыцарей. Может быть, все-таки не зря встречаются у древних летописцев записи о восточных славянах, рисующие их «светлоокими бородатыми великанами»?

* * *

Военно-исторический музей «Арсенал», как уже упоминалось, сильно пострадал от американской бомбежки. Несколько лет здесь шли кропотливые реставрационные работы. «Арсенал» был восстановлен точно в таком же виде, как был построен Францем-Иосифом в 1856 году. Залы принца Евгения Савойского, императрицы Марии-Терезии, графа Радецкого, кайзера Франца-Иосифа, мундиры, батальные картины, трофеи, победы, победы, победы— над турками, шведами, над… Наполеоном!

Австрия неоднократно была союзницей России в войнах с турками, немцами, французами. Поэтому среди экспонатов «Арсенала» имеются и русские пушки, знамена, мундиры, ордена. В исторических документах рассказывается о сражениях, в которых русские и австрийцы выступали под единым командованием. Встречаются довольно интересные упоминания о походах Суворова и Кутузова. На стенах висит несколько батальных картин, запечатлевших русских улан, драгун, гусар в походном строю и в атаке.

В последнем зале «Арсенала» стоит старомодный открытый автомобиль, на котором в Сараеве был убит эрцгерцог Фердинанд. Под стеклом поблекший мундир Фердинанда с пятном побуревшей от времени крови. Эта кровь послужила сигналом для начала первой в истории человечества мировой войны. В результате было пролито целое море человеческой крови…

* * *

В Зале героев, которым открывается «Арсенал», среди великолепных мраморных фигур титулованных военачальников одиноко стоит единственный здесь народный герой — Андреас Хофер. Вождь тирольских крестьян, поднявшихся на борьбу в 1809 году, одержал ряд славных побед над регулярными частями Наполеона и его союзника баварского короля, которому Габсбурги после поражения Австрии под Аустерлицем отдали Тироль.

Трижды освобождали тирольские патриоты от иноземных солдат свой край, и каждый раз австрийский император вновь выдавал Тироль баварцам. (В это время шли переговоры о помолвке Наполеона с австрийской принцессой.)

Осенью 1808 года тирольские стрелки поднялись на борьбу в четвертый раз. После нескольких успешных сражений они потерпели поражение. «Мужицкий генерал» Андреас Хофер был схвачен и расстрелян в Мантуе.

В 1823 году соратники Хофера выкопали тайком останки своего вождя и привезли в Тироль. Их зарыли недалеко от тех мест, где тирольские стрелки одержали свою самую славную победу. Последняя воля «мужицкого генерала» была исполнена: «Лопату тирольской земли на могилу».

Австрийский император Франц приказал за это отдать тирольских патриотов под военный суд.

Надо сказать, что неприязнь придворной знати и тирольских крестьян была взаимной. Когда австрийский командующий в Тироле маркиз Шастеляр был разбит теми же частями противника, которые прежде не раз были биты простыми крестьянами, и бежал с поля боя вместе со своей блистательной свитой, то тирольские крестьяне встречали его в каждом селе плевками.

Конвоируя тысячи пленных французов и баварцев в Иннсбрук, тирольцы распевали такую песню:

Здесь полегла баварская армия,

Которую разбили простые крестьяне.

Трусливый генерал Кинкель

Взят в плен и сидит в холодной.

Жестокий Диттфурт свернул себе шею.

Бешеного Вреденса мы укротили.

Кто не помер, тот в плену,

А если не по вкусу наше угощение,

То лучше не суйтесь к нам в Тироль.

Пусть князья крепко помнят,

Чем может кончиться попытка

Поработить наш народ.

Само собой разумеется, что такая песенка была не по вкусу не только баварцам, но и Габсбургам.

* * *

Национальные музеи на Ринге — красивые монументальные здания с великолепной внутренней отделкой цветным мрамором[41].

Справа от памятника Марии-Терезии находится Национальный музей естественной истории. В музее выставлены скелеты, чучела и заспиртованные тела животных многих видов.

Хочется заметить: теперь в Австрии даже в католических школах излагают развитие биологической жизни на земле по Дарвину. Однако при этом добавляют: «Но такое развитие предопределил бог».

Напротив Музея естественной истории стоит Национальный музей истории искусства. Эта богатая картинная галерея — собрание полотен ряда крупных художников Европы. Наша Третьяковская галерея, мне кажется, вполне могла бы называться Музеем истории русского изобразительного искусства. В венском Национальном музее, где богато представлены Тициан, Рубенс, Джорджоне, Веласкес, Гойя, Дюрер, Брейгель, нельзя проследить ни историю национального, ни историю европейского изобразительного искусства, потому что здесь отсутствуют целые школы и направления европейской и австрийской живописи. Тем не менее венский Национальный музей безусловно одно из ценнейших собраний картин, имеющее международное значение.

* * *

Весной 1959 года я присутствовал при открытии Исторического музея города Вены. Вначале небольшое красивое здание из розового мрамора, появившееся напротив Музикферайн, произвело на первых посетителей очень отрадное впечатление. Оно просторно, полно света. Но потом многие уходили, недоуменно пожимая плечами.

На первом этаже оказались преимущественно археологические находки, рассказывающие о предыстории города: оружие кельтов, детали строительных сооружений римлян. Потом посетители увидели каменные фигуры святых, некогда украшавшие Стефансдом. В последние десятилетия они лежали где-то на складах, и многие считали их пропавшими. Вместе с этими фигурами на складах находилось много других ценных экспонатов, ожидавших, когда наконец будет построен городской музей, о чем, между прочим, было принято решение еще в прошлом веке.

Своего часа дождалась только часть экспонатов. Но какая часть! Только та, что рассказывает об истории города до царствования Марии-Терезии! Для экспонатов XIX и XX веков в трехэтажном здании «не хватило места». В музее даже трудно установить, что Австрия более сорока лет существует как республика…

Самое удивительное было в том, что учредителями Музея города Вены были не монархисты, даже не вожди буржуазной партии, а руководители Социалистической партии[42].

Шенбрунн и Бельведер

Бывшая летняя резиденция Габсбургов — дворец Шенбрунн — находится на западной окраине Вены. Грандиозный ансамбль создавался по планам Фишера фон Эрлах в течение полувека: с 1694 по 1749 год. Здесь потрудилось не одно поколение талантливых архитекторов, скульпторов, каменщиков и садовников.

Еще при подъезде ко дворцу на большом расстоянии от центральных ворот вы оцениваете величественную панораму великолепного желто-белого дворца и поднимающегося ступенчатыми террасами парка. На гребне верхней террасы вырисовывается Глориетта — символическое декоративное сооружение, построенное в виде высокого сквозного портика. В центре над колоннадой раскинул крылья державный орел, под ним скульптурные группы, символизирующие воинственность, мудрость, величие.

С Глориетты открывается чудесный вид на расстилающийся внизу ярким ковром парк и дворец, за которым видна большая часть Вены. От красивого цветника перед дворцом лучеобразно расходятся аллеи. В некоторых аллеях старые деревья подстрижены таким образом, что они образуют тенистый зеленый туннель. В плотной массе листвы выстрижены ниши. В них — статуи богов и героев. Гипсовые фигуры, скопированные с известных статуй древних римлян и греков, потемнели от времени и имеют только декоративную ценность. Однако они очень оживляют парк и, как утверждают знатоки, придают ему некоторое сходство с Версалем.

Главная аллея ведет от дворца к фонтану Нептуна, который очень часто можно видеть в Австрии на цветных открытках и на акварельных картинах. Секрет этого фонтана в том, что его зеркало точно отражает правое крыло дворца[43]. Если встать на определенное место, то увидишь два изображения: один дворец на фоне синего неба, другой в спокойной голубоватой воде фонтана.

В самом Шенбруннском дворце, имеющем более ста сорока покоев, большое собрание гобеленов, картин, портретов, коллекция фарфора и других художественных ценностей, принадлежавших в свое время Габсбургам. В торжественных случаях здесь устраиваются большие приемы.

* * *

…Многое помнит старый дворец. Полтора века назад здесь была штаб-квартира Наполеона. Во время Венского конгресса в Шенбрунне пировали европейские монархи, которым на время удалось удержать покачнувшиеся короны. Роскошь и пышные церемонии летнего дворца Габсбургов вошли в поговорку. Казалось, уже ничто не может вывести старый дворец из вековой дремоты. Но вот подошло событие, и величавый, пресыщенный старец вздрогнул от удивления…

2 июля 1960 года. Вечер. К иллюминированному, благоухающему цветами дворцу одна за другой подкатывают сотни машин самых разных марок. В них послы и посланники всех стран мира, государственные деятели Австрии. На дворцовой лестнице готовятся встретить высокого гостя президент республики, канцлер, вицеканцлер, министры. Целая армия журналистов, фото- и кинорепортеров замерла в ожидании. Каждую секунду ожидают появления почетного эскорта, который уже мчится по Вене через коридоры в густой толпе людей, возвещая, что высокий гость направляется ко дворцу.

Кто же этот гость? Кого встречают с таким почетом? Почему ради того, чтобы сфотографировать его, репортеры бросаются в атаку стремглав, как турецкая конница, сбивая друг друга с ног?

Не венценосный император, не «осчастлививший Австрию» фюрер и не спекулирующий на «помощи» лицемерный заокеанский дядюшка. Гость Шенбрунна — глава первого государства рабочих и крестьян.

Никогда еще старый Шенбрунн не видел, чтобы в его покоях торжественно встречали человека с широкими плечами рабочего, с таким человеческим, честным и добрым лицом. Никогда величественный палас не видел такой подкупающей простоты, не слышал таких прямых искренних речей…

Почему же в буржуазной Австрии с таким торжеством и почетом встречают Председателя Совета Министров первой страны социализма?

На этот вопрос ответит другой знаменитый дворец Вены — Бельведер.

* * *

Дворцово-парковый ансамбль Бельведера значительно меньше Шенбрунна, но, пожалуй, не уступает ему по изяществу архитектурных форм. Парк также расположен террасами, украшен фигурами таинственных сфинксов и оригинальными фонтанами. На нижней и на верхней площадке прекрасные дворцы, построенные Лукасом Хильдебрандтом в стиле барокко. Они так и называются — Нижний и Верхний Бельведер. В них размещены картины известных австрийских художников прошлых времен и нынешнего поколения. Но не в картинных галереях нужно искать ответ на наш вопрос.

Дворец Бельведер связывается в сознании каждого австрийца с большим радостным событием. Здесь 15 мая 1955 года был подписан Государственный договор о восстановлении независимой и демократической Австрии. Это было второе и во многих отношениях более счастливое рождение республики.

…Первая мировая война привела к подготовленному всем развитием истории развалу «лоскутной империи» Габсбургов. Образовался ряд самостоятельных буржуазных государств, в том числе Австрийская Республика. Страны Антанты навязали Австрии тяжелые условия Сен-жерменского договора и затем использовали их для проникновения в австрийскую экономику. Достаточно сказать, что англо-американский капитал захватил половину нефтяной промышленности Австрии.

Постепенно в экономику Австрии стали проникать германские монополии. Прежде чем гитлеровская Германия осуществила насильственный аншлюсе, — вторжением армии на территорию Австрии, аннексия была подготовлена экономически[44].

Историческая справедливость требует сказать, что в годы, предшествовавшие аншлюссу, в самой Австрии нашлись теоретики и политические деятели, которые этому способствовали. Среди них были не только пангерманисты, поддерживаемые «рейхом», но и правые вожди социал-демократии, выступившие с теорией «нежизнеспособности» Австрии. Последние заявляли, что Австрия без промышленности Чехословакии, богатых аграрных районов Венгрии и располагающих ценным сырьем областей Югославии не может развиваться как самостоятельное государство и ей не остается ничего другого, как присоединиться к Германии.

Семилетняя оккупация Австрии гитлеровской Германией многим открыла глаза.

Провожая Н. С, Хрущева после его посещения Австрии, федеральный канцлер Ю. Рааб сказал на венском аэродроме: «После восстановления нашей свободы и независимости у австрийцев окрепло чувство любви к своей родине, их национальное самосознание укрепилось, и в настоящее время мы в большей мере, чем когда-либо ранее, убеждены в жизнеспособности нашей страны как свободного и независимого государства».

Инициатором подписания Государственного договора был Советский Союз. После прямых и дружественных переговоров в Москве между представителями советского и австрийского правительств западные державы уже не могли воспрепятствовать подписанию этого исторического документа.

По Государственному договору, основной частью которого является Московское соглашение от 15 апреля 1955 года, Австрия впервые за период республики стала полновластной хозяйкой своей промышленности и природных богатств.

Говоря о значении экономических положений Государственного договора, президент Австрийской Республики А. Шерф заявил: «Впервые с 1918 года крупнейшие предприятия, составляющие экономическую силу республики, стали австрийскими».

Предусмотренный Государственным договором и принятый позднее парламентом закон о постоянном нейтралитете[45] Австрии, создал исключительно благоприятные условия для ее мирного развития и установления добрососедских отношений со всеми народами. Значительно возрос международный престиж Австрийской Республики.

* * *

Десятки тысяч людей, заполнивших 15 мая 1955 года парк Бельведер, восторженно кричали «ура», когда на балкон Верхнего дворца вышли представители пяти держав с только что подписанным документом. Это был воистину великий момент в истории миролюбивого австрийского народа, прошедшего через тяжелые испытания. Находясь в толпе ликующих венцев, я видел горячие объятия людей, поздравлявших друг друга с праздником нации, крепкие рукопожатия патриотов, давно мечтавших об этом дне и боровшихся за его приближение.

Старый венский интеллигент Альфред Верре, обращаясь к своим друзьям, с волнением сказал: «Нет, это не Сен-Жермен. Это наше второе, счастливое рождение. И все потому, что Советский Союз не только нас освободил, но и не дал нас в обиду. Запомните этот день».

«Остальная» Вена

Турист, приехавший в Вену на неделю, успевший бегло осмотреть главные достопримечательности в центре столицы, уезжает к себе на родину под большим впечатлением. Он будет долго рассказывать своим знакомым о Хофбурге и Опере, о блистательной Кернтнерштрассе и о торговой Марияхильферштрассе. И может быть — так бывает часто, — в своих рассказах забудет даже упомянуть, что кроме Ринга и опоясанного им Внутреннего города (первого района), где он успел побывать, в Вене имеется еще… 22 района! «Остальная» Вена, обычно как-то выпадает из поля зрения суетливых, располагающих малым временем иностранцев. Большинство из них даже не догадываются, что об «остальной» Вене можно рассказать много интересного и уж наверняка более характерного для сегодняшней жизни города.

«Остальная» Вена — 250 тысяч рабочих плюс члены их семей, то есть большая часть населения столицы. Венские рабочие — авангард австрийского пролетариата, имеющий славное героическое прошлое. Они — опора всех австрийских трудящихся, ведущих борьбу за свои права сегодня, и их надежда на счастливое завтра.

Вена — крупнейший промышленный центр страны, имеющий экономические связи со всеми провинциями Австрии и почти со всеми странами Европы. Многое из того, что Австрия отправляет на экспорт, чем она по праву гордится, сделано руками высококвалифицированных венских рабочих. Марка «Сделано в Вене» обычно надежная гарантия высокого качества и хорошего вкуса.

Самая развитая отрасль производства в Вене — машиностроение. Среди крупных предприятий — заводы транспортного машиностроения «Земмеринг — Паукер» и «Штайер — Даймлер — Пух», завод тяжелого машиностроения «Браун — Бовери», автозавод «Аустро — Фиат», ряд станкостроительных, электротехнических предприятий.

На венских окраинах находятся самые крупные в стране нефтеперерабатывающие заводы. Недавно построен комбинат в Швехате, рассчитанный на переработку нефти, добываемой в соседних районах Нижней Австрии.

Конечно, большинство венских заводов, особенно если подходить с нашими советскими масштабами, нельзя назвать крупными. По числу рабочих многие из них следует отнести скорее к мелким предприятиям. Но все вместе они обеспечивают выход продукции, значительной по объему и разнообразной по номенклатуре. Из Вены по всей стране и за рубеж идут различные машины, аппараты, приборы, полиграфическое и медицинское оборудование, счетные и пишущие машинки, оптика и многое другое.

Десятки тысяч венских рабочих и работниц заняты на текстильных, швейных, галантерейных, кожевенно-обувных, фармацевтических, мебельных и пищевых предприятиях. Среди продукции этих заводов немало товаров, относящихся к так называемому «венскому шику», которые до сих пор находят спрос у иностранных туристов и широко идут на экспорт.

Вена торгово-транспортный узел международного значения. Почти треть трудового населения города занята в торговле и на транспорте.

* * *

Городские районы Вены имеют свои традиционные названия, а кроме того, каждый имеет свой порядковый номер, который при написании обязательно обозначается римской цифрой. Первый — центральный район — Innere Stadt. Его опоясывают небольшие по территории и густонаселенные районы: II–IX.

Во втором кольце более крупные по площади районы — с X по XX.

Флорндсдорф и Донауштадт (XXI и XXII районы) находятся за Дунаем, Лизинг (XXIII район) на западной окраине Вены. Эти три района по площади занимают примерно столько же, сколько остальные двадцать.

Флорндсдорф, Донауштадт, Лизинг — целиком рабочие районы. Старые рабочие районы также Фаворитен, Оттакринг, Зиммеринг, Мейдлинг, Швехат. Даже на первый взгляд эти районы во многом отличаются от таких районов, как Берингер, где в густой зелени утопают особняки буржуазии. Нет, разумеется, в рабочих районах улиц, похожих на Кернтнерштрассе или Марияхильферштрассе с их роскошными магазинами, с яркой рекламой и товарами люкс. Улицы здесь скромнее и однообразнее, они часто не имеют зелени, жилые дома пропыленные, облезлые, многие из них давно не ремонтировались. В магазинах — второсортные товары, гастхаузы тоже беднее, в грязных дворах играют дети совсем не похожие на упитанных «розанчиков» из Штадтпарка. За заборами и каменными стенами шумят машины, дымят заводские трубы. Воздух, конечно, тут иной, чем в буржуазных районах, и вечернее освещение иное — тусклое, тоскливое. Кажется, что даже днем света и то гораздо меньше.

Лишь немногие из миллионов туристов, побывавших в последние годы в Вене и восхищавшихся ее красотами, знают о том, что около половины городских зданий, построенных еще в прошлом веке, давно не отвечают современным жилищным и санитарным условиям. По сведениям венских газет, приблизительно в одной трети квартир нет отдельного водопровода, отдельной уборной, более чем в половине квартир нет ванной комнаты[46].

За последние годы в Вене построено много новых домов, принадлежащих частным лицам, общине или предпринимателям-домовладельцам. Однако городское строительство Вены вовсе не похоже на гигантское строительство Москвы. Обновление города происходит очень медленно. Бургомистр Вены Франц Ионас признался как-то, что за год в Вене строится меньше новых квартир, чем приходит в негодность старых. Таких квартир, непригодных для жилья, по всей Австрии насчитывается около трехсот тысяч.

* * *

Вена строит не меньше других западноевропейских столиц, но, так же как они, она не в состоянии разрешить коренным образом проблему расселения и благоустройства своих граждан из-за частной собственности на землю и на городские постройки. Эта общая для всех буржуазных государств причина является камнем преткновения для широкой реконструкции городов. Чтобы проводить проекты в жизнь, нужно покупать землю у ее хозяев, выплачивать за снос старых зданий каждому собственнику. Естественно, предприниматели, землевладельцы и собственники домов пользуются случаем, чтобы получить от государства как можно больше. Например, при реконструкции перекрестка на Ринге около Оперы Магистрату пришлось выплачивать десятки тысяч шиллингов за каждый маленький клочок земли. Понятно, что у буржуазного государства не находится достаточно средств, чтобы преодолевать такие препятствия и успешно проводить необходимую перестройку старых городских районов. Если в этом направлении и делается что-то, то очень медленно, без размаха. Реконструкция перекрестка на Шоттенринге — часть Ринга между Бургтеатром и Вотивкирхе — потребовала более года времени. В Москве за то же самое время было реконструировано и заново построено несколько новых районов.

Когда-то, вероятно, можно было сравнивать Москву и Вену. Теперь — особенно если говорить о темпах роста, о количестве новых домов, построенных в последнее время, — делать это уже невозможно. Величины абсолютно не сопоставимые.

Венские архитекторы умеют строить красиво и рационально, используя новые, дешевые стройматериалы. Примером этого может служить венский дворец спорта Штадтхалле. Огромное удобное здание построено из металлических конструкций, стекла, керамики и пластмасс. Многие общинные дома также строятся красиво и дешево. Однако тем, кто приобретает квартиры в этих домах, они достаются дорого. Совсем бесплатно, как у нас, никакая категория граждан квартир не получает. По существующей шкале, размер квартплаты возрастает в обратной зависимости от времени постройки здания. Рабочая семья въезжает в новую квартиру после долгих расчетов и тяжких колебаний. Ведь за нее приходится отдавать четверть, а иногда даже около половины месячной зарплаты. Не дешевле обходится квартира и тем, кто ее арендует у частных домовладельцев.

Католическая ежедневная газета «Дас клейне фольксблатт» писала[47]: «54 % австрийцев все еще живут в тесных жилищах… Между тем, после истечения срока действия нового закона об аренде квартир откупная цена повысилась на 50 %. Двухкомнатную квартиру с ванной можно получить в аренду, только уплатив семьдесят тысяч шиллингов».

Отмена закона об аренде летом 1958 года была очередной уступкой правых социалистов партии буржуазии, действующей в интересах предпринимателей. Она принесла домовладельцам новые миллионы прибылей. Прежний закон в какой-то мере ограничивал их произвол. Теперь хозяева домов получили возможность спекулировать квартирами, выгонять на улицу должников, не пускать в дом неугодных им лиц.

Откупная цена в семьдесят тысяч, о которой пишет «Дас клейне фольксблатт», не предел. В газетных объявлениях можно часто прочесть об «откупных» в сто и более тысяч. И это только за то, что домохозяин соблаговолит впустить квартиранта в свое владение! Потом квартирант будет каждый месяц платить за аренду помещения, за пользование электричеством, газом, отоплением, канализацией, водой и за другие коммунальные услуги.

Большинство венских рабочих семей живут в старых перенаселенных квартирах — здесь квартплата самая низкая. Но в Вене есть и совсем бездомные люди, которые постоянно меняют свое случайное пристанище, ночуют в сараях, на вокзалах, на лестничных площадках, в парках и т. д. Поздней осенью 1959 года я видел в Вене демонстрацию бездомных. Участники демонстрации требовали пересмотра жилищного законодательства, они просили хоть какого-нибудь жилья. На этих людей нельзя было смотреть без жалости и сочувствия. Но протесты и мольбы ничего не изменили. Одну из участниц демонстрации — бездомную старую женщину с двумя драными сумками, где она носит весь свой скарб, — я видел потом в течение года несколько раз на скамейках бульваров, у церкви, в зале ожидания на вокзале.

«Говорят, что зимой у нас не выселяют, — писала венская газета «Нейер курир». — Однако ртутный столбик, показывающий на термометре ниже нуля, теперь уже не является гарантией, что после долгих препирательств по какой-нибудь причине не окажешься на улице. Тысячи австрийцев, услышав сообщение о строительстве новых квартир за последние годы, только горько улыбаются. «У меня нет квартиры, никакого человеческого жилья», — жалуются они. Или: «Мы не можем пожениться». Или: «Ведь в этой сырой пещере нельзя иметь детей».

* * *

Нелегко живется в Вене трудовому народу. Каждый кусок хлеба дается тяжелым трудом, покупка пары дешевых башмаков сынишке-школьнику для семьи целое событие, кружка пива в воскресенье — праздник. И все-таки рабочая «красная Вена» самая здоровая и оптимистическая часть города. Именно здесь растет сила народа, здесь крепнет вера в будущее. Не зря у австрийского народа есть поговорка: «Сердце нации бьется слева».

Трудовой венский люд поднимается очень рано. Иностранные гости, которые просыпаются в своих отелях, когда солнце стоит уже высоко над Стефаном, конечно, не знают, как велика «остальная» Вена. Они не видят ее, она на работе. Но если пребывание какого-нибудь «мистера Твистера» в австрийской столице совпало с одной из массовых забастовок, то он получает о силе и размерах «остальной» Вены некоторое представление.

Во время всеобщей забастовки булочников в Вене не стало хлеба. «Мистеры Твистеры» раздраженно пожимали плечами: доллары были бессильны! То же самое было во время забастовки коммунальных служащих, когда перестал работать водопровод.

Альфред Верре рассказал мне о том, что произошло в Вене еще до моего приезда. Забастовали трамвайщики. Уговаривать их, чтобы они прекратили забастовку, приехали министры-социалисты. Некоторые трамвайщики поверили благим обещаниям, заколебались, стали выводить вагоны из депо на линии. Тогда им навстречу вышли жены бастующих с банками и бутылками. Они полили рельсы жиром. Трамваи штрейкбрехеров забуксовали. Забастовка продолжалась. Жены трамвайщиков ходили гордые: «Мы посильнее ваших министров».

Грозные массовые выступления австрийских рабочих быстро нарастают каждый раз, когда реакция пытается перейти в открытое наступление. Они не раз вставали непреодолимой стеной против сговора австрийской реакции с западногерманскими империалистами, против возвращения в Австрию темного политического авантюриста «принца» Отто Габсбурга, против врагов австрийского нейтралитета. Напряженный характер носит постоянная, непрекращающаяся борьба австрийских трудящихся за улучшение условий труда, за повышение реальной заработной платы, которая все время падает, потому что неудержимо, из года в год растут цены на продовольствие и предметы первой необходимости.

Много раз за последние годы бастовали нефтяники — один из самых организованных отрядов австрийского пролетариата. С ними безуспешно пытались бороться, используя массовые увольнения, угрозы и шантаж. Бастовали металлурги и транспортники, работники почты и прислуга отелей.

Однажды зеленый Ринг в течение часа был белым. Но нему к зданию парламента в своих белых халатах шли врачи. Они требовали улучшения условий труда. «В наших руках здоровье нации, — заявили они. — Подумайте и вы о нашем здоровье».

А вот как описывает забастовку полицейских и таможенных чиновников Георг Ауэр, журналист из коммунистической газеты «Фольксштимме». Кстати, он был первым журналистом в Австрии, которого в послевоенное время арестовали за правдивое слово в печати. О Георге Ауэре я еще расскажу потом. А пока — его репортаж о забастовке:

«Конец рабочего дня в Вене. Забитые тысячами автомобилей улицы, автомашины заезжают на тротуары, идут против движения… Но вокруг не видно ни одного полицейского.

На границах Австрии — на десятки километров растянувшаяся очередь автомобилей. Пассажиры истекают потом под горячим августовским солнцем и бранятся на всех языках мира. Таможенники медленно и скрупулезно проверяют каждую вещь. Пограничные чиновники внимательно рассматривают каждый паспорт, словно они эксперты картинной галереи и должны определить подлинность полотен Рубенса.

Это эпизоды борьбы полицейских и таможенников за повышение зарплаты. Вот уже несколько дней, как в часы пик покидают свои посты регулировщики уличного движения. Дежурные полицейские машины отправляются в гаражи, их водители соглашаются выезжать только при особо тяжелых несчастных случаях. Первый раз в истории Австрии бастует «сильная рука государства» — полиция. Против мероприятий правительства.

Интересна реакция буржуазной прессы на забастовку полицейских. Те газеты, которые обычно взывали к полиции, когда речь шла о забастовках рабочих, стали апеллировать к рабочим, призывая их сорвать забастовку полицейских. Но это не помогло. Когда на некоторых венских перекрестках появлялись штрейкбрехеры, проходящие мимо рабочие прогоняли их оттуда[48].

Наиболее эффективными были, однако, действия таможенников. Туризм — главное средство борьбы Австрии против ее пассивного внешнеторгового баланса с Западной Германией — грозил резко сократиться. А когда речь идет о гешефте, даже самый непреклонный австрийский министр вынужден уступить. Правительство согласилось на переговоры…»

* * *

Мне навсегда запомнилось одно тихое зимнее утро. По венским улицам нескончаемым потоком шли люди. Их было столько, что казалось, будто они съехались в Вену из многих больших городов. Но гигантскую людскую реку составляли только венцы — рабочие и служащие столицы. Люди шли медленно: пусть те, от кого зависит повышение зарплаты, почувствуют! Они солидаризировались с бастующими транспортниками.

Они всего-навсего не спешили. Не спешили на работу. И пока они не пришли на свои рабочие места, жизнь столицы была парализована, как будто в гигантском организме остановилась кровь. Каждый находившийся в это время в городе почувствовал грозную, непреодолимую силу «остальной» Вены — главной Вены.

За этой Веной последнее, решающее слово в австрийской истории.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СВЕТОТЕНИ АВСТРИЙСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Заходите, заходите!

Здесь танцуют и поют[49].

Существует ли

«венский характер»?

Разговор об этом зашел однажды на квартире театрального критика Эдмунда Кауэра. Сам критик только изредка снисходил до реплик, правда очень остроумных, а арену спора благоразумно предоставил своим приятелям — двум старым венским интеллигентам. Те горячились все больше и больше. Альфред Верре доказывал, что «венский характер» — продукт длительного и неповторимого исторического развития. Другой — поэт, считал, что «венский характер», это нечто неподдающееся объяснению, возникшее однажды как песня или удачная строфа баллады. Но ни тот, ни другой даже ни на секунду не усомнились в существовании «венского характера». Не сомневался в этом и мудрый хозяин. Он понимал, что его советскому другу был предельно интересен и полезен завязавшийся спор. Я действительно весь вечер жадно слушал. Передо мной возникала далеко не цельная, отдельными фрагментами, с пробелами и неясностями, но все-таки многокрасочная и удивительно любопытная мозаика…

* * *

В Вену — столицу одной из крупнейших европейских империй на протяжении нескольких веков стекались лучшие зодчие, ученые, живописцы, музыканты. Одних влекла в Вену жажда славы, других — трезвый расчет заработать на портретах вырождающихся аристократов, некоторых — надежда получить место в капелле самодура архиепископа, а кого-то — дерзновенная мечта построить для слабоумного монарха чудо-дворец, который удивит и порадует далеких потомков. Зримым результатом творчества и труда — мечтателей и поденщиков, прославившихся мастеров и безвестных тружеников — явился красавец город, колыбель веселой музыки, добрых шуток и хорошего вкуса.

Вена многим обязана своим лучшим зодчим — Фишеру фон Эрлаху, Лукасу Хильдебрандту, Якобу Прандтауэру. Но было бы большой несправедливостью умолчать об иностранных мастерах. Многие дворцы, храмы и общественные здания, которыми поныне гордится Вена, строили итальянцы, французы, немцы и чехи.

Постройкой собора святого Стефана, без которого невозможно представить себе Вену, руководили чешские зодчие. Знатоки архитектуры без труда находят в Стефане благородные черты старой пражской школы. А исторические документы подтверждают: с 1404 по 1429 год постройкой Стефана руководил чешский мастер Петер Прохатитц, с 1429 по 1439 годы — Ганс Прохатитц, а до них главным зодчим был некий Венцель, фамилия которого также говорит о чешском происхождении.

Австрийская музыка долго находилась под влиянием итальянских композиторов и музыкантов. Первые оперы, прозвучавшие в Вене, впрочем, как и во многих других городах Европы, были итальянскими. Меценатствующая знать долгое время предпочитала даже второстепенных итальянских композиторов гениальному Моцарту и недосягаемому Бетховену.

Достаточно хорошо известно, сколько горестей причинил Моцарту могущественный интриган Сальери и влиятельная капризная примадонна Кавальери. Возможно, Сальери действительно отравил Моцарта. Для такого утверждения теперь имеются не только догадки, по и некоторые документы. Но вместе с тем было бы нелепо отрицать, что юный Моцарт много взял от богатой итальянской школы и никогда не стыдился учиться у больших итальянских мастеров. Ряд опер Моцарта написан на итальянское либретто. Некоторые, например «Cosi fan tutte», «Idomeneo», до сих пор исполняются в Австрии на итальянском языке, а оперу «Дон Жуан» называют на итальянский манер — «Дон Джиованни».

На формирование австрийской инструментальной и песенной музыки большое влияние оказал богатый славянский фольклор, особенно чешская народная музыка. В книгах австрийских музыковедов довольно часто можно встретить уважительные отзывы о славянской музыкальности. Находятся даже знатоки музыки, утверждающие, что свои музыкальные задатки венцы, среди которых во времена монархии чуть ли не каждый третий был славянского происхождения, унаследовали именно от славян.

Общепризнано плодотворное использование славянских мелодий Гайдном, Моцартом, Шубертом. Чешские композиторы Сметана, Дворжак, Яначек и другие всегда пользовались и поныне пользуются в Австрии большой популярностью.

Веселую венскую оперетту невозможно представить без творчества венгерских композиторов Ференца Легара и Имре Кальмана. Венгерские танцевальные мелодии, особенно «Чардаш», постоянно звучат в Австрии па праздниках и на концертах. Некоторые считают, что если венская музыка черпала свою мелодичность в славянских мелодиях, то свое искрометное веселье, темперамент, «перец», как говорят венцы, она унаследовала от венгров.

Славяне оказали решающее влияние еще на одну сторону венской жизни. Долгое время Вена слыла второй, а периодами и первой столицей европейских мод. А лучшими портными Вены всегда были чехи. И теперь еще венская элегантная одежда и изящная обувь часто имеют марку с чешской фамилией, которая пользуется неизменным спросом десятки лет. Как говорят венцы, «Name ist die beste Reklame»[50].

Почти в такой же степени, как в портновском искусстве, Вена обязана чехам, сербам и венграм славой своей кухни. Даже лучшее пиво, без которого нет праздника, нет «веселой Вены», часто варят по чешским рецептам.

В разговорном языке австрийцев нередко встречаются отдельные слова, выражения и словообразования, заимствованные из латинского, греческого, венгерского, чешского, польского и других языков. Особенно богат такими элементами язык Вены. Этим в значительной мере он отличается от того немецкого языка, на котором говорят в Германии. Мне приходилось встречаться в Австрии с филологами-энтузиастами, утверждающими, что существует «венский язык». Имеются специальные словари, где собраны слова и выражения, употребляемые только в Австрии. Вряд ли можно серьезно говорить о самостоятельности «австрийского», или «венского», языка, однако налицо значительные отличия, своеобразие и богатство венского диалекта.

Появление иностранных слов и элементов в языке венцев по времени, естественно, совпадает с теми историческими событиями, когда на Дунае сталкивались судьбы европейских народов. Произношение и транскрипция иностранных слов часто со временем искажались, иногда слова приобретали новый оттенок или в них вообще вкладывали другой смысл. Потом обстоятельства появления таких слов забывались, и в простонародье они считаются теперь искони австрийскими.

Гибкость и обогащенность «венского языка» иностранными элементами дает возможность для неожиданных юмористических оборотов. Поэтому эстрадные шутки и песенки, исполняемые на диалекте, в большинстве случаев нельзя перевести на обычный немецкий язык.

Говорить в совершенстве на «венском языке» может только урожденный венец или человек с родным немецким языком, проживший в Вене добрый десяток лет. Австрийцы утверждают, что есть одно слово — Zwirnknäullerl»[51], произнести которое без запинки и абсолютно чисто может только настоящий венец.

Для «венского языка» очень характерно окончание слов на г], nl, dl, tl, кl и т. д., представляющих собой видоизмененный уменьшительный суффикс «lein». (Например, Krugl — кружечка, Mädl — девушка). Но главная особенность венского диалекта, пожалуй, состоит в том, что иногда коренная гласная заменяется совсем яругой буквой. Тогда даже человеку, знающему немецкий язык, бывает трудно узнать знакомое слово. Например, вместо gehen wir венцы говорят gehma, вместо lahren wir — fahrma и даже fohrma.

Однажды мне пришлось лежать в больнице рядом с немцем из Ольденбурга. Пожилой турист говорил на северном немецком диалекте. Старая сиделка говорила только на «венском языке». В нескольких случаях мне приходилось выступать в роли переводчика между ними, потому что я, русский, лучше понимал каждого из них, чем они друг друга. Это о значительных отличиях венского диалекта от других диалектов немецкого языка.

* * *

Историческая судьба Вены, бывшей долгое время одним из крупнейших международных перекрестков в Европе, ее культурное наследие, содержащее вклад многих народов, определили самую характерную особенность венцев — их необычайно лойяльное[52] и приветливое, без больших национальных предрассудков отношение к иностранцам. Правда, какую-то роль здесь, вероятно, играет хорошо развитый туризм, обязывающий венцев быть гостеприимными.

Венцы умеют ценить достижения каждого народа и считают своим долгом напомнить о них, если имеют дело с одним из ее представителей. Вместе с тем, они держатся с достоинством, основанным на уверенности в культурной полноценности своей нации. Мне неоднократно приходилось замечать пренебрежительное отношение венцев к некоторым проявлениям современной псевдокультуры США — спутнице «американского образа жизни». Но те же венцы ценят американскую деловитость и высокого мнения об американской технике.

Венцы не отрицают родства австрийской культуры с культурой германской, но решительно отмежевываются от самых дурных проявлений «германизма».

У венцев есть слово «пифке», которым они клеймят старопрусскую тупость и ограниченность. Этим словом они как бы отгораживают себя от троглодитов германского милитаризма, от той мещанской безвкусицы и пошлости, которую не раз бичевали лучшие сыны Германии. «Пифкенезиш!» — презрительно бросает венец в ответ на какую-нибудь грубость, плоскую остроту или солдафонство.

Венцы отличаются приятной вежливостью и выдержкой. Вы не услышите грубой брани, даже когда на перекрестке из двух покалеченных автомашин вылезают их владельцы. Пострадавшие спокойно и корректно обмениваются адресами и сообщают названия своих страховых фирм. Подходит полицейский. Он, улыбаясь, участливо спрашивает: «Как же все так нехорошо получилось?». Сочувственно качает головой. Вздыхая, записывает что-то в свою книжку. А потом… чувствительно штрафует.

Соседи по столику в ресторане, случайные попутчики в поезде или в самолете мило раскланиваются с вами, как с добрыми знакомыми. Сослуживцы, уходя на обед, непременно скажут друг другу «мальцайт», что в данном случае одновременно означает «приятного аппетита» и «до скорого свидания».

Славятся своей обходительностью венские продавцы и кельнеры. В обувном магазине покупателя обязательно усадят на специальный стульчик, принесут ворох коробок с ботинками различных фасонов, с самым живым участием будут расспрашивать не только о его мозолях, но и о том, когда и куда он собирается поехать отдохнуть в ближайшее воскресенье. На прощанье ему наговорят кучу любезностей, пожелают приятного времяпрепровождения во время отпуска и даже, если он был в магазине с ребенком, подарят дешевую игрушку. Конечно, делается это часто потому, что конкуренция страшная, покупают мало и продать товар трудно. Хозяин заинтересован привлечь постоянных покупателей. Но все-таки делается это всегда непринужденно, в высшей степени этично и приятно.

Постовой на перекрестке успевает не только регулировать движение, но и раскланиваться со своими значим ими, отдавать честь начальству и улыбаться красивым девушкам. На перекрестке около Венской оперы долгое время стоял полицейский, которого вся Вена звала «дирижер», настолько красиво и изящно регулировал он движение машин и пешеходов.

Многие полицейские пользуются заслуженным уважением у жителей города. Выше уже упоминалась причина такого редкого в странах Запада явления.

Начальник уголовного розыска господин Таллер сообщил мне в беседе, что среди венских полицейских много бывших активных антифашистов, которые в свое время испытали на себе тяжелую руку гитлеровских карателей и наемников реакции. Господин Таллер тоже сидел в концлагере Дахау. «Люди нашего поколения, — сказал он, — прошли суровую школу и, пока мы служим, сделаем все, чтобы не допустить возрождения в полиции старых порядков».

Разумеется, сказанное вовсе не является гарантией того, что полиция и жандармерия не будут использованы против народа. Отряды так называемой берайтшафтсполицай (полиции особой готовности) формируются из таких молодчиков, которым не претят никакие «традиции» их предшественников.

Молодые австрийские новобранцы, призванные в армию, долго еще выглядят милыми штатскими ребятами, которым чуждо все, что «пифкенезиш». Они с удовольствием переодеваются в гражданское платье, когда получают кратковременный отпуск в воскресенье, и тяжко страдают от баррас, как венцы называют бессмысленную жестокую муштру. Отбывающие срок службы рабочие и крестьянские парни не любят и презирают кадровых офицеров, служивших в армии до 1945 года — они обычно и есть любители баррас, — и даже порой наивно пытаются требовать от «бывших» уважительного, человеческого обращения.

Правда, какая-то часть австрийцев заражена уцелевшими бациллами милитаризма. Им не пошли впрок горькие уроки прошлого. Они входят в различного рода «солдатские союзы» и «товарищества», являющиеся по существу филиалами западногерманских реваншистских организаций, маршируют на своих сборищах вместе с офицерами из Западной Германии, «украшенными» гитлеровскими орденами и медалями. Но покровители и фюреры этих организаций не пользуются симпатией у подавляющего большинства австрийского народа. Слишком уж похожи они на тех, кто привел однажды Австрию на грань катастрофы.

* * *

Трудовая Вена изо дня в день напряженно работает, живет в вечных заботах и горькой нужде. И все-таки даже при тяжелых обстоятельствах венец обычно не теряет бодрости духа и не изменяет своему легкому веселому нраву. Конечно, если есть здоровье и сила, если в праздничный денек собралась компания добрых друзей, если нашлись деньги на ахтель[53] светлого вина и если звучит хорошая музыка.

Я видел, как во время фашингов[54] в Штадтхалле весело отплясывала молоденькая венка, нарядившаяся ангелом. Всем было приятно смотреть на эту задорную курносую девчонку с золотистыми веснушками на носу и на щеках. И никому в голову не приходило, что она уже два дня не обедала. Никто не знал, что она, заплатив за прокат своего легкомысленного маскарадного костюмчика, шла на бал из далекого Каграна[55] пешком.

Молодой парень купил транзистор[56]. Он повсюду ходит с ним и при первой возможности включает музыку. Некоторые над ним подшучивают, другие одобряют его увлечение классической музыкой, но никто не знает, что парень, прежде чем купить приемник, шесть раз побывал в донорском отделении одной частной клиники. В последний раз, отдав большую дозу крови, он едва дошел до скамейки на бульваре и потерял сознание.

Веселая Вена! Веселая не потому, что венцам живется намного лучше, чем, скажем, жителям Мюнхена, а потому, что в сердце венца больше доброты и жизнелюбия, больше надежд на будущее. И больше музыки.

Да, уж если говорить о «венском характере», то, может быть, прежде всего нужно говорить о музыке.

Раскрепощение музыки

Музыка Вены! Спектакли Государственной оперы и концерты прославленных инструменталистов в Музикферейн, веселая увлекательная оперетта и задорные танцевальные мелодии фашингов, злободневные куплеты артистов варьете и народные песни в погребке под аккомпанемент старинной цитры, бравурные марши полицейских оркестров и протяжное пение католических хоров, уютные домашние вечера потомственных музыкантов и тоскливая шарманка нищего.

Вена и музыка — понятия неразделимые. Каждый шаг по улицам города рождает воспоминания о великих композиторах. И даже само это певучее слово «Вена» напоминает строчку из какой-то да'вно знакомой щемящей сердце песни.

Путь венской музыки к всемирному признанию был сложен и нелегок. Об этом, пожалуй, лучше всех рассказал мне венский композитор Марсель Рубин.

— Биографию венской музыки, — пошутил он, — можно начинать с Адама и Евы, но вернее начинать ее с более позднего рубежа: с периода раскрепощения музыки в Европе.

В средние века музыка в Европе была подневольной служанкой церкви. «Музыка служит божественному», — заявляли законодатели духовной жизни — попы и монахи. Им охотно вторила феодальная знать.

Народная музыка долгое время находилась в таком же угнетенном положении, как и сам народ. Знатные господа, устраивающие концерты в своих дворцах, думали, что это они создатели и кормчие культуры. Они снисходительно кривились в улыбке, если им приходилось слушать «грубую» народную песню или видеть «примитивный» крестьянский танец. Вероятно, именно в это время слово «вульгарный»[57] приобрело свое обидное и несправедливое значение.

Но будущее оказалось не за сладковатым, манерным искусством пресыщенной праздности, а за искусством народа, неразрывно связанным с природой, трудом, борьбой. Не титулованные потомки угнетателей и завоевателей, а дети мирных земледельцев — вековых хранителей застольных и обрядных песен, мудрых праздничных церемоний и веселых импровизаций положили начало тому искусству, которое постепенно становится общечеловеческим достоянием. Австрийские композиторы, жившие в Вене в конце XVIII и в первой трети XIX века — прежде всего Гайдн, Моцарт, Бетховен и Шуберт, — впервые широко и открыто обратились к накопленному в течение многих веков музыкальному богатству народа. Лучшие мелодии, которые народ так долго хранил в своем сердце, зазвучали в классических симфониях и концертах. Оживленная новыми освободительными идеями и фольклором, преобразовалась опера. На сцену вышел земной полнокровный герой. Как немой великан, обретший голос, он вдохновенно запел о радости жизни, о страданиях человека, о свободе.

* * *

В 1959 году в Австрии широко отмечалось стопятидесятилетие со дня смерти Иозефа Гайдна.

На торжественных юбилейных концертах Иозефа Гайдна называли основоположником симфонической музыки, творцом симфонического оркестра, величайшим новатором своего времени.

Однако не обошлось и без печальных, досадных, с очень горьким привкусом инцидентов.

Только к самому юбилею в Вене был восстановлен музей Иозефа Гайдна. Дом на Гайднгассе, 19, где он находится, в спешном порядке отремонтировали. За два года до этого музей был закрыт «по причине опасной ветхости здания».

Еще печальнее обстояло дело с домом в селении Рорау, где родился и провел детские годы Иозеф Гайдн[58]. Оказалось, что дом «каретника Гайдна» — отца композитора— был занят под конюшню. Конечно, о существовании этого дома знали и прежде, но у местных властей все не хватало денег, чтобы выкупить его у владевшего им крестьянина. По случаю всемирного чествования великого композитора лошади были переведены в другое помещение, а в «доме каретника» открыт музей.

Отец Гайдна был полукрепостным крестьянином, мать служила кухаркой у господ. Почти в таком же угнетенном, зависимом положении был долгие годы и молодой капельмейстер Иозеф Гайдн. «Позади камердинера, но впереди судомойки», — так однажды саркастически заметил Моцарт о положении своего друга и учителя в доме князей Эстергази.

Белый парик, шелковые чулки и камзол были для капельмейстера такими же обязательными, как ливрея для лакея. Сохранились документы, в которых перечисляются обязанности капельмейстера Гайдна. Он должен появляться во дворце Эстергази одетым по предписанной форме при шпаге, в парике с косичкой, «трезвым и напудренным». Дважды в день он обязан приходить в приемную князя и ожидать, не будет ли каких указаний относительно композиции и занятий с оркестром. О сочинениях самого Гайдна прямо написано, что капельмейстер обязан «подготавливать их исключительно для его сиятельства и без ознакомления и милостивого разрешения ни для кого другого музыки не сочинять».

В таком положении Гайдн находился тридцать лет. Утешением и отрадой его были великолепный, взращенный им самим оркестр и принадлежащие ему одному ночи. Не имея других учителей, кроме партитур своих талантливых предшественников, других радостей, кроме самозабвенного труда, другой свободы, кроме свободы заменять отдых напряженными творческими исканиями, Иозеф Гайдн открывает важнейшие законы композиции и создает множество замечательных новаторских произведений.

Освобождение Гайдна совпало с великой революцией во Франции. В 1790 году умер князь Эстергази, и его наследник, пожелавший прославиться на другой манер, распустил капеллу. Гайдн переехал в Вену. Письма того периода свидетельствуют о том, что он дорожил свободой, как самым великим даром судьбы. Неаполитанский король предложил Гайдну место придворного капельмейстера, но он без колебаний отказался. Уехав на гастроли в Лондон, Гайдн пишет оттуда своей подруге Марианне фон Генцингер: «Как сладка свобода… Сознание, что ты больше не зависимый слуга, вознаграждает за все труды».

Последние, самые значительные произведения Гайдна освещены яркими лучами новых идей. От них веет гуманизмом и свободой, поднятыми на щит революционной Францией. Глубоко религиозный человек, написавший немало месс и хоров для католической церкви, Гайдн пишет после поездки по Европе новаторские оратории «Сотворение мира» и «Времена года», которые, несмотря на библейский сюжет, являются смелым вызовом церковным канонам. «Музыка служит божественному», — твердила католическая церковь. А Иозеф Гайдн воспевает природу и ее высшее и разумнейшее проявление — человека.

Один из крупнейших в Австрии знатоков Иозефа Гайдна Георг Бройер предлагает интересную гипотезу, которая может служить дополнительным объяснением творческого обновления Гайдна в конце его жизни. «В истории музыки, — пишет Г. Бройер, — сообразуясь с датами рождения, обычно вначале называют Гайдна, затем Моцарта и Бетховена. Между тем, Гайдн не только предшественник, но также и последователь Моцарта. Произведения Гайдна, которые и поныне звучат в концертах, были написаны почти без исключения в его последний творческий период и несут заметный отпечаток влияния его молодого, рано умершего друга»[59].

Георг Бройер развивает свою гипотезу. Он напоминает, что, возвращаясь из первой лондонской поездки, Гайдн познакомился в Бонне с молодым талантливым музыкантом Людвигом ван Бетховеном. Несколько месяцев спустя Бетховен приехал в Вену и стал учеником Гайдна. Весной 1793 года он сопровождал своего старого учителя во время поездки в Бургенланд. Ореол славы не помешал Гайдну по достоинству оценить могучее дарование своего ученика. Г. Бройер утверждает, что увертюра «Сотворение мира» имеет характерное бетховенское звучание.

П. И. Чайковский писал: «Гайдн — необходимое и крепкое звено в цепи симфонического композиторства; не будь его — не было бы ни Моцарта, ни Бетховена». Обобщения Г. Бройера имеют обратный, но непротиворечащий смысл: «Не будь Моцарта и Бетховена — не было бы Гайдна».

Величие Гайдна определилось еще при жизни. После второй поездки в Лондон Гайдну было присвоено почетное звание доктора Оксфордского университета. Парижская Гранд-опера и Петербургское филармоническое общество удостоили его своими золотыми медалями. После того как стало известно о глубочайшем почтении к композитору в Англии, Франции и России, к нему стали относиться с большим уважением и отечественные «меценаты». Князь Эстергази, разогнавший капеллу, поспешил пригласить к себе в гости «своего» престарелого композитора. Гайдн ненадолго приехал. Ведь в Эйзенштадте прошли его лучшие годы — годы бурного творения музыки, открытий, дерзаний. Потом он навсегда вернулся в Вену.

После смерти Иозефа Гайдна у князя опять взыграло чувство собственника. Через восемь дней после похорон композитора в Вене личный секретарь Эстергази похитил из усыпальницы голову умершего. Страх перед наказанием побудил похитителей скрываться. В результате этого изуверства голова Гайдна была надолго потеряна. В 1820 году князь Эстергази перевез обезглавленное тело Гайдна в усыпальницу Бергкирхе в Эйзенштадте. Состоялись вторые похороны.

В 1954 году найденный австрийскими учеными череп Гайдна был доставлен в Эйзенштадт и здесь состоялись третьи торжественные похороны.

Белый напудренный парик и шелковые чулки на портрете Иозефа Гайдна не в силах исказить облика гениального труженика. Не для чванливых князей и не для хищной католической церкви совершил свой беспримерный подвиг сын каретника из Рорау. О том, кому предназначается его великое наследство, лучше всего сказал сам Иозеф Гайдн: «Часто, когда я встречал различные препятствия моему труду, когда истощались мои духовные и физические силы и мне становилось тяжело продолжать начатый путь, мне шептало какое-то тайное чувство: на свете так мало счастливых людей, повсюду людей преследуют заботы и печали; может быть, твой труд послужит источником, из которого удрученный человек почерпнет на миг покой и отдых»[60].

* * *

В Вене есть несколько памятников Вольфгангу Амадею Моцарту. Но, пожалуй, ни одно из мраморных изваяний не похоже на того, чья музыка до сих пор чарует миллионы людей, на человека с худым бледным лицом, вечное имя которому — лучезарный гений.

Во дворце всесильного Зальцбургского владыки юный Моцарт был в таком же положении, как Гайдн у Эстергази, — духовный пастырь был самодуром и тираном. «Я ненавижу архиепископа», — писал юноша одному из своих приятелей. Но Вольфганг Амадей Моцарт все-таки родился на целую четверть века позже Гайдна. У него не старость, как у Иозефа Гайдна, а молодость совпала с периодом появления и распространения новых освободительных идей. Письма Моцарта к друзьям и родственникам свидетельствуют о том, что ему были знакомы и близки идеи Вольтера и Руссо. Если для Гайдна еще было возможным вернуться под старость в дом Эстергази, то для Моцарта резкий разрыв с архиепископом явился естественным и необратимым финалом. Однако и поступок Моцарта все еще был рискованным вызовом «бунтаря» закостенелым феодальным устоям.

Моцарт переехал в Вену. Началась тяжелая, полная лишений жизнь музыканта без должности. Добиваясь признания и работы, гениальный композитор жил случайным заработком, перебирался со своей семьей с одной дешевой квартиры на другую, всегда в долгах, постоянно подвергаясь унижениям. Особенно тяжело Моцарту пришлось в последние годы жизни, когда он, автор бессмертных опер и симфоний, впал в беспросветную нужду. Долги, болезнь, козни завистливых прихлебателей от искусства свели Моцарта в могилу в самом расцвете его беспримерного дарования.

О Моцарте написаны сотни книг. Но еще не подведен, и долго еще не будет подведен окончательный итог его новаторского необъятного творчества. Имя Моцарта означает целый этап в развитии мировой симфонической и оперной музыки.

Оперы Моцарта — первые в Австрии национальные оперы на немецком языке. Демократические по форме и содержанию, они ярко отразили стремление угнетенных людей к освобождению от феодального гнета, к личной свободе, веру в светлое будущее человечества.

«Свадьба Фигаро», опера, которая никому сейчас не покажется крамольной, была по тому времени дерзновенным, неслыханным вызовом аристократическому дворянству, все еще остававшемуся, кстати сказать, хозяином музыкальной жизни Вены. Вельможи и весь венский двор были вне себя от того, что Моцарт взял для либретто «возмутительную» комедию Бомарше. Именно поэтому она была показана всего восемь раз и потом надолго исчезла из репертуара придворного театра.

Но «Свадьба Фигаро» нашла своих слушателей в удаленной от двора Праге, где искусство было более демократично. Пражане, полюбившие изящную и веселую музыку Моцарта, пригласили композитора в свой город. Чувства благодарности и симпатии к пражцам навсегда сохранились в сердце Моцарта, имевшего мало настоящих друзей у себя на родине. С большим желанием писал он для чехов заказанную в Праге оперу «Дон Жуан». Дни, проведенные в Праге, как об этом свидетельствуют письма Моцарта, были самыми счастливыми днями в его жизни.

В чехословацком павильоне на Всемирной выставке в Брюсселе 1958 года около одного из стендов была повешена табличка с такой надписью: «Если какой-нибудь город имеет право называться городом Моцарта — то это не Зальцбург, который не уважал Моцарта, и не Вена, которая допустила, чтобы Моцарт умер с голоду и был похоронен в общей могиле, а только Злата Прага».

Отвечая некоторым ревнивым соотечественникам, возмутившимся этой надписью, австрийский композитор Марсель Рубин писал: «Текст для этой таблички взят дословно из биографии Моцарта, написанной в 1913 году известным немецким музыковедом Артуром Шуригом. Он содержит историческую правду, которую нам мучительно слышать, если даже мы, ныне живущие, и не несем за нее ответственность…»[61]

Марсель Рубин привел выдержки из письма Моцарта, свидетельствующие о том, что Зальцбург был для него постылым городом, а жизнь в Вене — беспросветным мытарством. За два года до смерти Моцарт писал Пухбергу: «Боже мой, я в таком положении, какого не пожелал бы и злейшим своим врагам. Если Вы, мой лучший друг и брат, меня покинете, то я, несчастный, безвинно пропаду вместе с бедной больной женой и ребенком…» А о Праге Моцарт почти в то же время пишет с восторгом: «Мой оркестр в Праге, мои пражцы понимают меня»[62].

В Вене есть одна примечательная квартира. Она находится в доме номер 6 по старинному узкому переулку Домгассе, позади собора святого Стефана. Здесь в самые лучшие для него в материальном отношении времена, а именно с 1784 по 1787 год, жил Моцарт. В этот период он написал «Свадьбу Фигаро». Выехав с квартиры на Домгассе, Моцарт с каждым годом все больше впадал в бедность и умер через четыре года в безвыходной нужде. О том, как Моцарт был похоронен, уже рассказано…

В квартире на Домгассе, 6 в разное время встречались Гайдн, Моцарт и Бетховен. Моцарт исполнил здесь в присутствии Иозефа Гайдна три из шести посвященных ему концертов. Это была величайшая почесть, которую Гайдн имел при жизни. Растроганный до слез, старый композитор сказал отцу Моцарта: «Говорю вам как перед богом и как честный человек: ваш сын — ве-дичайший композитор из всех, каких я знаю лично и по имени, у него отменное эстетическое чувство, а сверх того, он обладает величайшими познаниями в науке композиции».

В 1787 году в квартире на Домгассе Моцарт встретился со своим семнадцатилетним учеником Людвигом ван Бетховеном, приехавшим из Германии. Начались увлекательные занятия. Но вскоре необыкновенный ученик уехал в Бонн к тяжело больной матери. Когда он вернулся, то учителя уже не было в живых.

Считают, что кроме опер Моцарт написал более пятидесяти симфоний, свыше двадцати концертов для фортепьяно, концерты для скрипки, флейты, двадцать три струнных квартета, семнадцать сонат и ряд других произведений. Но музыковеды находят все новые и новые неизвестные ранее произведения Моцарта.

Тем, кто знакомится с творчеством Моцарта впервые, кажется невозможным, чтобы такой гигантский труд был проделан человеком, умершим на тридцать шестом году жизни. Тогда им обычно напоминают, что Моцарт начал творить еще ребенком: пяти лет он уже сочинял музыку, в восемь лет была написана первая симфония, в одиннадцать — опера. Таким образом, творческий период у Моцарта продолжался около тридцати лет, то есть примерно столько же, сколько у многих других известных композиторов.

Но такое объяснение раздражает своей арифметичностью. Огромным бесценным музыкальным наследием Моцарта мы обязаны счастливому сочетанию его гениальности и неиссякаемого подвижнического трудолюбия.

* * *

На одном из потемневших зданий Университетской площади висит мемориальная доска. На ней написано, что в этом доме на казенный счет содержался «певчий мальчик Франц Шуберт».

«Певчий мальчик» подрос, стал музыкантом, но в его жизни мало что изменилось. Зарабатывая на пропитание случайными уроками, Франц всю жизнь оставался беден и одинок. Пользуясь тяжелым материальным положением молодого композитора, издатели покупали у него драгоценные партитуры буквально за гроши. Сохранился документ, подтверждающий, что за шесть своих лучших песен Шуберт получил всего шесть гульденов. По гульдену за штуку! Известный всему миру «Лесной царь» на слова Гёте был отослан с отрицательным отзывом какому-то другому Шуберту, однофамильцу композитора.

Создатель романтической песни-романса умер в такой же нищете и забвении, как и Моцарт, но еще моложе…

В доме номер 6 по Кеттенбрюке на стене штербециммер — комнаты, где умер Шуберт, — висит табличка с такой надписью: «У Шуберта никогда не было своего жилища, и, кроме утерянного теперь клавира, он не имел никакого имущества».

Это написано в объяснение того, что в мемориальном музее нет никакой мебели и вообще ничего нет. В комнате, имеющей два метра в ширину и четыре в длину, когда-то стояли взятый на прокат клавир, один продавленный стул и постель. Комната, стул и постель принадлежали брату композитора — Фердинанду…

На звонок посетителя дверь квартиры номер 17 идет открывать старушка в кухонном фартуке — прямо от плиты. Вместе с запахом жареного лука из двери в окно врывается визгливая джазовая мелодия. Парень из соседней квартиры заводит проигрыватель. Старушка вытирает руки о фартук, получает с посетителя шиллинг и опять исчезает. Посетитель остается в совершенно пустой крохотной комнатке с одним окошком. Здесь умирал Франц Шуберт…

Неправы создатели первого австрийского фильма о Шуберте, где он показан только больным, прикованным к постели человеком[63]. Неправы потому, что Франц Шуберт, обладавший подлинным венским характером, презирал нужду и горести, часто бывал веселым и деятельным человеком. Но вряд ли поступили лучше создатели другого австрийского фильма о Шуберте, в котором молодой композитор показан только как участник разухабистых попоек и милых идиллий. Я имею в виду кинофильм «Дом трех девушек». В этом фильме, полезном тем, что он целиком построен на музыке Шуберта, композитор показан окруженным «добрыми бескорыстными друзьями», всегда готовыми прийти к нему на помощь. Это — заведомая историческая ложь.

Франц Шуберт с друзьями действительно посещал Dreimäderlhaus — «Дом трех девушек» на Мелькербастай. Об этом знает каждый венец. В этом доме впервые прозвучали самые лирические песни Шуберта. Но звучали они с каждым разом все печальнее. Застенчивый от своей бедности Франц горячо полюбил одну из трех дочерей домохозяина. Ей он посвящал проникновенные музыкальные поэмы и романсы. Но предмет высокого вдохновения, не изменив старому, как мир, мещанскому правилу, отдала руку и сердце богатому «приятелю» Шуберта — барону Шоберу. Заурядный Шобер, имя которого по иронии судьбы до сих пор упоминается рядом с именем Шуберта, беспечально прожил до восьмидесяти шести лет. Голод, унижение и заботы свели гениального Франца Шуберта в могилу в тридцать два года.

В период расцвета таланта Шуберта музыка все чаще стала выходить из дворцов и особняков на площади и в народные театры. Но все-таки круг слушателей оркестровой и оперной музыки был в то время в Вене невелик. Издатели и антрепренеры пренебрегали музыкой Шуберта, близкой и доступной широкому кругу людей. Многое написанное им навсегда потеряно, некоторые гениальные произведения найдены и по достоинству оценены спустя десятки лет после их создания. Глубоко народная по форме и содержанию музыка Шуберта — мелодичная, чистая, наполненная ароматом лесов, пением птиц, журчанием горных ручьев — принесла ему заслуженную славу только после смерти.

Чудесные песенные циклы, сонаты и романтические симфонии Шуберта теперь постоянно включаются в концертные программы лучших музыкальных коллективов Вены. Как некогда молодой Шуберт обращался к народным венским мелодиям, так молодые венские музыканты обращаются теперь к Шуберту, учась у него высокой гармонии и ясности стиля.

Пройдите весной мимо открытых окон австрийской школы, и вы услышите звонкие ребячьи голоса, с упоением распевающие «Форель», «Липу» или «Путника» Шуберта. Эти песни звучат как гимн благодарности одинокому бедному музыканту, который, голодая, согревая слабеющим дыханием пальцы, писал волшебные песни для своих далеких, любимых наследников.

В доме номер 54 по Нусдорферштрассе находится музей Шуберта. Здесь 31 января 1797 года в семье школьного учителя двенадцатым ребенком родился мальчик Франц.

Узнав, что я русский, престарелая смотрительница музея искренне обрадовалась. Доверительно сообщила, что часто слушает по радио музыку из Москвы, рассказала, как в разное время в Домик Шуберта приходили советские композиторы — Шапорин, Шостакович, Хачатурян. И тут же безапелляционно заявила:

— Теперь гениальные композиторы есть только у вас!

Я попытался возразить, заметив, что и в других странах есть немало замечательных композиторов и музыкантов, но она перебила меня.

— Это где? Не в Америке ли уж? Нет, спасибо, знаем эту музыку, сыты по горло!

И тут же принялась ругать американских туристов: вваливаются в музей без пиетета, сразу начинают бренчать на клавире, к которому прикасались руки Шуберта, громко разговаривают, смеются.

И опять вернулась к русским. Вспомнила, что одной из первых кинокартин, снятых в послевоенной Австрии при поддержке советской администрации, был фильм о Шуберте. «Многие кадры снимали здесь, в этих комнатах и во дворе. Ведь вот именно здесь, где вы теперь стоите, появился на свет наш Франц». Я невольно отступил два шага назад.

Прощаясь, старая женщина взяла меня за руку. Глядя в глаза, с большим чувством сказала:

— Мой муж и старший сын погибли на войне там, у вас, где-то на Украине. Я знаю, что вы не виноваты. Но смотрите: в мире опять пахнет войной. Вы обязаны сделать все, чтобы ее не допустить. Поймите, только вы можете это сделать.

Вздохнула, добавила задумчиво:

А мой Карли так хорошо играл Шуберта.

* * *

В одно из летних воскресений Альфред Верре повел меня на тихую церковную площадь в Хайлигенштадте. Хотя Хайлигенштадт давно стал городским районом, но здесь, как и полтораста лет назад, узкие улочки, небольшие домики, окруженные садами, пение птиц по утрам.

У живописного двухэтажного домика на Пфарерплатце[64] всегда были хозяева. Однако каждому венцу он известен по имени квартиранта, проживавшего здесь в 1817 году. Его имя начертано на мемориальной доске: «Людвиг ван Бетховен».

Я пересек крохотную Пфарерплатц с глубоким волнением от сознания того, что ступаю по тем же камням, по которым в глубокой задумчивости проходил великий композитор. Перед воротами Эроикахауз моя рука сама потянулась к шляпе. Мы с Альфредом тщательно вытерли ноги и с чувством благоговения переступили порог. Тут нас ожидало горькое разочарование. Домик Бетховена оказался заселенным, его можно было осматривать только снаружи. Во дворе пивная. Там, где рождались бессмертные мелодии, булькало пиво и звякали кружки. Альфред с грустной усмешкой посмотрел на меня и, горестно прижмурив свои подслеповатые умные глаза, покачал головой.

Ни одному из известных композиторов, живших в Вене, не приходилось так часто менять квартиру, как Бетховену. Отчасти это объяснялось его характером, возмущавшим спесивых аристократов и ограниченных филистеров — Бетховен не оказывал знаков почтения даже самым именитым и не хотел считаться с сонмищем мещанских предрассудков, — но главным образом его непрерывным музицированием. Музыка Бетховена в то время казалась слишком громкой и беспокойной. Домовладельцы и соседи спешили избавиться от неприятного постояльца.

Сравнительно долго — с небольшими перерывами с 1804 по 1815 год — Бетховен жил в доме Пасквалати, на Мелькерайбастай, 8. Здесь он занимал две маленькие комнатки под самым чердаком на четвертом этаже. В доме Пасквалати он написал свою единственную оперу «Фиделио», IV, V и VII симфонии и несколько других всемирно-известных произведений.

К дому Пасквалати примыкает небольшой флигель. Это… «Дом трех девушек!» Юный Шуберт часто бывал здесь именно в те годы, когда у Пасквалати жил Бетховен. Молодой композитор боготворил Бетховена[65]. Тайком, на почтительном расстоянии Шуберт иногда сопровождал Бетховена во время его знаменитых прогулок по Вене, когда глухой титан шел, не замечая встречных, погруженный в свои глубокие думы. Потом Бетховен приходил домой и сразу садился за рояль. А Шуберт стоял под окном и слушал. Он был одним из немногих современников, понявших гений Бетховена.

Некоторые исследователи утверждают, что, уже будучи тяжело больным, Бетховен прочитал несколько песен Шуберта и дал высокую оценку его чудесному дарованию. Оба композитора, как упоминалось, похоронены рядом. Но при жизни великие современники, жившие почти в одном доме, ходившие рядом по одной улице, так и не познакомились друг с другом.

Теперь на Мелькерайбастай, 8 находится Errinerungsraum[66] — единственное мемориальное учреждение Вены, посвященное Бетховену, весьма отдаленно напоминающее музей. Он посещается довольно редко и по преимуществу иностранцами. Поднимаясь по лестнице обычного жилого дома, посетитель не встречает никаких вспомогательных указаний. На глаза ему попадаются таблички на дверях квартир с именами жильцов: «Господин Н.», «Господин М.», «Господин… Бетховен»! Сначала турист не верит своим глазам. Потом нерешительно звонит. Дверь открывает скромно одетая женщина — одновременно сторож, уборщица, гид.

— Господин желает осмотреть комнаты? Пожалуйста. Один шиллинг.

Первая комната почти пуста. Здесь стоит рояль, не имеющий никакого отношения к Бетховену, два более чем скромных стенда с малоценными экспонатами, два бюста — копии скульптурных портретов, сделанных с молодого Бетховена; на стенах висит несколько гравюр.

Во второй комнате — конторка, где продаются входные билеты и портреты господ Пасквалати, которые считаются друзьями и покровителями Бетховена. «Покровители» получали с квартиранта за стол и квартиру пятьсот гульденов в год. Чтобы представить себе, что такое были пятьсот гульденов для музыканта, достаточно вспомнить, что после смерти Бетховена его рукописи продавались по одному-шести гульденов за «штуку».

Главными экспонатами музея считаются колечко из волос композитора, сахарница и дверная ручка с замком из дома на Шварцшпаниерштрассе, 15. (Здесь Бетховен квартировал в последние два года жизни. Этот дом, где скончался композитор, не сохранился.)

После смерти Бетховена его имущество и бесценные рукописи были проданы с молотка. Рояль, вещи и рукописи Бетховена позднее попали в Бетховенский музей в Бонне, где великий композитор родился и откуда навсегда уехал в Вену в возрасте двадцати двух лет.

Известно, что Меттерних установил надзор за Бетховеном и собирался выслать его из Вены за «опасные политические взгляды». Но великий музыкант не ведал страха, он не скрывал своей неприязни и презрения к титулованной знати. Он даже досадовал на то, что не всем вельможам доступен язык его бунтарской музыки. «Я завидую поэтам, — сказал однажды Бетховен Грильпарцеру. — Вы можете сказать яснее».

Новизна формы и содержания были причиной того, что музыка Бетховена не сразу нашла признание современников. Сохранилось воспоминание о безмерном удивлении венцев, узнавших, что прославленный Россини приехал из Италии на поклон к Бетховену.

Произведения Гайдна, Моцарта и Шуберта содержат только отблески революционных идей. Симфонии Бетховена полны яростного революционного пламени. Бетховен не только воспринял передовые идеи своего времени, но и сумел в своем творчестве развить их, дать им историческую перспективу. В этом секрет неослабевающей силы симфоний Бетховена, которые и теперь волнуют нас, обогащают чувствами и мыслями.

* * *

Знатоки западной музыки утверждают, что гениальное творчество Гайдна было исходной платформой для двух направлений — симфонической героики, лучшим представителем которой явился Бетховен, и камерного лиризма, наиболее полно выразившегося в творчестве Шуберта. Однако здесь снова можно говорить о взаимном влиянии «детей» и «отцов» и об исторических границах возможности такого влияния.

Иозеф Гайдн, несомненно, находился под влиянием своего гениального ученика — Моцарта, умершего на восемнадцать лет раньше учителя. Взаимное обогащение двух величайших музыкантов конца XVIII века несомненно. Совсем иначе обстояло дело с другим учеником Гайдна — Бетховеном.

Бетховен брал уроки у Моцарта и собирался их продолжить по возвращении из Бонна, куда он ездил на похороны матери. Возвратившись в Вену, Бетховен уже не застал в живых своего учителя. Тогда в числе других он обратился к престарелому Гайдну. Но начавшиеся было занятия вскоре были прекращены из-за творческого конфликта между учителем и учеником. Гайдн, подготовивший появление Бетховена, не мог примириться с Бетховеном! Он не понял новаторства своего ученика, не одобрил его поисков, был напуган воинствующим звучанием его музыки. И тем не менее (это не противоречие, а диалектика) Иозеф Гайдн, как уже отмечалось, все-таки испытал на себе могучее влияние молодого Бетховена!

«Ступень» между Гайдном и Бетховеном оказалась огромной. Старший из них, хотя и стал ненадолго современником младшего, не мог шагнуть к нему. Между ними была целая эпоха в истории музыки. Иозеф Гайдн был ее началом, Людвиг ван Бетховен — завершением.

* * *

Осматривая Вену, советские люди, приезжающие в Австрию, неизменно приходят к знаменитому памятнику в Штадтпарке, который запечатлел короля вальсов таким, как он всегда дирижировал своим оркестром: скрипка у гордой курчавой головы, лихо закрученные усы, стройная фигура во фраке, готовая, кажется, со следующего такта закружиться в вихре вальса вместе со всей танцующей Веной.

Любят и всегда любили в нашей стране искрометную, щедрую и легкозапоминающуюся музыку Штрауса. Его веселые оперетты и мелодичные вальсы были широко известны и любимы в России еще в прошлом веке. Примечательно, что и у нас, и в Австрии наиболее популярны одни и те же вальсы: «Сказки Венского леса», «Жизнь артиста», «Розы юга», «На прекрасном голубом Дунае». Последний стал в Австрии чем-то вроде второго неофициального государственного гимна. И наиболее популярные оперетты в Австрии — «Цыганский барон» и «Летучая мышь» — те же самые, что и у нас.

Король вальсов также очень любил Россию и с неизменной симпатией отзывался о талантливом русском народе. В течение ряда лет Иоганн Штраус выступал с концертами в России. Дирижируя русским оркестром в Павловске[67], он исполнял свои лучшие произведения и музыку русских классиков — Чайковского, Римского-Корсакова. В России Штраус написал несколько вальсов на русские темы: «Прощание с Петербургом», «В Павловском лесу», «Русская деревня».

Добрые отношения между видными представителями русской и австрийской музыкальной культуры сохраняются и поныне. Фамилия Штраус, подарившая миру несколько поколений замечательных музыкантов, — одна из лучших хранительниц этой традиции.

В Москве неоднократно выступал венский дирижер Эдуард Штраус — внучатый племянник короля вальсов. В ряде австрийских фильмов он исполнял роль своего знаменитого предка Иоганна Штрауса. Эдуард Штраус очень похож на деда лицом и фигурой, он также обладает незаурядными актерскими способностями.

Однажды, когда я был в гостях у Эдуарда Штрауса на его венской квартире, он показал мне портрет деда и некоторые его письма из России.

— Дедушка очень любил гостить у вас, — с улыбкой сказал Эдуард Штраус. — В нашей семье сохранились воспоминания, как он рассказывал о России, возвращаясь в Вену. В России умеют слушать музыку, говорил дед.

Эдуард спросил меня — это было еще до его первой поездки в Москву, — какие оперетты Иоганна Штрауса встречаются в репертуарах советских театров. Я назвал. Сказал, что некоторые из оперетт, можно сказать, остаются в репертуаре с момента их первой постановки в России.

«— А все-таки, — с шутливым вздохом изрек Эдуард, — я ни разу не слышал, чтобы дедушку назвали королем оперетты.

— Он же король вальсов.

— Ну так что? У нас есть один промышленник — вы знаете о ком я говорю, это Маутнер Маркхоф, он и пивной король и король горчицы.

Мы посмеялись.

— Дедушка написал шестнадцать оперетт, половина из них в репертуарах музыкальных театров целого ряда стран, и все-таки я, к сожалению, не внук короля оперетты. Знаете почему?

— Почему?

— Потому что оперетта появилась на свет не сразу. Потому что неизвестно, кто ее папа. Много пап. Потому что до сих пор вообще неизвестно, что такое оперетта. Известно только, что она венка. Это уж бесспорно. А ее папы — Франц Зуппе, Карл Миллекер, Карл Целлер, Ференц Легар, Лео Фалль, Имре Кальман, ну и мой дедушка. Видите, сколько. И так как их много, то ни одного из них не назовешь «королем».

Вы знаете, — продолжал Эдуард Штраус, — что Вена собирается отметить столетие венской оперетты. Каждому из названных композиторов благодарные потомки, разумеется, отдадут должную дань посмертных почестей, но ни один из них не будет выделен как главный создатель. И это справедливо. Венцы, конечно, не обошлись без шуток. Одна газета уже выступила с родословной оперетты: «Мама — классическая опера и папа — классический водевиль до сих пор стыдятся своего дитяти, произведенного на свет в веселую минуту. Неизвестно, что было бы с этим незаконнорожденным ребенком, если бы его не взяла на воспитание добродетельная Вена».

Газета довольно любопытно рассказывает о появлении на свет и первых шагах «незаконнорожденного ребенка». Послушайте, как, по ее мнению, это было:

Еще будучи мальчиком, «еврейский музыкант из Кельна Якоб Эберст», перебравшийся в Париж, услышал там музыку Иоганна Штрауса-отца в исполнении его оркестра. Кельнский мальчик испытал на себе всесильные чары грациозной и темпераментной венской музыки. Это решила судьбу Якоба Эберста. Он надумал стать опереточным композитором и назвался Джиакомо Оффенбах. Оперетты Оффенбаха «Прекрасная Елена», «Перикола», «Орфей в аду» услышал Франц Зуппе — молодой музыкант, переехавший с родителями из Бельгии в Вену. (На первых порах Зуппе даже не знал немецкого языка, но его мать все же была венка!) Молодой Франц Зуппе решил, что он сам сможет написать нечто подобное. И, действительно, тут же взял и написал оперетту. Так оперетта попала в Вену, на «необходимую ей первородную почву». После Зуппе пышным цветом расцвел Иоганн Штраус-сын, затем на рубеже двух веков появились неистощимые на выдумку мадьяры — Ференц Легар и Имре Кальман. И уж тут можно сказать, что дело было в шляпе.

— Ну что ж, — сказал я, когда мы опять вдоволь посмеялись, — «родословная» венской оперетты рассказана, конечно, в несколько опереточном стиле, но все-таки многое, особенно касающееся ее «международного происхождения», действительно соответствует фактам.

— Да, да, — ответил Эдуард Штраус, — но все-таки она — венка.

* * *

Венская оперетта — яркое достижение легкой музыки.

Я видел много хороших постановок в Фольксопере, где обычно идут оперетты, но мне почему-то надолго запомнился спектакль — «Граф Люксембург» Легара. Наверное, потому, что этот спектакль был одной из стычек между защитниками венских классических традиций и модернистами.

В прологе к оперетте артисты Фольксоперы подвергли остроумному осмеянию тех постановщиков, которые со своею заумью, с абстрактными унылыми декорациями и нелепыми костюмами превращают хорошую драматургию в бессмысленную «аллегорию телодвижений».

Поднялся занавес, и зритель увидел на сцене какую-то безликую толпу в серых балахонах. Перед толпой появился Рене (Граф Люксембург) и начал тоскливо скулить, подражая модернистам. Публика была в ужасе. Неужели и веселую оперетту Легара будут теперь играть таким манером?!

Вдруг Рене засмеялся и одним махом содрал с себя серый балахон. «Венская оперетта, — провозгласил он, — задыхается. Ее можно играть только так, как играли наши деды». Грянула веселая музыка Легара, актеры моментально преобразились, и вот зашумела живописная толпа опереточных парижан. Все так и осветилось сразу ярким солнцем подлинного искусства! Зрители восторженно аплодировали.

Среди публики появилась Анджела в абрикосовом платье, с большой серой муфтой. В муфте сидел прелестный живой котенок. Певица, непринужденно напевая свою арию, прошла через зал, остановилась у правой ложи и, продолжая петь, свободно и красиво вовлекала в игру с котенком умиленных зрителей.

Арманда и Жюльетту, сидящих на подоконнике мансарды, постепенно поняли на невидимых тросах под самый потолок. На подоконнике висело бутафорское штопаное белье. Молодожены болтали ногами, целовались и щебетали над головами зрителей, как две птички, поднявшиеся в небо Парижа.

Бравого Рене в картонной маскарадной короне статисты вынесли на руках из фойе и через зрительный зал понесли на «троне» к сцене. Граф дирижировал карнавальным хором — знакомую мелодию подхватил весь зал. Вена пела! Как в «старое доброе время». Как в фильме нашей юности «Большом вальсе»…

Традиции и модерн

Каждый год в Вене и других городах Австрии — Зальцбурге, Граце, Брегенце проводятся традиционные музыкальные фестивали — «фествохен». Программа музыкального праздника, в котором преобладают произведения австрийских и немецких композиторов, составляется задолго до его открытия. Ее широко рекламируют за рубежом. Для участия в фествохен приглашаются выдающиеся оркестры и известные исполнители из других стран. Особенно широко фестиваль проходит в Вене.

Кроме концертов в прославленных венских концертных залах — Концертхаузе, Музикферайне, Софиензеле, Штадтхалле — во время двухнедельного фестиваля проводятся выступления любительских оркестров, хоров, певцов и музыкантов прямо на площадях и улицах города.

На площадь перед ратушей послушать музыку приходят тысячи венцев. Красивое здание ратуши по случаю фестиваля иллюминируется. Теплый вечер спускается на город. Тихо, даже не шелестят каштаны Ринга. Издалека слышна знакомая мелодия. По ней, как по нити Ариадны, идет чужеземец, попавший в Вену в эти чудесные дни, и мелодия приводит его на площадь, где стоит притихшая толпа, где можно подглядеть живую душу венца.

В такие вечера видишь, что, несмотря на все испытания времени и все напасти «неокультуры», жива добрая веселая Вена. Она проявляется прежде всего в симпатиях и антипатиях народа, в верности венцев классической музыке, в почтительном отношении к творцам музыкальной славы Вены, в их нежной любви к лучшим традициям родного города.

Однажды я поравнялся на улице с группой музыкантов, возвращавшихся после выступления на площади. Посоветовавшись, они подошли к памятнику Бетховена, установленному напротив Концертхауза, сняли шляпы, стали в три ряда и сыграли в честь Бетховена торжественную мессу. Потом положили к памятнику цветы и молча разошлись в разные стороны.

Подобное я наблюдал и в других австрийских городах. Я видел, как трогательно чествовали жители Зальцбурга своего Моцарта. На площади, где установлен памятник композитору, стояла молодежь с факелами, в каждом окне горела свеча, колокола отбивали ночную серенаду Моцарта. И было так много просветленных добрых лиц. А наутро на узкой улице перед домом Моцарта[68], на соседних улицах, на набережной Зальцаха стояли тысячи людей и слушали мелодию лучезарного гения, доносившуюся из открытого окна. Звучали клавир и скрипка, на которых когда-то играли Моцарт и его сестра. Люди стояли с зонтиками. Шел дождь, а люди стояли не шелохнувшись. Потом они запели. Так жители Зальцбурга отмечали двухсотый день рождения своего самого славного сына.

В небольшом ресторане Зайлера, неподалеку от Тюркеншанцпарка, несколько раз в году заседает кружок друзей Легара. За столом, украшенным цветами, над которым висит портрет композитора, седые, старомодно одетые венцы задумчиво потягивают светлое вино, ведут долгие задушевные беседы, вспоминая своего «незабвенного Ференца».

Музыкальная Вена по праву гордится своей Оперой, возрожденной в 1955 году из развалин войны. Заслуженной славой за пределами страны пользуется оркестр Оперы, его дирижеры и солисты.

Любят венцы свою Оперу, но далеко не каждый венец побывал в ней хотя бы один раз за всю жизнь. Слишком дорого стоит билет. Студенты музыкальных учебных заведений покупают «стоячие» места. На небольшой площадке, огороженной шнуром, на протяжении всего спектакля стоит притихшая жадная толпа молодежи — будущее венской музыки. И именно отсюда раздаются самые горячие аплодисменты талантливому, именно здесь вершится самый строгий и справедливый суд.

Прекрасен венский Симфонический оркестр, который успешно соревнуется в мастерстве с венским Филармоническим оркестром, как называют оркестр Оперы. Оба часто выезжают на гастроли в другие страны. Бывали они и у нас в Советском Союзе.

Подолгу гастролирует за рубежом и венский хор мальчиков. «Моцартовские поющие мальчики» — так называется этот хор — имеют давние замечательные традиции а капелла.

Большим мастерством и тонким вкусом отличаются австрийские инструменталисты.

Однако в последние десятилетия в Австрии было почти традицией, когда музыкант, добившийся признания в своей стране, уезжал за границу. Правда, многие выдающиеся дирижеры, музыканты и певцы покинули Австрию в период господства реакции и во время фашистского аншлюсса. Но талантливые люди покидают свою родину и теперь. Многие в самый разгар концертного сезона предпочитают гастролировать за рубежом. Большую досаду у любителей музыки вызывают довольно частые случаи, когда в оперном спектакле по причине зарубежных гастролей вместо солистов-премьеров выступают их дублеры.

Бывает так, что прославленные артисты возвращаются в Австрию — с капиталом или с болезнями — только на закате жизни, только для того, чтобы «умереть дома». Австрийцы со смешанным чувством гордости и горечи называют имена своих любимых дирижеров, управляющих знаменитыми американскими оркестрами, солистов, поющих в Ла Скала, музыкантов, успешно гастролирующих по всему свету. Платонические рассуждения австрийского радио и печати о вреде «экспорта интеллигенции» не дают существенных результатов. Все дело в том, что музыкантам и композиторам в Австрии Живется нелегко. Штатных должностей мало, оклады низкие, найти достойный заработок трудно. Марсель Рубин как-то рассказал мне, что одному из его коллег, видному композитору, заплатили за дирижирование в большом концерте семьдесят пять шиллингов[69].

В связи с отмечавшимся в Австрии двухсотлетием со дня рождения Моцарта Австрийское объединение работников искусства и науки обратилось с призывом к правительству и парламенту. Напомнив о печальной судьбе Моцарта, Объединение требовало по возможности улучшить положение музыкантов и композиторов. Обращение осталось без ответа.

Гордясь музыкальными традициями Вены, городские власти по существу делают очень мало для дальнейшего развития музыкального искусства. Для деловых кругов музыкальная слава Вены, Зальцбурга и Граца имеет в первую очередь коммерческое значение.

Имя Моцарта носят десятки ресторанов, кафе и отелей. Самодовольный сытый Моцарт в завитом, белом парике и бархатном камзоле улыбается с конфетных коробок и коньячных бутылок. В провинциальной гостинице постоялец вдруг обнаруживает в богатой рамке под стеклом вырезку из пожелтевшей газеты, где делается сообщение о первом представлении «Волшебной флейты». Хозяин гостиницы, говоря с гостем о Моцарте, умно и растроганно покачивает головой. Но потом выясняется, что владелец отеля ни разу в жизни не был в опере и знает о Моцарте только то, что его имя привлекает иностранных туристов.

Имена великих австрийских композиторов начинают пускать в оборот даже иностранные фирмы, проникшие в Австрию. В Вене, например, есть «Шубертовский гараж». Он принадлежит компании «Сокони Ойл»…

«Отцы города» очень мало заботятся о том, чтобы уберечь молодежь от проказы гнилого модернизма.

Нашим любителям музыки даже трудно себе представить, в какие дикие оргии превращаются иногда выступления знаменитых гастролеров из Соединенных Штатов, Западной Германии, Франции и других стран «свободного Запада».

Их появлению предшествует шумная реклама: «В Вену едет «Воющий дервиш», «Король рок-н-ролла». «Патер с гитарой», «Вы будете хохотать, рыдать и орать», «Двухнедельные гастроли Плаксы».

На сцене перед микрофоном «стильно одетый» глухой парень. Он поет с завыванием под оркестр и жалобно всхлипывает. Это и есть Плакса. Постепенно нарастает психоз — в зале вслед за Плаксой начинают всхлипывать и рыдать юные истерички, за ними кое-кто из их молодых кавалеров. После «концерта» все расходятся довольные. О! Оригинально! Шик! Есть о чем поговорить! На следующий день зал опять переполнен. Сборы во много раз больше, чем от настоящего концерта.

Другие «гастролеры» признают музыкальными инструментами только… будильники. Третьи — идут еще дальше. Они по ходу «концерта» рубят рояль топором. Бывают и массовые радения: один гастролер везет другого по полу на контрабасе. Трубач, издавая истошные звуки, катается со своей трубой по сцене, будто на него напал рой пчел. Некое человекоподобие, разбившее свою бедную скрипку на куски, с треском рвет на себе костюм. Часть публики «детонирует». Распоясавшиеся желторотые юнцы грызут галстуки, ломают стулья, свистят, хрипят, стонут. Какой-то прыщавый верзила, посадив себе на шею полуголую девицу, ошалело скачет по залу…

Нужно ли удивляться, что подобные «концерты» неоднократно заканчивались вмешательством полиции и пожарной команды, которая, как взбесившихся животных в цирке, разгоняла «любителей музыки» холодной струей из брандспойта.

И все-таки Вена гораздо лучше других городов Запада выдерживает осаду чумы модернизма. Большинство венцев осуждают, презирают и высмеивают поклонников эпилепсии в музыке. Не находят признания и другие уродства. Австриец Шенберг, например, основоположник школы атональной музыки, имеет в своей стране гораздо меньше последователей, чем в других странах Запада.

Богатое классическое наследие и крепкие реалистические традиции помогают венским музыкантам преодолевать нездоровые течения. Конечно, есть равнодушные, считающие все это случайным, временным, обязательным «для каждого поколения». Они говорят: «все были молодыми», «надо же и им перебеситься», «потом все встанет на свое место». Но немало и дальновидных. Они понимают, что подобные явления в венской музыке — признак тревожный: пора принимать решительные меры.

Кое-что о венском театре

В Австрии крупных драматических театров немного. Даже не все столицы земель[70] могут гордиться своим хорошим театром.

Главные прославленные драматические театры находятся в Вене, но их можно перечислить на пальцах одной руки: Бургтеатр, его филиал Академитеатр, театр в Иозефштадте, Фолькстеатр, театр ан дер Вин, Раймундтеатр. Однако каждый из этих театров имеет свой стиль и свою программу, сложившиеся в результате длительного и часто противоречивого творческого развития.

История венского театра переплетена с историей музыки Вены.

В средние века из богатого фольклора придунайских народов развивается «площадный театр». Во время праздников на ярмарках странствующие комедианты импровизировали сценки из жизни, сопровождая свое выступление пением и танцами. Так же как и музыка, венский народный театр при своем развитии испытал влияние итальянского и славянского фольклора.

Первый постоянный театр появился в Вене в начале XVIII века. Его создание связано с деятельностью венского народного актера и драматурга Иосифа Страниц-кого, обобщившего опыт площадного театра.

В конце века в предместьях Вены существовало уже несколько небольших народных театров, среди них наиболее популярным и значительным по своему художественному направлению был театр в Иозефштадте, или коротко Иозефштадт.

Очень характерны для этого периода колоритные фигуры выдающихся актеров-драматургов Фердинанда Раймунда и Иоганна Нестроя, творчество которых питалось богатейшими источниками народного искусства.

Подобно Мольеру, Фердинанд Раймунд[71] был исполнителем главных ролей в комедиях, написанных и поставленных им самим. Пьесы Раймунда богаты юмором, увлекательной игрой фантазии, здоровыми эмоциями. Его герои необычайно реалистичны и полнокровны, они не блекнут со временем, как будто вырублены мастером из нестареющего мореного дуба. Такие комедии, как «Девушка из царства фей, или Крестьянин-миллионщик», «Расточитель», «Король духов и враг людей», до сих пор остаются в репертуаре австрийских театров. О талантливом народном комедианте рассказывают веселые легенды. Именем Раймунда назван один из театров Вены.

Иоганн Нестрой[72], родившийся несколько позднее Раймунда, стал как бы его преемником и продолжателем. Этот на редкость одаренный человек был ярким, глубоким сатириком и мастером пародий. Его пьесы «Злой дух бродяжничества», «Он хочет пошутить», «Свобода в медвежьих углах», «Ореншпигель», «Чувствительный тюремщик» и другие по своему характеру очень близки комедиям эпохи Возрождения. И сейчас еще в памяти народа живы меткие шутки и пародии Нестроя, в которых он высмеивал чванливых дворян, невежественных буржуа, попов и монахов.

Преемником Раймунда и Нестроя можно считать «венского комедианта» Александра Жирарди, жившего много позже, в конце XIX и начале нашего века. С жизнерадостным, обаятельным юмором изображал Александр Жирарди героев Раймунда и Нестроя. Он был первым исполнителем знаменитой «Песни фиакрщика», которая является такой же неотъемлемой частичкой Вены, как Пратер и Гринцинг, хойриген и фашинги[73]. Эта песенка, вероятно, лучший образец очень популярной в Вене разудалой шуточной песенки, исполняемой на диалекте.

Советскому зрителю известны некоторые эпизоды из жизни Жирарди по австрийскому послевоенному фильму «Венский комедиант». В этом фильме роль Жирарди исполнял другой замечательный венский артист — Карл Парила. Сам Жирарди снимался в первом австрийском художественном фильме. Фильм сохранился в Вене и имеет большую историческую ценность.

Наследниками великих народных комедиантов выступают теперь венские юмористы, исполнители пародий и шуточных песен. Эти, близкие народу, неувядающие, чисто венские жанры живут и развиваются независимо от деятельности крупных профессиональных театров.

* * *

Годом рождения знаменитого Бургтеатра считается 1776 год. Создан он был как театр придворный, императорский. Первыми спектаклями, поставленными при Марии-Терезии и Иосифе II, были пьесы итальянских авторов. Условности и аристократические традиции придворного театра с самого начала находились в противоречии с наследием реалистического народного искусства, с запросами широкого зрителя. Постепенно в репертуаре театра стали появляться, а затем и преобладать произведения немецкой и австрийской классики, лучшие произведения мировой драматургии. В начале XIX века в Бургтеатре сложился ансамбль замечательных артистов. Это было подлинное рождение крупнейшего драматического театра Вены.

Апогея своего развития Бургтеатр достиг в середине XIX века, когда его директором был драматург Г. Лаубе. В это время на сцене играли прославленные артисты Зонненталь, Левинский, Шарлотта Вольтер и др. Их портреты висят в картинной галерее верхнего фойе Бургтеатра.

Последней крупной фигурой Бургтеатра перед первой мировой войной был трагик Иозеф Кайнц. Он обладал исключительным сценическим темпераментом, редкой выразительностью и глубиной психологического проникновения. Кайнц известен как лучший в Австрии исполнитель роли Гамлета. Около Тюркеншанцпарка в цветущих кустах ему поставлен памятник. Иосиф Кайнц в костюме Гамлета печально вопрошает череп Йорика: «Где теперь твои каламбуры?»

Фашистская оккупация нанесла австрийскому театру тяжелый удар. Прогрессивные деятели искусства не могли работать. Подручные Геббельса пытались превратить искусство Вены в орудие фашистской пропаганды. Гибло все ценное, что было накоплено веками.

В конце войны на долю Бургтеатра выпало самое тяжелое испытание. Его здание было разрушено, и он на целых десять лет прекратил свое существование. Любовь венцев к своему крупнейшему драматическому театру, самоотверженный труд австрийских строителей и артистов помогли возродить его из руин. В 1955 году Бургтеатр вновь торжественно открыл свои двери для зрителей.

В репертуаре Бургтеатра преобладает классика. Некоторые спектакли остаются на сцене десятки лет. Между прочим, одной из первых постановок Бургтеатра после возрождения была бессмертная комедия А. С. Грибоедова «Горе от ума». Роль Фамусова исполнял Рауль Аслан — директор Бургтеатра, выдающийся актер и деятель искусства, который считается последователем К. С. Станиславского[74]. В филиале Бургтеатра была осуществлена постановка нескольких пьес А. П. Чехова.

Бургтеатр воспитал целую плеяду крупных артистов. Артистическая семья Тимиг — Гуго Тимиг и его дети Елена, Ганс и Герман — целая страница в истории австрийского театра. Елена Тимиг — вдова крупнейшего художника и реформатора немецкого театра Макса Рейнгардта[75].

Среди артистов старшего поколения такие крупные мастера, как Отто Тресслер, Роза Альпбах-Ретти, Рудольф Майнгардт, Альма Зайдлер, Хильда Вагнер, Фред Хеннинг, Эвальд Бальзер, Паула Весели, Атилла и Пауль Хёрбигер.

У других драматических театров — Фолькстеатра, Камерного театра, театра ан дер Вин и Раймундтеатра — также имеются свои знаменитости, такие артисты, как Анна Розар, Отто Вагерер, Ганс Ярай, Марийка Рёк, Ганс Мозер, Рихард Романовски и др.

* * *

Рассказывая о драматических театрах Вены, нельзя не вспомнить о закрытом в 1955 году театре «Скала».

Созданный в первый послевоенный год, «Скала» стал самым популярным театром у простого венского люда. Здесь играли любимые народом артисты. Каждая премьера «Скала» была большим культурным событием. Театр брал для своих постановок лучшие произведения австрийской драматургии и зарубежную классику. Широкий венский зритель едва ли не впервые познакомился здесь с некоторыми пьесами А. Островского, Н. Гоголя, А. Чехова, Л. Толстого и М. Горького, а также с несколькими пьесами современных советских авторов.

Трудовая Вена любила театр не только за его прогрессивное направление и хороший вкус, но и за тесную связь с народом. В свободное время артисты выезжали на окраины столицы и в провинции, приходили на заводы и в учреждения, где рассказывали о творчестве различных писателей, читали отрывки из австрийской классики, показывали отдельные сцены из своих постановок, стараясь усилить любовь к национальной культуре. Ведущие артисты «Скала» — Вольфганг Хайнц, Карл Парила, Эрика Пеликовская, Гертензе Раки, Эмиль Штер — пользовались огромной популярностью среди австрийского зрителя. Они охотно передавали свой опыт артистической молодежи. В лучших театрах Австрии и теперь можно найти немало воспитанников «Скала».

После того как театру было отказано в финансовой поддержке со стороны государства, он стал испытывать большие трудности. Артисты не пошли на увеличение стоимости билетов, хотя сами они стали получать жалованье намного меньше, чем их коллеги в других театрах, финансируемых государством. Некоторые из них долго работали только из любви к искусству, не получая за свой труд ни гроша.

В это время встал вопрос о продлении арендного договора на помещение, занимаемое театром. Дирекции дали понять, что контракт не будет продлен, потому что на помещение претендует некая кинопрокатная компания.

«Скала» упорно боролся. На его стороне была вся прогрессивная интеллигенция Вены. Зрители проводили подписку и собирали средства в поддержку любимого театра. Но борьба была неравной. Те, кто были против «Скала», имели в своих руках большие финансовые и политические средства. Театр был закрыт, ведущим артистам пришлось уехать в ГДР.

Здание театра «Скала» так никому и не понадобилось. Несколько лет оно стояло закрытым на замок, с выбитыми окнами, пока полиция не объявила его «опасным для прохожих». Тогда здание разобрали на кирпич…

* * *

Драматические театры Вены обновляют свою программу довольно часто. Но это объясняется отнюдь не их творческими возможностями. Все дело в том, что слишком узок круг зрителей, которым доступно посещение театра. Иногда новая постановка снимается буквально после нескольких спектаклей, потому что небольшое число постоянных зрителей уже просмотрело пьесу и после этого кассовый сбор резко падает. Исключение составляют некоторые спектакли Бургтеатра, которые держатся на сцене в течение ряда лет. Лучший театр страны считают для себя обязательным посетить иностранные туристы и приезжие из австрийских провинций. У государственных театров, каким является Бургтеатр, больше материальных средств, поэтому у них больше хороших актеров, спектакли они выпускают лучше оформленные, с великолепными декорациями и костюмами.

Плохое оформление других театров, испытывающих материальные трудности, конечно, не единственная и не главная причина слабого успеха у широкого зрителя. В первую очередь это объясняется тем, что они часто обращаются к малопонятным пьесам экспрессионистов и абстракционистов.

Постановщики спектаклей в Фолькстеатре считают возможным обставлять сцену условными декорациями даже в классических спектаклях.

Артисты появляются на сцене в весьма приблизительных костюмах, без необходимого грима, с современной прической. Главное же — они подчас обходятся без сценических образов, считая обязательным донести до зрителя только текст. Обычно все это декларируется как «поиски новых форм».

Вместе с тем среди режиссеров и артистов Фолькс-театра имеются по-настоящему талантливые люди. Они осуществили ряд хороших постановок. Большим успехом пользовалась трагикомедия Фридриха Дюрренмата «Визит старой дамы», дающая сатирический гротескный образ послевоенной Европы, «облагодетельствованной» планом Маршалла. Довольно удачно был поставлен «Ревизор» Н. В. Гоголя, «Маленький гений» и «Злой дух бродяжничества» И. Нестроя.

* * *

Несколько слов об особенностях буржуазной критики.

Успех талантливого спектакля у зрителя вовсе не гарантирует того, что к нему благосклонно отнесется театральная критика. Чаще всего наблюдается обратное.

Рецензии на спектакли появляются в газетах регулярно, но они предназначены для очень узкого круга театральных гурманов. Впечатление такое, что рецензенты пишут друг для друга. Язык критической статьи предельно изыскан, форма подачи сложная, мысли заумные. Погоня за оригинальными суждениями, узаконенная вкусовщина уводят от главного — от оценки художественных достоинств пьесы по существу, от социологического анализа. Это, пожалуй, самые типичные черты австрийской буржуазной критики. Воспитывать хороший вкус она не призвана. Правда, среди венских знатоков театра есть несколько блестящих театральных критиков, но они, к сожалению (по-видимому, по независящим от них обстоятельствам), выступают гораздо реже. Что касается газетных штатных критиков, то они, как правило, бранят талантливую реалистическую пьесу и превозносят всякие психопатологические вывихи. Наутро после огромного успеха спектакля открываешь газету и читаешь о «провале». А в другой раз, когда раздосадованный зритель уходил из театра в середине действия, горе-критики пишут о «замечательном успехе».

— Ваши советские театральные критики, — сказал мне однажды большой знаток театра Эдмунд Кауэр, — воспитывают хороший эстетический вкус у зрителя. Это — труднейшая, но благородная задача. Большинство моих коллег — австрийских критиков — никогда даже не ставили перед собой подобной задачи. У вас говорят: «Искусство для народа». Наши эстеты утверждают как раз обратное: «Искусство — это не для народа». Они исходят из того, что искусство — удел немногих избранных, В этом принципиальное расхождение.

«Келлертеатры», кабаре,

цирк, «Айсревю»

«Келлертеатр» — нарицательное название для маленьких профессиональных театриков, которые обычно размещаются в подвале. У них есть свой постоянный зритель — непризнанные молодые таланты, отставные артисты, настроенные критически ко всему «нынешнему», падкие до всего оригинального студенты, наконец, многочисленные родственники, знакомые, поклонники и поклонницы, которые знать не хотят никаких других театров, кроме того, где играет «наш Францл» или «наша Лизль». Остальная часть публики — в том числе иностранные туристы — привлекается рекламой какой-нибудь необычайной во всех отношениях пьесы, нашумевшей эксцентричной постановкой и, наконец, экзотикой самого «подвала».

«Келлертеатры» много экспериментируют и, надо сказать, иногда удачно. Правда, бывает, что это вынужденное экспериментаторство, связанное с недостатком средств на хорошие декорации и настоящие костюмы, малыми габаритами сценической площадки и тем, что артистам приходится играть не перед строгими рядами зрителей, а перед публикой, сидящей за стаканом вина, у столиков, между которыми снуют далекие от благоговения перед музами кельнеры.

Среди исполнителей «келлертеатров» преобладает молодежь, которой не хватает места в крупных драматических театрах. Их, как уже сказано, мало. Вакантные места появляются очень редко, кроме того, нужна протекция. В Фолькстеатр, например, попадают по протекции венской организации СПА. Стать артистом Бургтеатра молодому артисту еще труднее, чем молодому неизвестному поэту напечатать свои стихи в толстом журнале.

Среди артистической молодежи «келлертеатров» нередко встречаются даровитые юноши и девушки. Говорит, иногда режиссеры больших театров спускаются в подвалы, чтобы поискать там что-нибудь интересненькое. Но поднимаются из подвалов на подмостки крупных театров, конечно, счастливые единицы.

Небольшая сцена и крохотный зрительный зал требуют особой, «нетеатральной» манеры игры. Артистам не нужно напрягать голос. Они ведут себя «по-комнат-ному». Значительный эффект получается при исполнении интимных, лирических сцен. Отдельные мизансцены в «келлертеатрах» проходят более увлекательно, чем в больших театрах.

Самые известные из венских подвальных театров — Калейдоскоп, театр дер Кураж, театр ам Паркринг, Интимес театр, Ди Трибюне, Эксперимент ам Лихтенверд и др. Большинство этих театров возродилось вновь после войны в тех же подвалах, которые занимали их предшественники, погибшие в период аншлюсса.

* * *

Небольшие кабаре, где зрители тоже обычно сидят за столиками перед эстрадой, как и «келлертеатры», очень типичны для вечерней Вены. Они привлекают публику веселой музыкой, сатирическими сценками, остроумными куплетами и пародиями на злобу дня, хотя все это подается вместе с обязательной полу-порнографической приправой.

В программах кабаре нередко присутствует элемент острой социальной критики. Типичным в этом отношении является популярное кабаре «Симплициссимус», или коротко, по-венски, «Зимпль». Среди артистов этого кабаре любимцы венской публики: Эрнст Вальдбруннер, Фриц Мюлар, Макси Бём, Хайнц Конрад, исполнительница юмористических песенок Цисси Кранер.

Полуночные кабаре «Мулен Руж», «Кузанова» и «Максим» известны главным образом выступлениями полуголых танцовщиц, джазовой истерикой и модным на западе стриптизом. Последний «номер», как известно, состоит в том, что «артистка», выхваченная из темноты лучом прожектора, постепенно освобождается от платья. Вместе с заключительным аккордом джаза падает последняя деталь одежды, и в тот же миг гаснет свет.

Венский профсоюз артистов кабаре заявил как-то, что он не признает исполнительниц стриптиза профессиональными артистками. Вполне резонно: от того что порнографию вытащили на сцену, она не стала искусством.

* * *

В Австрии нет государственного цирка. Поэтому сравнивать небольшие частные цирки, которые гастролируют по Австрии и другим странам Западной Европы, с нашими цирками было бы просто нелепо.

Положение бродячих цирковых трупп в Европе за последние сто лет изменилось очень незначительно. Разница только в том, что они разъезжают теперь не в ободранных фургонах, запряженных заморенными клячами, а на крытых грузовиках. Жизнь кочующих артистов и животных цирка по-прежнему тяжелая и неустроенная.

Зимой 1959 года в нескольких австрийских газетах был опубликован трогательный призыв к населению спасти бедных животных одного частного цирка, умирающих от голода и холода. Потом газеты писали о великодушии отдельных граждан, приносивших в цирк корм и топливо.

Для того чтобы получить ангажемент, некоторые цирковые артисты прибегают к довольно странной, на наш взгляд, рекламе.

Так, несколько лет назад один молодой артист просидел на канате, натянутом между двух вышек, сто двадцать часов. Днем к вышкам, установленным на берегу Дунайского канала, приходили люди, смотрели. Закутавшись в три или четыре старых пальто (было довольно свежо), опухший, небритый парень, зацепившись руками и ногами за канат, дремал. На случай падения внизу была подвешена сетка. Иногда парень переползал по канату к площадке из досок, прибитой к одной из вышек, для того, чтобы не прерывая «номера», закусить и напиться.

О другом, трагическом случае мне рассказал Альфред Верре.

Это было в Вене в 1949 году. Протянув канат через Дунайский канал, около венского кинотеатра «Урания», безработный цирковой артист Иозеф Айземан с шестнадцатилетней дочерью на плечах несколько раз переходил с берега на берег, балансируя длинным шестом. Обессилевший от голода, артист потерял равновесие и упал. Вместе с дочерью он разбился насмерть о камни гранитной набережной.

Перед входом в Пратер много лет сидел старый цирковой артист-жонглер. Балансируя мячом на палке, установленной на лбу, старик играл на скрипке. В последнее время ему все с большим трудом удавалось успешно доводить до конца свой номер. Мелких монет в изношенной мятой шляпе, лежащей на земле перед артистом, становилось все меньше…

* * *

Австрия — родина балета на льду, этого особого рода «синтетического искусства». В нем сочетаются высокая спортивная техника, элементы балета и цирка. Сейчас и в других странах появились подобные труппы фигуристов, но венское «Айсревю», имеющее давние традиции, по-прежнему остается одним из лучших выразителей этого жанра.

Более двадцати лет Венским балетом на льду руководит его создатель и постановщик всех спектаклей Вилли Петер.

Когда-то Вилли Петер был простым фигуристом. Вместе с «Айсревю» он вырос в крупного мастера. Выезжая со своим ансамблем во многие страны мира на гастроли, художественный руководитель и его помощники стремятся открыть для себя побольше национальных танцев. Лучшее из увиденного используется при работе над очередной программой. Венское «Айсревю» почти всегда показывает интернациональную танцевальную программу, и в этом одна из причин его успеха во время зарубежных гастролей.

«Айсревю» обогатило свой репертуар и после гастрольных поездок в Советский Союз. В его программу вошли русские и украинские танцы.

Беседуя с Вилли Петером и солистами «Айсревю» после их возвращения из Советского Союза, я убедился, что все без исключения участники поездки с восторгом отзываются о чутком и добросердечном советском зрителе.

— Мне особенно дорого, — сказал Вилли Петер, — серьезное и дружественное внимание к нашему балету на льду со стороны деятелей большого советского искусства. Нас глубоко тронуло, что рецензии на наши спектакли были написаны крупнейшими мастерами прославленного русского балета.

«Свободная пресса»

Благодушно настроенный после второго ахтеля вина старый венский портной лукаво и настойчиво допытывался у меня:

— Нет, ты все-таки скажи мне, сынок, всю правду. Ну вот кончил ваш рабочий свое дело на заводе. Суббота, значит, потом воскресенье. А если он захочет поехать куда-нибудь поудить рыбку? Километров, скажем, за сто? Может? Скажи, может? Вот тут-то ты и соврал, сынок. Соврал. Мне доподлинно известно, что у вас там диктатура. Не может он при диктатуре из своего города никуда выезжать. Мне это доподлинно известно. Меня не собьешь с толку. Я, сынок, человек мыслящий. Газеты читаю, радио слушаю…

Хозяйка отеля в курортном городке Бад-Гастайн пригласила меня на чашку кофе, чтобы потом рассказывать своим знакомым, что у нее в гостях был «настоящий русский». Желая быть любезной, она сказала мне:

— Ваша страна делает за последнее время большие успехи в науке. — И со вздохом добавила: — Жаль только, что вы опять хотите войны.

Толпа зрителей перед трамплином. Идут международные соревнования лыжников. Парнишка лет двенадцати убежденно говорит приятелю:

— Сейчас очередь русского. Если он не прыгнет дальше всех, то его в Москве расстреляют. Жалко, правда? Давай помолимся, чтобы он дальше всех прыгнул?

Постепенно я понял: люди не виноваты — они жертвы «свободной прессы». Если в течение всей жизни человеку каждый день с утра до вечера белое называть черным, а черное белым, то в конце концов он может действительно поверить или по крайней мере будет сомневаться: правда ли так уж бело белое и черно черное?

* * *

В Австрии издается несколько десятков газет с общим тиражом около двух миллионов экземпляров. По внешнему виду они отличаются: солидные, бульварные, партийные, беспартийные, ежедневные, еженедельные, ежемесячные, малого формата, большого формата, отпечатанные на ротаторе и на лучших печатных машинах, позволяющих делать цветное фото; газеты, которые выходят более двухсот лет, и газеты, которые, как пузыри на дождевых лужах, появляются и тут же лопаются. Называются они тоже по-разному: «независимые», «надпартийные», «внеполитические», «демократические» и т. п. И все-таки разные по внешнему виду и объявленному назначению, они на самом деле очень одинаковы: они вовсю стараются оставить читателя там, где он находился сегодня, и ни за что не пустить его в будущее. Буржуазная печать и мало чем отличающаяся от нее печать социалистов внушают людям мещанские идеалы— растительное благодушие, общественную инертность, постоянное смирение, всячески подслащивают окружающую действительность, прячут от них правду о мире социализма.

Множество газет постоянно остается нераскупленными и непрочитанными, даже самые популярные газеты имеют сравнительно небольшой круг читателей. Многие люди в Австрии вообще никогда не читают газет. Из тех же, кто проявляет хоть какой-то интерес к газетам, вероятно, половина только бегло просматривает их, причем не покупая, а одалживая у соседа, сидя за столиком в кафе, стоя на улице у витрины киоска. Газеты дорогие, а интересного в них мало. За шесть лет я ни разу не видел у киоска очереди за газетой.

От «свободной прессы» других стран австрийские газеты отличаются, пожалуй, только еще меньшей самостоятельностью в оценке международных событий. Вместо своих собственных комментариев, они, как правило, используют сообщения «Юнайтед пресс», «Ассошиэйтед пресс», «Рейтер», «Франс пресс», западногерманской «ДПА». Политическими материалами заняты только первые страницы. Остальные двадцать-тридцать, а в воскресенье и все пятьдесят отводятся под всякую развлекательную шелуху, дешевые сенсации, уголовные процессы и рекламные объявления.

Наиболее влиятельными, устойчивыми в материальном отношении, имеющими за собой большой круг постоянных читателей, являются газеты двух правящих партий и несколько газет, финансируемых Объединением австрийских промышленников Все они издаются в Вене.

Подписка на газеты Социалистической партии и буржуазной Австрийской народной партии проходит не без использования партийной дисциплины. Однако тираж «Арбейтер цейтунг» и «Дас клейне фольксблатт»[76] не превышает ста пятидесяти тысяч в будни и двухсот тысяч экземпляров в воскресные дни.

Распространители бульварной газеты «Нейер курир», дабы продать побольше экземпляров, организуют широкую рекламу в кино, по радио, на улицах. Разносчики «Нейер курир» в рекламной униформе ходят по оживленным улицам, снуют между столиками в кафе, подбегают к водителям машин, остановившимся на минуту перед светофором на перекрестке. Такая прыткость дает свои результаты: «Нейер курир» стала в последнее время самой читаемой газетой.

Все знают, что «Курир» лжец и сплетник, все иронизируют по поводу его дешевых сенсаций, но покупают его и читают. «Курир» оперативен, он выходит два, а иногда и три раза в день, часто он первым (хотя и пополам с враньем) сообщает австрийские и международные новости. Форма подачи броская, интригующая, порой просто талантливая. Прискорбно, конечно, что даже часть австрийской интеллигенции черпает свои политические суждения из припахивающих передовиц «Курира». Но что ж делать? О вкусах, как говорят, не спорят.

Печать Социалистической партии, не прекращающая грязную пропаганду против Советского Союза и стран народной демократии, по грубости приемов переплевывает бульварные листки. Одно время в Вене выходила еженедельная газета «Хойте» — бульварная разновидность «Арбейтер цейтунг». Она специализировалась на клевете против стран социализма. Но век ее был недолог: читатель не захотел купаться в этой зловонной грязи.

* * *

Газетный киоск в Вене обычно выглядит как конфетка: все четыре стены заставлены пестрыми обложками иллюстрированных журналов. Австрийских среди них немного. В Вену находят дорогу журналы других стран Запада, выпускаемые нередко на немецком языке. На девятнадцати обложках из двадцати улыбающаяся физиономия или полуобнаженная фигура модной киноактрисы, манекенщицы, разведенной шахини или кандидатки в любовницы известному своей похотливостью миллионеру.

Главное содержание журналов — сенсации, сплетни, моды, убийства, едва завуалированная порнография, кричащие рекламные объявления, фотокопии этикеток дорогих вин, табака, кремов для волос, автомашин и белья. Иногда нечто политическое — скандальное, закулисное, интриганское. На последней странице уголок юмора, часто мрачного, пошловатого, жестокого.

Все это броско иллюстрировано, отпечатано на добротной белой бумаге. Стоят журналы дорого, и покупают их только люди с достатком.

Иллюстрированные журналы не предназначены для серьезного чтения: их листают в гостиной, в кафе, в парикмахерской, в приемной. Они должны иметь как можно меньше написанного и как можно больше сфотографированного и нарисованного. Многие журналы можно назвать «комиксами для взрослых»,

* * *

Газета коммунистов «Фольксштимме» и их теоретический журнал «Вег унд циль» — подлинные герои. Изо дня в день в течение многих лет ведут они неравный бой с сонмищем газет и журналов, мешающих австрийцу разобраться в том, что происходит в его собственной стране и во всем мире.

Советский Союз сделал новое предложение о прекращении ядерных испытаний. «Свободная печать» набирает в рот воды. В лучшем случае, она сообщает об этом между прочим, походя комментируя важнейшее событие одной фразой: «Ничего нового». О запуске советского спутника с Лайкой на борту «свободные» газеты писали не как о важном научном эксперименте, а как о «скандальном надругательстве над животным». В эти дни страницы газет особенно охотно предоставлялись активистам различных обществ по защите животных.

Через несколько месяцев американцам удался эксперимент с запуском в космос двух обезьянок, одна из которых, кстати сказать, умерла вскоре после возвращения на землю. Та же самая «свободная печать» сюсюкала от умиления и всячески превозносила американское достижение.

Такая же разница в подаче материалов была заметна и при дальнейшем освоении космоса: об американских астронавтах — шумно, много; о советских — сквозь зубы, под сурдинку.

Если бы не потрясающие, неудержимые факты о достижениях нашей науки, техники, искусства, которые не в состоянии скрыть никакая желтая пресса, то австрийцы, читающие только «независимые» и «надпартийные» газеты, вероятно, до сих пор представляли бы себе Советский Союз отсталой, малокультурной страной, где крестьяне живут с лучиной и ходят в лаптях, а рабочие чуть ли не цепями прикованы к своим станкам.

* * *

Достаточно бегло оглядеть витрину книжного магазина в Вене, чтобы убедиться: большинство выставленных книг написано авторами незначительными, пользующимися дешевой, недолговечной популярностью, весьма далекими от того, чтобы стать пророками передовых идей и чувств.

Книги стоят в несколько раз дороже, чем у нас. Приобретают их очень немногие. Поэтому тиражи мизерные— несколько тысяч, а иногда и сотен экземпляров. Издатели, чтобы получить барыш, больше всего заботятся о внешней привлекательности книг. Разные по значению, по художественной и познавательной ценности книги оформляются одинаково хорошо. Даже книжонки совсем никчемные, никому не нужные, которые обманутый покупатель дарит потом нелюбимому родственнику в день рождения, печатаются на отличной бумаге и имеют красочную, завлекательную обложку.

Молодой неискушенный покупатель стоит перед пасьянсом из красивых ярких переплетов:

— Что это за книга? Автор какой-то Бальзак. Может быть, интересно, а может быть, нет. А вот другая в красно-зеленой глянцевой обложке: «Он ее задушил ровно в полночь». Заверните, пожалуйста. Она, наверно, лучше.

Большое распространение на Западе получили книги, посвященные описанию жизни «интересных» личностей. Разумеется, они не имеют даже отдаленного сходства с нашей серией «Жизнь замечательных людей», Я не видел книг о Ломоносове, Суворове, Пушкине, Чайковском, но зато могу назвать десяток «произведений» о подлинных и вымышленных похождениях Потемкина и Распутина, мемуаров белогвардейских генералов, записок полусумасшедшей авантюристки, выдающей себя за русскую царевну Анастасию, и т. п. Австрийским читателям лучше знаком Казанова, чем Робеспьер, Цезарь Борджиа, чем Данте, какой-нибудь «король чикагских гангстеров», нежели Линкольн. И в этом, конечно, прежде всего повинны издатели и книготорговцы.

Есть, разумеется, в Австрии серьезные издательства, печатающие хорошие книги, научную литературу, классиков. Но есть и отдающие предпочтение церковной литературе, гангстерским романам, полупорнографическим пособиям или гнусным антисоветским агиткам. Вот книжный магазин в центре Вены, где продаются по преимуществу религиозные книги. Списываю в блокнот название с обложки и не могу сдержать улыбку: «Святые места», «Послания апостола Павла», «Дева Мария», «Бог милосердный», «Все в руках божьих», «Почему я люблю католическую церковь».

Неподалеку небольшая книжная лавка иной специализации. Среди выставленных книг: «Личность и сексуальность», «Как дольше прожить», «Искусство флирта», «Практика любви». В форме беллетристических произведений и почти медицинских инструкций даются советы молодым людям, начинающим половую жизнь, толстякам, мечтающим похудеть за одну неделю, стареющим дамам, желающим «производить впечатление», и прочие подобные рецепты.

В третьей книжной лавке целый выводок желтых антисоветских уток: «Такой я увидела Россию опять» (пишет некая «принцесса Шаховская»), «Русская революция» (автор — выживший из ума «очевидец»), «Настольная книга мирового коммунизма» (написанная ренегатом, предавшим фашистам своих друзей), «Словарь коммунистического жаргона» и т. д. и т. п.

Однажды я обошел десяток книжных магазинов с целью точно узнать, что в этот день было в продаже из русской классики и из нашей современной литературы.

Может быть, день был неудачный. Однако среди сотен книг на витринах мне удалось обнаружить в нескольких магазинах «Идиот» и «Братья Карамазовы» Достоевского, в двух — «Войну и мир» Толстого, в одном— «Портрет» Гоголя. Это было все.

— Вы огорчены? — сочувственно спросил меня Альфред Верре. — Я понимаю вас. Разумеется, очень прискорбно, что даже нашей интеллигенции знакомы только немногие произведения Льва Толстого, Достоевского, Чехова и Гоголя. Пушкин переведен на немецкий язык недопустимо плохо, из-за этого многие у нас до сих пор не имеют полного представления о его величии. Некоторые, даже интеллигентные, люди никогда не слышали имен Лермонтова, Некрасова. Еще хуже дело с другими вашими корифеями — Белинским, Тургеневым, Чернышевским, Салтыковым-Щедриным.

Как бы желая меня утешить, Альфред прибавил:

— Виноват незримый «железный занавес», опущенный против вас еще сорок лет назад. Но интерес к русской литературе нельзя умертвить. Она — достояние мировой культуры. Без нее мыслящему человеку не прожить. Я знаком со старыми библиотекарями. Они говорят, что читать стали больше. И не только великих русских классиков, но и советских писателей. Да, да, все больше и больше.

* * *

Венцам, интересующимся нашей литературой, хорошо известна дорога в «Международную книгу» на Грабене. Это единственный в Вене магазин, где есть выбор произведений русской классики и советских книг, изданных на русском и немецком языках. Сюда заходят студенты-филологи, профессора Венского университета, коммунисты и профсоюзные деятели, изучающие русский язык, дипломаты, аккредитованные в Вене (среди которых, кстати сказать, немало так называемых специалистов по русскому вопросу). Такие магазины, как «Международная книга», есть не во всех странах Западной Европы, поэтому на Грабене иногда можно видеть людей, приехавших издалека. Однажды при мне известный американский ученый, бывший в Вене проездом, закупил целую сотню книг.

В Вене и некоторых других городах австрийцы имеют возможность брать книги в библиотеках и читальнях Австро-Советского общества. Самый большой спрос на книги Максима Горького, Владимира Маяковского, Михаила Шолохова, Константина Федина, Леонида Леонова. В Обществе организуются доклады и обсуждения прочитанных новинок. В последние годы положение с советской литературой стало гораздо лучше, потому что больше книг, переводимых на немецкий язык в Советском Союзе и ГДР, попадает в Австрию.

На одном из литературных вечеров в Австро-Советском обществе я познакомился с известным австрийским поэтом Гуго Гупертом. Он читал доклад о творчестве Льва Толстого. Небольшого роста, нервный, очень моложавый, поэт произвел на меня сильное впечатление. Гуго Гуперт был первым переводчиком Маяковского. В двадцатых годах Владимир Маяковский сам давал ему в Москве свои новые стихи для перевода. Он, шутя, называл молодого австрийского коммуниста «мой Руперт». За переводы на немецкий язык стихов и поэм В. Маяковского Гуго Гуперт получил государственную литературную премию в ГДР[77].

Я слышал, как звучат стихи Маяковского, переведенные Гуго Гупертом, на вечере великого советского поэта в венском Концертхаузе. Читал известный в Европе декламатор Клаус Кинский. В зале было много молодых студентов, рабочих, служащих. Стихи В. Маяковского «Левый марш», «Разговор с товарищем Лениным», отрывки из его поэмы «Хорошо» воспринимались жадно, с предельным напряжением, неоднократно раздавались горячие аплодисменты. Для многих это было первым открытием замечательного советского поэта.

С каждым годом все больше венцев, особенно молодежи, начинают изучать русский язык. Они обращаются за русскими книгами в библиотеки Австро-Советского общества. Среди читателей нашей литературы — не только русской классики, но и книг советских авторов-люди самых различных убеждений. Все они сходятся в едином мнении: русская и советская литература наиболее полно удовлетворяет духовные запросы современного читателя.

Гуго Гуперт рассказал мне интересную историю.

Отец венской студентки Вильмы Н., в прошлом крупный нацист, узнав, что его дочь изучает русский язык, строго запретил ей это. Он порвал несколько русских книг, которые дочь принесла из библиотеки Австро-Советского общества, среди них «Мать» М. Горького и «Русский лес» Л. Леонова. После этого восемнадцатилетняя девушка ушла из дому. «Мне будет трудно без семьи, — сказала Вильма подругам, — но я не могу поступить иначе. Не знать русского языка в наше время, не читать советских книг, это значит лишить себя будущего».

Завсегдатаи кафе

Обычное венское кафе — традиционное прибежище людей среднего достатка. Это нечто вроде клуба, где человек чувствует себя «на людях», где он отдыхает, где ему веселее и уютнее, чем дома. Здесь не заказывают много, поэтому посетителю не обязательно быть богатым. Нередко, просидев несколько часов, скромный венский служащий ограничивается стаканом содовой или чашкой кофе. Однако с ним обращаются почти столь же почтительно, как и с расфранченным кутилой, выпившим за вечер на двести шиллингов дорогого коньяка.

В кафе можно полистать иллюстрированный журнал, побеседовать с приятелем, пофлиртовать, поиграть в карты или в карамболь[78]. Но чаще всего посетители молча сидят и курят. В жизни некоторых венцев такой отдых занимает почти все свободное время.

Медленно расползается табачный дым. Неподвижна рука с сигаретой около одинокого стакана с вином, оцепенел в задумчивости слишком спокойный, с нездоровым цветом лица человек. Даже глаза его, хотя что-то и видят, но ленятся двигаться по сторонам. Он почти счастлив от сознания, что сегодня и именно теперь может позволить себе такое солидное и приятное ничегонеделание. А что касается времени, то его не жаль, ведь завсегдатаю кафе спешить некуда.

Кафе также место деловых встреч.

За столиком в углу сидит щегольски одетый господин с сигарой. Пальцы его унизаны дорогими кольцами, галстук заколот изумрудной булавкой. Заметив вошедшего молодого человека, он небрежным кивком подзывает его к себе. Начинается тихая, но энергичная беседа: совершается какая-то сделка. Парень упрямо мотает головой и что-то горячо доказывает. Господин с сигарой натянуто посмеивается, покровительственно похлопывает его по плечу. Затем он достает ручку с золотым пером и подписывает банковский чек. Парень отказывается взять чек. Но потом все-таки складывает его вчетверо, кладет в записную книжку и уходит. На лице у него досада.

А вот наглядно представлены все типичные стадии «свободной любви».

В соседнем полутемном зале, где стоит музыкальный автомат, танцует молодая пара. Эпилептическое подергивание тощих тел, тупые бледные лица, застывшие взгляды.

Мужчина и женщина лет тридцати пьют коньяк. Они сидят за столиком больше часа и еще не произнесли ни одного слова. Они даже почти не смотрят друг на друга. От столика веет холодом скуки.

На другой стороне тягостное прощание. Упитанный господин с подстриженными усиками гладит худой локоть женщины. По всей видимости, он ее утешает. Она глотает слезы. Время от времени он автоматически подносит к своим толстым, сочным губам ее безжизненные пальцы и целует. Потом он галантно приподнимает шляпу и уходит. Она остается одна. Навсегда. Механическим движением она достает из сумочки маленькую коробочку и кладет в рот небольшой белый шарик. Видимо, какой-то наркотик.

Неподалеку от нее сидит старая женщина с трясущейся головой. Последние пятнадцать лет она совсем одинока, и цель ее жизни только в том, чтобы растянуть свои мизерные сбережения, как можно дольше. Старушка уже давно выпила ежедневную и единственную чашку меланжа, но ей не хочется возвращаться домой. Опять покалывает сердце, и если ей станет плохо дома, то там уже некому будет вызвать врача.

У самых дверей сидит такой же одинокий старик. У него никогда не было своей семьи. Где-то в Граце, должно быть, еще живы родственники, но связь с ними потеряна давным-давно. Два дня назад старик похоронил единственного друга — желтую облезлую таксу. Это было последнее живое существо, любившее его.

Да, конечно, глубоко был прав Альфред Верре, когда говорил мне: «Пойдите в кафе. Посидите молча несколько часов, понаблюдайте. Вы многое поймете. Вам станут понятнее некоторые компоненты «венского характера».

Настоящий завсегдатай признает только одно излюбленное кафе. Он ходит сюда в определенное время, садится только на свое место, всегда заказывает один и тот же сорт кофе и обслуживается постоянным официантом. Иногда такая педантичная процедура продолжается десятки лет. Если хозяин кафе умирает, то сын его принимает завсегдатая, как бы по наследству, и относится к нему с большим почтением. Бывают случаи, когда в честь постоянного гостя устраиваются юбилеи. Года четыре назад владелец одного кафе учредил старому завсегдатаю, посещавшему его заведение в течение сорока лет, ежедневную бесплатную чашку кофе. Впрочем, это была не только награда за верность, но и своеобразная реклама. Об этом случае писали газеты.

В Вене существуют кафе разного типа. Есть кафе скромные, небольшие, где проводят время простые труженики. Есть ночные кафе, где бросают на ветер деньги сынки богачей и лысеющие ловеласы с толстыми бумажниками. Есть кафе, где собираются артисты, популярные певцы, восходящие или заходящие киносветила, танцовщицы из венского «Айсревю» и артисты кабаре. Особенно большим шумом отличаются кафе, где встречаются спортсмены, менеджеры и спортивные болельщики, Известны кафе художников-модернистов, шахматистов; имеется даже кафе завзятых модниц — сюда они приходят уязвить друг друга новым платьем.

Лет пять назад в Венской ратуше была устроена выставка «275 лет венского кафе». Она пользовалась у австрийцев исключительным успехом. Оказалось, что в главном — в атмосфере и типах завсегдатаев — венские кафе почти за триста лет изменились очень мало.

…Из гостеприимно распахнутой двери кафе вырываются странные всхлипы и скрипы, переходящие в истошные завывания и истерические вопли. Около освещенного неоновыми лампами ящика топчется молодежь. Некоторые одержимые отбивают такт руками и ногами, закатывают мутные глаза, извиваются наподобие змей, загипнотизированных дудкой факира. Это не венское кафе, это эспрессо с мюзикбоксом[79].

Если спросить какого-нибудь юного поклонника мюзикбокса, что он знает, например, о Шуберте, то в лучшем случае он вам ответит: «Шуберт — знаменитый король дамских мод в Италии».

Он никогда в жизни не видел венской оперетты, не знает на память ни одной мелодии Штрауса, не знает, за что любят Вену в других странах. Зато он без запинки перечислит вам модных голливудских актеров, повторит последний неприличный трюк проезжей джазовой знаменитости и уж, конечно, умеет танцевать твист.

Эксперимент с американским музыкальным ящиком среди настоящих завсегдатаев кафе явно не удался. Число посетителей кафе, где были установлены мюзик-боксы, сократилось. Настоящие завсегдатаи — любители тихого отдыха, грустных воспоминаний и дружеских бесед перекочевали туда, где их нервы не угнетает утомительный скабрезный шум. Появились зазывные плакатики противоположного содержания: «Заходите к нам. У пас нет мюзикбокса!»

Штадтпарк и Пратер

Крупные австрийские города гордятся своими парками. Житель Зальцбурга сочтет себя глубоко оскорбленным, если ему кто-то скажет, что венский парк Бельведер более красив, чем зальцбургский парк Мирабель. В такой же мере житель Граца почувствует себя обиженным, если услышит сравнение городского парка Граца с баденским парком в пользу последнего. Тем не менее по числу больших прекрасных парков ни один город Австрии не может, конечно, поспорить с красавицей Веной.

Большинство парков Вены предназначены для тихого отдыха. Это — спасительный зеленый островок в каменном городском море, окутанном автомобильным перегаром. Развесистые или подстриженные под четырехугольную призму деревья, ровные асфальтовые или посыпанные гравием дорожки, цветники, пруды и фонтаны. Никаких шумных развлечений, громогласных репродукторов и навязчивых реклам. Люди сидят на скамейках и отдыхают. Даже днем, когда в парках гуляют дети, в них царит тишина. Таковы Штадтпарк, Фольксгартен, Тюркеншанцпарк и Аугартен. Не похож на эти парки лишь Пратер — он начинается городком веселых аттракционов и балаганов. Но и в Пратере есть большой лесопарк, раскинувшийся до самого Дуная. Он предназначен для тихого отдыха.

Если войти в Штадтпарк со стороны Ринга, то сразу заметишь в некотором отдалении чудесный памятник Иоганну Штраусу. Король вальсов стоит в широкой раме из белого мрамора, выделяющейся на фоне зелени. Темная фигура во фраке, кудрявая, склоненная к скрипке голова, страстно вздернутая рука со смычком. Кажется, если подойти поближе и получше прислушаться, то услышишь упоительную мелодию из «Сказок Венского леса». Мне очень нравится этот памятник. И я всегда с грустью думал о том, что мой друг Саша никогда его не видел…

По газонам и дорожкам Штадтпарка, не обращая внимания на играющих детей, разгуливают, если так можно выразиться, декоративные птицы: длинноногие аисты, уродливые пеликаны, ярко окрашенные павлины. Вечером павлины вспрыгивают на нижний сук дерева, постепенно перебираются все выше и выше и рассаживаются на ветках, как куры на насесте, свесив вниз свои длинные синие хвосты. Мелкие птахи — воробьи, скворцы, синицы — настолько привыкли к посетителям парка, что некоторые из самых отважных подлетают к скамейкам и клюют крошки хлеба прямо с ладони.

На скамейках вокруг пруда с плавающими лебедями и утками сидят пожилые пенсионеры, молодые матери с детьми, няньки, влюбленные. Можно обойти весь парк и найти всего двух-трех читающих. Некоторые часами сидят на солнышке, закрыв глаза и вытянув ноги. Они не спят, а просто максимально «выключаются» для наиболее полного отдыха. Это особенно заметно весной, когда Вену ласкают первые теплые лучи солнца. У нас считается, что весна пробуждает в человеке дремавшие зимой силы. Венцы весной говорят о Frühlings-müdigkeit[80].

Тишину Штадтпарка нарушает только плеск фонтана посреди пруда. Фонтан вытворяет чудеса, хотя устроен он очень просто: небольшой обруч, из которого вылетают несколько десятков упругих струй, вращается. В результате изменения высоты струй и их направления возникает множество разнообразных фигур. Хрустальная чаша превращается в причудливый цветок, эллипсоид— в спаренные конуса, изящная колонна — в шапку густой белой пены. Вечером эта игра воды раскрашена разноцветными прожекторами. Лиловые, розовые, зеленые, серебристые, белые фигуры в черном бархате ночи завораживают, как волшебные змейки в сказке Гофмана.

Через Штадтпарк проходит каменное русло канала, на дне которого бежит узенький мелкий ручей. Это сестричка Москвы-реки — Вин-флюс[81]. Настоящей речкой Вин-флюс бывает только во время половодья и в период осенних дождей. Рядом с Бетховенплатц она уходит под землю, а впадает в Дунайский канал близ кинотеатра «Урания». Здесь всегда сидят рыбаки с удочками.

Сквозные каменные беседки и вазы с цветами на краю Штадтпарка вечером освещены желтыми прожекторами. Проезжая мимо на трамвае, видишь, словно на сцене театра теней, силуэты гуляющих молодых людей.

По другую сторону канала в Штадтпарке находятся детские площадки для игры в мяч. Небольшое асфальтовое поле обнесено высокой проволочной сеткой. На этом поле играют в футбол сразу несколько дворовых команд.

Часть Штадтпарка занимает роскошный ресторан Хюбнера. Около светло-желтого здания стоят дорогие машины. На открытой террасе легкие столики с белоснежными скатертями. Одного обедающего обслуживают сразу два, а то и три официанта. В будни ресторан почти пуст: обедать здесь каждый день могут позволить себе весьма немногие.

А неподалеку — за простыми столами под липами — полно веселой разговорчивой публики. Желающие закусить сами приносят себе от прилавка горячие сосиски и холодное пиво, подолгу сидят за кружкой с родственниками и приятелями. Они очень довольны тем, что сюда долетают звуки оркестра из ресторана Хюбнера: приятная музыка и платить не надо.

* * *

Венский Пратер известен далеко за пределами Австрии. Он находится на востоке от центра Вены, на острове того же названия, омываемом Дунаем и Дунайским каналом. Когда-то здесь были густые дремучие леса, принадлежавшие Габсбургам, и знатные феодалы охотились в них на кабанов и оленей. Кайзер Иозеф II, известный своими либеральными реформами, разрешил венцам пользоваться лугами острова для народных гуляний.

Австрийские историки и филологи до сих пор не могут прийти к единому мнению относительно происхождения слова «Пратер». Одни полагают, что оно происходит от латинского pratum, другие — от испанского el prado. Впрочем, и то и другое означает приблизительно одно и то же. луга, место для народного гуляния.

В начале Пратера, в так называемом Вурстпрате-ре, расположен целый городок различных аттракционов и балаганов. Последние сохранились почти в таком же виде, какими они были сто-полтораста лет назад. Правда, в этих примитивных развлекательных заведениях используются кое-какие достижения техники XX века. Зазывала, обещающий публике невероятное веселье или неописуемые ужасы, стоит перед толпой с переносным микрофоном в руках. Ему помогает мерцающая неоновая реклама и магнитофон, на ленту которого записаны раскатистый смех и интригующие визги. Наивные иностранцы, услышав смех, доносящийся из репродуктора, думают, что в балагане действительно показывают нечто из ряда вон выходящее. Однако обычно их ожидает жестокое разочарование.

Вот цирк лилипутов. Зазывала объявляет, что здесь выступают самые низкорослые артисты мира, он обещает увлекательное представление. На самом деле на эстраде желтолицый карлик с игрушечным аккордеоном, большеголовая сердитая карлица, одетая в длинное концертное платье, и «китайский фокусник» — австрийский парень с наклеенными усами и привязанной косой. Номера самые низкопробные. Усталые, сморщенные карлики производят далеко не веселое впечатление.

В другом балагане показывает себя за деньги самая высокая женщина в мире «голландка Катя» — 2 метра 28 сантиметров. В третьем — самая толстая и тяжелая женщина — пятнадцатипудовая Мици.

А вот знаменитый «Гайстербан» — «дорога приведений». Тут зазывала — «скелет». По балкону ходит человек в череповидной маске и в черном трико с нарисованными на нем белыми костями. Чтобы привлечь внимание публики, он делает устрашающие движения. Под балконом останавливаются вагонетки. В каждую вагонетку садятся двое, и она с грохотом въезжает в темный туннель «Гайстербана». Здесь вас ожидают «сюрпризы»: вспыхивает лампочка, и перед вагонеткой посиневший «удавленник» с выпученными глазами, потом оскалившееся чучело гориллы, «привидение» в белом саване. Вагонетка наезжает на освещенный лампой «труп», лежащий на рельсах. Колеса хрустят по костям. Потом в полной темноте кто-то мягко дотрагивается до вашей спины. Бр-р!

В других подобных балаганах навстречу едущему на вагонетке выставляют чучела ископаемых животных и различных чудищ. Чучела сделаны из папье-маше аляповато, напугать они могут только маленьких детей, а взрослые смеются и норовят ударить страшилище по морде.

Карусели, качели, «американские горки», «мертвые петли», «адские дороги» — целый комбинат для любителей острых ощущений. Визг, смех, звуки шарманки, голоса зазывал, запах вареных сосисок, жареной кукурузы и пива.

А над всем этим ярмарочным шумом и сверканием рекламных огней крутится гигантское колесо — один из символов веселой Вены.

«Больше бассейнов —

меньше больниц»

В первую венскую зиму я был поражен, увидев на одном из катков малышей трех-четырех лет. Они катались «на равных правах», некоторые без родителей, кое-кто из них уже пытался выделывать довольно замысловатые коленца. Потом я перестал удивляться. Мне рассказали, что такие девочки и мальчики в пятнадцать лет становятся мастерами фигурного катания, в семнадцать — выступают в международных соревнованиях или попадают в «Айсревю».

В зимнее воскресное утро на загородную лыжную прогулку отправляются тысячи горожан: подростки, молодые люди и люди среднего и преклонного возраста. Большинство одето в легкие спортивные костюмы, немало парней и девушек без шапок. Молодежь хорошо управляется с лыжами: в старших классах школ есть обязательный предмет — ходьба и спуск с гор на лыжах. По программе этого Schikurs’a[82], школьники выезжают на неделю в лыжный поход по довольно сложному и длинному маршруту.

В горных гостиницах всегда есть несколько отдыхающих с переломами: горнолыжный спорт не шутка! Но зато в них трудно найти человека с кашлем или насморком. Лыжники им не поддаются, хотя ходят по морозу в свитерах и без шапок. Да и сами переломы не считаются большой бедой: они лечатся в Австрии удивительно быстро и просто. Может быть, потому, что у врачей богатая практика. Через три недели после неудачного приземления завзятый лыжник уже выходит на прогулку. На загипсованной ноге маленькая лыжа, в руках вместо палок костыли. Тихонечко, но упрямо скользит он по ровной площадке вокруг отеля.

Иногда летом в Австрии можно увидеть велосипедиста с лыжами за плечами. Летом лыжи? Да. Ничего особенного. Австрия — горная страна. На альпийских вершинах снег не тает и летом. Спортсмен едет несколько километров на велосипеде, потом поднимается на фуникулере к снежной вершине и там встает на лыжи. Приятная комбинация летнего и зимнего спорта.

Родина феноменальных австрийских мастеров горнолыжного спорта — западные альпийские провинции, особенно Тироль. В Тироле можно услышать шутливую поговорку: «Тиролец сначала встает на лыжи, а потом уже учится ходить пешком». Но в этой шутке большая доля правды.

Мне приходилось видеть маленьких тирольских мальчиков, которые съезжали в школу на лыжах с крутой, поросшей соснами горы. Такая «тренировка» в течение зимы у них каждый день. В старших классах тирольцы уже законченные слаломисты.

Окрестности городка Китцбюэля природа словно специально оборудовала для соревнований по слалому: десятки самых различных трасс для большого и малого слалома, для скоростного спуска. Каждый год здесь проходят международные соревнования горнолыжников. Стоит ли удивляться тому, что на этих соревнованиях один из китцбюэльцев — ловкий и смелый Тони Зайлер, вставший на лыжи чуть ли не с колыбели, знающий на память каждый выступ на трассе, завоевал семь золотых медалей?

Австрийские организаторы соревнований всегда сознательно усложняли трассу, руководствуясь принципом: «Не Тони, так Андерл, не Андерл, так Карл». И «горные ассы» действительно не подводили. Но за последнее время было несколько тяжелых увечий на трассе, даже со смертельным исходом. Большей частью жертвами становились спортсмены из других стран. Однако трассы оказались опасными не только для иностранцев: в марте 1959 года разбился насмерть один из тирольских смельчаков Тони Марк. После этого австрийская печать выступила с протестами против «игры со смертью», против превращения спорта, призванного укреплять здоровье, и нечто ему противоположное.

* * *

Летом венцы купаются в затонах старого Дуная, в озерах и бассейнах. В самом Дунае купаться почти невозможно: слишком стремительное течение и очень холодная вода.

На окраинах Вены есть несколько открытых бассейнов. Они сооружены в парках и на вершинах холмов. Рядом располагается несколько бассейнов различной глубины. В одном бассейне — самые маленькие детишки бродят, даже не замочив коленок; в другом — учатся плавать ребята школьного возраста; третий — для плавающих юношей и взрослых; четвертый, с вышкой, — для спортсменов. Дно и стенки бассейнов окрашены в голубой, зеленый или синий цвета, отчего прозрачная вода получает приятный оттенок. В некоторых бассейнах искусственно создаются огромные волны. Пловцы чувствуют себя почти как в открытом море. Сигнал начала «бури» — пароходный гудок — встречается купальщиками радостным шумом. Потом начинается невообразимое!

При входе в зимний бассейн «Диана» на мраморе высечен хороший девиз: «Больше бассейнов — меньше больниц».

Очень интересен бассейн в курортном городке Баден, расположенном в 26 километрах от Вены. Посреди обычного пресноводного бассейна большая чаша с теплой сернистой водой, поступающей по трубам из знаменитых целебных источников, запах которых никогда не исчезает на улицах города. Полежав в чаше, купальщики ныряют с ее краев в бассейн, вода которого кажется после этого очень холодной.

В последние годы австрийцы во время купания слишком злоупотребляют резиновыми надувными матрацами. Ленивое лежание на матрацах приводит к тому, что многие не тренируются в плавании и теряют спортивные навыки.

* * *

Австрийцы такие же отчаянные футбольные болельщики, как и москвичи. На Центральном венском стадионе можно видеть мокнущих и мерзнущих любителей, которые в любой момент готовы сорваться с места с криком: «Сапожник! На мыло!» Совпадают даже некоторые выражения. Венцы обычно кричат: «Schuster! Niete!»[83] Но выкрикиваются эти слова под заунывный аккомпанемент труб, гудков, трещеток.

В футбол австрийцы играют почти круглый год. Иногда поздней осенью или зимой футболисты гоняют по полю мяч, «бразды пушистые взрывая», и вбивают его в ворота вместе с хлопьями снега.

Волейбол еще несколько лет назад был в Австрии не популярен. Теперь молодежь стала проявлять к этой игре интерес, но уровень техники пока невысок. Зато очень распространена игра в ручной мяч, в теннис и федербаль[84].

В середине 1958 года в Вене открыли Штадтхалле — городской дворец спорта. Это — большое здание, построенное в новом стиле из стекла, металлических конструкций, керамических и пластмассовых материалов. Оно имеет главный зал для соревнований на двенадцать тысяч мест, гимнастический зал и каток с искусственным льдом для фигуристов. Здесь работают некоторые секции спортивной молодежи Вены. Но довольно часто Штадхалле служит коммерческим целям: устраиваются платные соревнования спортсменов-профессионалов, концерты, балы и конференции.

В Штадтхалле весной 1959 года проходили гастроли советского цирка. Около полумиллиона билетов было распродано еще задолго до приезда замечательных артистов.

— Такого натиска на наши кассы, — сказал мне, смеясь, директор Штадтхалле А. Эдер, — мы еще никогда не переживали.

Спортсмены-любители в Австрии объединены в союзы, зависящие, как правило, от крупных политических партий. Спортсмены-профессионалы состоят на службе у спортивных предпринимателей. Как и в других капиталистических странах, способного «профи» держат на службе, пока он идет в гору и дает доход. «Звезд» покупают, перекупают и обменивают. Нередки случаи, когда хорошие спортсмены, например футболисты, уезжают за границу и нанимаются в команду, которая платит больше. Потом он встречается на поле со своими земляками и гонит мяч в ворота воспитавшей его команды. Самое страшное в этом явлении то, что оно уже почти не вызывает общественного осуждения. Считается естественным, если человек ушел туда, где может больше заработать.

* * *

В полном смысле слова «спортом для всех» стал в Австрии пешеходный туризм. Этот вид спорта доступен и беднякам — были бы здоровые ноги. В субботу и воскресенье горожане покидают свои квартиры, чтобы побродить по лесам и горам с небольшим рюкзаком за плечами, с палкой в руках. Привыкнув к долгим прогулкам смолоду, многие продолжают их до самой глубокой старости.

В тирольских Альпах я встретил на горной тропинке седоголового крепкого старика в грубых ботинках с шипами, с верным альпенштоком в руках. В петличке его выгоревшей клетчатой рубашки торчал скромный белый эдельвейс, который растет только на высоких труднодоступных скалах. Я поздоровался с незнакомцем, пожелал ему, по обычаю, доброго пути и спросил, где он сорвал редкий цветок.

Из-под мохнатых белых бровей сверкнули веселые молодые глаза. Ответом прозвучали стихи:

Там, где ветер взметает снега,

Там, где смелые ходят над кручей.

«Alle Vöglein sind schon dal»[85]

В Австрии есть много живописных селений и местечек, жизнь и облик которых на протяжении десятилетий меняется очень медленно. Их названия совпадают с марками известных австрийских вин. Чтобы пробраться к этим местечкам — лучше всего в начале осени, — нужно ехать по холмам мимо зеленых хороводов виноградников. Крестьяне с корзинами в лучах неяркого осеннего солнца покажутся вам фигурами со знакомых старых полотен. Румяные лица, изумрудные ягоды в ящиках у дороги, черепичные крыши под чуть желтеющими кронами деревьев, прозрачный ручей, пропадающий в густой траве…

Окончен прилежный труд виноградаря. Сочные гроздья частью проданы в город, частью уложены впрок, а больше всего попали в винные чаны. В деревнях запахло сладким виноградным соком и кислым молодым вином. И вот наступает красивый и веселый праздник виноградарей — винцерфест, или вайнлезефест.

В домах виноделов не хватает пустых бочек. Оставшийся виноградный сок — траубе переливают в бутыли— его надолго хватит детворе. На площади небольшого городка, как в старинной сказке, вино льется струей… из каменного фонтана. Подставляй кружку и пей![86]

Раздаются звуки деревенского оркестра, и на центральной улице появляется торжественно веселое шествие.

Впереди идут маленькие девочки, одетые маркитантками. У них на поясе привешены деревянные бочоночки с вином. Две самые нарядные несут корзинку с виноградом, красиво перевитую лозой и лентами. За девочками выступают молодые, загорелые парни. Положив руки руг другу на плечи, они поют и пританцовывают. За рядами парней едут праздничные упряжки. На одной из колесниц на украшенном зеленью и цветами троне под аркой из виноградных лоз сидит Винцеркенигин — королева виноградарей.

В королевы выбирают самую красивую девушку, но она, кроме того, должна пройти особые испытания, показав хорошие знания По виноградарству. Вся деревня отдает королеве виноградарей почести по старинному обряду.

Веселый праздник продолжается день и ночь. Не смолкают песни, шутки, не устают танцоры. Но самое примечательное, пожалуй, в том, что среди этого моря вина не видно хлебнувших через край. Виноградари пьют много и всласть, но каждый знает свою меру. Превращать друзей и соседей в поводырей, носильщиков пли укротителей — значит, испортить праздник.

По издавна заведенному обычаю, около дома винодела, где можно выпить молодого вина, вывешивается на шесте венок из хвои. Томимый жаждой, путешественник отдает предпочтение молодому вину перед всеми другими напитками не только из уважения к традиции, но и потому, что оно довольно дешево. Именно в эти дни, склонные к веселью, австрийские горожане выезжают в окрестные живописные местечки на хойриген[87] — традиционные веселые попойки. Хотя хойриген по логике должен совпадать по времени с винцерфестом, у многих поклонников Бахуса он затягивается на целый год.

После званого ужина или кутежа в холостяцкой компании кому-то в голову приходит идея: «Хойриген!» Все с шумом вскакивают из-за стола и мчатся туда, где всю ночь напролет можно пить молодое вино. Обычно это происходит в погребке или в вайнштубе. Гости сидят за простыми деревянными столами и не спеша пьют. Закуска обыкновенно отходит на второй план. Иногда ее нет совсем.

Нередко по случаю прибывших гостей на хойриген появляются сельские музыканты. Они тоже изрядно выпивают. Потом начинается хоровое пение и танцы. Для хойриген есть свой песенный репертуар, в котором преобладают народные шуточные песни. Оркестр также обычно имеет определенный состав: это так называемый «шраммель»[88], который состоит из двух скрипок, гитары и гармоники (в городе пианино или аккордеон). Иногда на хойриген гости слушают песенника, исполняющего народные песни под цитру, и дружно подпевают.

Само собой разумеется, что ночные хойриген хороши для тех, кому наутро не нужно идти на работу, так как после этого неизбежно бывает тяжелое похмелье, или, как говорят венцы, катценяммер[89].

В Нижней Австрии в день святого Леопольда, 19 ноября, хойриген сочетается с катанием на бочках — это фасрутчен. На огромную бочку забираются с одной стороны по лестнице, а с другой — съезжают на подстилке. Парень ловит внизу девушку и использует такой случай, чтобы поцеловать ее.

* * *

В конце декабря австрийцы празднуют рождество. Для детей наряжается елка. Послушным детям святой Никола приносит приятные подарки. Непослушных детей по идее должен забирать в мешок Крампус — злой чертик черной масти с бараньими рожками. Но то ли Крампус заленился, то ли в Австрии действительно нет непослушных детей, но только за последнее время никто из маленьких шалунишек в мешок не попадал. Однако и святой Никола, несмотря на добрую репутацию и солидный небесный сан, тоже довольно часто ленится: он обходит стороной дома бедняков, и детишки, которые стараются весь год вести себя очень хорошо, ничего не получают…

Подарки на Новый год принято делать не только послушным детям. Около полицейского, стоящего на перекрестке в день праздника, останавливаются машины, и водители со словами привета передают хозяину улицы ну палку вина. К вечеру полицейский стоит, окруженный бутылками, как Гулливер лилипутами, и с нетерпением жнет окончания службы.

Под Новый год принято делать небольшие подарки почтальону, трубочисту и портье. Господа, имеющие прислугу, также делают ей подарки, не забывая при ним напомнить, что все люди — братья и поэтому нужно любить друг друга. Об том же самом напоминает в рождество церковь, а также радио и телевидение, транслирующие богослужение из наиболее авторитетных храмов. В праздничных номерах газет и журналов, присланных заранее, абоненты наверняка найдут традиционные рождественские рассказы, где в конце непременно побеждают доброта и справедливость, а бедняк получает награду за долготерпение.

Даже бульварная печать напускает на себя под рождество маску благочестия. Она тоже вспоминает о бедных и сирых. Правда, от этого их жизнь не становится лучше. «В нашем городе, — писал как-то накануне рождества «Нейер курир», — есть квартира, которая не отапливалась двенадцать лет. В нашем городе девятнадцатилетняя парализованная девушка сидит в детской коляске, потому что настоящая коляска для инвалида стоит слишком дорого. В нашем городе во время рождественских праздников несколько сотен человек не будут иметь крыши над головой или заползут на нары в ночлежке. В нашем городе живет более сотни людей, которые знают, что для них это рождество будет последним. В нашем городе есть дети, которым на рождество подарят оловянного солдатика или стиральную резинку за один шиллинг. Больше ничего».

Коммунистическая газета «Фольксштимме» поместила однажды горькую пародию на традиционный рождественский рассказ. Он примечателен тем, что газете ничего не пришлось сочинять. Все описанное в рассказе действительно случилось в рождественские дни 1958 года.

«В этом году в Вене опять «мокрое» рождество. Под моросящим дождем венцы несут по Рингу последние елки. Мимо красивого здания парламента медленно двигается колонна дорогих машин. Их владельцы — добротно одетые, самоуверенные господа — не обращают внимания на понурую группку людей, стоящую на тротуаре. Это семья Бартл. На груди у отца небольшая дощечка с надписью: «Веселого рождества! Бездомный с тремя детьми».

Подошел полицейский и вежливо сообщил Бартлу, что заседание парламента окончилось несколько дней тому назад. Ушел. Восьмилетний Карл в промокшей курточке, без шапки весь посинел. С глубоко засунутыми в карманы руками он был похож на маленького воробушка, выпавшего из гнезда. Но Карл держался как мужчина. Полуторагодовалый Фреди еще не умел терпеливо сносить холод. Он громко плакал.

Откуда-то появился чиновник уголовной полиции. Выяснив, в чем дело, он предложил бездомным переночевать в… полицейской тюрьме. «Детям не место в тюрьме, — тихо сказала мать, — тем более сегодня, в Христов день». Чиновник возмутился и ушел…

В богатых особняках зажигались яркие праздничные огни. Там звучал смех, дети получали дорогие подарки, Из кухни доносился запах жареного гуся. До сочельника оставался один час. На улице становилось все меньше прохожих.

Вот показался оборванный инвалид. По случаю праздника он был под хмельком и что-то беззаботно напевал. Увидев бездомных детей, человек остановился. Веселье и хмель сразу вылетели из головы. Постояв немного, он хотел пойти дальше, но не смог. Вернулся и, смущаясь, сказал отцу: «Слушай, друг. У меня у самого маленькая комнатушка. Все же, пожалуй, на кухне найдется место. Пошли».

Жена бедняка-инвалида не слишком обрадовалась гостям. Освобождая на кухне место, чтобы постелить матрац, она горько подумала: «Вот каков мне рождественский подарок от мужа». Но услыхав всхлипывание ребенка, женщина застыдилась.

А белоснежный парламент на Ринге с богиней Афиной перед колоннадой стоял теперь в полном одиночестве, олицетворяя справедливость и равенство».

* * *

Новый год венцы встречают за столом с друзьями и родственниками. Совсем как у нас, ровно в двенадцать кричат «ура», пьют шампанское или что-нибудь покрепче. В числе прочих закусок в зажиточных семьях в сильвестр[90] обязательно подают вареную свиную голову, украшенную петрушкой и лавровым листом.

Некоторые энтузиасты, прихватив с собой бутылку вина, идут на площадь перед собором святого Стефана. Имеете с двенадцатым ударом часов раздается могучий гул — пуммерин. Толпа кричит «ура», некоторые пьют Пино прямо из бутылок, все весело поздравляют друг руга. Молодежь с шутками и смехом расходится по домам и харчевням.

Как и у нас в старину, в ночь под Новый год некоторые девушки гадают, пытаясь увидеть в расплавленном кусочке свинца, брошенном в блюдо с водой, образ своего суженого. Бросают «башмачок», но не за ворота, как в «Светлане» Жуковского, а к комнатной двери. 1.ели носок упавшей туфли указывает на дверь, то значит, в будущем году наверняка объявится милый жених. Суеверные хозяйки под Новый год ни за что не оставят белье на чердаке: это может принести несчастье всему дому.

* * *

От середины января до середины февраля в Австрии проходят фашинги.

Я спросил Альфреда Верре о происхождении фашингов и был очень удивлен, когда мой всезнающий друг в ответ пожал плечами:

— Мало кто может толково объяснить, что такое фашинги и откуда они повелись. Каждый знает, что во время фашингов следует веселиться. Некоторые объясняют это очень просто: церковь до поста разрешает веселиться, а с начала поста запрещает — значит, фашинги нужно проводить весело. Вот и вся мудрость.

По времени и некоторым обрядам фашинги напоминают масленицу, но без блинов. В Австрии о блинах имеют представление весьма смутное, попросту говоря, они еще здесь не изобретены, так же как не изобретена сметана, подовые пирожки, окрошка и др. Сходство с масленицей главным образом в маскарадах, балах и попойках.

Балы, маскарады, концерты, всевозможные развлечения устраиваются во время фашингов почти ежедневно. Однако не следует думать, что все население Австрии занимается только тем, что пьет и веселится. Люди, живущие трудом, могут позволить себе сходить на бал один раз, а многие по бедности вообще никак и никогда не празднуют фашинги. Для подавляющего большинства населения фашинги проходят в обычном труде и заботах.

Зато богатые бездельники и «золотая молодежь» гуляют почти без передышки день и ночь. Пьянство, разврат, хулиганские выходки пресыщенных — обычные спутники фашингов.

Конечно, во время этого праздника можно увидеть много веселого, чисто народного, но одновременно можно наблюдать в полной «красе» все ступени разложения и мерзости буржуазного общества.

Фашинги открываются традиционным балом в Венской опере. Перед началом бала на Ринге стоят толпы венцев, чтобы посмотреть на подъезжающих в дорогих лимузинах представителей власти, богачей и знаменитостей. Попасть на бал в Оперу — значит, доказать, что ты принадлежишь к «верхам». Министры, крупные чиновники, партийные боссы, промышленные воротилы, банкиры, иностранные дипломаты, «звезды» из мира искусства — вот обычные гости Оперы. Фраки, ордена, драгоценности, явное, но молчаливое соперничество модниц. На другой день после бала в бульварных газетах будет репортаж, в котором главное внимание уделяется описанию самых дорогих и оригинальных платьев с точным указанием их стоимости. Какая-нибудь бульварная газета, изнывая в лакейском умилении, не постесняется сообщить, что каждая дама, танцевавшая первый вальс, имела на груди букет живых роз, хотя в это время года за такой букет платят больше, чем рабочему за трехдневный тяжелый труд. Газета сообщит, что ложа обошлась такому-то господину в шесть тысяч шиллингов, то есть почти трехмесячный заработок квалифицированного рабочего.

«Золотую молодежь» не устраивают обычные венские балы. Она отправляется в «злачные места», где «выдающейся личности» можно развернуться вовсю. Человеку свежему, не знакомому с обычными увеселениями этого круга, покажется, что он попал в дом буйно помешанных. Обнаженные до предела женские и облаченные в самые несуразные костюмы мужские тела беспорядочно дергаются под дикие звуки джаза. Это уже не танец, а какое-то «радение». Растрепанные волосы, безумный взгляд, искаженные черты потного лица — кажется, еще миг, и «танцующие» рухнут на пол, будут биться в конвульсиях, изрыгая, как огнетушитель, пену бешенства.

Особенно досадно смотреть на молоденьких девушек пятнадцати-шестнадцати лет, которые являются на бал в костюмах профессиональных обольстительниц. Их моральные принципы — не помеха для самого близкого знакомства с богатыми старцами и пошлейшими ловеласами всех пошибов. Такая девица трезво и расчетливо «делает карьеру женщины». Это значит, что она собирается жить за счет содержателей, будучи всегда готовой перейти от менее богатого к более богатому. Однажды я слышал, как одна молодая девица хвасталась подруге, что она ушла от Альфреда, имеющего фольксваген, к Курту, у которого мерседес. Ни о каких достоинствах Альфреда и Курта, как людей, не было сказано ни одного слова.

Самое удивительное в том, что такая «карьера» часто не вызывает морального осуждения. Если карьера удалась, то молодой женщине только завидуют, независимо от того, какой ценой это ей досталось. И, напротив, честная труженица, которая никогда не встанет па путь расчетливой «самоэксплуатации», подчас считается «неудачницей». Продаваться, быть на содержании— женщине не стыдно, работать — стыдно. Такова хваленая буржуазная мораль!

* * *

В австрийских деревнях, особенно в Тироле, сохранился почти в неизменном виде языческий праздник изгнания зимы и встречи весны — перхтентаг. В этот праздник все жители деревни выходят на улицу. Появляется толпа ряженых. На многих надеты страшные маски ведьм, чертей и чудищ. К поясам привязаны большие коровьи колокольца, дающие звонкий аккорд. Подпрыгивая, звеня, размахивая помелом, кривляясь, ряженые движутся от дома к дому по всей деревне, изгоняя злого духа зимы.

Пасха в Австрии празднуется крашеными яйцами (символ плодородия) и сдобными куличами (символ доброго урожая). Творожной Пасхи не делают. В городах к этому празднику продают множество шоколадных фигур. Особенно распространена фигурка остерхазе — пасхального зайца, который, вопреки данным биологии, сносит яйцо, правда, крашеное.

В глухих деревнях на пасху жгут солому, что считается надежным средством против града и непогоды. Крестьянские семьи обходят свои поля крестным ходом и крапят землю святой водой.

Многие семьи горожан используют свободный пасхальный день для первой загородной прогулки.

* * *

Но все-таки самый большой праздник весны в Австрии— Первое мая. Этот праздник совсем не похож на старинные национальные праздники. Он появился всего семьдесят четыре года[91] назад и окреп вместе со своим учредителем — рабочим классом.

Его расстреливали фашистские банды, его намеревались отменить правые лидеры социал-демократии, его тщательно пытается ослабить католическая церковь, устраивающая в этот день свои молебствия и собрания. Но алые полотнища зацветают в Австрии с каждым годом все ярче и победнее.

По Рингу в первый майский день движется вся трудовая Вена, и даже самому тупому скептику становится ясно, что перед такой могучей силой не устоять ни армии, ни полиции, ни церкви. Если эта сила еще не проявилась в историческом подвиге, то на то есть свои причины. И главная причина в день Первомая у всех перед глазами…

По Рингу идут две демонстрации: сначала демонстрация социалистов, потом коммунистов. Единый в своей сущности рабочий класс движется в двух разделенных колоннах. В разных колоннах идут старые товарищи, проработавшие много лет на одном заводе, участники потрясавших всю страну забастовок, патриоты, побратавшиеся во время баррикадных боев, подпольщики, имеете боровшиеся против фашизма, бывшие соседи по тюремным камерам и по нарам в концлагерях, бойцы одного партизанского отряда, боровшегося за освобождение Австрии. В разных колоннах!

Иногда колонны, направляющиеся к трибуне, установленной перед парламентом, встречаются с колоннами, продвигающимися к трибуне, установленной около ратуши. Тогда все видят, что повстречались родные братья. Демонстранты обмениваются приветствиями и улыбками: это пока еще не запрещено руководством СПА. Слышатся возгласы:

— Здорово, Шурл!

— Привет, Марта!

— С праздником тебя, старый дружище!

— Заходи сегодня к нам! Жена печет пирог с яблоками!

— Обязательно приду!

С трибуны перед ратушей слышится голос оратора от СПА, который убеждает рабочих, что главное — это сохранение правительственной коалиции между социалистами и партией буржуазии. Только отказ от классовой борьбы, говорит он, обеспечит австрийскому народу процветание и демократию для всех. По ходу оратор заявляет: единственным непримиримым врагом социалистов являются… коммунисты.

Рабочий-социалист высоко поднимает над. головой своего сынишку. В маленькой ручонке — красный флажок, кусочек ситца цвета рабочей крови, пролитой здесь, га Ринге, в ожесточенных классовых боях, в боях, закончившихся поражением, потому что не было единства…

А в толпе венцев перед парламентом стоит старый ветеран рабочего движения, израненный на баррикадах шуцбундовец. Он слушает речь Иоганна Копленига, который страстно призывает трудовую Вену к единству и решительной борьбе за свои права. Тысячи людей слушают Копленига. Его речь по душе и многим из тех, кто сегодня идет в колонне социалистов.

Идут две колонны… Пока идут две колонны…

Но однажды в самый большой праздник народа братья по труду и борьбе обнимутся, встанут плечом к плечу. Потому что в них одна кровь. Потому что у них одна цель.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

БУДНИ

Так взвейся ж огненное знамя,

Вперед к победе нас веди,

Мы — венские рабочие

Грядущего борцы[92].

Дети или машина?

В часы пик венские улицы заполнены вереницами машин. Им тесно. И дело, конечно, не только в том, что в центре города старые узкие улочки и крохотные площади. Тесно бывает и на просторном Ринге и на Мария-хильферштрассе. Машин много — шикарных, приличных, скромных устаревшего довоенного типа и даже типа «Антилопы-гну».

Разумеется, хозяев дорогих модных машин следует искать в книгах подоходного налога под рубрикой: «Сто тысяч годового дохода и выше». Они же хозяева прекрасных городских особняков и загородных вилл. Однако среди владельцев небольших скромных машин немало людей среднего достатка. Как же им удается скопить деньги, если даже, по официальным подсчетам, они должны только-только сводить концы с концами? Ведь для покупки самого дешевого автомобиля нужно минимум тридцать пять — сорок тысяч шиллингов.

Люди среднего достатка приобретают машину — чаще всего в кредит — за счет многолетней скрупулезнейшей экономии на всем, даже на самом необходимом для жизни. Они долгое время ограничивают себя в еде, и покупке одежды и обуви, не принимают гостей, не ходят в кино, не берут книг в библиотеках[93], не выписывают газет. Вообще влачат тягостное и странное существование.

Пожалуй, самый распространенный способ приобретения машины — за счет экономии на… детях. Статистика безошибочно указывает, что машины приобретают в большинстве случаев бездетные семьи. Она подтверждает также, что Австрия, которая так гордится большим числом машин, стоит на одном из последних мест в мире по рождаемости.

Время от времени австрийская печать бьет по этому поводу тревогу. Однако те же самые газеты деловито занимаются подсчетом: какую машину можно купить на сумму, необходимую для содержания ребенка до восемнадцати лет? Рекламируемый в печати и кино образ жизни — этакое беззаботное увеселительное перемещение моторизованного элегантного индивидуума — делает выбор между машиной и ребенком довольно затруднительным.

Буржуазная газета «Дас клейне фольксблатт» писала, что с 1948 по 1960 год в Вене было зарегистрировано двести тридцать тысяч автомашин, мотоциклов и мотороллеров. За это же время в Вене родилось только сто шестьдесят три тысячи детей. Цифры довольно убедительные. Машин появилось на свет больше, чем детей.

Собственная машина — показатель не уровня, а образа жизни. Дороговизна транспорта, чрезмерно развитый индивидуализм, стремление любой ценой казаться независимым и солидным человеком — вот, пожалуй, основные причины того, что каждый более или менее обеспеченный австриец ставит перед собой как основную цель жизни — приобрести машину.

До того как я получил австрийские права водителя, моим шофером был молодой парень Бруно. Несколько лет он жил на самом скудном пайке, от недоедания страдал авитаминозом, всегда был бледен, худ. В конце концов Бруно купил себе подержанную старомодную машину. Сбылась его мечта. Он стал по воскресеньям выезжать с невестой за город на дунайский пляж. Но за свои двадцать семь лет Бруно, начавший работать в пятнадцать, никогда не был в Венской опере или в каком-нибудь театре, не посетил ни одного музея, ни одной выставки. Дома у него было две-три книжицы по автоделу и несколько иллюстрированных журналов. Ни одной художественной книги. Нетрудно представить себе кругозор такого довольно типичного для Вены молодого человека. Причем, по сравнению со своими приятелями, Бруно отличался даже несколько большей любознательностью.

Марта Ф. имеет новый оппель-капитан. Это женщина средних лет, всегда красиво причесанная и со вкусом одетая, умеющая непринужденно вести себя в любой обстановке. У нее есть породистая собачка и домашний бар, мюзикбокс и электрокамин — короче говоря, она состоятельная дама и безусловно по образу жизни относится к числу тех, кого в Вене уважительно называют «Moderne Leute»[94].

Как-то, разговорившись со мной, Марта Ф. с умным выражением лица, милым «интеллигентным» голоском задавала мне такие вопросы:

— Скажите, ваша Москва — это бывший Петербург?

— Правда ли, что Борис Пастернак побочный сын Александра Пушкина?

— Вот в Вене недавно выступал грузинский ансамбль. Грузины — они больше русские или больше монголы?

Знакомый полицейский рассказал мне, как он заметил, «довольно характерный случай». Ему нужно было задержать водителя, нарушившего правила уличного движения. Войдя в дом, около которого остановился шевроле, и расспросив, где живет его владелец, полицейский постучал в дверь. Переступив порог, он в удивлении остановился, подумав, что по ошибке попал не туда. В комнате не было даже кровати. В углу лежал матрац, покрытый одеялом. Над ним на единственном гвозде висела вся одежда жильца. И все-таки владели, матраца оказался и хозяином впечатляющего шевроле!

Однажды в пивной при мне спросили молодого бухгалтера, почему он не копит на машину.

— Машина это хорошо, — посмеиваясь, отвечал он, — да не дай бог приложения. Получишь чахотку или язву желудка — тогда все пролечишь — и машину, и последний скарб. Как мой шурин Петер.

Машину, как мебель и другие ценные вещи, часто приобретают в кредит[95]. Умелая реклама и иллюзия легкой уплаты в рассрочку толкают австрийцев к рискованному шагу. Семья, взявшая дорогую вещь в кредит, попадает на несколько лет в полосу огромного физического и морального напряжения. Если случится что-нибудь непредвиденное и пропускаются сроки погашения долга, то фирма забирает машину или мебель обратно. Вся сумма уже сделанных взносов, как бы велика она ни была, обычно пропадает. Кредит и безработица — опасная комбинация[96].

Некоторые пытаются выйти из положения путем заклада приобретенной вещи в ломбард. Но это редко спасает: в ломбарде приходится платить большие проценты. Каждый месяц в венских ломбардах с молотка распродаются вещи, оставленные в залог. Бывает, что при этом разыгрываются настоящие трагедии.

Большинство австрийцев покупают машину не от большого достатка и не потому, что они любители автомобильного спорта, а потому, что считают более выгодным иметь машину или мотоцикл, чем пользоваться чрезвычайно дорогим транспортом.

За последние несколько лет стоимость билетов в венском трамвае несколько раз подскакивала. Билет в один конец стоит теперь три шиллинга, в оба конца шесть шиллингов — это значительная часть чистого дневного заработка рабочего. Автобус и электричка обходятся еще дороже.

* * *

Советское государство смело, по-революционному перестраивает города, решает общие проблемы транспорта: оно ломает старые кварталы, строит новые, электрифицирует железные дороги, прокладывает шоссе, линии метро, вводит в действие широкую автобусную и троллейбусную сеть. Буржуазное государство не способно решать проблему реконструкции городов и городского транспорта с таким размахом. Поэтому гражданину буржуазного государства часто приходится решать проблему жилья и транспорта в одиночку — для себя и своей семьи. К старому буржуазному принципу «мой дом — моя крепость» присоединяется «моя машина — мой транспорт».

Частными средствами решить по существу своему общественную проблему городского транспорта нельзя. Это так же невозможно, как одному человеку соорудить плотину на большой многоводной реке. Западноевропейские и американские газеты все чаще пишут о безвыходном тупике своих больших городов. Выдвигаются сотни проектов для разгрузки улиц от сплошного потока машин: двухъярусная проезжая часть улицы, дороги на эстакадах, запрещение стоянки машин в центральных районах или даже вообще в черте города и т. п. Однако все эти проекты не приводят к желаемому результату. С каждым годом положение становится все хуже. Теснота на проезжей части улицы в некоторых городах доходит до того, что часто вообще исключает движение. Уже появилась целая группа нервных заболеваний, связанных с муками автодвижения, бешеной напряженной ездой на автострадах, автобоязнью и автокатастрофами. Все чаще и чаще слышишь на Западе роковое слово «автопроклятье!»

— Стал бы я мучиться с моим мотоциклом, — сказал мне венский слесарь Яхим Шмидт, — если бы у нас был такой же транспорт, как у вас? Думаете, большое счастье каждый день продираться к заводу, а потом обратно? Того и гляди или тебя переедут, или ты кого-нибудь переедешь. Значит, или сам инвалид, или плати кому-нибудь за инвалидность всю жизнь. А мне итак не удается детишек досыта кормить. Знали бы вы, сколько нервов стоит такая езда! Я ведь немолод. Нет, что ни говори, а позавидуешь вашим московским рабочим.

«Постарение» нации

Вена, вероятно, единственная столица, в которой теперь жителей меньше, чем до первой мировой войны. В 1962 году насчитывалось 1627 тысяч[97], а в 1913 году около двух с половиной миллионов. Когда однажды среди журналистов об этом зашла речь, Альфред Верре заметил:

— Многие австрийцы склонны объяснять этот факт гем, что прежде Вена была столицей огромной монархии, а теперь она столица небольшой нейтральной республики. Но, по-моему, эта причина не единственная и даже не главная. Просмотрите статистические сводки рождаемости и смертности. Обратите внимание, когда рождаемость в Вене была особенно низкой.

Я охотно воспользовался статистическими таблицами, которые мне предоставил Альфред. С неумолимой жестокостью они свидетельствовали: рождаемость в Вене па протяжении многих лет отставала от смертности[98]. Низкая рождаемость была характерной и для всей Австрии. В то время как население других европейских стран за последние пять десятилетий значительно увеличилось, в Австрии число жителей почти не изменилось. Такое положение можно во многом объяснить двумя мировыми войнами, кризисами, безработицей, оккупацией. То есть тем, что люди вели тяжелую, неспокойную жизнь и не были уверены в своем завтрашнем дне.

1914–1918 годы — мировая война. Затем распад монархии, сложный период государственной реорганизации в условиях послевоенной разрухи. Конец 20-х — начало 30-х годов — кризис экономики, долголетняя безработица, разгул кровавой реакции, подготовившей гитлеровский аншлюсе. С 1938 по 1945 год угнетение германским фашизмом, вторая мировая война. Затем десятилетие союзнического контроля, при ограниченной самостоятельности Австрии, что, конечно, тоже нельзя считать нормальным положением для страны.

Только после подписания в мае 1955 года Государственного договора и принятия конституционного закона о постоянном нейтралитете австрийцы обрели спокойствие и уверенность. Хотя «сорокалетний исторический шок», как назвал это Альфред Верре, то есть неуверенность австрийцев в своем завтрашнем дне, не может пройти сразу за один год, кривая рождаемости в последнее десятилетие направлена вверх, и население Австрии в 1961 году впервые превысило семь миллионов человек. В 1962 году, как уже отмечалось, оно составило 7 073 807 человек.

За последние пятьдесят лет число стариков — австрийцев старше пятидесяти лет — увеличилось вдвое. По выражению венских газет, нация «постарела». Само собой разумеется, что «постарение» нации объясняется все теми же историческими и социальными причинами, что и низкая рождаемость.

Если «исторический шок» у австрийцев теперь постепенно проходит, то другие причины слабой рождаемости, обусловленные капиталистическим строем, остаются в силе. Главные причины — низкий жизненный уровень широких слоев населения и плохие жилищные условия. В подтверждение этого соображения мы сошлемся на газету, которую никто не может заподозрить в антипатии к капиталистическим порядкам.

Сообщив, что в Вене «83 % квартир — маленькие и мельчайшие», что большинство из них «вредны для здоровья, мрачные, темные, с окнами, выходящими на печальные задворки», «Нейер курир»[99] писал так:

«Последствия были и остаются катастрофическими. Жители унылых съемочных казарм ответили «забастовкой рождаемости». Дальше пошло как по цепной реакции: меньше детей — через двадцать лет меньше взрослых, обеспечивающих своим трудом общее благосостояние. Это значит повышение налогового бремени на уменьшившуюся «активную» часть населения. А уменьшение реального дохода в свою очередь делает невозможным содержание большой семьи».

* * *

Поздний брак характерен не только для австрийцев. Во всех капиталистических странах Западной Европы принято жениться, имея для семьи «солидный материальный базис». Этот базис создать не так просто, и во многих случаях женитьба или замужество откладываются на много лет.

Я был знаком в Австрии с несколькими молодыми нарами, которые считались помолвленными, проводили вместе свободное время, выезжали каждую субботу за город на мотороллере или на мопеде, то есть фактически были супругами. Но жили они врозь, на разных квартирах, и брак их не был оформлен. Они прилежно работали, на всем строго экономили, в течение пяти-восьми лет копили деньги, чтобы заарендовать небольшую квартирку и тогда пожениться. Одна моя знакомая чета поженилась только когда ему было сорок, а ей тридцать пять. В другом случае, так и не накопив достаточную сумму денег, молодые люди разошлись. Трудно сказать, какой случай был более типичным.

Довольно распространенный брак по расчету, когда деньги и «недвижимое» соединяют совершенно чуждых друг другу людей с большой разницей в возрасте — также одна из социальных причин низкой рождаемости.

Застрелился студент, стройный блондин с миловидным лицом. Говорили, что он был способный физик. У студента была подружка. Они часто ходили на концерты симфонической музыки, делали воскресные прогулки в горы. Девушка приглянулась богатому коммерсанту. Родители сделали все от них зависящее, чтобы уговорить дочь выйти за него замуж. Ей не было еще девятнадцати, а коммерсанту около семидесяти.

О другом случае я узнал из газет. В отделе объявлений сообщалось о помолвке известного профессора с некоей Ханнелорой. Тут разница была в пять раз: семьдесят пять и пятнадцать!

Не могу не вспомнить одну пару, которую я видел в Зальцбурге. Молодой, красивый парень, по-видимому недавно из деревни, шел под руку со старой капризной барыней, давно уже утратившей от полноты человеческие очертания. Парень был одет с иголочки, в свободной руке он нес транзистер. Тоскливый взгляд парня, так не подходивший к веселой мелодии, вырывавшейся из приемника, выдавал всю подоплеку. Когда мимо проходили две изящные девушки и парень посмотрел на одну из них, грозная мужевладелица сердито дернула его за руку. Парень покраснел, на его совсем еще детских глазах показались слезы…

Значительную часть австрийского населения составляют мелкие предприниматели, хозяйчики, лавочники, чиновники, люди обслуживающих профессий. Говоря о низкой рождаемости в этих слоях населения, нужно вспомнить о проблеме наследования частной собственности, о крайнем индивидуализме, о нездоровом образе жизни, который всячески культивируется на Западе в течение последних десятилетий.

Непременными спутниками материального достатка в Австрии, как и в других странах Запада, являются алкоголь, никотин, искусственные возбудители. Допинги и наркотики употребляются только среди определенных групп, зато общепринятые «безобидные» возбудители используют очень многие.

Выпаренный специальный кофейной машинкой кофеин, известный в Европе под названием «мокка», — обычный напиток «деловых людей» и интеллигенции дома, на работе и в обществе. С помощью мокка — иногда по нескольку чашек в день — поддерживается духовный и физический тонус. В дополнение к мокка время от времени несколько раз на протяжении дня пропускается рюмка коньяка, стакан виски, корна[100], бренди. Одновременно благоденствующий буржуа много курит.

Алкоголь, допинги, полунаркотики оказывают возбуждающее влияние на нервную систему. Никотин, бром, люминал и другие снотворные, напротив, — тормозящее. Эти сильные искусственные средства применяются порой одно за другим в течение многих лет. Без них часть интеллигентных и «деловых людей» уже не может жить или, во всяком случае, плохо себя чувствует, не в состоянии нормально работать. Такое насилие над нервной системой не может не сказаться отрицательно на потомстве, особенно если ядами злоупотребляют и отец, и мать. В Австрии не только много бездетных браков, но и высокая смертность младенцев.

В одном иллюстрированном австрийском журнале я видел горькую и злую карикатуру. Была изображена почтенная пожилая чета, которая ведет на ремешке собачку. Подпись: «Австрийская семья».

Действительно, в Австрии немало супружеских пар, которые не хотят или не могут иметь детей. Правда и то, что иные предпочитают детям собак — дешевле, меньше хлопот. Но говорить так о всей нации несправедливо и оскорбительно.

Австрийцы любят детей. Родители и родственники стараются одевать своих малышей нарядно и красиво, постоянно заботятся об их образовании и воспитании. Стоит только среди взрослых появиться ребенку, как он тут же становится объектом ласки и внимания. С ним охотно играют, шутят, балуют сладостями и игрушками. Часто даже люди посторонние, соседи или знакомые. И нередко больше всех излучают нежности одинокие старики и старушки, которые не смогли вырастить своих детей или потеряли их в трудные годы. Смотришь, как искренне ласкает старая австрийка или австриец чужих внуков и понимаешь: тут не вина, а беда…

Разговор со средним рабочим

Мой новый знакомый электрик Штефан вел себя поначалу так же, как и другие венцы, далекие от политики. Обстоятельно, с нескрываемым интересом, но и с известной долей недоверия расспрашивал он меня о зарплате наших рабочих и о ценах на товары. Тут же в уме или с карандашом на бумажке подсчитывал, сколько может купить на свою зарплату мяса и костюмов наш рабочий и сколько на свою зарплату может купить он, Штефан. Получалось, что мяса и хлеба советский рабочий может купить больше, а костюмов меньше. Что же касается виноградного вина, то оно в Австрии значительно дешевле. Штефан уже почти готов был сделать вывод…

— Подождите, Штефан, — сказал я. — На этом подсчет не кончается. Сколько лет вы будете платить хозяину дома, за то, что он впустил вас в эту квартиру?

— Не так уж много. Теперь осталось меньше трех лет. Если хотите знать точно, два года и одиннадцать месяцев.

— Так. А почему ваш сын бросил университет? Ведь он у вас очень способный парнишка?

— Что вы взялись меня допрашивать? У меня кроме Карла есть две дочери, которые учатся в школе. Думаете, это дешево стоит? Я не фальшивомонетчик.

— Да вы не сердитесь, Штефан. Надо же нам довести до конца расчет на рубли и шиллинги. Ведь наш рабочий пользуется полным социальным страхованием за счет государства. Если он получает новую квартиру, то ему не нужно выплачивать хозяину никакого выкупа, потому что хозяин-то он сам. Дети рабочего учатся в школе бесплатно, а в университете они, кроме того, получают стипендию. Он сам и его семья пользуются бесплатной медицинской помощью. У наших рабочих есть библиотеки и клубы, детские сады и ясли, санатории и дома отдыха, стадионы. Попробуйте-ка подсчитать теперь, сколько это составит шиллингов.

— Все это я уже слышал. Да что-то не очень верится.

— Что ж, приезжайте ко мне в гости в Москву — все увидите своими глазами. У меня брат такой же рабочий, как вы.

— Спасибо. Может быть, и соберусь когда-нибудь. Расплачусь с хозяином, пристрою дочек на работу или замуж, накоплю денег и поеду, погляжу на ваш рай. Но, смотрите, если что-нибудь не так будет, как вы рассказываете…

— Да, конечно, пока вы соберетесь, все будет не так. Во много раз лучше, чем теперь!

* * *

Штефан получает в месяц около двух тысяч шиллингов, он средний статистический рабочий. Ему по статистике полагается без долгов сводить концы с концами, но на самом деле так не получается У Штефана не один ребенок, как предусматривается для средней семьи, а трое. Старший сын бросил университет и пошел работать учетчиком. Теперь в семье месячный заработок около трех тысяч шиллингов. И все-таки денег никак не хватает на самое необходимое.

Среднему рабочему с его средним заработком[101] хватает только на пропитание. А ведь, кроме того, ему необходимо выплачивать налоги, платить за квартиру, делать взносы в больничную кассу, одеваться. Поэтому во многих австрийских семьях установлен постоянный жесткий режим экономии в питании.

Еще хуже живут те семьи, где заработок меньше статистического среднего. Для того, чтобы купить детям одежду и обувь, отец не обедает в заводской столовой, а берет с собой на работу куски серого хлеба, намазанного маргарином, ливером или повидлом. Он часто отказывает себе в кружке пива, в папиросах, в газете. Мать годами недоедает, потому что отдает часть своей порции голодным детям. После тяжелой смены на заводе она готова подработать стиркой, уборкой или другой случайной работой.

Даже австрийская трудовая семья с достатком имеет на обед мясо не больше трех раз в неделю и только на второе. Мясное первое блюдо — редкое исключение. Молоко получают только дети, но не каждый день. Как правило, на кухне и за столом употребляется маргарин, сливочное масло — в виде исключения. Завтрак обычно состоит из кофе и простой белой булки, лишь иногда с маслом и повидлом. Если на ужин покупается колбаса, то четверо съедают не более ста граммов. Таких до прозрачности тоненьких ломтиков дешевой колбасы на куске хлеба я никогда не видел до поездки в Австрию[102].

На еде экономят не только семейные люди. Низкооплачиваемые молодые работницы, чтобы приодеться, также изо дня в день ограничивают себя. Мне пришлось несколько месяцев обедать в одном гастхаузе. За соседним столиком занимали место две молоденькие девушки— продавщицы из соседнего магазина. Они заказывали только постный суп и съедали по два-три куска хлеба с маргарином, прихваченным из дому. Однажды на пасху я видел одну из этих девушек в толпе гуляющих. На ней было новое пальто и модная шляпка. От контраста с яркой шляпкой ее лицо казалось еще более бледным, чем обычно.

* * *

Сравнительно мягкие климатические условия позволяют австрийским горожанам иметь небольшой комплект одежды. Им значительно легче поэтому обновлять свой гардероб, чем жителям стран с большой разницей во временах года. Например, австрийцу достаточно одного демисезонного пальто и на весну, и на лето, и на зиму. Естественно, что одно пальто можно купить лучше качеством, подороже.

У человека, приезжающего в Вену впервые, вначале создается- обманчивое впечатление материального благополучия. Оно появляется потому, что подавляющее большинство венцев одето опрятно и красиво. Нужно быть очень наблюдательным, чтобы увидеть, что своим элегантным видом венцы обязаны отнюдь не высокому уровню жизни, а умению одеться. В этом отношении венцы, и особенно венки, великие мастера.

Даже дешевый костюм и скромное платье жители Вены умеют носить с таким вкусом и изяществом, что оно производит впечатление добротности и элегантности. Венец никогда не покажется на людях расстегнутым, в грязных ботинках, небритым или без галстука.

Обычно рабочие и служащие, если им приходится на работе пачкаться, имеют на службе спецовку или второй костюм. Даже чернорабочий выходит утром из дому в чистом костюме и свежей рубашке. Придя на работу, он переодевается. Уходя с работы, он обязательно моется, чистится и только тогда выходит на улицу.

Платья венок отнюдь не отличаются дорогими материалами. Напротив, настоящая венка относится к вызывающему шику и броской роскоши свысока. Покрой платья всегда строго учитывает особенности фигуры, лица и даже род занятий. Венские девушки и женщины умеют придать своему платью элегантный вид с помощью какого-нибудь воротничка, косынки, пояса, недорогой, но эффектной шляпки. Они умеют в совершенстве носить свой костюм. А это очень непросто, это — искусство.

Важную роль для внешнего вида венца или венки играет прическа, которая всегда индивидуальна и находится в образцовом порядке. Тщательный уход за волосами давно стал в Вене таким же обычным, как чистка зубов по утрам. В результате внешний вид венцев от этого очень выигрывает. Их можно узнать даже по прическе.

Однажды на профсоюзной конференции мне пришлось беседовать с ткачихами из Форарльберга. Подробно допросив меня о том, как живет средняя советская семья, одна из них сказала:

— Если бы мы так питались, как ваши рабочие, то у нас совсем не оставалось бы денег на покупку одежды.

Другая, помоложе, добавила с улыбкой:

— Мы, австрийки, лучше неделю поголодаем, но в воскресенье приоденемся.

Я сказал, что и у нас была когда-то похожая поговорка: «Ешь солому — держи фасон». Ткачихи дружно рассмеялись.

Опрятный костюм считается в Австрии такой же обязательной принадлежностью человека, как умытое лицо. Поэтому даже безработный и просящий милостыню никогда не выглядит оборванцем.

Мужчина средних лет в демисезонном пальто, в шляпе, с аккуратно повязанным галстуком подходит к мусорному ящику и ест отбросы. В другой стране человек, попавший в крайнее положение, вероятно, продал бы пальто и купил хлеба. В Австрии по-другому. Пока человек сносно одет, у него еще есть шанс получить работу, как-то устроиться, выкарабкаться. Если же на нем нет приличного костюма, то он теряет «кредит доверия», и ему остается только одно — пойти, как говорят, к прекрасному голубому Дунаю…

Манна небесная

«Да, было время. К Дунаю стояла очередь». — Так вспоминают венцы о страшном предвоенном кризисе, когда многие мелкие хозяйчики стали нищими и тысячи рабочих были выброшены на улицу.

В послевоенное время в Австрии не было ни одного большого кризиса. Зато в стране отмечается другое: неравномерное развитие, недогрузка производственных мощностей и постоянная безработица. Летом число безработных сокращается и составляет пятьдесят-шестьдесят тысяч человек, зимой армия безработных быстро увеличивается и достигает примерно ста пятидесяти тысяч.

Зимой 1958/59 года в Австрии насчитывалось около двухсот тридцати тысяч безработных. Это примерно десять процентов от всех занятых в производстве. Вместе с членами семей безработицей было затронуто около одного миллиона человек. Для страны с населением в семь миллионов это катастрофа.

Безработные получают от государства пособие. Через каждые шесть месяцев его размер снижается. Наконец пособие превращается в нотштандунтерштютце — поддержку при бедственном положении. Такой «поддержки» не хватает даже для пропитания.

По Марияхильферштрассе бредет понурый человеке рюкзаком за плечами. У каждого мусорного ящичка, привешенного к металлическому столбу, он останавливается и деловито выгребает объедки и окурки.

Люди, попавшие в тяжелое положение недавно, еще стыдятся этого занятия. Некоторые делают вид, что ищут объедки для собаки или кошки. Достав что-то из мусорницы, человек посвистывает, подзывая несуществующую собаку, а потом незаметно скрывается в темном переулке и там закусывает. Другой, разыскав кусок черствого хлеба, бросает несколько крошек голубям, а затем, улучив момент, быстро прячет корку в карман.

«Чистая» публика старается не замечать этих несчастных людей. Но бывают случаи, когда делать равнодушно-благопристойный вид уже нельзя.

Однажды в самом центре Вены, среди блеска гастрономических магазинов и ресторанов, на виду у толпы добропорядочных католиков умер с голоду безработный. Об этом случае писали венские газеты. Правда, некоторые репортеры, дабы смягчить впечатление и успокоить общественную совесть, уверяли, что еще до го-одной смерти наступила смерть от холода — бедняк замерз.

Человеку, незнакомому с безработицей, трудно себе представить до конца мучительное состояние отца семейства, не имеющего работы. Изо дня в день тратит он время и силы на то, чтобы найти хоть какой-нибудь заработок. Он согласен на любую работу, на любую оплату его труда. После изнурительного дня подавленный горем человек возвращается в нетопленную, голую квартиру. Здесь его ожидает самое страшное: просящие глаза голодных детишек…

Желая как-то объяснить хроническую безработицу, некоторые австрийские политики заявляют, что среди постоянных безработных большинство таких, кто «хочет, но не может работать».

Ответом на такое объяснение могут быть объявления о наборе рабочей силы, появляющиеся иногда на заводских воротах: «Принимаются рабочие такой-то специальности, не старше сорока пяти лет». Разве человек сорока пяти лет не может работать? Или, может быть, ввиду «столь преклонного возраста» ему не нужно есть и содержать семью?

Литейщик Франц К., с которым я познакомился в Линце, тридцать лет простоял у домны. От тяжелой работы у него заболели ноги. Франца уволили. Другой работы на заводе, где он оставил свою силу, для него не нашлось. Все попытки найти работу в иных местах для пятидесятилетнего человека заранее были обречены на неудачу. Пенсии Франц еще не заработал. В армии безработных появился новый солдат. Министерство социального обеспечения взяло на заметку нового кандидата на получение нотштандунтерштютце.

Безработными становятся, конечно, не только старые и больные люди, которые «хотят, но не могут работать». В Австрии, например, есть целый ряд специальностей только для девушек и молодых женщин: официантки, секретари, продавщицы, прислуга отелей, артистки. Женщине в тридцать пять лет получить одно из этих мест можно только в виде редкого исключения или благодаря особым связям[103].

Довольно часто молодые люди, оканчивающие университет, не находят себе применения как специалисты и поступают продавцами, торговыми агентами, кельнерами, подсобными рабочими.

Молодой врач, например, не может сразу получить практику. Три года он работает в больнице: днем на правах практиканта при лечащем враче (без оплаты) и ночью в качестве санитара (за мизерную плату). Если у молодого медика хватает терпения и обстоятельства складываются для него счастливо, его зачисляют в штат или он будет иметь право начать частную практику. Но и эта долгожданная возможность стать врачом с частной практикой, как правило, не оправдывает сладких надежд. В конце концов молодой специалист устраивается провизором в аптеке или даже агентом по распространению кремов и мазей.

Немало случаев, когда молодые, одаренные люди из-за шаткого положения ученых-специалистов бросают учебу и закрепляются на более надежном месте.

Я знал студента, который был известен у себя в Высшей технической школе большими способностями к математике. Получив извещение из Клагенфурта[104] о смерти тетки, завещавшей ему небольшую пекарню, молодой человек, несмотря на советы и уговоры профессоров, покинул Вену, забросил занятия и стал мелким хозяйчиком. Говорят, что, приехав в Клагенфурт, он пошутил: «Мои способности к математике пригодятся при подсчете кренделей и булочек».

Дворников в Австрии нет. В некоторых парках и на бульварах зимой и летом стоят столбики с дощечками, на которых написано: «При гололедице вы ступаете на дорожки парка на свой страх и риск».

Если вдруг выпадает обильный снег, что в Австрии бывает не каждый год, и держится мороз, то улицы долго остаются неубранными. Расчищаются только трамвайные пути и тротуары. Однако после сильного снегопада, когда скопление снега затрудняет движение транспорта и пешеходов, городской магистрат бывает вынужден отпускать специальные суммы на уборку снега и объявляет о наборе авральных команд[105].

В такие дни тысячи безработных ликуют: за уборку снега магистрат платит по нескольку шиллингов за смену. Боясь, что на всех работы не хватит, безработные становятся в очередь с ночи.

Валит снег. Люди в очереди поеживаются от холода и время от времени подбадривают себя: «Ничего, ничего. Дождались: падает наша манна небесная».

О системе социального страхования

и о душе

Единственная распространенная форма социального страхования в Австрии — Больничные кассы. Рабочие и служащие пользуются медицинским обслуживанием Больничной кассы и могут рассчитывать на пенсию по инвалидности и по старости только в том случае, если они ежемесячно отчисляют в Больничную кассу довольно значительную часть своей зарплаты. Рабочий получает пенсию по старости с шестидесяти пяти лет при условии, если он состоял членом Больничной кассы не менее двадцати пяти лет. Выхлопотав пенсию, человек начинает получать назад свои собственные деньги. Но в большинстве случаев рабочий не дотягивает лямки до пенсионного рубежа или, начав получать пенсию, вскоре умирает. «Пенсия для покойников», — так иногда горько называют ее острые на язык венцы.

И несмотря на это, почти все работающее население Австрии состоит членами Больничных касс: другой формы социального страхования нет.

Хотя Больничные кассы, казалось бы, довольно рентабельное предприятие, они давно уже находятся в затруднительном финансовом положении. Вызвано оно тем, что на Больничные кассы постепенно переложили задачи социального обеспечения всего населения. Когда руководящие органы Больничных касс обратились за помощью к государству и предпринимателям, то им было отказано.

Выступая на пресс-конференции перед журналистами в клубе «Конкордия»[106], министр социального обеспечения социалист Антон Прокш признал, что государство в последнее время сократило расходы на социальное обеспечение, а большую часть расходов продолжают нести сами трудящиеся через Больничные кассы. «До сих пор, — сказал он, — государство не дало на страхование по болезни ни одного гроша… Два миллиона членов Больничных касс должны на свой счет обеспечивать медицинское обслуживание еще пяти миллионов населения…»

За время болезни рабочий получает из Больничной кассы по бюллетеню только часть своей зарплаты. Если болезнь продолжается слишком долго, Больничные кассы вообще перестают выплачивать пособие.

Входя в молочную лавку, я столкнулся с худым, пожелтевшим человеком. Я едва узнал в нем моего знакомого Антона Штайнбека. Он несколько недель лежал в больнице. Я собрался уж было поздравить его с выздоровлением…

— Какое там, — махнул рукой Штайнбек, — не долечился я, ушел. Врачи говорят, надо валяться еще месяца три-четыре. А жена и так уж начала вещи продавать. Не могу же я так долго лечиться, когда мои дети голодают. Завтра выхожу на работу.

Врачей у Больничных касс мало. Коек в стационарах недостаточно. Обслуживание больных значительно хуже, чем в частных клиниках. В санаторий или на курорт рабочему человеку попасть за счет Больничной кассы так же трудно, как выиграть в «тото»[107]. Лечение жены и детей члена Больничной кассы оплачивается только частично. За лекарства и процедуры, которые стоят в Австрии очень дорого, больной платит сам.

Мне пришлось побывать вместе с одной нашей профсоюзной делегацией на довольно крупном, по австрийским масштабам, национализированном заводе. На нем работает около трех тысяч человек, преимущественно женщины, что объясняется спецификой производства. Сопровождавший профсоюзную делегацию австрийский инженер, член СПА, с гордостью сообщил, что у них на заводе образцовое медицинское обслуживание — даже имеется специальный женский врач. Проходя мимо заводского санитарного пункта, мы прочитали на табличке: «Врач принимает по средам с 13 до 14 часов». Значит, этот «специальный врач» на предприятии в лучшем случае успевает осматривать только поступающих на работу.

Австрийцы при малейшей возможности откладывают на черный день: при безработице и продолжительной болезни Больничные кассы не помогут. Не помогают они и тем нетрудоспособным больным, старым людям, которые в силу своего тяжелого материального состояния не могли вступить в Больничную кассу.

Поэтому, несмотря на сравнительно с другими буржуазными странами более прогрессивное социальное законодательство, в Австрии все-таки довольно много людей беззащитных, беспризорных, влачащих жалкое существование.

Сытые и богатые придерживаются очень удобной для них точки зрения: голодают и побираются только лодыри. Поэтому даже верующие, возвращающиеся из церкви, где только что, стоя на коленях, в умилении шептали: «Возлюби ближнего своего, как самого себя», совершенно спокойно проходят мимо голодного старика, замерзающего на паперти. В этом смысле «душа» у многих католиков просто отсутствует. Иезуитский цинизм берет верх: раз бог сделал человека нищим — значит, так нужно. Богу видней. Отсюда: подавать нищим даже грешно.

После окончания съезда Австрийской партии свободы[108], проходившем в Зальцбурге, я пошел пообедать в небольшой ресторан. Свободных мест было мало, и случилось так, что я оказался за одним столом с видным лидером этой партии господином Эмилем ван Тонгелем. Не помню как разговор о съезде перешел на австрийских нищих, но очень ясно вижу перед собой девятипудового Тонгеля, азартно разгрызающего куриное крылышко и изрекающего примерно такие слова:

— У нас, в Австрии, настоящих нищих нет. И не может быть. Есть нищие профессиональные. Они, поверьте мне, неплохо живут. А для бедных людей у нас достаточно общинных приютов, католических богаделен и частных благотворительных заведений. Честный благочестивый нищий всегда найдет там чашку супа и теплый халат.

Через несколько месяцев состоялись парламентские выборы, и неунывающий Эмиль ван Тонгель — хозяин солидной аптеки в центре Вены — был избран депутатом парламента. Когда я, возвращаясь по вечерам с работы, видел недалеко от его аптеки старую больную нищенку, то мне всегда вспоминалось благодушное настроение толстого человека с хитроватыми черными глазами, его дряблый подбородок, вымазанный куриным жиром.

В Вене около двухсот тысяч жителей в возрасте старше шестидесяти пяти лет. Конечно, далеко не все из них скопили достаточно на черный день или состояли в Больничных кассах двадцать пять лет. Тысячи одиноких стариков не получают ничего или живут на такую мизерную «пенсию», которой заведомо мало, чтобы прокормиться и уплатить за квартиру. Удивительно ли, что в газетах встречаешь горькие сетования на жалкое положение одиноких старых людей.

«В пугающих масштабах увеличивается число самоубийств среди старых людей, — писала в конце 1959 года буржуазная газета «Дас клейне фольксблатт». — Только в Вене в месяц отмечается в среднем восемьдесят-девяносто самоубийств, не считая попыток самоубийства. В большинстве случаев — это старые люди, которые отравляют себя кухонным газом. «Неизвестные мотивы», приводящие к самоубийству, обычно болезнь или одиночество. Часто этому предшествуют долгие и тяжелые страдания…»

Газеты писали о некоем Герберте Петровиче, умершем с голоду. Тело этого человека, жившего на «пенсию», весило тридцать пять килограммов.

Доротея Хау шестидесяти лет и ее муж, проживавшие в Вене на Бергштайнгассе, 23, много лет бились в тисках беспросветной нужды. Доротея Хау за кусок хлеба, поданный русскому военнопленному, была подвергнута гитлеровцами звериной каре. Ей переломили шейные позвонки. Ее муж, инвалид труда, был прикован болезнью к постели. Чтобы не умереть с голоду, Доротея собирала кости, тряпки, бутылки и продавала их старьевщику. Несколько лет Доротея Хау хлопотала о пособии по инвалидности себе и мужу. Но в толстых сборниках законов для них не находилось ни единой строчки.

В ноябре 1957 года, когда моя служебная машина была в ремонте, я ездил на работу на трамвае. Неподалеку от остановки «Е-2», на бульваре около Карлскирке, я каждый день видел пожилого человека, который, очевидно, «жил» на скамейке. Уже было холодно, часто моросил дождь, а он сидел неподвижно, подняв воротник старого пальто, засунув руки в рукава, небритый, грязный, по-видимому, больной. Рядом стоял ржавый велосипед с двумя сумками, привязанными к раме.

Однажды я попытался заговорить с ним, но он посмотрел на меня тупыми глазами, как на фигуру, всплывшую во сне, и промолчал. Я оставил на скамейке немного денег и ушел. Зато на следующее утро, когда я шел мимо, старик хрипло, каким-то скрежещущим голосом поздоровался со мной. (Мне подумалось, что и легкие его, и горло заржавели, как велосипед.)

Я сел на скамейку рядом. Уставившись в одну точку, словно в дремоте, бездомный неожиданно стал рассказывать:

— Мои деды умирали за сто. Крепкие были люди, плавали матросами на торговых судах. Считали себя моряками, чехами. А я? Черт его знает, кто я! Факт, что не доживу и до шестидесяти. Теперь осталось уже немного. Что же вы хотите: сижу на бульварах восьмой год.

А ведь я тоже был моряком. Да, был. До войны плавал на итальянских торговых судах. Потом стал морским офицером — немцам хорошие моряки были нужны. Ведь была война. Мобилизовали почти всех мужчин. Война… Слышали? Говорят, гитлеровские генералы опять надели мундиры? Ха! А я вот мичман — военный преступник. Да, да! Еще какой! Я же участвовал в потоплении английского корабля! Но пострадал я не за это, нет! За глупость. Пытался — уж после войны, конечно, — рассказать американцам об одном гитлеровском прохвосте. Выгнали, выбили зубы. Хотел убить прохвоста сам — знали бы вы, что он делал с военнопленными! Не успел. Посадили в сумасшедший дом. Заметьте: потащили не в тюрьму, не на суд, а в сумасшедший дом. Ловкачи!

Выпустили. Паспорта на выезд не дают, работы нет, жить негде. Все перепробовал. В ночлежке надо платить, в богадельню не пускают — молитв не знаю, безбожник я, моряк. Теперь уж ни на кого не надеюсь. Вот видите, зубы почти все вывалились. Легкие промерзли насквозь. Не раз уж жалел, что железная, дедовская натура у меня. Давно бы надо помереть. Да теперь уж, наверно, скоро. На этой скамейке и вытянусь. Приходите посмотреть. Ха-ха!

Wohlfahrtsstaat[109] и его изобретатели

Ни Доротея Хау, ни бездомный с бульвара на Карлсплатце и не догадываются, конечно, что они живут в «государстве всеобщего благоденствия». Тому, кто им скажет об этом, они, чего доброго, могут плюнуть в лицо. И будут правы. Но этим рискуют только изобретатели термина — правые лидеры СПА. Они же изобрели два других хитрых термина: «работодатели» (вместо капиталисты, фабриканты, эксплуататоры) и «получатели работы» (вместо рабочие, пролетарии, эксплуатируемые)[110]. С помощью подобных слов-заменителей правые лидеры и теоретики СПА рассчитывают оправдать свою гнусную роль в буржуазном государстве, обмануть народ, создать иллюзию коренных изменений капиталистического строя.

Словесные выверты прислужников капитала у сознательного австрийского рабочего вызывают только горькую усмешку. Дело в том, что в Австрии действительно был период, когда имелась реальная возможность покончить навсегда с эксплуататорами, навсегда смести буржуазные порядки. И если это не случилось, то как раз потому, что тому помешали правые лидеры и теоретики СПА.

На квартире известной австрийской писательницы Евы Пристер я был свидетелем и участником горячей, долгой дискуссии по одному из самых больных для австрийских коммунистов вопросу: почему возродившаяся после войны Австрия стала не социалистической, а буржуазной республикой? Почему реставраторам буржуазных порядков удалось использовать сложную и неопределенную обстановку 1945 года в своих интересах?

Во время спора — спора людей, которые хорошо шали Австрию, всегда горячо любили и защищали ее, — определилось несколько, на мой взгляд, абсолютно бесспорных положений.

* * *

После разгрома фашизма в Австрии сложилось внутриполитическое шаткое равновесие, которое давало практическую возможность для захвата государственной власти как народу, так и буржуазии.

В стране в это время не было своего государственного аппарата. Его почти полностью уничтожили оккупанты во время аншлюсса.

Австрийская буржуазия — ограбленная рейхом, ослабленная разорительной войной, растерянная и неорганизованная, была чрезвычайно слаба. Ее реакционная верхушка погибла под последними развалинами в конце войны, бежала вместе с гитлеровцами или сидела в укромных местах, парализованная страхом перед мероприятиями по денацификации.

После жестоких испытаний народ Австрии хотел мирной, нормальной жизни. Он проявил готовность поддержать подлинно демократическое правительство.

27 апреля 1945 года, через две недели после освобождения Вены Советской Армией, было создано Временное правительство, в которое вошли представители трех партий — социалистической, коммунистической и буржуазной[111]. Сотрудничество СПА и КПА могло бы обеспечить демократическое большинство в правительстве. Партия буржуазии в этом случае механически оказывалась в меньшинстве, в положении нерешительной оппозиции.

Трудящиеся Австрии безусловно были заинтересованы в сотрудничестве СПА и КПА и оказали бы им поддержку при подлинно демократической перестройке государственного аппарата.

Однако лидеры СПА пошли на союз не с коммунистами, а с партией буржуазии. Причем этот союз всячески поддержали оккупационные державы Запада во главе с США, которые с самого начала грубо вмешивались во внутренние дела Австрии. Всеми силами препятствуя сотрудничеству демократических сил, они использовали немалые возможности своего оккупационного аппарата и финансовые средства.

25 ноября 1945 года в Австрии состоялись первые парламентские выборы. На этих выборах голоса, полученные партиями, распределились следующим образом: АНП — 1 602 227, СПА — 1 434 898, КПА — 174 257.

Такой исход вполне удовлетворил лидеров СПА. Они использовали его для оправдания своего отказа от решительной борьбы за власть. Правые лидеры поспешили спасовать перед «законным большинством» АНП и добровольно передать ей руководство государством.

Простой арифметический подсчет показывает, однако, что блок СПА с коммунистами имел бы перевес над АНП.

Если бы удалось осуществить сотрудничество демократических партий, то в дальнейшем своими действиями в пользу народа блок КПА — СПА мог бы привлечь на свою сторону подавляющее большинство населения.

Но такое развитие не устраивало оппортунистов. Больше всего на свете они боялись взять власть, да еще вместе с коммунистами. Сославшись на «волю народа», пожелавшего якобы господства буржуазии, они умыли руки. Это было прямое и явное предательство интересов трудящихся в решающий момент истории. Именно отсюда чаша весов с интересами буржуазии тронулась вниз, отсюда началась реставрация капиталистических порядков в Австрии, в стране, где их так легко можно было уничтожить навсегда.

* * *

Но все-таки, почему же первые парламентские выборы в Австрии не принесли успеха коммунистам? В чем причина?

КПА была запрещена в 1933 году и до 1945 года — долгих двенадцать лет — находилась в подполье. КПА была единственной партией в Австрии, которая с самого начала неизменно, последовательно и упорно вела борьбу против фашизма и германской оккупации. Поэтому она во много раз больше других партий понесла человеческих жертв в борьбе. За семь месяцев — с момента окончания войны до выборов в ноябре 1945 года — ей, конечно, было невозможно восстановить свои силы, пополнить сократившиеся ряды и успешно развернуть paзъяснительную работу в массах.

Неуспех КПА в значительной мере объясняется антикоммунистической кампанией, проводимой АНП и СПА среди населения Австрии при поддержке оккупационных властей Запада. В отдельных своих аспектах эта кампания была как бы продолжением гитлеровской пропаганды.

Следует припомнить марксистское положение о том, что даже после победоносной революции силы старого могут опираться на большие массы людей, еще не понявших и не принявших новое. Что же говорить об Австрии, где не было никакой революции? Более того, огромная часть австрийского населения — крестьяне, мелкая буржуазия, чиновничество, малосознательные рабочие небольших предприятий — после окончания войны не могла сразу освободиться от влияния нацистской и шовинистической пропаганды. Они продолжали видеть в коммунистах «агентов Москвы», то есть прямых «врагов отечества».

Социалистическая партия была запрещена в 1934 году. Но против ее членов не проводилась тотальная истребительная война, как против коммунистов. Некоторые лидеры этой партии спокойно жили во время господства немцев в Австрии и имели приличную службу. (Это в то время, когда даже рядовые коммунисты рисковали головой.) Другие лидеры безбедно прожили в эмиграции на иждивении западных «друзей».

Предшественник нынешней АНП, так называемый «Фатерлендише фронт», был запрещен фашистами только в 1938 году. Его физический состав сохранился в большой мере поскольку именно в этих консервативных буржуазных слоях немцы находили сотрудников и лояльных непротивленцев.

Таким образом, в момент парламентских выборов 1945 года КПА оказалась в исключительно неблагоприятных условиях. Будучи малочисленной и ослабленной, Компартия не смогла повести за собой значительную часть населения, которое было совсем не подготовлено к активным, организованным действиям за коренные изменения государственных порядков. Массы политических слепцов пошли по инерции за своими прежними поводырями. Они и решили судьбу первых, очень важных парламентских выборов, от которых во многом зависело последующее политическое развитие страны.

* * *

В 1946–1947 годах в Австрии была проведена довольно широкая национализация промышленных предприятий и банков. Австрия оказалась на первом месте среди капиталистических стран мира по размеру национализированного сектора[112]. Но эта национализация была вызвана к жизни не выступлением революционных масс, а особыми условиями, сложившимися в Австрии после окончания войны.

В виде редкого в мировой истории исключения в Австрии за национализацию выступали все три партии.

Трудящиеся безоговорочно поддержали национализацию, как обнадеживающее мероприятие для улучшения их материального положения и для гарантии против проникновения иностранного капитала.

Австрийская буржуазия пошла на национализацию, поскольку в этот момент национализация была в ее кровных интересах. Во-первых, у буржуазии не было своих средств для восстановления разрушенных войной и оккупацией предприятий, и она хотела восстановить экономику страны за счет налогоплательщиков. В последующем буржуазия рассчитывала денационализировать восстановленные предприятия и прибрать их к своим рукам. Во-вторых, многие национализируемые предприятия в этот момент не имели хозяев. Решался вопрос главным образом о бывшей немецкой собственности или о собственности сбежавших австрийских коллаборационистов.

Три партии — КПА, СПА и АНП — подходили к национализации с трех разных точек зрения.

КПА считала, что национализация ослабляет позицию буржуазии в обстановке, когда еще не был окончательно решен вопрос о власти. Национализация усиливала позицию трудящихся. Руководство КПА отдавало себе отчет в том, что характер национализации будет зависеть от характера государства, то есть от того, какой класс возьмет власть в свои руки.

СПА стояла за национализацию вне зависимости от того, в чьих руках останется государственная власть. Одновременно с национализацией лидеры СПА стояли на принципах буржуазной демократии, что на практике способствовало реставрации капиталистических порядков и, следовательно, неизбежному превращению национализированных предприятий в государственно-капиталистическую собственность.

Учитывая интересы буржуазии, АНП понимала, что если она в такой момент не поддержит популярную национализацию, то она потеряет многих избирателей. В этот момент АНП была готова пойти на большие уступки лишь при одном единственном условии: сохранить власть в своих руках. Вожди буржуазии понимали, что если они удержат власть, то позднее, укрепив свое пошатнувшееся положение, они смогут воспользоваться национализацией в интересах капитала, вернуть назад уступки социального характера, сделанные в период своей слабости.

* * *

Почти одновременно с проведением национализации АНП и СПА пошли на договор с США о предоставлении помощи по плану Маршалла. Теперь, когда прошло достаточно много времени, можно ясно видеть, что именно план Маршалла принес Австрии. План Маршалла вызвал временное оживление экономики, но он явился причиной и того, что она развивалась однобоко. США были заинтересованы в развитии сырьевых и полусырьевых отраслей австрийской промышленности, в строительстве ГЭС, снабжающих дешевой электроэнергией военных союзников США в Западной Европе. В конце концов это поставило экономику в зависимое положение от заказчиков, в первую очередь от Западной Германии. Австрия страдает теперь от вторжения иностранного капитала. Путь ему проложил план Маршалла.

Не менее значительные последствия имел план Маршалла для политического развития Австрии.

После окончания войны австрийская буржуазия была чрезвычайно слаба. В 1947 году Карл Реннер[113] патетически восклицал: «Я бы охотно повел борьбу с капитализмом, но где я найду хотя бы одного капиталиста?..»

В 1948 году вступил в силу план Маршалла. Уже через два-три года австрийский частный капитал встал на ноги. Затем он постепенно достиг такой концентрации, какой он никогда не имел за всю историю страны. Частный капитал проник в национализированные промышленные предприятия и банки и стал их использовать, как свои собственные тресты и концерны. На следующем этапе он открыл кампанию за денационализацию промышленных предприятий, восстановленных на средства народа.

* * *

В действующей австрийской конституции высшим законодательным органом провозглашен парламент. Однако в действительности важнейшие государственные вопросы решаются не в парламенте и даже не на заседаниях Совета министров, а в Коалиционном комитете.

Напрасно стали бы вы искать в австрийской конституции упоминания об этом органе — его там нет.

В Коалиционный комитет входят руководители двух правящих партий — буржуазной АНП и социалистической СПА, — подписавших после окончания войны секретное соглашение о сотрудничестве. Переговоры в Коалиционном комитете ведутся за закрытыми дверями и никто, даже депутаты парламента, не знают о том, как они протекают и какое будет принято решение.

Формально австрийский парламент избирается на основе «прямого, равного и тайного голосования»[114]. В действительности сложная система выборов дает огромные преимущества крупным правящим партиям.

На выборах в мае 1959 года Компартия Австрии получила 142 тысячи голосов. Для СПА и АНП такое количество давало бы не менее пяти парламентских мест. Коммунисты же из-за нехватки пяти-шести тысяч голосов для получения «основного мандата» в одном из избирательных округов не получили в парламенте ни одного места. Голоса 142 тысяч австрийских граждан, поданных за КПА, попросту пропали. То же самое повторилось на выборах в ноябре 1962 года.

Пересмотра системы выборов уже давно требуют демократические силы страны. Однако лидеры СПА, от которых зависит решение этого вопроса, зарекомендовавшие себя теоретиками «чистой демократии», на практике выступают против элементарных положений демократических выборов. В середине 1963 года они выступили с законопроектом об изменении системы выборов. Проект предусматривает представительство партии в парламенте, если она собрала не менее пяти процентов от общей суммы голосов избирателей. Таким образом, судя по результатам последних выборов, проект СПА открывает парламентскую дверь для неонацистской партии свободы и захлопывает ее для коммунистов[115].

* * *

Положение одной из двух правящих партий хозяйничанье в профсоюзах, Больничных кассах, в ряде городских магистратов, в том числе в венском, дают руководству СПА возможность вербовать большое число сторонников. В целях вербовки лидеры СПА беззастенчиво использует тысячи высокооплачиваемых должностей и жилищный фонд.

Прогуливаясь с Альфредом Верре по берегу Дунайского канала, мы обратили внимание на новый общинный дом, который был заселен магистратом недавно, перед самыми выборами. Маленький флажок с тремя параллельными стрелами, опоясанными кружком — символ СПА, — свешивался почти из каждого окошка. Мы спросили у портье, все ли в этом доме социалисты. Пожилая женщина ответила простодушно:

— А как же? И голосовать будут все за СПА. За кого же еще, раз мы получили квартиры в этом доме?

Эмиссары СПА занимают директорские посты на национализированных предприятиях, сидят в производственных советах заводов и учреждений. Поэтому от них зависит судьба многих рабочих семей.

Венский рабочий Карл Мозер долгое время не мог устроиться на заводе по специальности, приходилось работать мусорщиком. Он несколько раз обращался на завод и каждый раз ему обещали «подумать». Кто-то из приятелей посоветовал Мозеру, чтобы он намекнул администрации о желании вступить в СПА. На следующий день он уже работал в цехе по своей специальности.

СПА располагает огромными денежными средствами и нередко выступает как настоящий крупный предприниматель. Руководство СПА имеет возможность отчислять в партийную кассу часть прибылей национализированных предприятий. Она контролирует так называемый Рабочий банк, который в год приносит по нескольку миллиардов шиллингов прибыли. СПА принадлежит крупное Объединение потребительских товариществ с годовым оборотом в несколько миллиардов шиллингов. Партии приносят большие доходы принадлежащие ей издательства, типографий, кинопрокатная фирма «Киба» и др. Практически СПА является хозяйкой забастовочного фонда в полмиллиарда шиллингов.

СПА руководит Австрийским объединением профсоюзов (АОП), которое охватывает почти всех трудящихся Австрии. При твердой позиции руководства Объединение уже давно могло бы заставить предпринимателей выполнять многие требования народа, но оно добровольно передало свои главные функции паритетной комиссии.

Паритетная комиссия, в которую входят представители профсоюзов предпринимателей и правительства, пыла создана в Австрии несколько лет назад как орган, Обязанный поддерживать «стабильность экономики». Она, прежде всего, должна заботиться о сохранении устойчивого баланса между ценами и заработной платой».

Что касается заработной платы, то здесь положение устойчивое: за последние годы рабочим и служащим почти не удается увеличить ее размеры. Зато совсем иначе обстоит дело с ценами. Дороговизна и после создания паритетной комиссии продолжает свой быстрый и неудержимый путь в гору. Цены на продукты питания и предметы первой необходимости из года в год растут, увеличивается стоимость квартир, транспорта, коммунального обслуживания. Предприниматели по-прежнему взвинчивают цены при каждом удобном случае, не спрашивая на это ни у кого разрешения.

Таким образом, паритетная комиссия оказалась для буржуазии очень удобной ширмой. Прибыли предпринимателей стали расти еще быстрее. В то же время рабочим, реальная зарплата которых, несмотря на постоянное повышение производительности труда, падает, лидеры СПА говорят: зачем бастовать, когда на страже «экономической стабильности» стоит такая представительная паритетная комиссия?

Лидеры СПА оказывают давление на трудящихся не только путем уговоров. Они не раз запрещали забастовки, отказываясь предоставить бастующим профсоюзные средства забастовочного фонда, не раз срывали уже начавшуюся стачку, используя весь свой арсенал разнообразных политических и экономических средств.

* * *

Программа СПА, принятая в мае 1958 года, по сравнению с Линцской программой 1926 года — дальнейший и открытый отход от теории и практики марксизма.

Новая программа, составленная лидерами, не удовлетворяет большинство рядовых членов СПА. Отказ от принципов марксизма невозможен для старой гвардии, пережившей революционные события 20-х годов, для шуцбундовцев и бойцов интернациональных бригад, для патриотов, боровшихся против реакции и фашизма. Молодые рабочие-социалисты тоже не могут принять установок партийного начальства о непримиримой вражде к своим товарищам по труду и борьбе — коммунистам, которых они знают как самых стойких защитников интересов рабочего класса.

Новая программа не дает конкретного представления о путях к социализму, не содержит указаний об использовании имеющихся у партии больших возможностей для немедленного улучшения жизни трудящихся. В программе делаются авансы всем: церкви, крупной и мелкой буржуазии, землевладельцам, пенсионерам, торговцам, рабочим. Прокламируется, так сказать, «социализм для всех». И этот «социализм для всех» удивительно похож на «народный капитализм для всех», который обещает австрийцам буржуазная АНП!

За десятилетия, прошедшие после смерти Карла Маркса, утверждается в программе СПА, характер капитализма «коренным образом изменился». Основные положения Маркса о классовой борьбе и диктатуре пролетариата «устарели». Теперь в развитых странах Запада нет ни эксплуататоров, ни эксплуатируемых. Вместо них появились работодатели и получатели работы, которые вместе трудятся на благо всего общества. Поскольку таким образом исчезли антагонистические противоречия и воцарился вечный мир между богатыми и бедными, то изменился и характер государства. Из орудия угнетения трудящихся оно превратилось в Wohlfahrtsstaat — «государство социального благополучия» или «государство всеобщего благосостояния».

Если в мифическом «государстве социального благополучия» не может быть угнетенных и недовольных, то естественно теряют всякий смысл классовые выступления пролетариата — забастовки, демонстрации и даже обычная профсоюзная деятельность. «Новые» условия позволяют якобы сотрудничать с работодателями, вести с ними деликатные переговоры о целесообразности проведения тех или иных преобразований, уповая главным образом на высокую сознательность работодателей и их общеизвестную сердечную доброту к получателям работы.

И еще один вывод программы:

Поскольку для всеобщего блага не нужно предпринимать никаких политических действий против капитала, а коммунисты выступают именно за активные действия против него, то они — коммунисты — и являются главными врагами социалистов.

* * *

Вначале я пытался всерьез понять, почему антикоммунизм стал главным принципом деятельности СПА? Почему они, объявив себя социалистами, выступают ярыми сторонниками военного блока империалистов — НАТО и их экономического блока — «общего рынка»?

Когда за НАТО и «европейскую интеграцию» выступали представители буржуазных партий, для меня было ясно — таким путем они стремятся «оборонять» Западную Европу от исторического наступления пролетариата. Для них это вполне естественно. Но когда за то же самое ратовали социалисты, мне всегда хотелось гневно спросить их: «Допустим, что и вы боитесь коммунизма. Но в какой связи находится ваш социализм с военными планами НАТО? Как сочетать социализм с «общим рынком», объединяющим экономику крупнейших монополий? Разве поддержка нынешних режимов ФРГ, Франции и Италии хоть в какой-то мере приближает приход социализма, помогает ему? Подумайте, разве это не противоречит вашей цели, если вы, конечно, действительно стремитесь к социализму?»

Перед настоящими социалистами в Австрии, как на всем Западе, неотвратимо вновь и вновь встает вопрос: как относиться к почти полувековому опыту строительства социализма в СССР? Признавать или не признавать этот опыт? Не признавать настоящему социалисту нельзя — есть реальные факты, с которыми он, как марксист, обязан считаться. А если признавать… то не пора ли делать выводы для себя?

Думаю, я не получил бы от правых лидеров вразумительного ответа.

По этому неотвратимому, тревожащему честный разум, самому главному вопросу нашего времени начинается, пока еще скрытый и медленный, но необратимый процесс раскола СПА. Чем больше фактов о достижениях Советского Союза и стран народной демократии становится общим достоянием, тем больше появляется в СПА подлинных социалистов. И тем заметнее становится гнусная роль псевдосоциалистов, врагов социализма.

Этому процессу в большой степени способствуют поездки в СССР руководителей СПА, профсоюзных и рабочих делегаций. Размахи и темпы нашего строительства оставляют у каждого честного социалиста большое впечатление.

* * *

В «Фольксхайм»[116] на доклад видного профсоюзного деятеля, депутата парламента от СПА Иозефа Хиндельса, вернувшегося из поездки в СССР, собралось много молодых социалистов. Им было очень интересно услышать рассказ этого крупного социолога, который в отличие от других теоретиков СПА иногда позволяет себе иметь собственное мнение.

Объективно критикуя отдельные стороны нашей жизни, социалист Хиндельс ни разу не допустил враждебных выпадов против Советского Союза или сознательного искажения фактов, хотя из соображений партийной дисциплины кое о чем и умолчал.

Рассказывая об успехах развития советской экономики, он признал, что: «Где бы ни находилась делегация повсюду в стране что-то строят, восстанавливают; масштабы огромны, люди в состоянии большого творческого накала».

Особенно поразили Хиндельса успехи бывших отсталых окраин царской России. В огромном скачке азиатских советских республик, подчеркнул Хиндельс, ключ к пониманию притягательной силы Советского Союза для освобождающихся стран Азии и Африки.

— На домах азербайджанцев, — усмехнулся Хиндельс, — которых у нас еще многие представляют себе отсталыми азиатами, я видел много антенн телевизоров. А у нас, в Австрии, это еще пока для многих семей редкость.

Отметив, что в Советском Союзе еще имеются трудности с квартирами, Хиндельс сообщил о гигантском жилищном строительстве. Он подчеркнул, что советский народ твердо верит в счастливое будущее, а его жизненный уровень постоянно повышается.

Когда Хиндельсу после окончания доклада стали задавать вопросы, один молодой рабочий поднялся и сказал:

— То, что мы здесь слышали, — это совсем не то, чему нас учили и о чем мы постоянно читаем в газетах и журналах. Значит, жизнь рабочих в Советском Союзе непрерывно улучшается? Значит, там неграмотность полностью ликвидирована? А вот в некоторых европейских странах, например в Италии, большая часть населения полностью безграмотна. Неужели в Советском Союзе совершенно нет никакой безработицы? Меня радует то, что я здесь услышал. Хорошо бы, если бы эта правда получила широкое распространение.

О достижениях Советского Союза положительно отозвались после своих поездок в нашу страну министр социального обеспечения Антон Прокш, старая социал-демократка, первый секретарь женской организации СПА. Роза Иохман, министр транспорта и электростанций Карл Вальдбруннер, который в период первых пятилеток работал в Советском Союзе инженером и мог судить о нарастании темпов и масштабов нашего строительства.

Но, конечно, не все лидеры СПА довольны проникновением в Австрию правды о Советском Союзе. Узнав об искренних высказываниях некоторых социалистов, побывавших в СССР, бывший министр внутренних дел Оскар Гельмер[117] выступил в теоретическом журнале СПА «Цукунфт» с погромной статьей, в которой обрушился на «добровольных пропагандистов коммунизма». Он призывал попросту не замечать атомных электростанций, университетов, научных институтов, высотных зданий, метро (потому что это — «потемкинские деревни»), а разыскивать по темным углам и мусорным свалкам «подлинную Россию». Об этой «подлинной России», и только о ней, надо неустанно рассказывать.

Но как ни топают ногами, как ни верещат, как ни стараются изо всех сил лакействующие перед капиталом правые лидеры и теоретики СПА, а жизнь берет свое. Теперь уже почти забыто принятое несколько лет тому назад решение правого руководства СПА, запрещающее контакты с коммунистами из Советского Союза. Жизнь смела глупое решение в корзину. Интерес рядовых австрийских социалистов к Советскому Союзу неудержимо растет. И это естественно! Тому способствуют все новые и новые успехи Советского Союза в области науки, техники и искусства — в строительстве социализма.

«МММ», «Народная партия»

и «народный капитализм»

За последние десятилетия буржуазия поумнела. Она значительно видоизменила формы государственного управления, взяла себе в партнеры «социалистов», поставила легкую и пеструю демократическую ширмочку, за которой удобнее и безопасней наживаться, грабить, «растить пузы и зобы».

Кто же орудует в Австрии за фасадом этакого демократичного и справедливого Wohlfahrtsstaat’a?

Пожалуй, нет ни одного австрийца, которому не известно имя Манфреда Маутнер-Маркхофа — пивного короля Австрии. Этот крупнейший миллионер, вице-президент всемогущего Объединения австрийских промышленников захватил не только венские пивоварни. Он имеет акции концернов «Филипса», «Сименса-Гальске», «Сименса-Шуккерта», получает огромные доходы от сотен предприятий, выпускающих самую различную продукцию.

Где бы ни находился австриец, он с утра до вечера служит рекламной мишенью для «МММ» — как сокращенно называют Манфреда Маутнер-Маркхофа.

Проснувшись и включив радио, австриец вместо «доброго утра» слышит рекламное объявление о несравненных качествах коньяка, выпускаемого предприятиями «МММ». Он наскоро завтракает — на пакете с сахаром этикетка «МММ». Австриец бежит к трамваю — на крыше трамвая реклама: «Пейте швехатское пиво!» — опять «МММ». Раскрыв в трамвае газету, он вновь видит рекламу «МММ». Закусывая сосисками в перерыве на работе (завод, возможно, тоже принадлежит «МММ»), австриец вспоминает, что и сосиски, и горчица сделаны на предприятиях «МММ». Слушая дома вечером трансляцию футбольного матча, он опять должен принять к сведению: радиопередача организована «МММ» «из симпатии к потребителям швехатского пива».

Швехатское булькает и пенится не только в Австрии. Целая пивная речка вытекает из Швехата[118] и растекается ручьями в страны Западной Европы, в Африку и Латинскую Америку, затем возвращается золотой струйкой в широкий карман «МММ».

Со своими пышными бакенбардами и старомодной прической «МММ» стремится олицетворять старое доброе время. Он набожный католик, неприменный почетный гость на всевозможных юбилеях, примерный семьянин и благотворитель.

Дальновидный делец понял, что выгоднее уделять частицу своих огромных прибылей на благотворительные цели и слышать раболепную хвалу, чем ссыпать еще малую толику в свой бездонный сейф и вызывать только проклятья,

* * *

Если пивной король Манфред Маутнер-Маркхоф держится всегда на виду, то семья банкиров Шеллер, как раз, напротив, любит орудовать в тени. Для этого есть свои причины. Глава семьи Филипп Шеллер служил Гитлеру и после войны оказался перед судом. Но какой может быть суд, когда речь идет о столь почтенной особе? Было вынесено решение, согласно которому время, потраченное на следствие, засчитывалось в срок наказания, и Филипп Шеллер вышел из зала суда свободным и богатым, как прежде.

Затем некоторые из заводов Шеллер — Блекманн были национализированы. Да, да, национализированы! Но за каждую стошиллинговую акцию Шеллер получил в виде компенсации 363 шиллинга. Кроме того, он посадил в наблюдательный совет «национализированного» предприятия своего директора Фитцингера.

Семья Шеллеров — финансовая держава, контролирующая многочисленные промышленные и торговые предприятия. Шеллеры связаны и с крупнейшими национализированными предприятиями, которые возможно приносят доходов не меньше, чем их собственные. Больше двадцати голосов имели Шеллеры в Совете австрийского национального банка. Повсюду сидят их директора, наблюдатели и представители. Сам «спрут» в тени, чтобы не было видно зловещего изломанного креста на его спине, но во все стороны вытянуты загребающие, жадно сосущие щупальца.

* * *

Торговый концерн «Юлиус Майнл» имеет по всей Австрии более трехсот пятидесяти отделений. Его фешенебельные магазины торгуют на центральных улицах больших городов, его лавки и ларьки разбросаны по городским окраинам. Этикетки «Юлиус Майнл» мелькают в кинорекламе, в газетах, на афишах, в автобусе — повсюду. Концерн процветает.

«Юлиусу Майнлу третьему, — писала в начале 1963 гола «Фольксштимме», — в эти дни оказывают большие почести: ему исполнилось шестьдесят, он хозяин концерна и владелец двухсот восьмидесяти миллионов шиллингов. Последние опубликованные данные подтверждают годовой доход в пять миллионов шиллингов. Юлиус третий юбиляр, которого газеты поздравляют как энергичного практика, унаследовавшего тридцать лет назад отцовские владения и успешно продолжающего фамильную традицию.

Тридцать лет назад, когда Юлиус третий принимал наследство, на его кондитерскую фабрику поступила подсобной работницей одна девушка Мария К. Как и Юлиус третий, Мария связана с концерном в течение тридцати лет. Она работает укладчицей: изо дня в день одни и те же движения в течение тридцати лет.

Юлиус третий вступает в седьмой десяток здоровым и бодрым. Работница фабрики Мария К. вступает в свой шестой совсем не так счастливо. Последние четыре года она часто болела. Врачи, которые ее осматривали, пришли к выводу, что у нее профессиональная болезнь, появившаяся в результате автоматически повторяемых движений.

В то время как в доме Майнла готовились к большому празднику, кто-то в дирекции концерна писал письмо Марии. Но это было не поздравительное письмо. Коротко сообщалось, что фирма, к сожалению, вынуждена на основании параграфа 82 ее уволить, поскольку Мария К. больна уже четыре с половиной недели. Таков закон: если рабочий болен двадцать восемь дней, то его можно безо всякого уволить, как если бы он украл чего-нибудь, дал пощечину хозяину или причинил ущерб предприятию.

Работнице Марии К. до пенсионного рубежа оставалось еще два с половиной года. Но сейчас она — после тридцати лет работы на Майнла — теряет право на пенсию концерна.

Если у человека в сейфе двести восемьдесят миллионов шиллингов, то он должен на всем экономить…

* * *

Можно было бы рассказать много интересного про торговый концерн «Братьев Кунц», конкурирующий с концерном «Юлиус Майнл», про крупнейшего землевладельца и лесопромышленника Майер-Мельнхофа, из угодий которого можно было бы накроить пятнадцать тысяч крестьянских наделов, про господ Ромберга, Ганаля, Хеммерле — хозяев почти всех текстильных фабрик Западной Австрии. Однако история обогащения этих господ и их роль в государстве обычны для буржуазного строя. Важнее отметить другое, для Австрии довольно новое явление.

Умер некто Иозеф Иохам. Перечисление почетных и прибыльных директорских постов Иохама занимало в официальном регистре больше страницы, набранной мелким шрифтом. Он был директором банковского объединения Кредитанштальт, президентом Союза австрийских банков и банкиров, председателем Совета австрийского национального банка, президентом венской биржи и еще десятков финансовых и промышленных учреждений.

Характерно то, что Иохам чувствовал себя одинаково хорошо, как в частных, так и в национализированных учреждениях. Он был как бы человеком с двумя карманами. Причем, пользуясь для вложений государственным карманом, Иохам перекладывал прибыли в карман частных собственников.

О доходах Иохама ходили легенды, однако мало кому была известна подлинная роль этого человека в государстве. Но вот он умер.

Только тогда по министерским почестям покойнику, по огромным некрологам в газетах рядовые австрийцы смогли составить себе примерное представление о власти и роли этого человека.

* * *

Господин, возвращающийся из Швейцарии в Австрию, отказался разрешить таможенному чиновнику сделать обычный досмотр своего багажа. Чиновник стал настаивать. Приезжий вызвал начальство, и чиновник получил головомойку за то, что он «не знал с кем имеет дело».

Тот же господин однажды сбил своей машиной пятилетнего ребенка. Ребенок умер, но виновный не понес наказания.

Таинственным господином, перед которым отступил закон, оказался Иозеф Лауда, президент Объединения австрийских промышленников[119].

Иозеф Лауда не простой финансовый воротила, действующий по принципу деньги не пахнут, он хитроумный изобретатель всякого рода теорий и терминов, прикрывающих, как фиговые листки, непристойные методы обогащения капиталистов. Лауда, например, является автором идеи «народных акций», с помощью которых АНП взрывает национализированные предприятия. Он изобрел понятие «социальные партнеры» (это предприниматели и трудящиеся!), которое охотно взяли на вооружение правые лидеры СПА.

Лауда выступает с докладами и статьями. «Между интересами предпринимателей и рабочих, — заявляет он, — нет никакого противоречия. Каждый прилежный и бережливый рабочий может стать богатым. С развитием национальной экономики в целом растет богатство каждого».

Не правда ли, очень похоже на теорию о «государстве всеобщего благоденствия»?

* * *

Ни одна из буржуазных партий «свободного мира» не решается выступить на политическую арену под своим собственным классовым именем. Они носят фальшивые названия «демократических», «социально-христианских», «либеральных», «национальных» и т. п.

Партия отстаивающая интересы «МММ», Шеллеров, Юлиуса Майнла и других капиталистов Австрии, называется Народной партией!

Разумеется, партия, насчитывающая около семисот тысяч человек, не может состоять из одних заводчиков и банкиров. АНП объединяет также зажиточных крестьян, мелких торговцев, представителей интеллигенции, служащих и часть рабочих. Однако руководят партией крупные промышленники, банкиры и аграрии, тесно связанные с католической церковью. Половина ее руководителей— выходцы из католических союзов, среди которых главную роль играют тайные конгрегации, тесно связанные с Ватиканом.

Организационно АНП, включающая в себя различные социальные элементы, состоит из трех больших союзов: Хозяйственного союза, объединяющего городских предпринимателей; Крестьянского союза, в котором руководящую роль играют крупные аграрии, и Союза рабочих и служащих, представляющего главным образом чиновников, служащих и некоторые политически незрелые слои рабочих.

Чтобы удержать за собой двухмиллионную массу своих избирателей, АНП вынуждена время от времени кое-что делать или обещать то одной, то другой поддерживающей ее группе. А это почти всегда приводит к столкновению антагонистических интересов предпринимателей и рабочих, крупных аграриев и мелких крестьян, либеральной буржуазной интеллигенции и католиков-мракобесов.

Игнорируя в каждом возможном случае своего партнера по коалиции СПА или используя его странную «лояльность», АНП определяла на протяжении последних лет экономический и политический курс Австрии. Налоговая система, система государственного финансирования, экономические отношения с другими странами строились ею в соответствии с интересами частного капитала. При этом, разумеется, сами предприниматели редко выступали открыто на политической арене, но мнение Объединения австрийских промышленников и других союзов толстосумов всегда принималась АНП к сведению как руководящая директива.

Связанные с мировым рынком крупные промышленники Австрии стремятся пристроиться младшими партнерами к большим иностранным монополистическим группам. Поступаясь национальными интересами, они ради своей прибыли впустили в Австрию иностранный капитал, отдали ему часть природных богатств страны, предоставили возможность для эксплуатации австрийских рабочих. Часть крупной австрийской буржуазии, забыв горькие уроки прошлого, охотно пошла на союз с западногерманским капиталом, рассчитывая использовать его поддержку для расширения своих предприятий и повышения их конкурентоспособности. Именно эти круги выступили инициаторами присоединения Австрии к «общему рынку», где Западная Германия играет ведущую роль.

Мелкая и средняя буржуазия Австрии терпит ущерб от вторжения в страну иностранного капитала. Опыт стран «общего рынка» подсказывает, что в рамках этого пула крупному капиталу удается гораздо легче проглатывать множество мелких предпринимателей. «Общий рынок» уже пустил по миру тысячи хозяйчиков, обезземелил в пользу крупных аграриев сотни тысяч крестьян.

Крупные предприниматели оказывают АНП щедрую материальную поддержку, особенно перед выборами в парламент и ландтаги[120]. С другой стороны, руководство АНП помогает крупным промышленникам и аграриям использовать в их интересах государственные банки и учреждения. Механику подобной «взаимопомощи» наглядно вскрывает нашумевшая афера Хазельгрубера.

На владельца металлургического предприятия Хазельгрубера государственные кредиты сыпались как из рога изобилия. В частности, ему был предложен кредит с американского «особого счета» в размере пятидесяти миллионов шиллингов. Постепенно этот предприниматель с помощью АНП сколотил капитал в двести четырнадцать миллионов шиллингов.

Хазельгрубер был разоблачен своими конкурентами и предстал перед судом. Отвечая на вопрос прокурора о причинах предоставления столь крупных государственных кредитов, Хазельгрубер заявил: «Политические инстанции (то есть руководство АНП. — Л. С.) были такого мнения, что национализированной промышленности надо противопоставить крупное частное предприятие»[121].

На суде, между прочим, было установлено, что АНП накануне парламентских выборов получила от Хазельгрубера в виде «добровольного пожертвования» двадцать три миллиона шиллингов[122].

Такова закулисная механика буржуазной демократии. Хазельгрубер был разоблачен случайно из-за распрей с конкурентами. А сколько еще подобных ему продолжают наживать миллионы с помощью АНП? И сколько миллионов отчисляют они ежегодно в кассу своей партии, носящей название «Народной»?

* * *

В отличие от теоретиков СПА идеологи Австрийской народной партии не отрицают, что в Австрии господствуют капиталистические порядки. Они только стремятся их приукрасить. Дело изображается таким образом, будто общественное развитие в Австрии обеспечивает превращение всех бедняков в богачей: мол, постепенно все австрийцы станут богатыми, и грядет царство «народного капитализма».

Конечно, очень трудно представить себе государство, состоящее только из фабрикантов, помещиков и торговцев. Поэтому идеологи буржуазии придумали блестящий выход из положения. Оказывается, одновременно можно быть и рабочим, и капиталистом! Для этого достаточно, чтобы рабочие стали владельцами так называемых «народных акций».

Распространение «народных акций» АНП связывает с передачей национализированных предприятий, восстановленных за счет государства, в руки частного капитала. «Каждый австриец, — демагогически заявляют пропагандисты АНП, — должен получать свою долю дохода от национализированных предприятий!»

Что же выходит на деле? Меняется ли как-нибудь положение трудящихся от приобретения «народных акций»? Об этом можно смело судить, поскольку АНП уже удалось реприватизировать[123] несколько национализированных предприятий и распродать их в «народных акциях».

Я хорошо знал одного рабочего-акционера, который прельстился «народными акциями». На несколько мелких акций, приобретенных за счет многолетней экономии во всем, он получил в конце года сумму, которой едва хватило на покупку одной пары хороших ботинок. За этот же год прибавочная стоимость от его труда обеспечила владельцам основной части акций — крупным предпринимателям — тысячи шиллингов прибыли.

Предприниматели вписывают в свои гроссбухи цифры барышей с пяти- и шестизначными знаками. Владелец «народных акций» остается по существу таким же объектом эксплуатации, как прежде. А буржуазная печать на все голоса распевает: «По справедливости, господа, по справедливости! Каждый получает вознаграждение пропорционально своему полезному вкладу. Смотрите все: в Австрии нет никакой эксплуатации! Есть только большие капиталисты и маленькие капиталисты! Да здравствует народный капитализм!»

Зеленщик Франц Шрамм

и многие ему подобные

Национализация — необходимое мероприятие для построения социалистического общества. Но построение социализма может начаться только в той стране, где власть находится в руках рабочего класса. Если же власть остается у буржуазии, то, как показывает послевоенный опыт Англии, Франции и Австрии, национализированные предприятия неизбежно становятся предприятиями государственно-капиталистическими.

Национализация в Австрии не затронула основы капиталистического уклада. По-прежнему хозяевами страны остались монополии, тесно связанные с иностранным капиталом.

Однако, несмотря на значительную концентрацию капитала, особенностью австрийской экономики продолжает оставаться наличие большого числа мелких и мельчайших предприятий.

Из четырех с половиной тысяч промышленных предприятий Австрии три четверти составляют такие, где занято не больше ста рабочих, причем значительная часть предприятий с числом рабочих меньше десяти[124].

Весьма характерно для Австрии огромное число небольших магазинов, лавок, закусочных, кафе, баров и т. д. Из ста десяти тысяч австрийских предприятий оптовой и розничной торговли семьдесят процентов обслуживаются только хозяином заведения и его семьей.

В сельском хозяйстве подавляющая часть землевладельцев также имеет мелкие и мельчайшие наделы, хозяйства с доходом, не превышающим двадцать тысяч шиллингов в год, что значительно ниже официального прожиточного минимума для средней семьи.

Каждый австрийский мелкий хозяйчик или лавочник мечтает со временем разбогатеть и стать чем-то вроде «МММ». Эта утопическая мечта заставляет их изо дня в день вести тяжелую, — бессмысленную борьбу за свой гешефт. Нескончаемые заботы, тревоги, скрупулезные расчеты, жесточайшая экономия в личных расходах обычно лишают такого человека многих радостей жизни. И часто отчаянные усилия оказываются напрасными, хозяйчик становится банкротом, нищим; крах и безысходность приводят его к духовной деградации. Вот одна типичная для Австрии история мелкого буржуа.

* * *

Франц Шрамм работал на венском заводе слесарем. Мечтой его жизни было накопить денег, завести лавку и стать самостоятельным предпринимателем. Много лет Франц экономил каждый грош: жил впроголодь, не ходил в кино, не покупал книг, не обзаводился семьей. Когда товарищи бастовали, Франц выходил на работу, потому что скаредность вытравила в нем товарищескую солидарность и чувство справедливости.

К пятидесяти годам его заветная мечта осуществилась— Франц стал зеленщиком, хозяином небольшой лавочки.

На заводе было нелегко, но теперь Францу приходилось куда тяжелее. Чтобы принять товар и подготовить лавку, он должен был вставать затемно и без перерыва на обед трудиться до позднего вечера. Приходилось работать и за продавца, и за грузчика, и за кассира, и за уборщицу, и за сторожа — в постоянной тревоге, напрягаясь до предела, чтобы, несмотря на смертельную усталость, казаться любезным и услужливым в обращении с покупателями. Франц утешал себя мыслью о барышах, которые будут расти с каждым месяцем, как они дадут ему возможность нанять работников и как наконец он будет жить без забот, на проценты с кругленького капитальца.

Прошел год, и Франц Шрамм приуныл: тяжелый труд не приносил ожидаемых плодов. Чистый доход — за вычетом стоимости товара, налогов и неизбежных убытков от потерь — был меньше, чем зарплата квалифицированного слесаря. Никогда не читавший правдивых книг и газет, Франц Шрамм стал задумываться над вопросом: почему крупные торговые фирмы, вроде «Юлиус Майнл» или «Братья Кунц» имеют миллионные доходы, а он, зеленщик, работающий в одиночку, не получает даже должного вознаграждения за свой тяжелый труд. Франц не мог себе ответить: «Потому что я не эксплуатирую чужого труда», — для такого вывода его отупленная мысль не доходила.

С растущим отчаянием он стал наконец понимать, что конкурировать с «Братьями Кунц» и «Юлиусом Майнл» для него то же самое, что для маленькой дырявой лодки столкнуться в бурном море со стопушечным линкором.

Однажды Франц заболел. Из-за порчи пропала большая партия товаров, за неуплату долгов и налогов полиция конфисковала лавку. Истратив остаток денег на лечение, постаревший Франц опять вернулся на завод, но не на прежнее место: у его станка стоял уже какой-то молодой Франц, который мог отдать хозяевам больше сил. Франц Шрамм стал ночным сторожем. Раньше он даже не пил пива, теперь Франц стал алкоголиком.

Однажды он уснул на службе, и его выгнали. Ни семьи, ни товарищей никогда у Франца не было. Никто не знает теперь, жив ли он еще…

* * *

Сотни тысяч мелких хозяйчиков, лавочников, кустарей, прислуги и малосознательных рабочих, не связанных с крупными производственными коллективами, определяют психологию значительной части населения Австрии.

Огромная мелкобуржуазная прослойка своею пассивностью часто ослабляет выступления боевой части австрийского пролетариата. Она причина того, что на выборах в парламент буржуазная партия обычно получает половину всех голосов.

Эта же мелкобуржуазная среда питает оппортунистические течения австрийской социал-демократии. Она не последняя причина того, что именно Австрия стала родиной пресловутого «австромарксизма» и всякого рода нынешних ревизионистских «теорий».

Мелкобуржуазная питательная среда благоприятствует и существованию неонацистской Австрийской партии свободы, появившейся после тяжких испытаний аншлюсса как странный и мерзкий парадокс.

Партия нового аншлюсса

У входа в концертный зал, где проходит съезд так называемой Австрийской партии свободы, висят бело-синие флаги с большой черной буквой «F»[125]. Флаги примыкают друг к другу, буквы беспорядочно смыкаются, и издалека кажется, что это фашистские знамена с чей ной свастикой.

Идут делегаты съезда: обрюзгшие от пива старики с остатками прусской выправки, наглые упитанные господа, иные со шрамами на лысеющих головах, хромые, с протезом вместо руки — идут совсем молодые, облаченные в какие-то полувоенные костюмы. У молодых на руках черные повязки с рисунком, весьма напоминающим растопыренного гитлеровского орла со свастикой в когтях.

Все напоминает тридцатые годы… в Германии.

АПС образовалась в 1955 году на развалинах Союза независимых. Скомпрометировав себя открыто фашистскими и прогерманскими лозунгами, Союз независимых стал катастрофически быстро терять своих избирателей, и после парламентских выборов 1953 года оказался на грани политического небытия. Тогда влиятельные круги, стоявшие за этой прозападногерманской партией, решили сменить вывеску и перетасовать руководство. Союз независимых стал называться Австрийской партией свободы, а в состав нового правления вошли лидеры, еще не успевшие окончательно разоблачить себя выступлениями против самостоятельной Австрии.

Новое руководство АПС поначалу было предельно осторожным, не выдвигало провалившихся лозунгов Союза независимых, а, напротив, всячески рекламировало себя защитниками демократии и национальных интересов.

Принимая во внимание недовольство значительной части населения курсом правящей коалиции, фюреры АПС объявили свою партию «оппозицией» и «третьей силой», способной якобы «оздоровить политическую обстановку в Австрии». Поднимая шум по второстепенным вопросам, совершая мелкие нападки на федеральное правительство, АПС в то же время за кулисами ищет союза с АНП и СПА, а в парламенте всегда присоединяется к решениям, принимаемым в интересах частных предпринимателей и иностранного капитала.

В АПС, насчитывающей теперь около пятидесяти тысяч членов, немало бывших, активно сотрудничавших с германскими фашистами в период гитлеровской оккупации, но есть и молодые люди, которые из-за политической незрелости и отсутствия опыта в самом деле приняли АПС за оппозицию.

Как и всякая неофашистская партия, АПС вовсю пользуется демократической фразеологией и при каждом удобном случае пускается в социальную демагогию. Лидеры АПС охотно обещают то, чего не хотят обещать правящие партии. Они непрочь поговорить и о социальных контрастах, и о нуждах трудящихся. «Когда слушаешь речи лидеров АПС, — писала «Фольксштимме», — когда слышишь их слова о приверженности демократии, то порой кажется, что перед вами либерал английского типа. Но из-под демократических мантий лидеров АПС торчат эсэсовские сапоги».

Ядро АПС составляют бывшие нацисты, занимавшие видное положение в рейхе, офицеры гитлеровской армии и так называемые фольксдойче — немцы, проживавшие прежде на территории нынешних стран народной демократии.

Председатель партии Фридрих Петер был офицером войск СС и награжден за заслуги перед третьим рейхом гитлеровскими орденами. Фразеология и истерически высокомерная манера всех выступлений Ф. Петера выдают в нем восторженного обожателя бесноватого фюрера. Ведающий в АПС вопросами финансов и пропаганды, Эмиль ван Тонгель известен в Австрии как бывший главарь Немецкой партии в Вене во времена аншлюсса. Видный деятель партии, бывший командир одной из дивизий вермахта, полковник Штендебах тесно связан с рурскими промышленниками. Генерал-майор войск СС Иозеф Пунцерт, битый и ничему не научившийся милитарист, с редкой тупостью оправдывает в своих мемуарных писаниях разбойничьи войны Гитлера. Бывший нацист, профессор Гельфрид Пфайфер, — автор известной книги «Остмарк», в которой предпринята попытка оправдать захват Австрии гитлеровской Германией.

Перечисляя вдохновителей и руководителей АПС, нельзя оставить в стороне покойного основателя партии Антона Рейнталлера, которого на всех съездах и собраниях АПС непременно вспоминают как «духовного отца» партии.

Антон Рейнталлер был одним из тех, кто принимал непосредственное и решающее участие в подготовке аншлюсса. Достаточно сказать, что Шушниг[126] посылал А. Рейпталлера в качестве официального представителя в Берхтесгаден для переговоров с Гитлером. За особые заслуги перед рейхом А. Рейнталлер был введен в правительство гитлеровского ставленника Зейс-Инкварта, образованного на другой день после вторжения в Австрию немецко-фашистских войск. Затем он стал статс-секретарем в германском министерстве сельского хозяйства. Таковы основные вехи на жизненном пути «духовного отца» АПС.

Конституционный закон о нейтралитете закрепляет положение о «внешней независимости и неприкосновенности территории Австрии». Это положение, разумеется, не устраивает тех, кто видит свою задачу в подготовке нового аншлюсса. Именно поэтому АПС в 1955 году не проголосовала в парламенте за закон о нейтралитете, именно поэтому она постоянно выступает против нейтралитета Австрии, за ревизию Государственного договора, за присоединение Австрии к «общему рынку».

В решении всех съездов АПС настойчиво и без обиняков подчеркивается: не существует никакой австрийской нации, нет никакой австрийской культуры, не может быть никакой самостоятельной австрийской экономики.

На съезде, состоявшемся в Зальцбурге в ноябре 1959 года, председатель АПС Фридрих Петер заявил: «Нужно, наконец, прекратить безответственные эксперименты с противоречащим здравому смыслу понятием австрийской нации».

В духе этого заявления как одну из важнейших задач партии съезд провозгласил «поддержание германизма в Австрии».

Главным направлением всей деятельности АПС в последнее время стала кампания за присоединение Австрии к «общему рынку», в котором руководящую роль играет Западная Германия. Наряду с пропагандой преимуществ нового аншлюсса, АПС подвергает резкой, разнузданной критике тех руководителей австрийского правительства, которые напоминают, что вступление Австрии в «общий рынок» противоречит недвусмысленным положениям Государственного договора[127].

АПС открыто выступает как прозападногерманская партия. После каждого, даже незначительного успеха, она еще более наглеет, и поэтому все отчетливее виден ее антиавстрийский квислинговский[128] характер.

Но в этом неизбежном саморазоблачении как раз и таится гибель АПС. В свое время австрийцы сумели разглядеть черное нутро Союза независимых, поняли опасность и вынесли Квислингам свой решительный приговор. То же самое ожидает и наследницу Союза независимых— партию нового аншлюсса. Залогом этого служит единодушный отпор всей австрийской общественности проискам недобитого фашистского охвостья.

Осенью 1959 года неофашисты пытались провести демонстрацию в Вене. Я видел, как социалистическая и коммунистическая молодежь, встав плечом к плечу, преградила дорогу демонстрации неофашистов. Вместе с молодыми, сжав кулаки, стояли старые коммунисты и их товарищи из СПА, верные боевым традициям Шуцбунда. Один из полицейских — бывший узник концлагеря— в нарушение предписания начальства, не сдержавшись, наотмашь ударил обнаглевшего фашиста. «Браво, товарищ, — крикнули ему из толпы, — если так будут действовать все, этой нечисти у нас больше никогда не появится».

В начале 1960 года как по команде сначала в Западной Германии, а затем в других странах, в том числе и Австрии, на стенах домов появились свастики и антисемитские лозунги. Австрийская печать потребовала строжайших мер против фашистских мазил. И опять выступили не только коммунисты, но и многие социалисты, лучшая часть буржуазной интеллигенции.

Австрийская общественность не раз решительно выступала против реваншистской литературы и милитаристских фильмов, поступающих из Западной Германии. Были массовые демонстрации и акты протеста. В тысячах писем, резолюций и петиций, подписанных людьми самых различных взглядов и направленных в парламент, австрийцы категорически требуют запретить все профашистские организации, беспощадно карать за преступления против нации.

Ненависть к фашизму в сердце каждого честного австрийского патриота.

Метаморфозы католической церкви

Альфред Верре познакомил меня с одним интересным человеком.

До аншлюсса Виктор Н. был крупным деятелем католической партии. После прихода в Австрию гитлеровских фашистов он, как и многие другие австрийцы, недовольные оккупацией, оказался в концентрационном лагере.

В фашистском аду, где каждый день людей сжигали в печах, где крошка хлеба была безмерным богатством, где от отчаяния бросались на высоковольтную проволоку, Виктор увидел рядом с собой людей с твердыми, благородными убеждениями. Они непоколебимо верили в победу, стойко переносили все мучения, поддерживали морально и физически других заключенных, продолжали борьбу. Это были коммунисты — австрийцы, немцы, русские, коммунисты из разных стран.

В душе немолодого, прежде очень религиозного человека произошел переворот. Виктор стал вначале членом подпольного международного комитета, затем вступил в коммунистическую партию.

Оказалось, что людей, подобных Виктору Н., в Австрии немало. Потому я и не называю Виктора полным именем. Ведь это не только его биография.

Поближе познакомившись с такими людьми, как Виктор, я понял, почему столь круто изменилась их жизнь. Они рассказали мне не только о себе, но и о католической церкви…

* * *

В годы, предшествующие аншлюссу, католический клерус настолько тесно сплелся с государственным аппаратом, что фашизм, взращенный в Австрии, первоначально получил название «католического фашизма». Тесное сращивание крайней реакции и церкви началось с кардинала Зейпеля, которого народ назвал «кровавым» и «беспощадным».

Захватив в конце двадцатых годов духовную и светскую власть, кардинал Зейпель благословил на расправу с революционным венским пролетариатом черносотенный полуфашистский хеймвер[129]. В борьбе с «красным антихристом» Зайпель фабриковал отвратительные судебные процессы, устраивал провокации, поощрял предательство. Австрийские тюрьмы были переполнены, расстрелы стали обычной мерой «правосудия». В июне 1927 года на улицах Вены была расстреляна демонстрация безоружных рабочих. Зейпель и его окружение неоднократно выступали перед римским папой с проектами «крестового похода» против Советского Союза.

Прямой преемник Зейпеля Дольфус был, с одной стороны, ставленником австрийской католической церкви, с другой — креатурой итальянского фашизма. Дольфус разогнал парламент, навязал Австрии реакционную конституцию и уничтожил в стране остатки демократических свобод. После расправы в феврале 1934 года с последними вооруженными отрядами коммунистов и шуц-бундовцев, в стране начался разнузданный белый террор. В марте того же года Дольфус подписал с Муссолини пресловутый Римский протокол, который был рассчитан на то, что Австрия пойдет в политическом фарватере фашистской Италии.

Верный ученик австрийских иезуитов, член Картельфербанд[130], Дольфус немало сделал для укрепления влияния католической церкви. В конституции 1934 года вместо прежней преамбулы, гласившей, что власть в Австрийской Республике исходит от народа, Дольфус указал записать: «Всякое право исходит от господа всемогущего». Нетрудно понять, почему теперь клерус тщится представить этого палача святым мучеником. Между тем Дольфуса убили гитлеровские агенты не потому, что он был демократ и праведник, а за его сговор с соперником Гитлера — Муссолини.

Преемником Дольфуса на посту канцлера был уже упомянутый Курт фон Шушниг, сыгравший также не последнюю роль во время подготовки аншлюсса.

Шушниг был воспитанником иезуитской коллегии Стелла Матутина в Фельдкирхе и всю жизнь действовал в интересах католической церкви. Еще на посту министра просвещения Шушниг подчинил школу церкви. На посту министра юстиции он провел реакционную реформу о браке, которая целиком отвечала интересам клеруса. Накануне прихода Гитлера в Австрию в руках иезуита Шушнига была сосредоточена вся полнота власти. Он был канцлером, министром иностранных дел и главой фашистского патриотического фронта. Нетрудно понять, какое значение имело заявление Шушнига по радио, в котором он призвал население не оказывать сопротивления гитлеровской армии.

Мрачные фигуры Зейпеля, Дольфуса и Шушнига выступают как единая реакционная династия, подготовившая аншлюсе.

Оккупировав Австрию, Гитлер провел ряд антицерковных мероприятий. Некоторые политики в Австрии до сих пор не понимают этот парадокс. Между тем все объясняется довольно просто.

Гитлеру нужно было ослабить клерус, ставший политической кастой, поставить его на место и заставить безоговорочно служить себе. Удар нанесли главным образом по тем, кто не хотел терять своего руководящего политического положения в стране или был сторонником итальянской ориентации. Гитлер посадил под замок Шушнига, расправился с некоторыми другими видными клерикалами, упразднил ряд церковных организаций и монастырей, конфисковал часть церковных земель и т. п.

Если против некоторых католических деятелей Гитлер прибегнул к столь крутым мерам, то по отношению к другим этого вовсе не требовалось, потому что они с самого начала изъявили свою готовность безоговорочно служить фюреру. Среди «отцов церкви» к таким усердным приверженцам Гитлера в первую очередь следует отнести кардинала Иннитцера.

Иннитцер, назначенный архиепископом Вены в 1932 году и возведенный в сан кардинала в 1938 году, был достойным преемником Зейпеля, Дольфуса и Шушнига. Своей карьерой он прежде всего обязан политическим интригам и яростным выступлениям против коммунизма. Еще будучи деканом католического факультета, а позднее ректором Венского университета, Иннитцер выступает с горячими проповедями против «красной опасности», а позднее фигурирует в качестве соавтора проекта «крестового похода» против Советской России. Судетский немец по происхождению, Иннитцер всегда был открытым сторонником пангерманизма. В период аншлюсса он поддерживал политический контакт между Ватиканом и Гитлером.

Отношение Иннитцера к германскому фашизму очень четко проявилось в трагические для австрийского парода мартовские дни 1938 года. Венский кардинал приветствовал Гитлера как посланца самого бога и призвал свою паству встретить нацистов с распростертыми объятиями. 18 марта 1938 года Иннитцер и австрийские епископы обратились к населению с торжественным заявлением, в котором говорилось: «Исходя из глубочайшего убеждения и по своей доброй воле, мы, нижеподписавшиеся австрийские епископы, заявляем по поводу великих исторических событий в германской Австрии: мы с радостью признаем, что национал-социалистическое движение в деле восстановления экономики и в области социальной политики в интересах немецкого государства и народа, и особенно для беднейших слоев населения, делало и продолжает делать выдающиеся успехи. Мы убеждены также, что благодаря деяниям национал-социализма устранена опасность всеразрушающего безбожного большевизма. Епископы напутствуют эти деяния своими лучшими благословениями и будут наставлять верующих в этом духе.

В дни народного голосования наш естественный национальный долг — признать себя немцами, принадлежащими к германскому рейху; мы ожидаем также, что все верующие христиане поймут свой долг перед народом».

Кардинал Иннитцер был в числе первых, кто поспешил нанести визит Гитлеру, прибывшему после аншлюсса в Вену. 16 марта 1938 года в австрийских газетах было опубликовано следующее коммюнике: «Кардинал архиепископ Вены Иннитцер нанес фюреру и рейхсканцлеру визит по случаю его пребывания в Вене и выразил свою радость в связи с объединением Австрии с германским рейхом. Одновременно он заявил, что австрийские католики примут энергичное участие в возрождении Германии».

В антифашистском движении стран Европы принимали активное участие и католики — рабочие, крестьяне, мелкие собственники, интеллигенция, а в некоторых случаях и духовенство. В Австрии же сотрудничество «отцов» католической церкви с Гитлером явилось причиной того, что по сравнению с другими странами (Францией, Италией, Венгрией) в антифашистском движении участвовало относительно небольшое число католиков. Этим же в какой-то мере объясняется и слабость активной борьбы против фашизма в Австрии вообще.

* * *

Многолетнее сотрудничество австрийской католической церкви с фашизмом и катастрофа, к которой Гитлер привёл страну, открыли глаза многим австрийцам. Авторитет церкви после окончания войны был сильно подорван.

В то же время тотальная мобилизация материальных и людских резервов, проводимая Гитлером в Австрии, нанесла католической церкви большой материальный урон, сильно ослабила густую сеть клеруса, которой было опутано население страны перед войной[131].

Перед клерусом Австрии после окончания войны встали три задачи: укрепить пошатнувшийся авторитет церкви, расширить материальную базу церкви, восстановить некогда густую сеть клеруса, чтобы опутать ею вновь все австрийское население. За выполнение этих задач церковь взялась с огромной энергией, используя самые разнообразные средства и методы.

Ватикан, который в 1945–1946 годах начал восстанавливать в странах Европы свои поредевшие во время войны черные армии, уделил Австрии особое внимание. Во Франции, в Западной Германии, в Бельгии и в самой Италии были созданы так называемые христианско-демократические католические партии. В Австрии ввиду саморазоблачения католического клеруса было рискованно создавать христианско-демократическую партию.

И тогда образовалась Австрийская народная партия, формально не связанная с церковью. Однако фактически эта партия представляет собой традиционный для Австрии союз реакционных сил капитала и клеруса. Основателями этой партии были члены Картельфербанда — католической организации, ставящей целью захват светской власти.

Для достижения поставленных целей клерус прибегнул к маскировке. Кардинал Иннитцер официально заявил об отказе церкви от участия в политической жизни страны. Австрийские газеты сообщили в сентябре 1945 года, что Иннитцер дал указание своим священникам заниматься только богослужением, не допускать в своих проповедях никакой политики, воздерживаться от контакта с официальными лицами и не давать рекомендаций светским учреждениям.

Лозунг об аполитичности церкви понадобился клерусу для того, чтобы ослабить недоверие народа, привлечь к себе население, среди которого после мрачного семилетия наблюдалась сильная тенденция уйти подальше от политики.

В действительности клерус ни на одну минуту не думал всерьез отказаться от вмешательства в политическую жизнь страны. Ему нужно было только, чтобы австрийцы забыли, какую роль играла церковь при Гитлере. Действуя с величайшей осторожностью, клерус хотел постепенно заманить в свои сети побольше людей и восстановить свои былые позиции. Интересно проследить, как менялся тезис клеруса об отношении церкви к политике.

В 1945–1946 годах кардинал, епископы и священники громогласно заявляли, что церковь добровольно и безоговорочно отказывается от участия в политической жизни страны.

В 1949 году в газете теологического факультета Зальцбургского университета появляется статья, в которой говорилось: «Как можем мы, священники различных рангов, не проявлять интереса к политике и принципиально выступать против нее, когда высочайшие пастыри так часто и настойчиво призывали церковь участвовать в борьбе на политической арене?» Газета писала о «замечательном примере», который показал… Зейпель!

Накануне выборов в парламент в 1953 году клерус уже открыто принимал участие в предвыборной кампании. В конце января 1953 года католические газеты и печать АНП опубликовали «Слово епископов» к избирателям. «Было бы ошибочным, — говорилось в этом заявлении, — считать, что церковь не должна вмешиваться в общественную жизнь. Верующий католик должен соединять свою принадлежность к церкви с обязанностями по отношению к государству». Дальше следовали сентенции в пользу АНП.

Другая газета АНП примерно в это же время опубликовала статью «Как (то есть, кого? — Л. С.) должен выбирать католик?» В статье говорилось, что епископы призывают католиков «осознать свою ответственность и не оставлять область политики врагам веры и церкви» (сиречь социалистам и коммунистам).

Теперь от первоначальной формулы «аполитичности» церкви не осталось и следа. Католические вожди, теоретики и ораторы открыто говорят о необходимости самого активного участия католиков в политической жизни. «Мы, — заявил один из видных клерикалов, депутат федерального совета Эккерт, — не позволим ограничивать христианство рамками церкви. В Австрии христианство должно практиковаться не только под церковной крышей, но и в школе, в жилых домах и на предприятиях».

Таким образом, первоначальная формула клеруса вывернута наизнанку, она превратилась в свою прямую противоположность. Однако не надо забывать, что эта формула с самого начала была только прикрытием, ширмой, за которой никогда не прекращалась политическая деятельность клеруса в пользу реакционной буржуазии.

Без помощи церкви АНП никогда не смогла бы захватить большинство парламентских мест и министерских портфелей в правительстве. АНП в свою очередь позаботилась о церкви. Ряд законодательных актов и распоряжений, принятых по инициативе АНП, в значительной мере способствовал быстрому укреплению экономических позиций католической церкви, что для клеруса всегда имело первостепенное значение.

При поддержке АНП были отремонтированы и открыты церкви, монастыри, пострадавшие во время гитлеровской оккупации и войны, а также учреждено немало новых католических заведений.

АНП и церковь взаимно помогали друг другу при реабилитации своих ведущих деятелей, скомпрометировавших себя сотрудничеством с гитлеровцами. В этом отношении особенно показательна организация торжественной встречи Иннитцера в Вене в сентябре 1952 года, устроенной по случаю назначения его папским легатом. По указанию Пия XII и при поддержке АНП была собрана многотысячная толпа католиков для встречи и чествования возвращающегося из Рима Иннитцера. Иннитцеру были оказаны величайшие почести и непосредственно со стороны австрийского правительства. Церемония торжественного въезда завершилась встречей с президентом республики.

Австрийский клерус приложил немало усилий, чтобы в систематических проповедях и беседах пастырей с верующими внушить им, что Иннитцер всегда был противником фашизма и гитлеровских войн. На эту тему писались статьи в католической печати и в партийных газетах АНП. Появились даже специальные брошюры и «исторические исследования». Когда в конце 1955 года Иннитцер почил в бозе, уже все было подготовлено, чтобы причислить его к лику святых. Неподалеку от Стефансдома запланировали построить дом-музей Иннитцера, куда австрийские католики изо всех земель будут совершать паломничества.

* * *

Уже в 1946 году была возрождена политическая организация католической церкви — Католическое действие (Католише актион), Теперь Католическое действие огромная по численности организация. На местах ею руководят епископы и пфареры. Главное поприще членов этой организации — приход. Но вообще член Католического действия по статуту организации должен «действовать в меру своих способностей там, где он находится»: дома, на производстве, в общественных организациях и т. д. Поэтому она охватывает все слои населения. Ее Молодая стая (Католише юнгшар) объединяет детей в возрасте от восьми до тринадцати лет. Католическая молодежь (Католише югенд) — целый ряд молодежных корпораций, разделенных по половому, профессиональному, образовательному, семейному и иным признакам. Католическое мужское движение (Католише менербевегунг) — организация взрослых мужчин. Католическое женское движение (Католише фрауэнбевегунг) — организация женщин. Кроме того, в Католическое действие входит ряд союзов: Католический семейный союз (Католише фамилиенфербанд). Католический союз учеников средней школы, Католический союз учащихся высшей школы, Католический союз академиков[132] и др.

При Католическом действии имеется множество самых различных мелких организаций, объединяющих людей по их общим интересам. Например, Рат унд Хильфе — организация, помогающая при поисках работы, Арбейтгемейншафт фюр функфраген — организация радиолюбителей и т. п.

Даже при неполном перечислении организаций и союзов Католического действия можно получить достаточное представление о масштабах работы этой «церковной партии».

Так как во время аншлюсса церковь понесла потери в «кадрах», то Католическое действие первоначально всячески поощряло самодеятельное движение прихожан. Эти Laien[133] — добровольные поборники церковных интересов, должны были временно заменить тысячи священников, проповедников, соглядатаев и прочих служителей церкви. Для форсирования этого своеобразного «самообслуживания» католиков (временного!) как со стороны клеруса, так и со стороны АНП была разработана целая система поощрительных мер от предоставления квартир и домах, выстроенных на общинные деньги, до мелких денежных подачек.

Особенно большое значение церковь с самого начала придавала распространению своего влияния на детей и молодежь. Католическое действие старалось прибрать к рукам дело воспитания молодежи в пансионах, школах и институтах. Для привлечения молодежи церковь не гнушалась как средством приманки спортом, наукой и даже некоторыми атрибутами «американского образа жизни».

Клерус повел политику дальнего прицела: поскольку многие пожилые католики отвернулись от церкви из-за ее сотрудничества с фашистами, то надо было позаботиться, чтобы новое поколение вырастало в неведении о прошлом клеруса, в благоговении и почтении к «святым отцам». Ревностные служители церкви не побоялись даже такой кропотливой и, на первый взгляд, «нерентабельной» работы, как забота о сиротах и детях беженцев. Сотни беспризорных детей нашли приют в австрийских католических монастырях. Сердобольные прихожане жертвовали на воспитание монастырских приемышей свои гроши, а монахи, опираясь на многовековый опыт иезуитов, уродовали детей, превращая их в фанатических слуг церкви.

Клерусу удалось добиться того, что в государственной школе были введены уроки закона божьего. С помощью АНП клерус укрепил положения теологических факультетов в университетах, организовал ряд специальных католических учебных заведений, частных католических пансионов, богословских семинарий, наладил выпуск специальных католических книг, газет и брошюр.

Прошло время, и результаты этой кропотливой, упорной работы сказались. Во время празднования католического дня в Вене в 1952 году по Рингу прошло шестьдесят тысяч юношей и девушек — жертв воспитательной работы клеруса.

* * *

В первые месяцы после освобождения Австрии в проповедях священников и в католической печати нередко встречались слова благодарности Советской Армии — освободительнице. Но вскоре по указанию Ватикана и реакционной верхушки австрийского клеруса пфареры в беседах с прихожанами как бы между прочим стали поговаривать о «зверствах завоевателей», сравнивать освободительную миссию Советской Армии с нашествием на Австрию турок и т. п. В то же время католическая церковь стала исподтишка выступать в защиту военных преступников и эсэсовских палачей, призывая к «человечности» и «всепрощению». Она организовала Бюро розыска военнопленных, используя его для антисоветской пропаганды и для установления своего безграничного влияния среди несчастных семей погибших и пропавших без вести. Постепенно католическая церковь начала выступать в защиту «преследуемых христианских братьев за железным занавесом». Она создала специальный фонд для оказания помощи перебежчикам из стран народной демократии.

Заслуживает интереса социальная пропаганда, проводимая клерусом среди австрийского населения. Велиречивый Иннитцер неоднократно выступал публично с проповедями, в которых на разные лады преподносил тезис об «исчезновении пролетариата». Вчерашние пролетарии, говорил он, ввиду социального прогресса стали обеспеченной категорией населения. Сегодняшний пролетариат это только те, кому не повезло в жизни, — больные, калеки, одинокие старики, сироты и т. п. (то есть «пролетариат» перестал быть классовым понятием). «Вчерашние пролетарии, — заявил кардинал Иннитцер, — должны помочь сегодняшним пролетариям освободиться от нужды».

Таким образом, все социальные проблемы решались очень просто: прихожане должны помогать «ближним», то есть, как можно больше жертвовать церкви на бедных, и при этом никакой классовой борьбы, никакой революции.

Клерус организовал среди католиков движение, названное «социальным действием» (Социале тат), объявленной целью которого является «борьба с бедностью и жилищной нуждой». Церковь умело использовала жилищный кризис и послевоенные трудности для оказания различного рода «помощи». АНП, например, учитывала соображение церкви при распределении общинных квартир, пенсий и пособий; а церковь в свою очередь мобилизовала для АНП избирателей из числа своих прихожан.

Церковь создала Фонд помощи семьям, используя который она стремится привлечь к себе бедные, многодетные семьи. Она организовала сборы средств на строительство квартир для остро нуждающихся. Позднее, окрепнув материально, клерус строил за свой счет сотни новых квартир, считая, что эти расходы впоследствие окупятся сторицей.

* * *

Для того чтобы с большим успехом действовать против австрийских коммунистов и всех симпатизирующих им, католические теологи в послевоенное время принялись усиленно изучать марксизм, стремясь найти в нем изъяны и трещины. Появились «труды», имеющие целью подорвать авторитет марксистских идей. В 1952 году, например, католическое издательство Хердерферлаг выпустило в свет книгу о диалектическом материализме объемом в шестьсот страниц. Автор книги — священник-иезуит Густав Веттер — «специалист по советским (а вернее, по антисоветским) вопросам», директор Коллегиум руссикум — заведения, часто упоминавшегося во время судебных процессов над иностранными агентами в странах народной демократии. Эта книга Веттера отличается от ей подобных подбором материалов, свидетельствующих о знакомстве автора со многими произведениями классиков марксизма-ленинизма и игнорированием самых обветшавших и глупых утверждений о Советском Союзе. Однако от того, что эта книга сделана хитрее, она не стала менее вредной. Главная идея книги Веттера заключается в том, что результаты современной науки якобы опровергают принципы диалектического материализма.

Против материализма вообще и учения Маркса, в частности, активно воюют католические учебные заведения и теологические факультеты университетов. Штаб реакционных теологов сосредоточился в Католической академии, открывшейся в Вене вскоре после окончания войны, и в учебных заведениях и клерикальных организациях Зальцбурга. Я имел возможность ежегодно знакомиться с учебными планами Венской академии и заметил, как из года в год все конкретней определялась воинственная тенденция католической церкви.

Католические проповедники имеют в городах свои определенные участки. Они приходят на квартиры, беседуют с разными людьми, стремясь приобщить их к католической вере. Так было и прежде. Новое в том, что среди них теперь имеются «специалисты», которых выпускают на ринг, когда дело приходится иметь с коммунистами и социалистами. «Спецы» не только не уклоняются от политических дискуссий, но даже охотно заводят их. Во время дискуссий все чаще выясняется, что католические проповедники знакомы с диалектическим материализмом, читали кое-что из К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина, просматривают советские газеты — короче, они выступают во всеоружии.

Клерус распространяет среди населения большое количество своей литературы, главным образом проповедей и религиозных брошюр; основная часть их раздается бесплатно. Каждое воскресенье по радио или телевидению на всю Австрию транслируется служба из собора святого Стефана или какого-либо другого «академического» храма. Радио и телевидение используются церковью для своих проповедей и бесед также и в будни. По телевидению демонстрируются фильмы на религиозные сюжеты.

* * *

Экспансивная деятельность клеруса, использующего многообразные средства и приемы обработки населения, дает свои результаты. В Австрии много католиков. Официально они составляют более девяноста процентов всего населения. Конечно, далеко не все, кто значатся католиками, действительно являются религиозными людьми. Большинство просто считает благоразумным не раздражать духовенство, которое так тесно связано с сильными мира сего. Многие, очень многие австрийцы посещают церковь лишь для того, чтобы не вызывать нареканий со стороны церковного и другого начальства[134]. Тем не менее многие австрийцы вынуждены создавать видимость религиозности: иногда ходить в церковь, крестить детей, жертвовать деньги на храм, участвовать в некоторых акциях церкви и т. д. Особенно опасно враждовать с церковью в сельских районах. Там священники опять стали чем-то вроде средневековых всевластных феодалов. Являясь одновременно духовным пастырем, политическим вожаком, судьей и жандармом, они определяют весь уклад жизни. Против тех, кто не покоряется церкви, озлобленный поп настраивает весь свой приход, не останавливаясь подчас перед применением самых подлых средств.

С католической церковью небезопасно враждовать и в городах. Используя свои кровные узы с предпринимателями, католическая церковь оказывает влияние на часть рабочих и служащих. Безбожники и смутьяны в период роста безработицы оказываются за воротами в первую очередь.

Пользуясь поддержкой лидеров АНП, клерус стал все настойчивее выдвигать вопрос о передаче компетенций государства церкви в соответствии с положениями пресловутого Конкордата, подписанного между Ватиканом и правительством Дольфуса в 1934 году.

Признавая, что ряд положений Конкордата утратил силу, клерус тем не менее настаивает, чтобы государство признало права церкви: 1) на конфессиональное оформление брака и развода (без отмены гражданского оформления); 2) на государственное содержание католических учебных заведений; 3) на возвращение церковного имущества.

Во всех этих трех пунктах церковь получила поддержку АНП. Слабая оппозиция СПА и некоторых либеральных кругов в самой АНП была сломлена угрозами последствий со стороны «недовольного Ватикана». Руководство СПА, опасаясь потерять голоса католиков, постепенно уступило по всем пунктам. Конкордат Дольфуса с некоторыми изменениями теперь практически вновь вошел в силу.

В соответствии с принятым законом клерусу была возвращена его собственность по состоянию на 13 марта 1938 года, в том числе семьдесят тысяч гектаров земли, лесов и вод, семь монастырей, двадцать девять владений пфареров, тринадцать жилых домов и пр. Закон также предоставил церкви право требовать в судебном порядке от организаций и частных лиц возвращения другого своего имущества и денежных сумм.

В 1959 году католической церкви и ее монашеским орденам принадлежала половина учебных заведений Австрии, готовящих преподавателей и воспитателей. В их ведении находились каждая четвертая средняя школа, каждый второй детский сад, каждый четвертый кинотеатр[135].

Нужно ли говорить о том, что, получив такую поддержку, церковь будет иметь теперь еще больше возможностей для повсеместного неотвратимого влияния на подрастающее молодое поколение?

Слуги Ватикана прочно засели в Министерстве просвещения. На многих университетских кафедрах оказались самые яростные клерикалы. Как поганки после дождя, опять появились реакционные студенческие корпорации. При поступлении в университет студент обязательно должен заполнить анкету, где стоит вопрос о его вероисповедании. Те, кому хватает мужества написать в анкете слово «атеист», рискуют на протяжении всех лет учебы иметь неприятности от корпорантов и от мракобесов-начальников.

Когда ребенка отдают в школу, то родители должны официально ответить, будет ли он посещать уроки закона божьего. Позднее отказаться от уроков уже нельзя, и школьник, если даже он с возрастом стал атеистом, обязан сдавать экзамен.

Ребенок, не посещающий уроков закона божьего, постоянно чувствует недоброжелательное отношение воспитателей и одноклассников. Многие неверующие родители, желая избавить своего ребенка от мучений, записывают его католиком.

Спустя полтора десятка лет после публичного заявления о своем политическом смирении, клерус откинул ненужный теперь черный капюшон и показал мерзкое, далеко не благочестивое лицо. Подобно сказочному ворожею Крысолову, он вывел на улицу для реакционных политических демонстраций многотысячное ослепленное стадо. Католическая молодежь, насчитывающая теперь около ста тысяч членов, иногда используется клерусом в акциях, направленных против дружбы с соседними странами народной демократии, против благородного освободительного движения народов, против коммунизма.

* * *

Среди массы верующих в Австрии всегда имелось достаточно людей, настроенных против реакционной политической деятельности клеруса, нередко вступающей в противоречие с основными положениями христианства. Некоторые из этих людей отходили от церкви, продолжая верить в бога, другие становились атеистами. Но прежде, в довоенное время, не было такого массового движения среди католиков за изменение позиций церкви по важнейшим вопросам современности. Однако сразу же нужно сказать, что в этом, довольно широком движении за «обновление церкви» выступают не только те, кто считает, что религия не должна заниматься политикой, помогать реакции, но и те, кто с помощью новых социальных методов рассчитывают еще успешнее использовать католицизм в интересах эксплуататоров.

В Австрии сложилось несколько групп католиков, выступающих против реакционного клеруса с разных позиций.

Группа католиков во главе с известным общественным деятелем Австрии профессором Добрецбергером активно выступает за мирное сосуществование стран с разным политическим строем. В этой группе преобладает австрийская интеллигенция, в нее входят видные юристы, философы, социологи, журналисты. Представители этой группы и сам профессор Добрецбергер участвовали в работе Московского Всемирного конгресса за мир и разоружение.

Познакомившись с некоторыми молодыми католиками из группы Добрецбергера, я не раз беседовал с ними по вопросам теологии и философии. В отличие от некоторых других политиков, например правых из СПА, эти молодые католики стоят за лояльное сотрудничество с людьми разных убеждений, в том числе и с коммунистами, в таких вопросах, как всеобщее разоружение, прекращение атомных испытаний, борьба с угрозой войны и фашизма.

Другая группа католиков, называющих себя прогрессивными католиками, выступает против диктаторских тенденций клеруса, за то, чтобы он не рассматривал католиков как политическую партию и занимался только религиозными делами. Прогрессивные католики участвуют в борьбе за мир между народами.

Довольно активно выступает оппозиционная группа молодых интеллигентов из Католического действия. Эта группа упрекает церковников в слишком тесной связи с АНП и предпринимателями, в игнорировании интересов бедняков.

Оппозиционно к клерусу относится не только молодежь. Некоторые старые католики тоже смогли понять, что церковь не может оставаться прежней.

Среди католических кругов большим авторитетом пользовался ныне покойный Фридрих Фундер, издатель самой крупной католической газеты «Ди Эстеррейхише фурхе». Уже будучи семидесятилетним стариком, он попал в гитлеровский концлагерь, где держался очень мужественно, с достоинством патриота. По ряду вопросов Фундер занимал в послевоенное десятилетие позицию весьма отличную от позиций клеруса, и его голос звучал очень веско.

Среди австрийских католиков хорошо известен главный редактор газеты «Ди Эстеррейхише фурхе» Фриц Хеере. Профессор теологии Венского университета, Фриц Хеере написал около двух десятков философских книг. В своих лекциях и докладах Хеер выступает за сосуществование между народами, за разрешение спорных международных вопросов путем переговоров, за дружеские отношения с Советским Союзом.

Эрнст Карл Винтер — один из основоположников либерального течения среди австрийских католиков — с приходом гитлеровцев в Австрию вынужден был покинуть родину и восемнадцать лет жил в Америке. Вернувшись на родину, он встретил со стороны клеруса более чем холодный прием. Видный католический теоретик, один из самых образованных в стране людей, Винтер долго не мог найти работы. Причиной была книга, посвященная проблеме христианства и цивилизации, где, между прочим, подробно описывается деятельность кровавого кардинала Зейпеля. Клерус предложил Винтеру исключить из книги раздел о Зейпеле. Винтер отказался.

Расхождение с заскорузлыми установками клеруса легко обнаружить в сочинении известного австрийского профессора теологии Марселя Рединга «Фома Аквинский и Маркс», а также в его многотомном труде «Мораль теологии».

Отражением столкновения разных течений в австрийском католическом движении была история с венским викарием Иахимом, который пытался использовать поддержку опозиционно настроенных сил для своей карьеры.

* * *

Иахим родился в 1910 году в Вене. До сих пор никому не известно, кто были его родители. Ходят слухи, что он сын Иннитцера и одной католической монахини. Во всяком случае, достоверно известно, что Иахим с детства воспитывался в женском монастыре, в котором получил начальное образование. Потом еще молодым послушником он попал в секретари к архиепископу Иннитцеру.

В 1941 году Иахим стал доктором теологии в Венском университете, а в 1949 году был назначен коадьютором Венского архиепископа Иннитцера. Как утверждают очевидцы, Иннитцер, узнав о назначении Иахима, сказал, что лучшего коадьютора он и желать не мог. Однако у маститых «князей церкви», отнюдь не лишенных светского тщеславия, назначение Иахима вызвало большое недовольство. Для них он был выскочкой.

Оппозиция высшего духовенства Иахиму выражалась настолько явно, что разрядка положения последовала только в результате довольно громкого скандала.

В соборе святого Стефана при торжественном посвящении в сан коадьютора Иахим ответил на все вопросы папского нунция, которые обычно задаются по ритуалу. Но на последний вопрос: «Считаете ли вы себя достойным высокого назначения?» Иахим ответил: «Нет!» И демонстративно покинул собор. Словно пушечный выстрел, прозвучал беспрецедентный ответ под высокими сводами Стефансдома.

В объяснение своего поступка Иахим заявил, что он чувствует себя недостойным высокого сана ввиду отношения к нему со стороны авторитетов австрийской католической церкви. Ватикану был отрезан путь к отступлению. Папа настоял, и церковным «князьям» пришлось признать назначение Иахима.

После смерти Иннитцера самолюбивый и властный папа Пий XII пошел дальше: он назначил Иахима викарием, то есть временным преемником венского архиепископа. Верхушка клеруса встретила это назначение еще более враждебно. Дело в том, что Иахим, ища поддержки для укрепления своего шаткого положения, обратился к новым оппозиционным силам в католическом движении и широко использовал среди населения методы социальной пропаганды.

Вот один из примеров в кампании Иахима, вызвавших большую тревогу и недовольство у клеруса и АНП.

АНП и СПА приняли в парламенте решение о прекращении действия упоминавшегося выше закона о квартирах, который дал домовладельцам возможность для еще более разнузданной спекуляции. Цены на квартиры стали быстро расти, хозяева начали выгонять «непокладистых» жильцов, которые не могли платить более высокую плату. Выступая на собрании Католического семейного союза, Иахим неодобрительно отозвался об этом решении парламента, заявив: что оно «поставило нуждающихся людей в совершенно отчаянное положение…»

Настал срок официального назначения венского архиепископа. Главным кандидатом, по обычаю, был венский викарий. Однако клерус мобилизовал все силы и как только мог компрометировал Иахима. Устно и письменно утверждалось, что Иахим в спекулятивных целях «разыгрывает роль народного епископа», что он «не отличается солидностью поведения» и т. п. Распространялись слухи о потере Иахимом авторитета в глазах папского нунция в Вене. В некоторых католических газетах заранее провокационно сообщалось, что папа Пий XII не сможет назначить безродного Иахима главой важнейшего архиепископства на границе с Востоком.

Люди, компетентные в вопросах католической политики, считали, что в зависимости от того, кто будет назначен венским архиепископом, можно будет судить о дальнейшей политике Ватикана по отношению к странам народной демократии. (Ватикан, по словам знатоков, стоял перед выбором: признать ли «в прошлом католические страны на Востоке для себя безвозвратно потерянными» или считать, что они еще могут быть «возвращены в лоно церкви»?)

Несмотря на поддержку оппозиции, Иахим не устоял. Архиепископом Вены стал Кениг, который, так же как и Иахим, являет собой новый тип католического деятеля, хотя совсем в ином роде.

Кениг — человек большой эрудиции, полиглот, политик и дипломат. Главное его качество, которое, как полагают, было решающим в момент выбора архиепископа, то, что он считается едва ли не крупнейшим в Австрии «специалистом по восточному вопросу». Рассказывают, что еще в 1945 году, будучи простым священником, Кениг вышел с улыбкой навстречу частям Советской Армии, чтобы на превосходном русском языке поприветствовать победителей и… «защитить интересы своей паствы». Еще лучше он сумел поладить с западными оккупационными властями. Уже тогда клерусом были замечены выдающиеся дипломатические способности Кенига.

Чтобы понять до конца, почему именно на Кенига пал выбор Ватикана, можно привести два высказывания. Одно из них принадлежит австрийскому министру просвещения Дриммелю, тесно связанному с политическими кругами Ватикана и австрийскими промышленниками. Дриммель заявил как-то, что «католицизм является единственной духовной силой Запада в борьбе против Востока». Другое заявление в развитие тезиса Дриммеля сделала французская газета «Круа». Ссылаясь на венские католические круги, «Круа» повторила такое изречение: «Все дороги ведут в Рим, но те дороги, которые ведут туда с Востока, неминуемо проходят через Вену».

Таким образом, венский архиепископат рассматривается агрессивными католическими кругами как «форпост» на границе со странами народной демократии.

Одной из первых поездок, предпринятых Кенигом, была поездка в Югославию на похороны кардинала Степинаца.

Сообщая о том, что Кениг намерен поехать в Венгрию и Польшу, «Круа» многозначительно намекала: «Архиепископу Вены придется совершить еще много таких поездок. Подготовка к Вселенскому Собору[136] и его первая сессия позволили установить новые связи со странами Востока. Причем Вена раньше Рима узнала, сколько епископов направляется на Вселенский Собор из Польши и Венгрии, из Чехословакии и Восточной Германии…»

Ватикан выдал Кенигу крупный аванс. Он первым среди австрийских архиепископов в послевоенное время получил красную шапку кардинала. Ватикан возлагает на деятельность австрийского клеруса большие надежды…

Однако раскол в католическом движении Австрии и сильная оппозиция молодых не что иное, как отражение недовольства деятельностью клеруса, лихорадочно обновляющего свои методы, но все-таки безнадежно отстающего от запросов времени.

Другие идеи — идеи материалистические, идеи социализма и коммунизма овладевают массами. И в этом гарантия больших счастливых изменений в Австрии, в Европе, во всем мире.

Идиотский вопрос или

главное в австрийской экономике

— Черт знает что! — выпалил Альфред Верре, переступая порог моей служебной комнаты. Бросив засаленную, выгоревшую шляпу на ворох газет, он достал из кармана помятый платок и вытер со лба пот.

— Более идиотского вопроса нельзя себе даже представить. Хозяин кафе — я всегда выпиваю у него утром чашечку мокка — спрашивает меня сегодня: может ли Австрия жить за свой счет? Идиотский вопрос, не правда ли? Но взбесил меня не вопрос, а ответ. Подумайте: ведь мы даем не менее идиотский ответ. Мы отвечаем: «Нет». Мы делаем все для того, чтобы доказать, будто австрийской экономике обязательно нужен иностранный капитал. Вы понимаете меня?

Я понимал.

Да, Австрия безусловно может развивать свою собственную, здоровую, независимую от иностранного капитала экономику. Для этого у нее есть великолепные возможности. Не напрасно авторитетные экономисты характеризуют Австрию как «индустриально-аграрную страну с хорошо развитой промышленностью и интенсивным сельским хозяйством».

Австрия — это мощные ГЭС на могучих горных потоках, гигантские металлургические комбинаты ФЕСТ и «Донавиц», это более половины мировой добычи магнезита, это третья европейская страна по добычи нефти, это огромный ассортимент товаров легкой промышленности, находящих хороший спрос за рубежом, это, наконец, виноград и виноградные вина, которые славятся далеко за пределами Австрии. Да, Австрия не бедная и далеко не отсталая страна!

Больше половины валового национального продукта Австрии дает ее промышленность, основные отрасли которой — металлургия, машиностроение, горнодобывающая, лесобумажная, химическая, текстильная и пищевая.

В черной металлургии важное значение имеет выплавка качественных сталей. Австрия производит в год в среднем три миллиона тонн стали, свыше двух миллионов тонн чугуна и около двух миллионов тонн проката. Почти половина продукции идет на экспорт. Австрийская металлургия использует передовые методы и добилась высоких показателей как по производительности, так и по качеству продукции.

Значительное развитие получило в Австрии машиностроение. В этой отрасли преобладает производство оборудования и средств транспорта, станкостроение, электротехника[137].

Страна богата лесом, нефтью, магнезитом; из цветных металлов имеются медь, свинец, цинк и алюминий[138].

Запасы гидроэнергии оцениваются в сорок миллиардов киловатт-часов. Три четверти производимой в стране электроэнергии дают ГЭС, некоторые из которых относятся к числу первоклассных гидротехнических сооружений Европы. Хотя Австрия использует только часть своих гидроэнергетических ресурсов, она не только достаточно обеспечена электроэнергией сама, но и экспортирует ее в другие страны[139].

Высокогорные австрийские ГЭС наряду с такими предприятиями, как ФЕСТ и «Донавиц», лучше всего характеризуют высокий уровень технических достижений Австрии. Среди австрийских ГЭС особое место занимает «Капрун».

«Капрун» уникальное гидротехническое сооружение, отличное воплощение смелой инженерной мысли. При постройке этой ГЭС высоко в горах (в провинции Зальцбург) были учтены все особенности рельефа и климата. Летом, во время таяния снегов, избыточная вода перекачивается в резервные водохранилища. Зимой, когда естественный поток воды с гор сокращается, равномерно добавляется резервная вода. Она, так сказать, возвращает свой электродолг, причем делает это по первому требованию[140].

Высоким качеством и хорошим внешним оформлением славятся многие изделия австрийской легкой промышленности. Австрия вывозит за рубеж различные аппараты, приборы, счетные и пишущие машины, оптику, полиграфическое и медицинское оборудование. До сих пор славятся как предметы «венского шика» изготовленная руками австрийских умельцев изящная обувь и одежда, галантерейные товары и предметы домашнего обихода.

Одним словом, Австрия, конечно, имеет все возможности для того, чтобы развивать свою экономику без сомнительной помощи иностранного капитала. Нет никакого основания давать на идиотский вопрос еще более идиотский ответ.

Однако…

* * *

Австрийцы не сразу узнали о подписании Венского меморандума, по которому правительство брало на себя кабальные экономические обязательства перед западными державами. За согласие подписать Государственный договор они потребовали от Австрии «вернуть» англо-американским нефтяным концернам те предприятия, концессии и права, которыми они владели в Австрии перед аншлюссом. Речь шла о важнейших месторождениях нефти и крупнейших нефтеперегонных заводах, то есть весьма важных позициях в австрийской экономике.

Права англо-американских монополий, зафиксированные в Венском меморандуме, были более чем спорны. Известно, что после захвата Австрии гитлеровской Германией они получили за свое имущество солидную компенсацию. Часть предприятий сильно пострадала во время войны и была восстановлена на средства СНУ[141] и Австрийской Республики.

Венский меморандум никогда не обсуждался в австрийском парламенте. Ни одна из правящих партий Австрии не решалась взять на себя ответственность за удовлетворение грабительских требований. В тайне от народа, с опозданием почти на четыре года правительству удалось передать часть предприятий в собственность англо-американских монополий. Оставались еще некоторые крупные претензии, которые правительство никак не решалось удовлетворить, боясь скомпрометировать себя в глазах народа. И тут опять напомнило о себе глубоко засевшее жало плана Маршалла.

Чтобы принудить австрийское правительство поскорее и полностью выполнить диктат англо-американских монополий, американские власти надолго заморозили средства, остававшиеся на так называемом особом счету[142]. Это поставило Австрию в затруднительное положение, поскольку пришлось задержать или отложить ряд платежей, запланированных в бюджете.

В одном из своих выступлений по радио федеральный канцлер Ю. Рааб отметил, что неожиданная задержка средств с особого счета привела к значительному увеличению безработицы в Австрии.

Разрешение на расходование денег особого счета последовало только после того, как австрийское правительство уступило в переговорах с представителями англо-американских компаний. И опять о результатах переговоров, проходивших в Вене в конце 1959 года, стало известно только несколько месяцев спустя, когда уже были приняты конкретные меры по передаче иностранным компаниям австрийских национальных ценностей.

Требования англо-американских монополий по Венскому меморандуму были выполнены почти целиком. Концернам «Шелл» и «Сокони-Вакуум» были переданы крупнейшие в то время австрийские нефтеперегонные заводы в Лобау и единственный в Австрии нефтепровод Лобау — Цистердорф. Денационализированы и переданы тем же концернам нефтеочистительные заводы во Флоридсдорфе и Кагране.

К концернам «Шелл» и «Стандарт Ойл» перешли бензосклады, некогда принадлежавшие германской фирме «Газолин». Англо-американская фирма «РАГ» получила права на проведение изыскательских работ в Верхней Австрии. Наконец западные нефтяные концерны добились денежной компенсации в размере около четырнадцати миллионов долларов за отказ от своих «прав» на проведение буровых работ в Нижней Австрии.

Во время переговоров с представителями Австрийского нефтяного управления англо-американские нефтяные концерны добились для себя преимуществ в отношении переработки австрийской нефти на австрийской территории. Они включили в договор пункт об участии в строительстве и эксплуатации крупнейшего нефтеперегонного завода в Швехате.

В результате выполнения ультимативных требований «друзей» доля англо-американского капитала в австрийской нефтяной промышленности непомерно возросла. В конце 1959 года англо-американским компаниям уже принадлежало более шестидесяти процентов нефтесбытовой сети, более двадцати процентов нефтеперерабатывающих мощностей и шесть с половиной процентов добычи нефти в Австрии. В дальнейшем доля иностранного капитала увеличилась.

Получив в соответствии с Московским соглашением от СНУ все оборудование, весь опыт работы и подготовленные кадры специалистов, Австрийская Республика имела прекрасную возможность двинуть вперед развитие отечественной нефтяной промышленности.

Советское нефтяное управление за десять лет сделало крупные капиталовложения, восстановило старые скважины и ввело шестьсот новых. Советские специалисты нашли в Австрии новые богатые месторождения нефти. СНУ довело в 1955 году добычу нефти до 3,66 миллиона тонн, что превысило рекордный уровень 1944 года больше чем втрое.

Но чем большую долю в нефтяной промышленности Австрии захватывали западные концерны, тем сильнее сокращалась добыча нефти[143].

Дело не только в сокращающейся добыче нефти. На складах Австрийского нефтяного управления оставались без использования тысячи тонн различных бензопродуктов. А в городах и на шоссейных дорогах Австрии запестрели рекламные плакаты заправочных станций, принадлежащих иностранным фирмам «Шелл», «Бритиш Петролеум», «Мобил Ойл», «Эссо», «Арал» и др.

Иностранный капитал появился в Австрии под маской бескорыстного друга. Он предложил «помощь» в восстановлении экономики, подорванной аншлюссом. А потом у всех на виду, отбросив ненужную маску, он начал грабить — грабить жадно, беспощадно, в открытую!

* * *

Слово «либерализация» совсем исчезло из австрийской печати. А если полистать газеты этак шестилетней давности, то оно встречалось чуть ли не в каждом столбце. Как горячо доказывалось тогда, что либерализация, то есть снижение регламентирующих барьеров для иностранных капиталов и товаров, — самая лучшая гарантия процветания!

«Либерализация выгодна Австрии!», «Снижение таможенных пошлин будет осуществляться взаимно всеми вступившими в соглашение!», «Австрия не должна оставаться в экономической изоляции!»

Взаимное снижение ограничений для таких малых стран, как Австрия, и таких агрессивных стран, как Западная Германия, имело совсем разные последствия. Либерализация напоминала понижение спасительной изгороди, отделявшей стадо беспечных овец от стаи кровожадных волков. Результаты либерализации налицо: значительная часть австрийских предприятий перешла к иностранцам. Австрийские рабочие в своей собственной стране, словно где-нибудь в колонии, работают на западногерманских, английских и американских капиталистов.

На Кернтнерштрассе, на Марияхильферштрассе, на Ринге от Оперы до Шварценбергаплатца и дальше сверкают цветной неоновой рекламой иностранные фирмы. Тут орудуют влиятельные международные банки, нефтяные концерны, авиационные компании, бюро путешествий, десятки магазинов автомобилей.

Но, может быть, так только в центре Вены?

Пройдемте по переулкам и улицам, далеким от центра, спросим продавцов самых различных магазинов: чьими товарами они торгуют? Во многих случаях — не австрийскими. Больше всего западногерманской продукции.

Кому принадлежат два крупнейших венских универмага «Херцмански» и «Гернгросс» на самой большой торговой улице Вены Марияхильферштрассе? Западногерманскому концерну «Ди Херти Ферейнигте Кауфштеттен». Других таких магазинов-гигантов в Вене нет. А еще недавно оба универмага были австрийскими…

Какие автомашины больше всего распространены в Австрии? Западногерманские. Каждый третий автомобиль западногерманского производства. Чье оборудование поставляется для большинства новых австрийских предприятий? Западногерманское.

Наводнение магазинов иностранными товарами приводит к банкротству тысячи мелких и средних австрийских предприятий. Многие австрийские заводы, выпускающие готовую продукцию, давно уже работают не на полную мощность. Неполная загрузка предприятий — одна из самых серьезных причин хронической безработицы.

Государство и австрийские предприниматели затрачивают большие средства на рекламу отечественных товаров. Организуемые «австрийские недели» проводятся под лозунгами: «Покупайте австрийские товары!», «Будьте патриотами!», «Подумайте о будущем своих детей!»

Но страстные речи, проникновенные проповеди, отчаянные призывы радио и газет остаются гласом вопиющего в пустыне. Слишком поздно. Посев политики либерализации уже дал свои зловещие всходы. Нерегламентированные товары, которые крупные иностранные фирмы могут продавать дешевле австрийских, стали язвой для экономики Австрии.

Нет, слово «либерализация» теперь вышло из моды! Его стараются совсем не упоминать. Зато вместо этого слова в каждом газетном столбце можно увидеть три роковые буквы «EWG» — «общий рынок»[144].

«EWG», — опять заливаются буржуазные газеты, — это действительно выгодно!», «EWG» — гарантия процветания!», «Общий рынок» — спасение Австрии!», «Условия вступления в «общий рынок» для всех партнеров одинаковы!», «Австрия не должна оставаться в экономической изоляции!», «Австрия нежизнеспособна без «EWG»!

* * *

В 1958 году между Австрией и Западной Германией было подписано соглашение по имущественным вопросам. Как заявил тогдашний министр иностранных дел ФРГ фон Брентано, Австрия по этому соглашению должна была «возвратить» западногерманским промышленникам различного крупного имущества на общую сумму в три миллиарда шиллингов.

Если принять во внимание огромный ущерб, нанесенный австрийскому народу во время гитлеровской оккупации, то такая «щедрость» со стороны Австрии покажется более чем странной. Достаточно вспомнить, что фашисты присвоили себе весь золотой запас австрийского государства, прибрали к своим рукам его экономику и в течение семи лет нещадно грабили австрийский народ. Поэтому необычайную «щедрость», проявленную ограбленным к грабителю, можно объяснить только возросшим экономическим давлением на Австрию со стороны западногерманских монополий.

По подсчетам некоторых экономистов, теперь три четверти всех иностранных вложений в Австрии принадлежит Западной Германии. Примерно одна четверть австрийской промышленности находится в руках западногерманских концернов и банков[145], скупающих в Австрии крупные пакеты акций. Западногерманский капитал уже проник на ключевые позиции австрийской экономики— в электропромышленность, в машиностроение, в химическую промышленность. С помощью всякого рода соглашений о «техническом сотрудничестве» и мероприятий австрийской буржуазии по реприватизации западногерманские картели проникают даже в национализированный сектор Австрии.

Доля Западной Германии, США, Франции, Италии и Швейцарии в общем импорте Австрии составляет, примерно, три четверти, а в экспорте три пятых. И здесь тоже первое место среди торговых партнеров Австрии прочно занимает Западная Германия[146]. Ее удельный вес и австрийском товарообороте возрос по сравнению с допоенным временем более чем в два раза. Торговля с ФРГ каждый год приносит Австрии огромный дефицит[147], ведущий к задолженности Австрии и усилению ее зависимости от ФРГ.

Западные немцы покупают в Австрии землю, строят заводы, фабрики, магазины, виллы и гостиницы. Им удалось захватить лучшие участки в замечательных курортных местах — на берегах озер в Зальцкаммергуте и в Каринтии и даже в священном для сердца австрийца Венском Лесу. Австрийская буржуазная печать и та была вынуждена заметить, что «австрийцы рискуют оказаться на положении эмигрантов в собственной стране».

* * *

— Ведь находятся же такие! — не унимался Альфред Верре, — Они утверждают, что проникновение иностранного капитала в наше хозяйство не только не наносит нам никакого ущерба, но, напротив, даже выгодно. Выгодно! Понимаете? Выгодно! Иностранный капитал, видите ли, «помогает нам быстро встать на ноги»!

В конце 1959 года государственный долг Австрии составлял более двадцати миллиардов шиллингов. Только платежи по долгам в этом же году вырвали из бюджета один миллиард пятьсот миллионов шиллингов[148].

За прошедшие годы долги Австрии увеличились, сумма выплат по задолженности вместе с процентами возросла и давит тяжелым бременем на бюджет. Буржуазное государство по обыкновению перекладывает всю тяжесть на плечи трудящихся. Неудержимо растут налоги, цены на продовольствие и предметы первой необходимости, сокращается реальная заработная плата, падает покупательная способность шиллинга.

Общие перспективы австрийской экономики туманны и не сулят ничего доброго. Государственные деятели Австрии прямо говорят о спаде, о снижении темпов развития, о вынужденном сокращении производства.

* * *

И вот в такой обстановке как панацею от всех экономических бед Австрии навязывают… вступление в «общий рынок»! В тот самый «общий рынок», где первую скрипку играет уже и без того сосущая австрийские соки Западная Германия. Навязывают, не взирая на Государственный договор, запрещающий альянс Австрии с германским империализмом, в какой бы то ни было форме.

Самым ярым поборником «общего рынка» выступает, конечно, партия нового аншлюсса. Всеми правдами и неправдами лидеры АПС доказывают, что без «общего рынка» Австрия обязательно пропадет. (Так же, как их предшественники, твердили о «нежизнеспособности» Австрии без гитлеровской Германии!)

Правое крыло АНП также за «общий рынок». Оно отстаивает интересы тех промышленников, которые ради барыша готовы продать природные ресурсы Австрии, а заодно и ее независимость. Позицию этих промышленных кругов наилучшим образом определил «МММ»-младший. Находясь в конце 1960 года в США, он радушно предложил американским воротилам делать вклады капитала в австрийскую экономику. «МММ» обещал большие выгоды и надежность, поскольку налоги на иностранный капитал в Австрии низкие, рабочим платят мало, а забастовки благодаря усилиям правых лидеров СПА в последнее время случались редко.

Лидеры СПА первоначально высказались против вступления Австрии в «общий рынок». Но, как это часто с ними случается, постепенно уступали, меняли свои формулировки и в конце концов сказали «общему рынку» свое «да».

Несмотря на предостерегающие голоса целого ряда политических и общественных деятелей Австрии — представителей разных кругов и разных партий, — федеральное правительство 28 июня 1962 года официально обратилось к администрации «общего рынка» с просьбой рассмотреть вопрос о возможности ассоциации Австрии с этой организацией. Правящие круги закрыли глаза на очевидную угрозу холодного аншлюсса. Они пренебрегли волей народа, не посчитались с гарантирующими независимость Австрии положениями Государственного договора[149], возродившего Австрийскую Республику как полноправное и жизнеспособное государство.

«Путь Австрии и социализму»

Летом 1944 года в конце боя за какую-то белорус скую деревню я встретил первого в своей жизни австрийского коммуниста. Он стоял около изрешеченной пулями штабной машины, брошенной впопыхах на опушке леса. Стоял, прислонившись плечом к борту, и курил. Прошло не больше трех минут, как прозвучал последний выстрел, неподалеку лежали убитые в перестрелке, я еще успел увидеть, как скрылся в лесу последний штабной офицер. А он курил.

Шагов за семь я крикнул ему привычное «Hände hoch!»[150] Он не спеша бросил папиросу и спокойно поднял руки. Глаза наши встретились. Во взгляде солдата не было ни страха, ни враждебности. В них был вопрос— такой понятный каждому, кто сам хоть раз бывал у смертной черты.

Я отвел дуло автомата немного в сторону и спросил по-немецки:

— Штабная машина?

— Штаба полка. Там убитый майор.

— Документы, карты есть?

— Все цело, только облито бензином. Поджечь майор не успел.

Я заглянул в машину. У самого входа ничком лежал немецкий офицер с разбитой головой. Рядом валялась заводная рукоятка.

— У меня не было другого оружия, — сказал шофер.

— Почему?

— Я австриец. Не доверяли. Но они не знали, что я еще к тому же и коммунист.

У шофера нервно задергались губы.

— Что с вами?

— Больше трех лет я не произносил этого слова…

— Машина в порядке? Поехали. Я покажу, куда.

Мы сели в кабину с разных сторон и при этом коснулись друг друга плечом.

— Schulter an Schulter,[151] — смущенно улыбнулся он и уверенно нажал стартер.

…Работая в Австрии, я несколько раз вспоминал про Ханса, думал, что было бы хорошо с ним встретиться, посмотреть на него в мирной жизни. Но мне не повезло: случайно я его за шесть лет не встретил, а разыскать не смог: кроме имени, тогда, летом сорок четвертого, по дороге в наш штаб я ничего другого спросить не догадался.

Зато я встретился в Австрии с братьями Ханса — братьями по партии. Некоторые из них также прошли фронт и плен, другие вернулись после окончания войны из концлагерей, а были и такие, что помогали нашей армии, сражаясь против фашистов в партизанских отрядах. По рассказам этих людей — настоящих патриотов, скромных мужественных героев — когда-нибудь напишут одну из самых волнующих страниц истории Австрии.

* * *

В те дни, когда лидер австрийской социал-демократии Карл Реннер публично одобрил референдум по вопросу об аншлюссе[152], а архиепископ Иннитцер готовил флаги, чтобы вывесить их на своем дворце по случаю поглощения Австрии рейхом, Коммунистическая партия Австрии выступила с призывом к народу, поднимая его на борьбу за свободу отечества. Буквально в первые дни после аншлюсса Компартия стала распространять среди населения брошюру «Борьба за освобождение Австрии от чужеземного господства». «Коммунисты, — подчеркивалось в ней, — сознают свою ответственность за судьбу страны и народа и будут бороться до конца». В мартовском номере нелегальной газеты коммунистов «Роте фане» за 1938 год было опубликовано обращение к австрийскому народу. В нем говорилось: «11 марта — начало освободительной борьбы австрийского народа, которая закончится свержением гитлеровской диктатуры. Над австрийским народом совершено насилие, но его вера и стойкость не сломлены. Борьба продолжается». Это была программа начавшегося движения сопротивления, ставшего суровым многолетним испытанием зрелости и крепости партии.

Находясь в глубоком подполье, рискуя каждую минуту свободой и самой жизнью, коммунисты Австрии вели борьбу с фашизмом. В Вене, Линце, Граце и других городах страны, известных боевыми рабочими традициями, нелегально продолжали действовать коммунистические группы. В условиях террора и гестаповской слежки было очень трудно осуществлять централизованное руководство. Аресты, допросы, пытки, засылка провокаторов — все использовало гестапо, чтобы обезглавить Компартию. Но вместо погибших руководителей быстро мужали и вставали к рулю партии новые отважные командиры. В 1941 году казненных старших товарищей сменил бывший вожак коммунистического молодежного союза Лео Габлер. Схваченный гестаповцами, Хайни — это была его партийная кличка — выдержал шестнадцать месяцев пытки и не выдал ни одного товарища. Сменивший его на посту руководителя подполья Герман Келер (Конрад) был замучен в той же камере пыток в Морцинплатце[153]. Тринадцать членов ЦК Компартии погибли в застенках гестапо, пять тысяч активных коммунистов были брошены в концлагеря и тюрьмы, но партия жила и боролась, она ни на один день не оставалась без руководства.

В сложнейших условиях австрийского подполья, в годы вынужденной эмиграции многих активных коммунистов в разные страны работу Компартии координировал и направлял Иоганн Коплениг, который по решению ЦК КПА выехал сначала в Прагу, потом в Париж и затем в Москву. Поддерживая связь с партией через связных, товарищ Коплениг помогал коммунистам ориентироваться в запутанной политической обстановке, давал конкретные указания, основанные на интернациональном опыте борьбы, руководил нелегальной прессой, ставил задачи пропагандистам партии.

Пропагандисты Компартии вели опаснейшую работу даже в самой гитлеровской армии. Многие при этом поплатились жизнью. Партия не забудет Оскара Гросмана, Густава Курца и других армейских «комиссаров». Австрийские коммунисты сражались в партизанских отрядах Франции, Бельгии, Италии и Югославии и погибали с оружием в руках. Имена австрийских коммунистов можно увидеть на могильных плитах кладбища Иври под Парижем, где похоронены герои французского Сопротивления.

В самую черную, кровавую пору аншлюсса в ряды Компартии вступило около четырнадцати тысяч новых отборных бойцов. Так случилось потому, что для настоящего патриота, готового драться и рисковать головой, был только один путь — в Коммунистическую партию. Она была единственной в стране партией, по-настоящему боровшейся за свободу родины.

Уже рассказывалось о том, как во время аншлюсса в Компартию вступали католики. Но еще больше, конечно, было среди новых коммунистов недавних социал-демократов, убедившихся в несостоятельности своего правого руководства. Социал-демократ Фердинанд Штрассер, вице-бургомистр рабочего города Санкт-Пельтена, вошел в состав ЦК Компартии. Умирая под пытками, он крикнул своим палачам: «Я умираю за свободу, и над моей могилой австрийцы встанут плечом к плечу!»

В эти годы в рядах коммунистов оказались люди, которые прежде могли показаться совсем неожиданными пришельцами.

На первомайской демонстрации 1960 года меня познакомили с симпатичной, очень хрупкой на вид, женщиной в очках. Мне сказали, что она работает по заданию партии с рабочей молодежью. Поговорив немного, как это часто бывает при первом знакомстве, мы разошлись каждый по своим делам. Потом человек, знакомивший меня с этой женщиной — Ирмой Р., — рассказал ее историю.

Ирма была дочерью известного в Австрии богача и аристократа. Во время аншлюсса ее отец и братья стали активными пособниками фашистов и в силу этого приближенными гитлеровского наместника в Остмарке[154]. Видя зверства и подлость фашистов, Ирма поняла, какую гнусную, предательскую роль играют ее близкие по отношению к своему народу, своей родине. Она порвала с семьей и нашла дорогу к антифашистам. Вскоре ее арестовали и отправили в концлагерь. Узнав об этом, в концлагерь прибыл отец, очень любивший единственную дочь. Одного его слова было бы достаточно, чтобы Ирму отпустили. Старый аристократ, приехавший на шикарной машине, захватил красивое платье, туфли, манто. Он рассчитывал увезти дочь в один из своих фамильных замков, окружить прежней роскошью, вернуть в семью. Но Ирма, ни минуты не колеблясь, отказалась покинуть лагерь. Она осталась с теми, кто каждый день умирал от голода, падал от непосильного труда, получая за это пулю в затылок, задыхался в душегубках и горел в адских печах.

Среди немногих счастливцев Ирма дождалась конца войны. Ее вынесли из концлагеря на руках. Остриженная наголо, истощенная до крайности, она казалась десятилетней девочкой.

В больнице Ирма узнала, что ее отец и братья привлекаются к суду вместе с прочими коллаборационистами. Потом вместе с другими патриотами возмущалась, когда оккупационные власти западных держав вынесли пособникам Гитлера нелепый, почти оправдательный приговор.

Прошло несколько лет. Во время стычки бастовавшей заводской молодежи с полицией схватили нескольких «подстрекателей». Допрашивал арестованных один из братьев Ирмы, ставший жандармским офицером. Он сразу узнал сестру, хотя в ее документах стояла другая фамилия — она вышла замуж. На этот раз не было попытки смягчить участь арестованной «из-за родственных чувств». С обеих сторон осталось одно чувство — классовая ненависть.

— Что ж, все правильно, — с усмешкой сказала Ирма брату, когда ее вели в тюрьму. — И все-таки последний суд будет над вами. Справедливого приговора истории вам не избежать.

* * *

Московская декларация, подписанная в октябре 1943 года, в которой говорилось о том, что австрийский народ должен сделать вклад в освобождение своей страны от фашистской оккупации, была воспринята как сигнал к повсеместной активизации движения Сопротивления. Центральный Комитет и лично Иоганн Коплениг начали большую работу по организации боевого фронта борьбы за освобождение от фашизма в Австрии. Боевые группы организовывались в Вене и в Граце. Во главе их стояли опытные коммунисты. Партизаны-антифашисты появились в районе Леобена и Зальцкаммергута.

В июле 1944 года тайно собрались руководители нелегальных коммунистических групп и центров. Они разработали план объединения распыленных сил. Крупные боевые отряды стали действовать в горах Штирии и Каринтии. О масштабах их действий можно судить по тому факту, что против партизанских групп было брошено эсэсовское соединение, насчитывавшее десять тысяч солдат. В боях с эсэсовскими отрядами смертью храбрых погибли многие патриоты, среди них сражавшиеся еще на баррикадах Испании Карл Заттлер и Лео Зигельман. На границе с Югославией действовал батальон Освобождения, созданный Францем Хоннером, Фридлем Фюрнбергом и Вилли Франком — ближайшими соратниками Иоганна Копленига. Это был самый организованный и боевой отряд Компартии.

В партизанских отрядах, действовавших в Австрии, сражались иностранные рабочие, угнанные фашистами в рабство и бежавшие из плена воины. Среди последних преобладали русские. В этих интернациональных отрядах был высокий наступательный дух, настоящее коммунистическое товарищество.

Когда в апреле 1945 года начались бои за освобождение Вены, австрийские антифашисты всемерно помогали советским бойцам ориентироваться в незнакомом городе, обезвреживать мины, вылавливать эсэсовских вервольфов[155].

Вена еще была объята пожаром, когда в нее вернулся Иоганн Коплениг. В доме с разбитыми окнами, за который совсем недавно шел кровопролитный бой, он встретился с уцелевшими товарищами героического коммунистического подполья. О первых минутах этой счастливой и трагической встречи когда-нибудь еще будет рассказано…

Начался новый этап истории страны.

* * *

Прошли первые послевоенные парламентские выборы в Австрии, о которых уже было рассказано. Отказавшись от сотрудничества с Компартией, правые лидеры СПА уступили ряд министерских портфелей буржуазной партии. 21 декабря 1945 года впервые собрался возрожденный австрийский парламент и выбрал федеральным канцлером представителя АНП Леопольда Фигля.

Однако положение в стране все еще характеризовалось большими возможностями коренных преобразований. Освобожденный народ страстно хотел подлинной демократии, равенства, быстрого экономического восстановления. Поэтому даже Леопольд Фигль в своей речи о программе вновь созданного правительства не мог избежать слова «революция». «Завтрашняя Австрия, — воскликнул он, — станет новой, революционной Австрией…» Еще более выспренно выражались вожди СПА, которые и прежде отличались пристрастием к ультрареволюционным фразам.

Но за всеми этими иллюзорными фразами, заявлениями и обещаниями были вполне конкретные дела, совсем не соответствовавшие ни понятию «революция», ни воле многострадального австрийского народа. Только у Коммунистической партии революционное слово не расходилось с делом. И именно поэтому все последующие годы Компартия Австрии находилась в постоянной оппозиции, вела непримиримую, разоблачительную кампанию против коалиционных партий.

В апреле 1946 года XIII съезд КПА вскрыл неприглядную картину деятельности АНП и СПА, выступивших не только реставраторами буржуазного строя, но и комбинаторами, опасно связывавшими судьбу страны с агрессивными планами западных оккупационных держав. Компартия требовала решительной ликвидации фашистского наследия, полной демократизации политической жизни, проведения мероприятий, способных улучшить жизнь народа.

КПА решительно выступила против плана Маршалла и политики либерализации, заранее предвидя, к каким результатам для австрийской экономики это приведет. А потом вела широкую разъяснительную работу в массах, убедительно, на конкретных примерах показывая, кому нужна и выгодна «европейская интеграция». «Фольксштимме» неукоснительно публиковала факты о переходе австрийского имущества в руки иностранного капитала, без устали предостерегала от экономического аншлюсса.

Австрийские коммунисты мобилизовали рабочих на защиту национализированных предприятий, которым из-за уступчивости лидеров СПА угрожала реприватизация. Они разоблачали каждый очередной закулисный сговор лидеров АНП и СПА в пользу частного капитала за счет интересов народа.

Коммунисты, избранные народом в парламент, ландтаги и общинные советы, всегда вели и продолжают вести упорную, последовательную борьбу за коренные интересы трудящихся. Им принадлежит главный вклад в то лучшее, что, несмотря на сопротивление буржуазии, было сделано австрийским государством в послевоенный период. Коммунисты были самой активной силой, когда решался вопрос об улучшении социального законодательства, когда принимался закон о национализации банков, промышленности и транспорта.

Упорную многолетнюю борьбу ведет Компартия против вступления Австрии в «общий рынок». Используя все свои пропагандистские средства, КПА разъясняла австрийскому народу опасность односторонней экономической ориентации на блок, в котором верховодит западногерманский капитал. Напоминая горькие уроки прошлого — гитлеровский аншлюсе начинался с экономической экспансии в Австрию, — коммунисты в беседах с рабочими и в своей партийной печати со всей серьезностью предостерегают от последствий, угрожающих суверенитету и независимости страны.

На парламентских выборах в ноябре 1962 года буржуазной партии АНП удалось потеснить своего не в меру лояльного партнера по коалиции[156]. Воспользовавшись этим, реакция сделала резкий крен и хотела повести форсированное наступление на жизненный уровень народа, на национализированные предприятия, хотела одним прыжком вскочить в «общий рынок».

Правому крылу АНП удалось не только захватить пост канцлера и новые министерские портфели, но и передать функцию официальных отношений с «общим рынком» из министерства иностранных дел, доставшегося СПА, своему министру торговли Ф. Боку.

В этих условиях очень важное значение приобретал исход президентских выборов в мае 1963 года.

На пост президента от АНП был выдвинут бывший канцлер и председатель этой партии Юлиус Рааб, с именем которого в сознании многих австрийцев связывается период подписания Государственного договора. Если бы буржуазии удалось, кроме поста федерального канцлера, захватить президентское кресло, то ей, несомненно, было бы гораздо легче претворить в жизнь свои наступательные планы.

В сложившейся обстановке ЦК КПА принял решение не выставлять кандидата в президенты и призвать своих избирателей отдать голоса кандидату СПА доктору Адольфу Шерфу. Это решило исход выборов. С небольшим перевесом победил на президентских выборах Адольф Шерф. Наступление реакции было ослаблено.

Этот очевидный для каждого успех единства убедил очень многих австрийцев в полезности сотрудничества СПА и КПА. Рабочие-социалисты говорили: «Если бы мы всегда держались вместе, то нашим лидерам не пришлось бы пятиться все восемнадцать послевоенных лет».

Вскоре после президентских выборов в Австрии произошло еще одно событие, которое показало силу сплоченных демократических сил.

Верховный суд Австрии вынес решение о возможности возвращения в страну Отто Габсбурга. Это было нарушением закона 1919 года об изгнании династии Габсбургов и нарушением одной из статей Государственного договора, запрещающей возвращение в Австрию представителей этой династии.

Коммунистическая партия Австрии повела широкую разъяснительную работу в массах. Она рассказала об опасных планах реакции, рассчитывающей с помощью политической гальванизации трупа наследника реализовать старый коварный заговор против соседних стран народной демократии, входивших некогда в лоскутную империю Габсбургов. Возвращение давно забытого историей заплесневелого «принца» могло быть также использовано для объединения разного сброда в самой Австрии.

Мощная волна народного протеста заставила лидеров СПА занять по вопросу о возвращении Габсбурга довольно твердую позицию. В результате столкновения по этому вопросу в парламенте впервые серьезно встал вопрос о расколе коалиции. Не поддавшись на этот раз шантажу со стороны буржуазии, СПА одержала победу. Отто Габсбург был объявлен персоной нон грата[157] и остался на попечении своих друзей за пределами страны.

Таким образом, крупная политическая победа была снова одержана во многом благодаря ясной и твердой линии Компартии, за которой пошла большая часть народа Австрии.

* * *

Как ни тяжело приходится коммунистам, против которых единым фронтом выступают остальные партии и церковь, все же их мужественный голос слышен народу, и при поддержке народных масс Компартии не раз удавалось проводить в жизнь свои проекты и предложения. В сознании трудового народа Австрии неуклонно крепнет убеждение, что коммунисты — его самые лучшие и надежные защитники.

Но австрийские коммунисты борются не только за повседневные интересы трудящихся. Они дают своему народу широкую, светлую перспективу.

В программных тезисах КПА «Путь Австрии к социализму», принятых в 1958 году, подчеркивается, что капиталистическая система вступила в противоречие с интересами большинства человеческого общества. Эксплуататорская сущность капитализма не изменилась, меняются только формы управления. Теории «государства социальной справедливости», «народного капитализма» и прочие — это всего лишь попытки приукрасить и подольше сохранить капиталистические порядки. Противоречия между капиталом и трудом непримиримы.

В одном из тезисов программы КПА говорится: «Историческое развитие последних десятилетий со всей ясностью показало, каким путем можно прийти к социализму. Реформистский путь не привел к социализму ни в одной стране мира. Революционный марксистско-ленинский путь, напротив, уже привел к свержению господства капитала на одной трети планеты»[158].

Для Австрии, как и для других стран, есть общие обязательные предпосылки построения социализма: лишение власти буржуазии, союз рабочего класса с крестьянством, национализация всей крупной индустрии, банков, транспорта, торговли и учреждений социального обеспечения, плановое хозяйство. Однако необходимо учитывать и конкретные, присущие самой Австрии, предпосылки. В Австрии сложились благоприятные экономические и политические условия, облегчающие переход к социализму. К ним относятся: национализация промышленности и банков, некоторые достижения в области социального законодательства, соседство миролюбивых стран, строящих социализм.

«Победы социалистической системы в мирном соревновании между капитализмом и социализмом, — подчеркивается в тезисах, — облегчают Австрии путь к социализму».

Особые условия, сложившиеся в стране, предоставляют возможность продвижения к социализму мирным путем, но для этого прежде всего необходимо единство рабочего класса Австрии.

* * *

Каждый год летом в воскресный день в народном парке Пратер проходит праздник газеты австрийских коммунистов «Фольксштимме». На традиционный праздник приходят десятки тысяч людей, простых честных венцев, порой кажется, что здесь собралась вся «остальная» Вена.

Рабочие, служащие, домохозяйки с детьми еще с утра направляются в зеленый Пратер, превращенный в веселый, празднично разукрашенный городок эстрадных выступлений, аттракционов, игр, выставок. На временных подмостках сменяют друг друга артисты, спортсмены, танцоры, музыканты — выступают не ради денег, а для души, для своей родной газеты. На лугах нескончаемые вереницы народных игр и танцев, раздается громовый хохот у аттракционов, в аллеях то и дело громко и душевно приветствуют друг друга родственники и товарищи, назначившие встречу где-нибудь у палаток с национальными закусками, или под столетними пратерскими дубами, где стоят большие бочки с холодным пенистым пивом.

Традиционные пратерские игры и аттракционы в этот день приобретают совсем другое содержание. Тряпичным мячом нужно сбить цилиндр с головы американского нефтяного короля, запустившего руку в австрийский карман, или угодить в ненасытное хайло «МММ».

В другом тире мишенью служит свора человекоподобных псов — соглашателей из правого руководства СПА. А в третьем — выставлена семейка «уродцев» — фабрикант, помещик, домовладелец.

Больше всего народа собирается на огромной поляне, когда проходит торжественная часть. С трибуны выступает главный редактор «Фольксштимме» Эрвин Шарф. Его умный, содержательный доклад о деятельности газеты всегда слушают с огромным вниманием. Это что-то вроде отчета редакции газеты перед читателями, перед трудовым народом. Эрвина Шарфа сменяют посланцы братских газет, горячо приветствующих именинницу — «Фольксштимме». Неизменно на этих празднествах бывает и представитель нашей «Правды».

На трибуне, в толпе гуляющих, за простыми деревянными столами, где идет веселая беседа за кружкой пива, среди смеющихся зрителей на скамейках перед подмостками — повсюду можно видеть известных всей Австрии руководителей Компартии.

Окруженный молодыми рабочими-нефтяниками, стоит высокий широкоплечий Иоганн Коплениг. Склонив свою седую лобастую голову, Коп, как его ласково называют рабочие, внимательно слушает рассказ небольшого веснушчатого паренька. Возразив что-то пареньку, Коплениг по-отцовски треплет его за плечо своей тяжелой жилистой рукой. Ему понятен и язык, и думы паренька из Флорисдорфа. Он сам был рабочим до того, как стал профессиональным революционером.

Иоганн Коплениг родился в лачуге бедного лесоруба, что и поныне стоит неподалеку от небольшого каринтийского селения Ядерсдорф. Подростком он пас коров, был в учении у сапожника, потом работал в городке Штейнфельде. Начав свой путь революционера с пропаганды среди рабочих, молодой Гансль, как звали его тогда товарищи, был вынужден часто менять города, потому что с репутацией «подстрекателя» нелегко было найти работу. Накануне первой мировой войны Коплениг создал Союз молодых рабочих в Каринтии. Его избрали делегатом на конгресс социал-демократической молодежи, который должен был состояться в Вене, но тут разразилась война. Попав после ранения в плен, Иоганн Коплениг стал вначале свидетелем, а затем и участником великой революции в России. Как руководитель созданного среди военнопленных Австро-Венгерского совета рабочих и солдат, он сотрудничал с большевиками, с представителями новой советской власти. Для Иоганна Копленига начался новый этап в жизни— он стал ленинцем, подал заявление в РКП (б).

Вернувшись в 1920 году в Австрию, Иоганн Коплениг встретился со своими старыми товарищами по социал-демократической партии и заявил им: «Я вернулся коммунистом. Нам нужно идти тем же путем, каким пошли русские товарищи».

Начался этап упорнейшей борьбы за укрепление молодой партии коммунистов, которой пришлось преодолевать сильное влияние «австромарксизма» и всякого рода фракционных заблуждений. Верность марксизму-ленинизму, принципиальность, стойкость, большие знания, практический опыт и замечательные организаторские способности поставили Иоганна Копленига во главе партии. С тех пор, в течение сорока лет, вместе с другими товарищами из Центрального Комитета он руководит Коммунистической партией Австрии.

После кровавой расправы реакции над венскими рабочими в 1927 году Иоганн Коплениг был арестован. На суде он выступил с обличительной речью, которую австрийские коммунисты считают исторической. После баррикадных боев 1934 года Коплениг снова за тюремной решеткой. Вырвавшись из когтей жандармов и уехав по решению ЦК в Прагу, он подводит итог вооруженного выступления. Рухнула стена, пишет И. Коплениг, отделявшая социалистов от коммунистов. «Наиболее передовые слои социал-демократических рабочих и шуцбундовцев вступают в настоящее время в партию».

Слова товарища Копленига подтверждает сама жизнь. В течение нескольких недель Компартия приняла в свои ряды лучших сынов рабочего класса, в их числе видных деятелей социал-демократии. Коммунистическая партия Австрии с честью выдержала боевое крещение и впервые после своего рождения, несмотря на трудности нелегального существования[159], стала массовой партией.

На празднике «Фольксштимме» Иоганн Коплениг встречается со своими старыми товарищами по партии, которые создавали ее вместе с ним, прошли все суровые испытания классовых боев, войны и подполья.

Вот Коп подходит к веселой компании шахтеров, широко рассевшихся за деревянными столами под густыми пратерскими каштанами. Среди них на почетном месте сидит седой и румяный Франц Хоннер — член политбюро ЦК.

Франц Хоннер сам вышел из семьи горняков и удивительно ли, что в течение ряда лет он был депутатом парламента от шахтерского района. Здесь его хорошо знают, он пользуется у этих широкоплечих грубоватых людей большим уважением и трогательной любовью. Они знают, что Хоннер активно участвовал в февральских боях 1934 года, воевал с фашистами в Испании, командовал партизанским отрядом, сформированным в Югославии, освобождал свою родину от гитлеровцев, Товарищи по партии сердечно называют его «unser Ноnner»[160].

Небольшого роста человек в очках добродушно посмеивается, слушая рассказ веселого чехословацкого гостя, представителя газеты «Руде право». В этот момент трудно представить, что он тот самый Фридль Фюрнберг — пламенный оратор и острый публицист, которого так боятся враги партии[161].

Старые коммунисты — современники Фюрнберга помнят, каким замечательным вожаком молодежи был их Фридль. Как он умел организовать настоящее дело в самых тяжелейших условиях. И другое помнят: убедительные, точные слова радиопропагандиста Фридля, обращенные к австрийским и немецким солдатам, ввергнутым Гитлером в несправедливую, кровавую войну против народов Европы.

А вот под руку с женой, с двумя сыновьями идет председатель венской организации КПА Иозеф Лаушер. Оба они — муж и жена — бесстрашно и умело боролись против фашизма, были брошены в концентрационные лагеря, где много лет находились постоянно под угрозой смерти.

— Пепи! Зайди к нам! — Это окликает Лаушера один из молодых активистов, которому поручили дежурить на выставке советской книги.

— А, привет, Карли! Сейчас зайдем, — Лаушер и его жена на минуту останавливаются около стенда с меткой карикатурой на австрийского министра-социалиста.

— Здорово! В точку! — смеются крепкие, белозубые Лаушеры — отец, мать и дети.

Организаторы грандиозного праздника идут, как будущие хозяева всей веселой Вены, всей прекрасной Австрии, которая — в этот день это ясно каждому — когда-нибудь обязательно станет социалистической!

Целый день в Пратере продолжается большое народное гулянье. В полночь, по заведенному обычаю, праздник завершается гигантским разноцветным фейервер ком. Он виден всей Вене.

Нет, ни у одной другой газеты Австрии нет такого массового, подлинно народного праздника, как у «Фольксштимме»! Нет и, конечно, не может быть!

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЛЮДИ БЕЗ МАСОК

О вы, люди, которые считали или называли меня недобрым, упрямым мизантропом, как вы были несправедливы ко мне![162]

Шларафия

После нескольких лет жизни в Австрии у меня появился довольно обширный круг знакомых. Многие знакомства были случайные, непрочные, но некоторые переросли потом в хорошую крепкую дружбу.

При каждой новой встрече, особенно в первое время, мне очень хотелось поскорее понять в человеке главное: его взгляд на жизнь, смысл его поступков. Это было непросто. Снова и снова я замечал, что мои австрийские знакомые — обычно люди любезные, приветливые, доброжелательные — вовсе не склонны, даже при достаточном сближении, откровенно определять свое кредо. И дело тут было вовсе не в том, что они имели дело с иностранным журналистом.

Весь уклад жизни, я думаю, не только в Австрии, но и в любом буржуазном государстве, предостерегает от открытого проявления симпатий и антипатий. Повседневный опыт учит быть осмотрительным и недоверчивым даже человека, занимающего положение, которое, казалось бы, позволяет ему иметь собственное мнение. Опыт предписывает коммерсанту, чиновнику, газетчику, инженеру перед уходом на службу вместе с обязательным галстуком повязывать общепринятую маску любезности, корректной деловитости и, пожалуй, легкого оптимизма. Такая маска наиболее пригодна для того, чтобы держаться на поверхности коварного житейского моря, избегать острых рифов хозяйского гнева, лавировать между начальствующими «сциллами» и «харибдами» правящих политических партий.

Что скрывается за общепринятой маской благополучия и деловитости, делающей людей такими похожими внешне и такими труднодоступными друг для друга? На этот вопрос есть не один миллион ответов. Может быть, тоска и отчаяние, может быть, угнетенная, но не покорившаяся мысль, обогнавшая время, может быть, терпеливое ожидание заветного дня, когда нужно будет выйти на последний решительный… Все возможно, и все это действительно есть за трагикомическими масками будней. Но знают живую, прячущуюся душу человека только его самые близкие, да и то не всегда.

Бывает так, что какое-то большое событие, необычное происшествие, порой даже сама смерть срывают с человека маску, и он раскрывается до конца. Маска отлетает — ненужная, давно опостылевшая, и человек предстает таким, каким он был наедине с собой всю жизнь.

Так было и с моим венским другом Альфредом Верре…

* * *

Вначале нашего знакомства Альфред Верре не говорил мне о том, что он разделяет взгляды коммунистов. Он вообще не говорил со мной о своих политических взглядах. Правда, у него были друзья в коммунистической газете «Фольксштимме», он был знаком с советскими журналистами, работавшими в Австрии, но слово «коммунизм» в устах этого седовласого дитяти венской богемы, одного из старейших братьев Шларафии тогда мне, пожалуй, показалось бы даже странным.

Однажды, когда мы бродили по тропинкам Венского Леса, я спросил Альфреда, что такое «Шларафия».

— Как, вы ничего не слышали о «Шларафии»? — он удивленно поднял на меня свои подслеповатые глазки. — Стыдитесь, молодой человек. Неужели вы никогда не слышали слово «Шлаурафенланд»?

— Нет. Что-то вроде «страны хитрых обезьян»?

— Весьма приблизительно. Шлаурафенланд, или, как теперь пишут, Шларафенланд, — блаженная страна, где и поныне текут молочные и медовые реки. Лень считается там высшей добродетелью, а прилежание самым тяжким грехом. Шларафия — объединение граждан этой сказочной страны.

— Понимаю: ваша Шларафия массонская ложа — объединение единомышленников, которые трудятся не покладая рук, чтобы создать на земле эту самую Шлаурафенланд и потом будут вечно лежать в сладкой истоме по берегам медовых рек.

— Нет, что вы! Мы вовсе не трудимся не покладая рук, как вы говорите. В этом нет необходимости. Более того: это противоречило бы нашим принципам. Мы мечтаем. Для тех, кто умеет мечтать по-настоящему, врата Шлаурафенланд всегда открыты — пожалуйста!

Несколько шагов мы прошли молча. Потом Альфред начал совсем другим тоном:

— Шларафия всегда объединяла лучших людей нации— философов, писателей, артистов, художников. Правда, теперь к нам примазываются всякие случайные люди. Но так бывает всегда в крупном идейном течении. У вас ведь тоже были в двадцатых годах, как это по-русски… Mitganger?

— Попутчики?

— Да, вероятно. Для нас попутчики, так же как и тогда для вас, не имеют ровно никакого значения. Братья, связанные подлинными узами духовного родства, всегда легко узнают друг друга. Наш девиз: общительность, искусство, юмор.

— И как давно возникла ваша Шларафия?

— Скоро ей исполнится сто лет. Шларафия родилась в Праге в 1859 году. Потом подобные объединения массонов появились почти во всех странах Европы.

В Австрии особым распоряжением Гитлера Шларафия была распущена. Гитлер боялся мечтателей. Но мы, уцелевшие старые массоны, после войны опять взялись за руки. Наше братство нерушимо. Оно будет крепнуть век от века. Теперь у нас уже есть братья в Америке, в Азии и даже в Африке. О, за нами большое будущее!

Старик показал мне на обшлаг своего потрепанного костюма, где была пришпилена булавка с белой головкой:

— Вот паспорт гражданина прекрасной Шларафии.

За всю долгую жизнь Альфред накопил множество самых разнообразных знаний. Он охотно рассказывал, и я подчас целыми часами слушал его своеобразные лекции по истории Ватикана, о фламандской живописи, об игорных домах Монте-Карло. Альфред заполнял пробелы в моем образовании, и я ему за это навсегда благодарен. Но иногда он выступал и в роли слушателя. Это было тогда, когда я говорил о Советском Союзе. Обычно, поболтав о всякой всячине, Альфред просил меня:

— Ну, а теперь поведайте мне, что было самого интересного за последние дни у вас в России.

Сначала мне казалось, что Альфред Верре относится к моим рассказам, если и не скептически, то во всяком случае с обидным философским спокойствием. Мол, есть Советский Союз, а есть и другие страны. С точки зрения мировой истории, все, происходящее у вас, это только маленький эпизод. Интересно, своеобразно, но не более того.

Через несколько месяцев после нашего знакомства Альфред обратился ко мне с вопросом по русской грамматике. Оказалось, мечтатель из страны лентяев на восьмом десятке взялся за изучение русского языка. Успехи его были поразительны. Их объяснить можно только тем, что старик уже знал несколько языков, в том числе чешский.

Я помогал моему другу чем мог, особенно в грамматике, которая доставляла ему много хлопот. Мы уже начали при встречах обмениваться русскими фразами, Альфред стал брать у меня советские газеты и журналы. Но наши занятия продолжались недолго…

Альфред Верре был типичным венским стариком — неустроенным, бессемейным, жившим случайными заработками. Он занимал крохотную квартирку на краю Вены, и в те дни, когда по вечерам работал дома, сам варил себе ужин. Однажды, заработавшись, старик забыл про кастрюлю, поставленную на плиту: ужин сгорел, газ пошел в комнату. Альфред уснул за своим рабочим столиком тяжелым сном и уже больше не проснулся.

В крематорий на похороны Альфреда Верре пришли венские журналисты, писатели, художники, артисты, солидные господа из массонской ложи. Последние стояли в своих безукоризненных черных костюмах обособленно, игнорируя «прочих».

Заиграл орган, и гроб стал медленно опускаться в каменный люк. Наступила самая скорбная минута. И вдруг после секундной паузы орган разнес под гулкими сводами зала совсем другую мелодию — тоже траурную, но мужественную, полную силы и страсти, революционную. Такова была посмертная воля покойного: под высокими сводами метались и нарастали грозные раскаты «Вы жертвою пали…»

Господа в черных костюмах обменялись беспокойными взглядами, резко надвинули черные цилиндры и демонстративно вышли.

…Товарищи покойного попрощались у кладбищенских ворот, крепко пожав друг другу руки. Один поспешил в редакцию газеты, другой — в свою мастерскую к неоконченному полотну, третий — в театр, а несколько его старинных приятелей из Шларафии отправились в локаль, чтобы выпить вина на помин светлой души брата Альфреда.

Мне захотелось пойти к Саше, к братской могиле моих сверстников. Я вышел из небольшого сквера, обрамляющего здание крематория, пересек шоссе и вошел в ворота Центрального кладбища. Опять, как тогда осенью пятьдесят четвертого, моросил дождь. И памятник Иоганну Штраусу, и обелиск наших солдат потемнели от воды. Проходя мимо каменного воина с приспущенным полковым знаменем — такого же молодого и полного неизведанных сил, какими были мы с Сашей в сорок пятом, — я тихо сказал:

— Вот видишь как? Не «со святыми упокой» и не хорал о сказочной Шларафии, а траурный гимн наших революционеров — «Вы жертвою пали…»

Тирольские картины

Венский театральный критик Эдмунд Кауэр пригласил меня погостить в тирольской деревне у своих знакомых. Я охотно принял это приглашение, потому что уже давно хотел поближе познакомиться с жизнью тирольцев — этого свободолюбивого горного племени, вписавшего яркие страницы в историю Австрии.

Поезд прибыл в Инсбрук рано утром. Еще не рассвело до конца, когда мы вышли из вокзала в город. Туман покрывал крыши домов, поэтому я не мог представить себе, как высок горный хребет Нордкетте, у подножия которого стоит тирольская столица. Когда туман стал рассеиваться, я невольно ахнул: горы были так высоки, так круто поднимались вверх, что казалось, будто сизая стена бесконечно уходит в небо и отгораживает Инсбрук от всего, что находится на земле по ту сторону. Высота Нордкетте, как я потом узнал, всего около двух с половиной километров, но впечатление бесконечной стены создали в то утро крутизна хребта и туман, который сливался на вершинах со снежными пятнами и не позволял даже угадать гребень горы.

В вагончике фуникулера мы поднялись с одной из улиц прямо на вершину Хафелекар. Туман растаял, и Инсбрук, освещенный лучами утреннего солнца, розовел внизу, как макет из папье-маше. Поблескивал неглубокий, но быстрый Инн, разделяющий город на две неравные части, в небо тянулись несколько заводских труб, в центре города на главной улице Мария-Терезиенштрассе выделялись башни старинных храмов.

К югу от нас был Бреннер. Эдмунд Кауэр сказал мне, что в сильный бинокль с Хафелекара можно разглядеть итальянские деревушки за границей. Но бинокля у нас не было, и мы видели только древнюю дорогу, ведущую через знаменитый перевал в Италию.

Часа четыре мы бродили по самым примечательным улицам Инсбрука, осматривали его музеи, храмы и памятники. Старина в центре города очень заботливо сохраняется для привлечения туристов. Инсбрук относится к числу тех австрийских городов, в доходы которых туризм приносит самую большую часть и чье население в основном занято обслуживанием приезжих.

В узких средневековых улочках и переулках бродят сотни иностранцев с фотоаппаратами и блокнотами, на автостоянках десятки машин с номерами многих стран. Приезжие из тех, что не стесняются в средствах, часами сидят в колоритных ресторанчиках и погребках, в холлах дорогих гостиниц, выезжают на прогулки с наемными гидами и проводниками. Но древности Инсбрука и красоты альпийских гор привлекают, конечно, не только богатых. Сотни австрийских туристов бродят по городу с вещевыми мешками за спиной. Им не доступны ни шикарные рестораны, ни гостиницы. Их ресторан — рюкзак, они закусывают, чем бог послал, а на ночь отправляются в окрестные деревни: там в крестьянском доме можно переночевать подешевле.

Больше всего приезжих толпится на Герцог-Фридрихштрассе, где находятся самые знаменитые достопримечательности Инсбрука: лаубен, башня старинной ратуши и «золотая крыша».

Лаубен — сводчатые низкие галереи вдоль улочки сохранившихся средневековых домиков. Живописные жилища предков с коваными решетками на окнах и воротах, с чугунными цепями и фонарями, с иконами и статуями святых предприимчивые потомки преобразовали в лавочки сувениров, магазины, бюро обслуживания. Неподалеку от лаубен находятся дома, принадлежавшие прежде городской знати, в том числе судье, палачу, придворному великану.

Городская башня была построена в начале XIV века. Ее в свое время рисовал Альбрехт Дюрер. С шестидесятиметровой высоты башни открывается замечательный вид на древнюю часть города.

«Золотая крыша» — «Goldnes Dachl» такой же символ для Инсбрука, как собор святого Стефана для Вены. Существует легенда, по которой здание построил герцог Фридрих IV, прозванный Фридрихом с пустым карманом. После тяжелых лет бедности и изгнания, когда герцог получил это прозвище, он, желая показать, что его дела поправились, построил здание с крышей «из чистого золота». На самом деле здание было построено позже, в 1500 году, при кайзере Максе. Он приказал позолотить черепицу крыльца накануне каких-то больших празднеств.

Экспонаты краеведческого музея рассказывают об истории Тироля, о подвигах свободолюбивых тирольских стрелков, не раз отстаивавших с оружием в руках свою независимость от иноземного врага и дававших отпор габсбургским карателям. Между прочим, тирольцы остались верными себе и во времена гитлеровской оккупации. Известно, что Гитлер соглашался уступить этот беспокойный край Муссолини[163]. В конце войны в Инсбруке вспыхнуло вооруженное восстание, в нем приняли участие даже представители городских властей и духовенства. Само собой разумеется, что в музее об этом можно узнать только в том случае, если специально спросить гида.

Хофкирхе в Инсбруке также является своеобразным музеем и пантеоном. В церкви стоят статуи святых, бюсты римских императоров, закованные в панцирь рыцари, гробницы королей. Из них самая знаменитая— гробница кайзера Максимилиана. И среди всего этого нагромождения титулованных фигур и пышных надгробий покоится прах подлинного героя Тироля Андреаса Хофера. Куда уместнее его памятник, поставленный на горе Изель, неподалеку от Инсбрука: широкоплечий и грозный мужицкий генерал со знаменем в руке будто бы ведет за собой вольнолюбивых тирольских стрелков с гор вниз, в долину, где еще предстоит бой с поработителями.

* * *

Из Инсбрука почти до самой деревни, где нам предстояло прожить три дня, мы ехали на желтом почтовом автобусе. Эта служба, совмещающая в сельской местности почтовую и транспортную связь, существует в Австрии не одну сотню лет. Раньше, если верить сохранившимся картинам, по проселочным дорогам мчались кареты, запряженные парой или четверкой лошадей, на облучке сидел румяный кучер и трубил в позолоченный, похожий на бублик, рожок. Теперь изображение этого рожка иногда используется как символ почтовой службы.

Дорогой Эдмунд Кауэр много рассказывал мне об особенностях тирольской деревни, о быте и правах местных крестьян. Но рассказывая о Тироле, он то и дело проводил параллели с другими провинциями Австрии, характеризовал сельское хозяйство страны в целом, так что картина возникала довольно полная.

Сельское хозяйство Австрии, в котором занято менее трети трудового населения страны, складывается из трех основных отраслей — животноводства, земледелия и лесоводства. Основная часть земель и лесных угодий принадлежит крупным землевладельцам. Они захватили две трети обрабатываемых земель. Наряду с такими земельными магнатами, как князь Шварценберг или князь Лихтенштейн, владеющими десятками тысяч гектаров земли[164], имеется множество карликовых крестьянских наделов, размером в 0,5 или даже 0,25 гектара.

Вся территория Австрии (83 849 тыс. квадратных километров) по сельскохозяйственному назначению делится следующим образом:

Леса и лесоводческие хозяйства 37,9%

Луга и выпасы 27,6%

Пашни 19,8%

Сады и виноградники 1,3%

Непродуктивные почвы (горы, болота и т. д) 13,4 %[165]

Из приведенной таблицы видно, что пахотных земель у Австрии немного. Но это не единственное объяснение того факта, что сельское хозяйство удовлетворяет потребности населения в продовольствии на 87–89 процентов. Более серьезная причина состоит в низкой товарности множества бедных крестьянских хозяйств.

Если крупные землевладельцы используют у себя в хозяйстве машины, химические удобрения, сортовые семена, то у сельских бедняков нет подчас самых необходимых орудий для обработки почвы. Понятно, что крестьяне не могут конкурировать с помещиками, ведущими хозяйство механизированно, по рекомендациям агронауки, эксплуатируя многих сельскохозяйственных рабочих. Крестьяне попадают к помещикам в кабалу, разоряются, распродают остатки своего хозяйства и уходят в город. За последнее десятилетие число крестьянских дворов в Австрии сократилось более чем на тридцать тысяч[166].

Наряду с дифференциацией деревни и развитием крупнокапиталистических форм сельское хозяйство Австрии продолжает сохранять значительные феодальные пережитки. За аренду земли у помещика крестьяне не всегда платят деньгами, а иногда отдают часть урожая, то есть практикуется издольщина. До сих пор узаконен и другой пережиток феодальных отношений — майораты. Это помещичьи владения, безраздельно переходящие из рода в род по наследству. По-прежнему, как в средние века, огромные земли держит в своих руках церковь. По некоторым далеко не полным данным, у нее имеется около трехсот тысяч гектаров. Разумеется, что земли эти обрабатывают не священнослужители, а все те же безземельные и малоземельные крестьяне.

Положение малоземельных крестьян в последние годы продолжает ухудшаться. Государство предоставляет кулакам и помещикам субсидии для скупки земель у разоряющихся крестьян. Официально эта политика называется: улучшение аграрной структуры. Она полностью соответствует аграрному курсу стран «общего рынка», в которых форсируется процесс разорения крестьян и концентрация земель в руках крупнейших аграриев.

Животноводство в Австрии — ведущая отрасль сельского хозяйства. Оно имеет две формы: интенсивную и экстенсивную — пастбищное скотоводство. Последнее преобладает в альпийских районах Форарльберга, Зальцбурга, Тироля, западных окраинах Штирии и Каринтии. Наибольшее значение имеет разведение крупного рогатого скота, свиней, лошадей[167], а также овец.

Животноводство Австрии полностью покрывает потребность населения в мясных и молочных продуктах. Часть продукции идет на экспорт. Вместе с тем дальнейшему развитию животноводства препятствует недостаточная кормовая база, что опять связано с системой землевладения, — мелкие крестьянские хозяйства, как правило, не имеют выпасов.

В горной местности крестьяне на лето угоняют скот на высокогорные альпийские луга — альмы или на горные сухие (тощие) пастбища — матты. В Форарльберге сохранились формы полукочевого животноводства. Весной крестьянские семьи начинают перегонять скот в горы. Где-то на полпути они останавливаются на так называемом майском стойбище, обычно арендованном хуторе.

С началом лета мужчины-пастухи перегоняют скот выше в горы, а женщины и дети возвращаются в деревню. В сентябре крестьянские семьи опять собираются на майском стойбище, а с началом зимы все перебираются в деревню. Само собой разумеется, что крестьяне Форарльберга ведут такой прадедовский образ жизни, потому что не хватает луговых земель и кормов для скота.

Богатая лесом, особенно хвойными породами — пихтой, сосной, елью, Австрия ежегодно вывозит около десяти миллионов кубометров деловой древесины. Однако в силу того, что три четверти лесных богатств принадлежит частным владельцам, вырубка леса производится бессистемно, зачастую хищнически. Австрийская общественность не раз поднимала голос в защиту зеленого друга, но от этого ничего не изменилось. Леса по-прежнему вырубаются только по соображениям «конъюнктуры». Именно поэтому в последние годы в Австрии отмечается низкий прирост древесины, сокращение лесных массивов, убыль самых ценных сортов леса.

В австрийской деревне довольно широко распространена снабженческо-сбытовая кооперация, возникшая в стране еще во второй половине прошлого века, но получившая свое наибольшее развитие в послевоенные годы.

Однако не следует думать, что эти кооперативы исключают эксплуатацию бедняков кулаками, крупными аграриями, перекупщиками и городскими предпринимателями, имеющими дело с сельскохозяйственной продукцией. Кооперативами в Австрии руководят богатые, влиятельные люди, связанные с руководством буржуазной партии АНП. Материальными ресурсами кооператива они нередко распоряжаются в своих личных интересах, а крестьянская беднота находится по-прежнему не только в экономической, но и в политической зависимости.

* * *

Деревня, куда мы приехали, мало чем отличалась от других тирольских селений. Крепкие деревянные дома. У многих домов на втором этаже балкон, на нем и на окнах обязательные ящики с красной резедой. На побеленных стенах иногда нарисованы иконы, гербы Тироля, картины, изображающие библейские сцены. Посреди села церковь с острой, как пика, готической башней. Тишина, малолюдье, журчание горного ручья, который весело бежит через деревню.

Тихо в деревне потому, что молодые парни еще с весны угнали стада на альмы. Питаясь все лето сочными, душистыми травами, коровы дают удивительно вкусное и жирное молоко. Пастухи альмеры успевают отправлять в города только часть надоя, а из остального молока делают масло и сыр.

Про альмеров, живущих все лето в хижинах на горных пастбищах, поют песни, как о самых счастливых людях, которым не ведома суета, заботы и тревоги. В действительности, конечно, труд альмера нелегок, и забот у него хватает.

Оба сына нашего хозяина вместе с женами и ребятишками еще с весны ушли на альмы, поэтому в доме оказалось достаточно места для гостей. Хозяин — его звали Андерл — приготовил нам две небольшие комнатки наверху. В каждой стояло по крепкой крестьянской кровати из дерева, массивные небольшие столы и стулья, чистая деревянная бадья с холодной водой и кувшин. Освещение, как и в большинстве австрийских деревень, электрическое. Все остальное обычное, крестьянское— печь, самодельные шкафы, простая грубоватая посуда и прочий скарб.

На третий день пребывания в деревне я зашел в дом к одному из старшин. Там обстановка оказалась совсем иной: пол паркетный, на потолке городская люстра, в углу пианино, на котором играет дочь хозяина — студентка, приезжающая из Инсбрука на каникулы. Мебель у старшины была почти вся городская, даже, кажется, венская, доставленная солидной фирмой прямо на дом. В комнатах паровое отопление и нечто вроде водопровода — небольшой моторчик подает по трубе воду из колодца на кухню.

Старый Андерл искренне радовался нашему приезду и, по-видимому, слегка гордился перед соседями тем, что у него такие важные гости из столицы (даже сам старшина проявил к нам интерес!). Но, как истый тиролец, Андерл был очень сдержан и внешне абсолютно невозмутим. Мне показалось даже, что и внешность нашего хозяина также идеально тирольская. По крайней мере именно такими изображает тирольцев известный далеко за пределами Австрии художник Альфонс Вальде — певец Тироля, как его называют почитатели.

У Андерла крупное, как будто высеченное из горного камня, лицо: массивный, чуть выдающийся вперед подбородок, крепкие большие зубы, большой, чуть выгнутый нос, такие же, как подбородок, выдающиеся скулы и невысокий крепкий лоб. Волосы у него когда-то были черные, теперь стали сизые от седины.

Как большинство тирольцев, Андерл не любит много говорить, а если говорит, то медленно, короткими тяжелыми фразами, иногда на таком диалекте, что мне приходилось просить помощи у Эдмунда. Только один раз Андерл произнес довольно длинную речь, но в этой речи было высказано, вероятно, самое наболевшее — то, о чем много лет молча думал про себя старый тиролец.

Мы ехали с Андерлом вдвоем на телеге через кукурузное поле. Долину, где расположилась деревня с ее полями, окружали горы, покрытые прекрасным хвойным лесом. Спросив Андерла, кому принадлежит лес, я узнал, что часть леса принадлежит помещикам, а часть сельским общинам.

— Вон видите синюю гору, похожую на тирольскую шляпу? Лес нашей общины. Много леса. Самый лучший.

— Так это же огромное богатство! — заметил я.

— Огромное, — сказал Андерл. — Помолчал и добавил — Только как его взять простому крестьянину?

— Не понимаю.

— Чего ж тут понимать? Каждый год мы вырубаем часть леса и продаем. Деньги община получает немалые. Беда только в том, что доходы от продажи леса не делятся. Они считаются собственностью всей общины. Из общинной кассы можно получить кредит. Однако под хорошее обеспечение — это у кого дом хороший, много земли, скота. Мне большой кредит не дадут. А старшины наши получают, когда хотят и сколько хотят, — они хозяева. Вон там на вершине белеет стена. Видите? Это строит отель для туристов зять нашего старшины. И дорогу туда ведут. Немало будет стоить. Не знаю, осталось ли чего в нашей кассе. Зять старшины лет через пять-шесть миллионером будет — это уж я вам скажу точно. А я с сыновьями, как был бедняком, так и останусь. Наше богатство — вот оно.

Старик похлопал рукой по топору, лежавшему в телеге.

* * *

В тот первый вечер, когда мы приехали в деревню, во дворе Андерла, как будто бы ненароком, собрались соседи. Беседуя между собой, они то и дело заглядывали в окна, рассчитывая увидеть «настоящего русского». Я вышел во двор, поздоровался с крестьянами, познакомился. Не сразу, не легко, с запинками и большими паузами завязался разговор.

Несколько раз мне задавали один и тот же вопрос: на самом ли деле я приехал из Советского Союза? Видимо, их смущал мой венский диалект.

— А говорили, — послышался крепкий тягучий бас из задних рядов, — что русские черноволосые и с раскосыми глазами.

— Видно, всякие есть. Как и у нас, — ответил кто-то.

— Непонятно: если вы из простых, то почему так хорошо одеты, а если из начальников, то почему остановились у Андерла?

— Скажите, сколько гектаров имеют у вас крестьяне? Какой налог с земли? Есть ли в русских деревнях католики? Почем хлеб? Почем молоко?

Я отвечал на вопросы примерно полчаса. Потом стал постепенно переходить в «контрнаступление»— начал сам спрашивать, главным образом о хозяйстве, о землепользовании, о том, как распределяются доходы в кооперативе от сбыта молока и молочных продуктов.

Получилось, как в «Золотом теленке», когда Остап Бендер объявил, что требуются свидетели. Двор постепенно опустел, мы остались втроем: Андерл, Эдмунд и я. Старик спокойно раскурил свою трубку и позвал нас в дом. Мы с Эдмундом переглянулись и пошли за ним. Уже смеркалось, за день мы устали, пора было на ночлег.

Провожая меня наверх в мою комнату, Андерл, как-то смущенно, что никак не вязалось с его суровым мужественным видом, сказал:

— Мы, тирольцы, не любим, когда нас спрашивают. Не осуждайте моих соседей. Славные люди, но бедные. И мало знают. Спокойной ночи.

У «Милосердных сестер»

Однажды мне пришлось провести несколько дней в монастырской больнице. Я давно уже позабыл физическую боль, испытанную в ее стенах при операции, но, наверное, никогда не изживу боль за людей, которых я там повстречал. Решив рассказать об этом, я, конечно, назову их здесь другими именами, так же как я изменил название католического ордена.

В больницу ордена «Милосердные сестры» меня доставили поздно вечером. После обезболивающего укола я заснул, и меня, спящего, перевезли из приемного покоя в палату, где, как я потом узнал, лежали еще двое больных — дряхлый венский коммерсант и средних лет упитанный фольксдойче[168].

Меня разбудило какое-то заунывное причитание. Открыв глаза, я увидел прямо над собой слабо освещенное ночником большое деревянное распятие. Такие же кресты были над изголовьем моих соседей по палате. Я вспомнил, что нахожусь в монастырской больнице. Догадался, что причитание, доносившееся из соседней палаты, было утренней молитвой.

Голоса в соседней палате смолкли, в коридоре послышались шаги, к нам вошла высокая женщина в черном монашеском платье и белом, туго накрахмаленном чепце.

— Грюсготт[169], — сказала она тихим ровным голосом, — на молитву.

Старый коммерсант, кряхтя, приподнялся на кровати и сложил руки на груди. Он сразу стал похож на суслика, стоящего на задних лапках около своей норки. Фольксдойче одним глазом хмуро взглянул на часы, лежавшие на столике — было пять утра, — закутался до подбородка одеялом и пробурчал:

— У меня температура. Я помолюсь потом.

— Вы молитесь? — мягко обратилась ко мне монашка, заметив, что я не сплю.

— Нет. Я атеист.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Женщина спокойно повернулась к старику и начала читать утреннюю молитву. Фраза за фразой она читала молитву по-латыни, а коммерсант хриплым спросонья голосом вторил ей.

Монашка вышла. Старик стал опять укладываться. Он что-то сердито пробормотал в адрес безбожников. Фольксдойче словно ждал этого. Энергично откинув одеяло, он обозвал старика ханжой. Между ними началась неторопливая беззлобная перебранка от нечего делать.

Я лежал с закрытыми глазами и слушал. Из разговора соседей мне постепенно становилось ясно, что из себя представляет больница «Милосердных сестер». Потом, за неделю болезни, я узнал о ней еще больше.

Среди окрестных прихожан больница славилась своей широкой благотворительностью. В четырех больших палатах для бедных лежали сотни две больных, которые за свое лечение совсем ничего не платили. Правда, лечили их весьма относительно, кормили впроголодь, строго заставляли следовать всем полумонастырским предписаниям. Но все-таки денег за пребывание в больнице не брали, а это для частной клиники казалось невероятным.

Имелись в больнице и другие палаты, вроде нашей. В этих палатах люкс за больными был тщательный уход, кормили их хорошо, лечили самыми новыми, дорогостоящими лекарствами. В палатах люкс у «Милосердных сестер» по договору работали известные профессора, оперировали лучшие хирурги. Для больных люкса процедурный кабинет оборудовали по последнему слову медицины. Правда, в этих палатах койко-сутки, процедуры и операции обходились дороже, чем в любой частной клинике. Но состоятельные пациенты— большей частью предприниматели средней руки — на свое здоровье денег не жалеют.

Тысячи окрестных прихожан непоколебимо верили в христианскую доброту «Милосердных сестер», некоторые верующие усматривали в практике ордена чуть ли не социалистические принципы: сестры берут у богатых и дают бедным. Между тем, это был точно рассчитанный и сбалансированный гешефт. Орден не только ничего не терял в финансовом отношении, но даже получал изрядные доходы от больницы. Эти доходы появлялись потому, что почти весь медицинский персонал состоял из безмолвных и бесправных рабынь в черных сутанах, не получавших за свой труд ни единого гроша.

Наша санитарка сестра Луиза приходила каждый день в больницу часа в четыре утра и уходила в девять-десять вечера. Весь день без передышки она мыла, убирала, скребла, возила больных, делала всю черную работу в нескольких палатах. Трудно сказать, когда она ела и был ли вообще предусмотрен для нее обеденный перерыв. Я думаю, что его у Луизы не было, как не было ни выходных, ни праздников, ни отпусков. Таким, как Луиза, внушали, что они служат самому господу богу, какие же тут могут быть отпуска или выходные? На том свете все зачтется, так сказать оптом.

Другая сестра — та самая высокая женщина, которая приглашала меня молиться, была чем-то вроде фельдшерицы. Звали ее Августина. Она брала у больных кровь, измеряла давление, делала различные процедуры по назначению врача. Рабочий день у сестры Августины был такой же длинный, как и у Луизы, но физически, возможно, уставала она меньше. Зато Августина мучилась по другой причине.

В прошлом, двадцать с лишним лет назад, Августина была учительницей. Она преподавала детям в школе родной язык и литературу. Августина любила детей и свою профессию. В монастырь ее привело несчастье— гибель любимого мужа.

По уставу «Милосердных сестер» Августине, как и всем другим сестрам, запрещалось читать газеты и светские книги, слушать радио, смотреть телевизор. Каждый раз, когда Августина невольно нарушала изуверский устав, она должна была каяться на исповеди и принимать от наставницы суровое наказание. Даже разговаривать с больными разрешалось только на религиозные темы и о том, что относилось к их лечению.

Однажды ночью, когда мои соседи спали, Августина не справилась с искушением и задала мне несколько запрещенных вопросов. До этого мы обменивались с ней всего несколькими больничными фразами, причем Августина каждый раз робела и, сделав мне перевязку, поспешно выходила из нашей палаты, как будто я был самим дьяволом искусителем.

Ночной разговор продолжался с перерывами чуть не до рассвета. Августина едва не опоздала разбудить бедняков из соседней палаты на утреннюю молитву. Вероятно, беседа со мной, коммунистом, была самым тяжким грехом, который Августина совершила за всю свою монастырскую жизнь.

Сестра Августина отстала от жизни на два десятилетия. Она даже по-настоящему не знала, как проходила и чем закончилась мировая война, какие изменения произошли в Австрии в последние годы. Нужно ли говорить, что Августина имела самые случайные и превратные понятия об изменениях в других странах. Выслушивая вопросы, я был потрясен страшной деградацией этой когда-то мыслящей, интеллигентной женщины. Мне было искренне жаль ее.

Щадя, как больную, я, будто первокласснице, стремился как можно проще рассказать ей о всех известных вещах. Я старался быть абсолютно аполитичным. И все-таки с бедной женщиной происходило что-то ужасное. Это напоминало пробуждение человека, уснувшего летаргическим сном и заживо погребенного в могиле. Были мгновения, когда я боялся, что мои осторожные, примитивные ответы на ее тревожные вопросы доведут Августину до помешательства.

— У вас есть дети? — спросила меня Августина.

— Да, двое. Мальчик и девочка.

— Вы, конечно, любите их.

— Ну еще бы! Очень.

— И они тоже не ходят в церковь?

— Не ходят. Они ходят в школу.

— Вы берете на себя большую ответственность. Если они вырастут атеистами, то на вас ляжет неискупимая вина.

— В чем же она — моя вина?

— Ваши дети не будут знать бога. Они не будут знать, что самое главное для человека — жить в ладу со своей совестью, по законам высшей справедливости.

— Ну, тогда я спокоен. Мои дети будут жить именно так: по законам высшей справедливости. Хотя бог и религия здесь абсолютно ни при чем.

— Не понимаю.

— Попробую вам объяснить. Если человек честно трудится, никого не угнетает, стремится принести как можно больше пользы людям, делает все от него зависящее, чтобы все в мире были свободны и счастливы, — разве такой человек не живет по законам высшей справедливости?

— Да, конечно. Но ведь это христианство.

— Нет, не христианство. Христианство существует почти две тысячи лет, и оно еще ни одному народу не принесло ни свободы, ни счастья. Христианство пассивно. Оно сулит людям радость только по ту сторону жизни. Мои дети будут не христианами, а коммунистами. Не пугайтесь. Сейчас я вам в двух словах скажу, что это такое. Коммунизм в противоположность христианству требует от человека предельной активности и деятельности. Человек должен бороться и работать ради справедливости, радости, освобождения духовного и физического. Коммунизм не лишает человека радостей земной жизни, а преумножает их. С момента зарождения коммунизма как идеи прошло не многим более ста лет, а он уже освободил от угнетения миллионы людей, он помог улучшить жизнь народам десятков стран. Между прочим, именно коммунисты помогли вашей Австрии освободиться от чужеземного угнетения.

— Угнетения? Нам говорили, что это был аншлюсе— добровольное присоединение к Германии. В тридцать восьмом году архиепископ Иннитцер призывал нас молиться за Гитлера и наставлять прихожан, чтобы они голосовали за аншлюсе. Потом я слышала, что в результате этого мы стали немцами и стали жить в великом германском государстве — «третьем рейхе». Впрочем, за семь лет у нас почти ничего не изменилось. Только в нашу больницу привозили иногда долечиваться раненых с восточного фронта, из России. Нам было строго запрещено с ними разговаривать. Но они, эти люди, и сами неохотно говорили о том, что с ними было. Простите меня, я не понимаю, когда вы говорите, что коммунисты освободили Австрию. Мне это кажется невозможным. Как же они могли ее освободить, если они воевали с Австрией?

Мне пришлось коротко, предельно просто рассказать Августине про войну, про ее начало и конец, про то, как была освобождена Австрия и как по соседству с нею появились новые страны с народным строем. Я был вынужден сказать и о том, как вообще за двадцать лет изменилась карта мира, с которой исчезли пестрые пятна колоний и появились десятки новых стран.

Августина постепенно избавилась от своего недоверия к моим словам. Она слушала меня как зачарованная, будто под гипнозом. Мне было страшно продолжать рассказ, но и остановиться на середине я не мог. По ее бледному лицу пошли красные пятна, в глазах мелькала напряженная мучительная мысль. Передо мной была совсем другая женщина. Пропало бледное невозмутимое лицо монашки. Было лицо человека — человека, в душе которого пожар и мятеж. Она забыла про все строжайшие предписания ордена, словно изголодавшийся нищий, попавший на пир богачей, она жадно задавала мне самые неожиданные и несуразные вопросы— еще и еще, не выслушивая до конца мой ответ, с торопливой ненасытностью. Августина и сама попутно короткими репликами говорила такое, что я поражался не меньше ее. Это были томившиеся под монастырским спудом долгих двадцать лет чувства и мысли человека, глубоко несчастного, обманутого и угнетенного.

В ту ночь несчастная женщина открыла мне страшную тайну «Милосердных сестер». Монастырский статус разрешает монашкам снимать тугие накрахмаленные повязки только ночью во время короткого сна. Из-за этого у женщин начинают выпадать волосы.

— Половина наших сестер совсем лысы. Я тоже…

Через несколько дней мне стало лучше, и я собирался покинуть больницу «Милосердных сестер». Перед отъездом я должен был отблагодарить Августину и Луизу за хороший уход. Не зная, как это сделать, я обратился за советом к соседям по палате.

— Ничего не нужно, — брюзгливо сказал старый коммерсант. — Вам и так придется выложить кругленькую сумму за лечение. Кроме того, сестрам, кажется, запрещено принимать от больных деньги и подарки.

— Нет, деньги они могут взять, — по привычке возразил ему фольксдойче. — Однако думаю, что нашим сестрам пользы от этого будет мало. По уставу они обязаны каждый грош отдавать наставнице.

Мне вспомнилась толстая широкоплечая наставница с грубым мужским лицом. Сестра Августина как-то показала мне ее в окошко, когда та садилась в машину. В руках у наставницы был большой портфель из добротной желтой кожи. Шофер поспешно открыл дверцу машины и, смиренно склонив голову, ждал, пока старуха усядется.

— Поехала в банк, — тихо, как будто между прочим, сказала мне Августина и потупилась.

Да, у наставницы была совсем другая жизнь. Она не только читала газеты, но и следила за курсом акций. День ее протекал в делах, которые мало чем отличались от дел крупного бизнесмена. Она часто бывала в столице, ездила по стране, встречалась с самыми различными людьми. Фольксдойче уверял меня, что наставница по делам ордена даже встречается со своими коллегами из мужских орденов. Вероятно, это правда, хотя старый коммерсант, услышав слова соседа по палате, начал плеваться и браниться, обзывая его богохульником.

Купив в ближайшей кондитерской две коробки хороших конфет, я зашел к сестрам, чтобы попрощаться. Луиза покраснела от удовольствия и быстро припрятала конфеты в бельевой шкаф. В глазах Августины я увидел вскипевшие слезы. Каким-то неловким, давно забытым движением она быстро протянула мне худую горячую руку. Я крепко пожал ее. Августина сильно вздрогнула, вырвала руку и побежала по длинному больничному коридору. Она не заметила, что у нее соскочила с головы повязка.

Это было так страшно — бегущая лысая женщина в черной сутане…

Вверх по Дунаю

В этот безоблачный летний день Дунай и в самом деле казался голубым. В подсиненной небом воде отражался наш белоснежный пароход, разноцветные виллы, утопающие в зелени фруктовых садов, фабричные трубы, высокие гористые берега с развалинами средневековых замков, кирхами и монастырями. Мне вспомнились слова Альфреда Верре: «Дунай, если хотите, течет не только через нашу территорию, но и через всю нашу историю…»

Мы с Альфредом так и не собрались поплыть на пароходе вместе. Я отправился вверх по Дунаю из Вены в Линц один. Но мне то и дело вспоминался мудрый старичок с его добрыми подслеповатыми глазками, потому что я хорошо помнил его рассказы о придунайских городах, мимо которых плыл наш пароход. В этом смысле все-таки совершилось то, что обещал когда-то Альфред: «Мы с вами обязательно поплывем по Дунаю…»

Мы давно уже проплыли мимо Леопольдсберта — брата Каленберга, последнего посланца Восточных Альп, который добежал до Дуная и остановился у самой воды, зачарованный красотой великой реки. Остались позади венские пригороды, городок Корнейбург с его судоверфями, где по заказам Советского Союза строят речные и морские суда. На одном из мощных буксиров, недавно спущенном на воды Дуная, легкий ветерок шевелил ярко-красный флаг с серпом и молотом.

Впереди показался Креме — один из старейших городков Австрии, широко известный за пределами страны своими винами и виноградом, персиками и розами. От Кремса и дальше вверх по правому берегу Дуная до города Мелька протянулась воспетая в австрийских народных песнях долина Вахау. Весной сюда приезжают полюбоваться буйным цветением фруктовых садов, погулять с невестой, вспомнить молодость. Весь берег кипенно-белый от цветов, и даже Дунай, отражающий у правого берега сады, кажется белым, словно течет сказочная молочная река.

В Кремсе я бывал несколько раз и прежде, когда из Линца на машине возвращался в Вену. Шоссейная дорога идет по берегу Дуная почти все время над самой рекой — от Линца до Кремса по правому берегу, от Кремса до Вены — по левому.

В Кремсе, где была первая короткая стоянка парохода, произошла небольшая, но примечательная история.

Еще на борту парохода я заметил Макса — кельнера из венского гастхауза, где я иногда обедал. В белом кителе, с черной бабочкой Макс бегал между столиками, всегда пригнувшись, какой-то странной, мышиной трусцой. Шея его поминутно вытягивалась в сторону солидных посетителей, глаза пугливо бегали, чтобы успеть вовремя заметить малейшее их желание, чтобы, не дай бог, кто-нибудь остался недоволен обслуживанием, а следовательно, и самим заведением.

На пароходе Макс выглядел совсем иначе. Может быть, потому, что на нем был надет не кельнерский китель, а серый воскресный костюм, он держался прямо, свободно, и глаза у него были совсем иные, и голос. Макс ехал с двумя детьми, девочками-близнецами лет десяти. Он шутил со своими шустрыми дочками, рассказывал им что-то, даже пел им тихонечко какую-то смешную песенку.

В Кремсе Макс вместе с другими пассажирами решил осмотреть церковь, построенную в XVII веке на самом берегу Дуная. Мы вошли в храм, когда там совершался обряд венчания. В почти пустой церкви перед алтарем стояла крестьянская чета, и старый, краснолицый пфарер строгим голосом делал наставления жениху и невесте. Войдя в храм, мы остановились неподалеку от дверей, где уже стояло несколько пассажиров с нашего парохода. Все стояли тихо и чинно, сняв шляпы, как полагается в церкви. Но сердитый пфарер вдруг прервал торжественный обряд на полуслове и грубо потребовал, чтобы мы вышли вон. Стоявшие в проходе недоуменно пожали плечами и неохотно пошли на улицу. Макс негромко, но отчетливо и твердо промолвил:

— Странно. Обряд венчания разрешает верующим находиться в церкви.

Поп разразился бранью: из его уст, только что произносивших молитву, с брызгами слюны полетели отборные грубые слова. Макс не смутился. Повысив голос, он гневно бросил:

— Как вы можете, святой отец, так браниться в храме? Да еще во время венчания. Стыдитесь!

Лицо пфарера из красного стало зловеще сизым. Пресекшимся от бешенства голосом он выкрикнул:

— Я позову полицию!

— Почему же не господа бога? — спокойно спросил Макс и с достоинством вышел с дочками на улицу.

— Поп пьян, — сказал Макс, поравнявшись со мной. — Я-то уж знаю в этом толк. Вы обратили внимание на его щеки? За свою жизнь этот пьянчужка вылакал минимум цистерну кремского.

Дюрренштайн я узнал сразу. Изображение этого старинного городка встречается в Австрии часто, оно есть даже на стошиллинговой бумажке. Дюрренштайн знаменит развалинами замка на вершине горы, у подножия которой стоит город. В замке томился в заточении Ричард Львиное Сердце. Его пленил при возвращении из неудачного крестового похода герцог Леопольд V. Существует легенда о том, как верные друзья долго разыскивали Ричарда, не зная, в каком из придунайских замков он заточен. Трубадур Блондель шел от замка к замку с любимой песней Ричарда на устах, надеясь, что узник услышит ее и откликнется. Леопольд V отпустил своего союзника только после получения огромного выкупа.

В Дюрренштайне наш пароход сделал полуторачасовую стоянку. Едва сойдя на берег, пассажиры стали подниматься по крутой тропе к развалинам замка. Шел и Макс со своими дочерьми. Он снял пиджак и нес его на руке совсем не так, как он носит в гастхаузе салфетку.

Макс улыбался, глаза его сияли голубизной, как сам Дунай.

— Смотрите, девочки, — добродушно говорил он, — как растет виноград. Без земли. На каменных ярусах. Этим ярусам много-много лет. Может быть, их выдолбили еще древние римляне.

С вершины горы нам открылся чудесный вид на Дунай и его гористые, покрытые лесами берега. Крайние отроги северных кристаллических Альп, конечно, утратили здесь масштабы Высокого Тауэрна с его могучими вершинами и глетчерами, но все еще сохранили те же черты: изломанность, крутизну склонов, красоту очертаний.

Я слышал, как Макс рассказывал дочкам про разбойничьи замки, хозяева которых грабили караваны купцов, плывших по Дунаю. Один такой замок был неподалеку от Дюрренштайна: рыцари из этого вертепа пиратствовали на протяжении целых десятилетий. Чтобы обуздать их, король послал большое войско.

Однако не только рыцари-разбойники затрудняли плавание по Дунаю. Не менее опасными были стремнины в местах, где великая река прорывается через тесные берега. Наиболее страшными считались Венгерские Ворота, Вишеградский проход, Железные Ворота. Теперь торговым судам, плывущим по Дунаю, помогают преодолевать стремнины специальные мощные буксиры. По Дунаю проходят сотни судов с углем и рудой, с лесом и хлебом, с машинами и ранними овощами. В целях наилучшего использования Дуная для торговли и пассажирского движения, придунайские страны выработали специальную конвенцию.

Дунай не только торговая и пассажирская магистраль. Огромное значение имеет он и как могучий источник энергии. Совет экономической взаимопомощи планирует комплексное использование гидроресурсов Дуная, которые исчисляются десятками миллиардов киловатт-часов в год. Австрия на своей территории также планирует построить целый каскад гидроэлектростанций. Две ГЭС уже построены и дают электроэнергию — Иббс-Персенбойг и Иохенштайн.

В полдень наш пароход подошел к городку Мельку, бывшему в X–XII веках резиденцией Бабенбергов. Городок знаменит своим Штифтом — прекрасным монастырским зданием, построенным Якобом Прандтауэром. По расположению и изяществу форм Штифт считается лучшим образцом австрийского барокко. Белоснежное здание, имеющее длину фасада 362 метра, стоит на скале и видно далеко окрест. В нем находится большая коллекция картин и огромная библиотека старых книг, насчитывающая семьсот тысяч томов. В библиотеке имеется около двух тысяч письменных документов IX века.

В зеркало голубого Дуная смотрится не только прошлое Австрии.

Еще издали мы увидели на воде отблески красного зарева могучих домен и почувствовали тяжкое дымное дыхание города металлургов — Линца.

Столица Верхней Австрии — индустриальный Линц, третий город страны по числу жителей, город с преобладающим заводским рабочим населением.

До второй мировой войны Линц был тихим провинциальным городом с несколькими слаборазвитыми отраслями местной промышленности. Он играл заметную роль только как перекресток двух транспортных линий — водной по Дунаю и железнодорожной из Чехословакии на юг в Италию. Быстрое развитие Линца началось в период войны, когда гитлеровские оккупанты для военных целей построили там металлургический комбинат «Герман Геринг», химический комбинат «И. Г. Фарбениндустри», а также некоторые другие заводы. Сырьевой базой для этих военных предприятий послужили местные залежи бурого угля, привозимая из Штирии железная руда, богатые гидроресурсы Дуная, Инна и Энса.

По Государственному договору все бывшие предприятия немецких оккупантов перешли в собственность Австрийской Республики. В Линце был создан могучий металлургический комбинат ФЕСТ — Объединенные железоделательные и сталелитейные заводы Австрии[170]. Он является самым крупным национализированным предприятием страны, дающим более половины продукции чугуна, стали и проката.

В послевоенное время заводы ФЕСТ окрепли за счет зарубежных заказов, среди которых немаловажное значение имели советские заказы. Вместе с заводами рос и город. Население Линца составляет теперь почти двести тысяч человек. Быстро меняется облик города — растут новые дома, расширяются дороги, совсем иной стала дунайская пристань Линца — здесь теперь можно видеть суда всех придунайских стран. Некоторые из них и построены здесь — на линцской судоверфи.

Когда наш пароход стал подходить к пристани, я перешел на другой борт и тут снова увидел кельнера Макса с дочками-близнецами. Девочки сидели рядом на скамейке, накинув на плечи отцовский плащ — к вечеру на реке стало прохладно, а Макс о чем-то спорил с тучным стариком в клетчатом костюме эстергази. Судя по тому, что мне удалось услышать, старик был туристом из Западной Германии.

— Тем не менее нужно уважать права на собственность, — говорил немец назидательным тоном. — В сталелитейные заводы Линца вложены немецкие деньги. Поэтому по закону эти заводы следует вернуть немцам.

— По закону? — Макс криво усмехнулся. — Почему же вы не вспомнили про закон, когда после аншлюсса увезли в Берлин всю австрийскую казну?

— Это совсем другое дело, — невозмутимо ответил немец. — За это несет ответственность Гитлер.

— Интересно вы рассуждаете! — воскликнул с нескрываемым сарказмом Макс. — Пока Гитлеру удавалось грабить другие народы, вы считали положение нормальным. Вы строили на чужие денежки такие вот заводы, как «Герман Геринг». А теперь, когда нужно расплачиваться, то вы киваете на покойника, а сами меж тем собираетесь удержать за собой награбленное. Интересно получается! Только ничего у вас на этот раз не выйдет. ФЕСТ — наши заводы и всегда будут австрийскими. Мы их не отдадим.

— С вами невозможно спорить. Я рассуждаю по-деловому, как коммерсант, а вы оперируете коммунистическими лозунгами.

— Что ж, если это называется коммунистическими лозунгами, тогда в Австрии семь миллионов коммунистов. Честь имею!

Макс с насмешливой вежливостью приподнял шляпу.

Немец сердито поджал губы и не ответил.

Мне очень хотелось подойти к Максу и пожать ему руку. Но венский кельнер со своими дочками уже спускался по сходням на берег. Еще минута, и он затерялся в шумной воскресной толпе.

Граф не переносил

коммунистического духа

В рабочих кварталах его имя произносили с ненавистью и омерзением: в феврале 1934 года Эрнст Рудигер Штаремберг руководил расправой черного хеймвера над повстанцами. Позднее отпрыск старинной аристократической фамилии и крупнейший землевладелец Штаремберг вместе с другими австрийскими Квислингами подготавливал оккупацию Австрии фашистской Германией.

После окончания войны в Австрии был принят закон, по которому бежавший за границу Штаремберг лишался всех своих обширных владений. Депутаты Компартии, выступавшие в парламенте, указывали, что принятого закона недостаточно. Нужно было осудить Штаремберга, привлечь его к ответственности за совершенные преступления. Однако депутаты СПА не поддержали коммунистов.

Несколько лет спустя Штаремберг направил кассационную жалобу в Конституционный суд Австрии. К этому времени уцелевшие единомышленники Штаремберга уже вновь выползли из своих щелей, где они прятались после войны. У кровавого палача нашлись в Австрии покровители и защитники. Суд признал «гражданские права» Штаремберга, и, изрядно промотавшийся, уставший от скандальных кутежей, граф поспешил к своим фамильным владениям.

По всей стране проходили митинги протеста, вдовы убитых рабочих посылали петиции с требованием об аресте палача и предателя. Но взятый под опеку властей, Эрнст Рудигер Штаремберг укрылся в одном из самых дорогих пансионов курортного городка Шрунц.

Буржуазные газеты уверяли народ, что Штаремберг давно уже отошел от политики и мечтает тихо, как частное лицо, дожить остаток дней на родине, которую так сильно любит.

Желая удостовериться, как он выразился, «действительно ли волк стал вегетарианцем», в Шрунц выехал корреспондент «Фольксштимме» Георг Ауэр.

Лакеи Штаремберга не допустили журналиста в отель, заявив, что господин граф не переносит коммунистического духа. Прихлебатели и не догадывались, насколько точно они выразились.

Штаремберг видел уходящего Георга Аэра в окно отеля. Через два часа он вышел на прогулку в город и вдруг… вдруг опять встретил корреспондента коммунистической газеты! Граф рассвирепел. Былая ненависть карателя вскипела в нем с ослепляющей яростью. Как во время оно, граф поднял над головой свою палку и хотел броситься на коммуниста. Но время графа истекло. Распираемый бессильным бешенством, он рухнул на землю. Ненависть разорвала его сердце.

Георг Ауэр вернулся в редакцию. Целых три дня он был героем шумных газетных сенсаций. Однако, кажется, не нашлось никого, кто осмелился бы выразить в печати сочувствие Штарембергу.

Встретившись в эти дни с Георгом Ауэром, я спросил, не выдвинули ли сторонники графа обвинение против него.

Кареглазый Ауэр иронически пожал своими широкими плечами:

— Обвинение — за что? Штаремберг загнулся от одного моего вида. Я и пальцем не шевельнул. Лакеи точно сказали: «Он не переносит коммунистического духа». И точно — не перенес. Это пока не подсудно. Но символично, правда?

Бенедикт Каутский — О. П

Бенедикт Каутский считался в СПА законным преемником своего папаши Карла Каутского, нередко упоминаемого у нас с эпитетом «ренегат». Этим точным эпитетом наградил его Владимир Ильич Ленин, не оставивший камня на камне от бредовых идей горе-теоретика. Тем не менее В. И. Ленин никогда не отрицал начитанности К. Каутского, знавшего некоторые произведения Маркса чуть ли не наизусть. В одном из своих произведений Владимир Ильич иронически писал, что «судя по всем писаниям Каутского, у него в письменном столе или в голове помещен ряд деревянных ящиков, в которых все написанное Марксом распределено аккуратнейшим и удобнейшим для цитирования образом»[171]. Правда, как отмечал В. И. Ленин, К. Каутский не понял при этом в марксизме главного.

Про Бенедикта Каутского даже этого сказать нельзя. Помню, на одном из студенческих собраний в Вене после доклада Каутского молодые марксисты стали задавать ему вопросы. Бородатый теоретик — ему в то время было уже за пятьдесят — плавал, как гимназист, вытащивший на экзаменах «несчастливый билет». Когда Б. Каутского спросили, где он нашел у Маркса тезис, который пытался скандально опровергнуть, хитроумный докладчик, осклабившись, ответил: «В полном собрании сочинений».

Люди, близко знакомые с Б. Каутским, сомневались, брал ли он на себя когда-либо труд разобраться в «Капитале» и держал ли он его в руках вообще. Тем не менее в последние годы жизни он был известен в Западной Европе как один из главных опровергателей Карла Маркса. Именно Б. Каутскому поручили выработать новую программу СПА, в которой нужно было обосновать полный отход от принципов марксизма. С точки зрения правых лидеров социал-демократии Б. Каутский справился с задачей неплохо. После того как СПА приняла новую программу, Б. Каутского пригласили на помощь составители аналогичных программ в других социал-демократических партиях Западной Европы, в частности в западногерманской СДПГ.

Кроме имени, без которого ему, конечно, никогда не удалось бы добиться положения одного из главных теоретиков Социнтернационала[172], Б. Каутский все-таки имел еще одно несомненное свойство. Любой тезис он мог подать в такой форме, что даже человеку, искушенному в вывертах нынешних оппортунистов, было нелегко добраться до смысла. Если же в Тезисах Б. Каутского встречалось иногда положение, имеющее конкретный смысл, то его незаконченная форма всегда позволяла со временем развить это положение и сделать из него по меньшей мере два исключающих друг друга вывода.

Я был в Зальцбурге на том съезде СПА, который обсудил и утвердил проект новой программы, разработанный в окончательном виде группой теоретиков во главе с Б. Каутским[173]. Программа СПА обсуждалась вяло, из выступлений главных ораторов было видно, что им самим очень многое не понятно. В конце съезда больше половины делегатов находилось преимущественно в буфете, хотя на столь важный съезд пригласили особо надежных функционеров, специально отобранных правым руководством.

В одном из перерывов на пленарном заседании меня провели к Бенедикту Каутскому. Мы сидели за низеньким столиком в отдельной комнате, пили кофе, и я, пожалуй, впервые разглядел его как следует. Бородка у него была редкая, как у семинариста, лицо рыхлое, нездоровое, с каким-то неприятным желтым оттенком. Чувствовалось, что составление проекта программы стоило ему немалого труда, да и обстановка самого съезда тяжело отразилась на нервах.

— Я слышал, что при обсуждении вашего проекта в низовых организациях выдвигались принципиальные возражения против отдельных тезисов.

— Выдвигались, разумеется. Новое не сразу становится всеобщим достоянием. Оно побеждает в борьбе со старым.

— Да, так учит марксизм. Но ведь вы отрицаете основные положения Маркса.

— Мы отрицаем отжившие положения. Взамен мы предлагаем новые, соответствующие нашему времени.

— Новые? Не могли бы вы указать на принципиально новые положения в вашей программе?

— Прочитайте проект. Они на каждой странице. Вы получили напечатанный текст?

— Да, получил, спасибо. Но все-таки, если можно, назовите коротко несколько самых важных положений вашего проекта.

— Пожалуйста. Во-первых, в наше время не существует капитализма в том виде, каким он был во времена Маркса. Во-вторых, в ряде развитых европейских стран к власти уже пришли социалисты.

— Да, в ряде европейских стран социалисты действительно сидят в парламенте и в правительстве. Вместе с буржуазией. Были периоды, когда они даже возглавляли правительства. Однако ни в одной из этих стран почему-то не совершился социалистический переворот. Как вы объясняете это?

— Мы против переворотов вообще. К социализму ведет естественный путь, без переворотов, насилия и анархии.

— Зачем же тогда нужны вообще партии Социнтернационала, если гарантирован этот «естественный» путь?

— А для того, чтобы вы, коммунисты, не испортили все дело, чтобы не допустить вашей диктатуры.

— Интересная теория. Только не кажется ли вам, что ваша программа вполне устраивает буржуазию?

— Ну так что же? Мы готовы пойти на временное сотрудничество с буржуазией. Она для нас уже не опасна, во всяком случае гораздо меньше опасна, чем коммунисты.

— Еще один вопрос, последний. На чем основана ваша уверенность в правильности вашей теории?

— На опыте.

— Простите за искренность, но мне кажется, что опыт последних десятилетий против вашей теории.

— Не знаю, что вы имеете в виду. Все в жизни очень относительно.

Я вспомнил эту последнюю фразу несколько недель спустя, когда прочитал в газетах о том, что Бенедикт Каутский назначен одним из директоров банка Кредитанштальт[174].

«Все относительно, — подумал я. — Социалист, оказывается, может быть банкиром».

Потом я узнал, что другой видный лидер СПА благодаря выгодной женитьбе стал миллионером. «Все относительно!»

Два лидера СПА получили от Ватикана ордена за заслуги перед католической церковью. «Все относительно!»

* * *

Перед одной пресс-конференцией в Вене кто-то решил нас познакомить. Человек, протянувший мне руку, имел весьма благообразную, даже, возможно, приятную внешность — интеллигентное лицо с тонкими чертами, седые волосы, очки в позолоченной оправе. Но когда он, улыбаясь и пожимая мне руку, назвал свое имя, меня всего передернуло от отвращения. Как будто я невзначай прикоснулся к чему-то гадкому и склизкому.

Со статьями Оскара Поллака — главного редактора газеты социалистов «Арбейтер цейтунг» — я познакомился еще в Москве, когда готовился к работе в Австрии. Тогда я не мог понять, как может писать подобное человек, называющий себя социалистом. Разумеется, думал я, социалист не должен разделять всех взглядов коммунистов, иначе не было бы в Австрии двух партий. Но почему О. П. (Оскар Поллак подписывал передовицы О. П.) так люто ненавидит коммунистов? Из всех его статей следовало, что коммунисты и только коммунисты самые заклятые и самые ненавистные враги трудящихся Австрии.

Я не мог взять в толк, как социалист может так яростно выступать против национально-освободительного движения, против сторонников мира, демократов, патриотов, подлинных революционеров?

Больше всего меня возмущали предельно злобные статьи О. П., направленные против Советского Союза. Казалось, он любыми средствами хочет доказать австрийскому читателю, что во всех несчастьях прошлого, настоящего и будущего повинен Советский Союз. Советские люди изображались им какими-то получеловеками, слова «советская культура» издевательски брались в кавычки. Наша армия, освободившая Австрию от фашизма, в изображении О. П. представлялась диким сборищем головорезов и грабителей, которые только и делали, что убивали, насиловали, хватали ни в чем не повинных австрийцев и отправляли их тысячами в Сибирь на верную гибель.

И этот человек являлся руководителем одной из самых популярных газет в Австрии, некогда печатного органа настоящих социалистов, к голосу которой продолжали по инерции прислушиваться многие рабочие.

В основу статей Поллака всегда ложился «факт». Например, наша военная комендатура после освобождения Вены действительно арестовывала австрийцев. Но кого? Гитлеровцев, матерых военных преступников, фашистских палачей, на совести которых сотни и тысячи замученных людей. Эти меры принимались во исполнение союзнических решений о денацификации, причем само собой разумеется, что в первую очередь они были полезны самой Австрии, возрождавшейся после семилетней гитлеровской оккупации. Оскар Поллак искажал факты, и получалось, что тысячи безвинных австрийцев гибнут из-за жестокости коммунистов.

Или такой «факт». В одной из наших газет рассказывалось, как некая старушка не смогла добиться, чтобы ей быстро запаяли кастрюлю в ремонтной мастерской. О. П. ничего не стоило развести «слюной бешеной собаки» этот крохотный фактик до обобщения: в Советском Союзе за сорок лет незаметно никаких сдвигов в обслуживании населения.

По неопытности и горячности я в первое время по приезде в Австрию пытался выражать свое недоумение некоторым прогрессивным журналистам. Они меня успокаивали, говорили, что надо просто презирать Поллака, считать его одержимым, невменяемым. От них я услышал кое-какие подробности о том, как О. П. сделал себе карьеру.

В молодости Оскар Поллак примыкал к группе Отто Баэура и считался преданным учеником тогдашнего главного редактора «Арбейтер цейтунг» талантливого Фрица Аустерлица. После фашистского переворота в Австрии О. Поллак эмигрировал в Париж, где его патрон Отто Бауэр издавал газету «Дер социалистише кампф». Вероятно, в это время О. П. уже не был сторонником Отто Бауэра, потому что тот изменил свою позицию по отношению к Советскому Союзу. Прежде Отто Бауэр позволял себе антисоветские выступления, а после аншлюсса нашел в себе мужество заявить, что только Советский Союз может освободить Европу от фашизма. Однако О. П. скрывал свои взгляды от патрона.

После смерти Отто Бауэра Поллак сделал все возможное, чтобы захватить руководство газетой в свои руки, хотя на должность главного редактора уже был намечен Юлиус Дейч, социалист, сражавшийся за республиканскую Испанию. Оскару Поллаку удалось достигнуть намеченной цели с помощью английских лейбористов. С тех пор О. Поллак почувствовал, что он может раскрыться и повести себя более или менее независимо.

Переехав в Лондон, он издает книгу «Подполье обращается к Европе», подписав ее псевдонимом Оскар Пауль. В этой книге О. П. отказывал малым государствам вообще и своей родине Австрии, в частности, в праве на самостоятельное, независимое существование. Отстаивая по существу великогерманские идеи, Оскар Поллак выступал против того, чтобы австрийцы, проживавшие в эмиграции, объединились в одну организацию[175].

Возвратившись осенью 1945 года в Вену, О. П. представился в руководстве СПА эмиссаром «английских друзей», поручивших ему дело спасения Австрии от «угрозы» народной демократии. В привезенном им официальном письме говорилось: «Английская лейбористская партия не желает для Австрии повторения Народного фронта, а стоит за объединение социалистов с «черными»— так в то время называли членов нынешней АНП. Это послание, как и следовало ожидать, нашло горячую поддержку у правых лидеров СПА. Они не колеблясь заключили с буржуазией секретный пакт о коалиции.

Оскар Поллак, чувствуя себя эмиссаром влиятельной в то время партии лейбористов (а Англия была одной из держав, оккупировавших Австрию), взял на себя фактическое руководство возрожденной «Арбейтер цейтунг», как нечто само собой разумеющееся. Усиливая из номера в номер свои враждебные атаки против австрийских коммунистов, против СССР и стран народной демократии, Оскар Поллак одновременно всячески поддерживал политику западных оккупантов. Вместе со своими хозяевами он выступал даже против подписания Государственного договора с Австрией.

Ненависть О. П. к коммунизму ослепляла его. Жизнь требовала переоценки, нового подхода к целому ряду новых явлений. А О. П. продолжал надсадно трубить все в ту же, давно всем надоевшую ржавую трубу антикоммунизма.

Осенью 1955 года в поездку по Советскому Союзу отправилась первая делегация австрийских журналистов. В ее составе были почти все главные редакторы ведущих газет. Поехал и Оскар Поллак.

Вероятно, он чувствовал себя в Советском Союзе, как привидение, попавшее на солнечный свет. Не дождавшись завершения программы поездки, вконец измученный неожиданными впечатлениями, он вернулся в Австрию один. Отдышавшись немного, О. П. хотел было вылить заготовленные ушаты с антисоветчиной, но у всех на виду плюхнулся в собственные помои. Дело в том, что о тех же самых фактах другие журналисты, побывавшие в СССР вместе с ним — даже представители правых буржуазных газет, — писали иное и иначе. Факты говорили сами за себя, и читателю было нетрудно разобраться. О. П. вдруг утратил былую бойкость, легкость стиля, самоуверенность. Чувствовалась растерянность Моськи, оценившей вдруг масштабы и силу слона.

На некоторое время визг О. П. затих. Может быть, даже его беспокоило сомнение в избранном жизненном пути. Но, как видно, путь этот завел слишком далеко. Назад возвращаться не было расчета. Моська снова выскочила из подворотни и, отчаяно визжа, бросилась напропалую, незнамо куда и не видя ничего. С этой поры он вступил в конфликт не только с читателями, но даже с самим руководством СПА.

Руководству СПА, среди которого немало опытных политиков, в этот момент как раз (и в который раз!) приходилось менять методы. Уже нельзя было тупо требовать, чтобы «социалисты не подавали руки коммунистам», уже нельзя было писать о Советском Союзе, как о стране с отсталой техникой и культурой. Между СССР и Австрией естественным путем развивались хорошие межгосударственные отношения, основанные на уважении и сотрудничестве. А О. П. продолжал, как говорят австрийцы, «отравлять колодцы». Конфликт внутри СПА обострялся. У О. П. находились всегда сторонники и союзники. Но факты были сильнее их: статьи О. П. появлялись все реже, вопрос о его замене на посту главного редактора «Арбейтер цейтунг» вставал все чаще.

В конце концов пришлось сделать правильный вывод и руководству СПА. Несмотря на отчаянные усилия О. П. — он цеплялся за свое место судорожно, до последнего дня, угрожал, умолял, интриговал, — его все-таки сняли с поста главного редактора «Арбейтер цейтунг» и посоветовали отдохнуть.

Обоз жизни переехал злобную хриплую Моську…

Самый старый и самый молодой

На первомайской трибуне он стоял неподалеку от Иоганна Коплениг? и его белоснежная пышная шевелюра выделялась, как огромная астра, на фоне красных знамен и транспорантов.

— Кто это рядом с Копленигом? — спросил я знакомого коммуниста.

— Карл Штайнхардт. Один из основателей нашей партии. Если мне не изменяет память, у него партийный билет № 2, а у его жены № 1. Товарищ Штайнхардт, пожалуй, единственный здесь сейчас, кто участвовал в самой первой европейской демонстрации 1 мая в 1890 году.

Несколько месяцев спустя мне посчастливилось познакомиться с Карлом Штайнхардтом поближе.

Он жил на тихой окраине за Тюркеншанцпарком в небольшой скромной квартире. Когда я, разыскивая его дом, обратился за помощью к мальчишкам, игравшим в переулке, они с полуслова поняли, кого мне нужно.

— Вам дедушку Карла? — переспросил один веснушчатый и худенький. — Я вам покажу.

— К нему у нас часто приходят разные люди, — сказал парнишка по дороге, деловито шмыгнув носом.

— А почему бы это, как ты думаешь?

— Он же после войны был вице-бургомистром Вены А потом он самого Фридриха Энгельса видел. Живого. Ага. Дедушка Карл у нас очень знаменитый. Вот его дверь.

На звонок вышел сам хозяин — высокий, еще крепкий, хотя слегка согнутый годами в пояснице. Узнав, кто я, заулыбался, обнял за плечи одной рукой, повел в свой кабинет, усадил. Голос у него оказался басистый и громкий — кажется, он не очень хорошо слышал.

Много интересного рассказал мне в тот вечер Карл Штайнхардт. И начал он воспоминания по моей просьбе с рассказа о встрече с Фридрихом Энгельсом[176].

Это было осенью 1893 года. Фридрих Энгельс выступал на собрании перед венскими социал-демократами. Ближайший соратник Карла Маркса развернул перед ними боевую программу борьбы за освобождение от рабства капитала. Воодушевленные открытыми перспективами, венские социал-демократы клялись в верности великому делу. От имени молодых рабочих XI района Вены клятву давал Карл Штайнхардт. Всю жизнь оставался он верен этой клятве, на всю жизнь сохранил он память о крепком рукопожатии Энгельса.

Ревизионисты, захватившие в начале века руководство социал-демократической партией, приложили немало усилий, чтобы предать забвению заветы Маркса и Энгельса, подменить их своими скудоумными тезисами о возможности построения социализма без классовой борьбы.

Последовательные марксисты никогда не признавали реформистских теорий К. Каутского, В. Адлера, К. Реннера, О. Бауэра. Для них были примером русские большевики, самые последовательные сторонники Маркса, показавшие всему миру образцы принципиальности и героизма.

Русская революция 1905 года всколыхнула пролетариат Австро-Венгрии. Боевыми лозунгами этого времени были: «Да здравствует русская революция!», «Мы хотим говорить языком русских!», «И нам пора, наконец, действовать!». Массовые демонстрации и забастовки в Будапеште, Праге и Вене, наконец, всеобщая забастовка по всей Австро-Венгрии заставили монархическое правительство отступить и согласиться на введение всеобщего избирательного права. На первых же выборах в мае 1907 года восемьдесят семь депутатов рабочих районов были избраны в парламент.

Еще более высокая и грозная революционная волна поднялась в Австро-Венгрии под влиянием Октябрьской революции. Массовые забастовки и демонстрации, восстание военных моряков в Катарро возвестили неизбежный крах монархии. На призыв Ленина о прекращении империалистической войны австрийские солдаты отвечали братаниями на фронтах и стихийной демобилизацией.

Передовые рабочие и солдаты, возвращавшиеся с фронта, организовывали Советы по образцу Советов рабочих и солдатских депутатов революционной России. Лозунги Октября пользовались в массах огромной популярностью. Рабочие и крестьяне были полны стремления последовать примеру русского пролетариата и провозгласить социалистическую республику.

У монархического правительства не оказалось надежных войск, чтобы подавить революционные выступления по всей стране. Старая государственная машина развалилась. Австрия переживала революционный кризис. Если бы в этот момент в стране была партия, способная организовать народные массы на борьбу, то австрийский пролетариат мог бы одержать решительную победу. Но такой партии в Австрии не было. Руководимая «австро-марксистами» социал-демократическая партия пасовала перед революционными действиями. Вожди этой партии вместе с растерявшейся реакцией провозгласили 12 ноября 1918 года буржуазно-демократическую республику.

В момент наибольшего революционного накала по велению времени в Австрии родилась Коммунистическая партия. Ядром этой партии стали последовательные марксисты, социал-демократы и демобилизованные рабочие, вернувшиеся с фронтов России.

— Наша партия была еще слаба, — говорил мне Карл Штайнхардт, — и если быть исторически объективными, то она появилась на свет с досадным опозданием — всего за девять дней до рокового компромисса правых лидеров социал-демократии с буржуазией[177].

Мы не имели достаточного опыта, а обстановка была напряженной, и задачи перед нами стояли огромные. Руководство КПА решило послать своего делегата в Москву к Владимиру Ленину, который в это время вел большую подготовительную работу по созданию III Интернационала — Коминтерна.

Я пробирался в Москву несколько недель: через границы и фронты, в теплушках, на лошадях, пешком. Одежда у меня была плохая, не рассчитанная на русскую зиму, и я дорогой чуть не замерз. Но когда я добрался до Москвы, встретился с коммунистами из других стран, все забылось — и холод, и голод. Были заботы более важные: дома ждали нас товарищи, продолжавшие борьбу. Но вы знаете, кто не забыл про холод? Ленин. Да, да, Ленин. Когда Ленин увидел на мне худые австрийские ботинки, он подозвал какого-то товарища и распорядился, чтобы мне дали русские валенки. Валенки были огромные, подшитые, но я сидел в них на заседаниях III Интернационала, как король. Шутка сказать — подарок самого Ленина.

Доклад Ленина о буржуазной демократии и о диктатуре пролетариата сразу осветил нам дорогу вперед. Ленин говорил, что для установления власти народа нужна диктатура пролетариата — нужна партия нового типа, такая же боевая, бесстрашная и принципиальная партия, как в России. Идеи Ленина стали для нас путеводными звездами на всю жизнь.

* * *

Примерно через год я побывал в квартире Карла Штайнхардта еще раз. Он встретил меня также тепло, но попросил подождать минут десять, пока закончит беседу.

Мне приходилось слышать, что К. Штайнхардт охотно и умело шефствует над молодежью. Теперь представилась возможность наблюдать самому, как он беседовал с молодым коммунистом, только что принятым в партию. Листая журнал, любезно предложенный хозяином, я слышал через открытую дверь каждое слово.

Беседовали двое, на первый взгляд совсем не похожих людей. Один — седой, как лунь, восьмидесятипятилетний, прошедший школу революции, войны, подполья, в старомодной поношенной куртке, в довоенных тупоносых штиблетах на крючках. Другой — совсем желторотый, с ровным ежиком волос на голове, в модных черно-белых полуботинках и в пестрой рубашке навыпуск. Внешне их роднили только глаза — у обоих взгляд был прямой, смелый, честный.

— Это ничего, ровно ничего не значит, — густо гудел старик. — Надо иметь выдержку. Для коммуниста выдержка — обязательное качество.

— Но ведь в цехе сорок социалистов, а нас пятеро. Не собрать нам голоса. Тут простая арифметика.

— Арифметика? Нет, тут, брат, высшая математика. Знаешь, сколько было коммунистов в России, когда они начинали революцию? Горстка, просто горстка по сравнению со всей массой народа. Но народ пошел за ними, и они вместе с народом победили. Так и у вас в цехе. У вас ведь больше ста человек, так? В душе многие беспартийные на вашей стороне, потому что вы, пятеро, наиболее честно защищаете их интересы. Будете хорошо работать с людьми, Фракция профсоюзного единства[178] обязательно получит место в производственном совете вашего завода. Союзников у вас много. Нужно только найти дорогу к их сердцу.

— Ищем, товарищ Штайнхардт, но это очень трудно. Многие боятся потерять работу, поэтому замыкаются, стараются держаться подальше от политики. Часто наши слова падают, как искры в воду, пропадают зря.

— Нет, малыш, ваши слова не пропадают. И дело тут не в ваших ораторских способностях — какие вы ораторы! Мы несем людям великие идеи. Они непобедимы потому, что верны. Так говорил Ленин.

Я видел, как Штайнхардт дал парню с собой какую-то толстую книгу. Может быть, это был Ленин. Потом он проводил парнишку до дверей, тепло, по-отцовски обнял за плечи. Что-то еще говорил на прощание. Бас гудел на лестнице то сердито, то совсем ласково.

Проводив своего подшефного, Карл Штайнхардт вернулся ко мне. Начал рассказывать, как трудно приходится рабочим, когда в производственных советах сидят одни ставленники правых лидеров СПА. На заводе, где работает его молодой «крестник», дело доходит до подлости — самых активных увольняют, понижают в должности. Нужно обязательно, чтобы в производственный совет вошли представители Фракции профсоюзного единства.

Штайнхардт негодовал:

— Вот она, их «демократия»! Ведь больше всего эти правые лидеры толкуют о том, что они в отличие от «головорезов-коммунистов» стоят за «чистую демократию». А сами при малейшей возможности выступают диктаторами и узурпаторами. Хуже самих капиталистов, право! И гораздо опаснее. Сволочи, одним словом. Ну, ничего, скоро они на этом потеряют все. Вот увидите. Все!

Через месяц Карл Штайнхардт сам позвонил мне:

— Помните наш разговор о заводе, где распоясались социалисты? Вчера там были выборы в производственный совет. Фракция профсоюзного единства собрала половину голосов. Беспартийная масса не подкачала! Здорово? А? То-то же! Говорят, мой «крестник» на радостях нахлобучил какому-то социалисту кепку на нос. Вот шалопай! Всыплю я ему сегодня вечером по первому разряду.

Вена Фестивальная

За четыре с половиной месяца до открытия VII Всемирного фестиваля молодежи в Вене реакция организовала антифестивальный «марш молчания»…

Перед дворцом Габсбургов, на Хельденплатце, собралась большая толпа. Здесь были школьники и подростки из католических союзов, которых в строю попарно привели монашки. Мелькали корпорантские фуражки с цветными околышами. Выделялись своей упитанностью сынки лавочников, скауты, пфадфиндеры и прочие бурши[179]. Но больше всего на площади было подростков из глухих провинций, которые даже как следует не представляли себе, зачем их привели на Хельденплатц. Они обрадовались возможности поехать на бесплатном автобусе в столицу и провести здесь погожий субботний вечер. Говорили, что расторопные вербовщики с умыслом распустили слушок, будто после «марша молчания» провинциалов поведут на спектакль советского цирка, выступавшего в это время в венской Штадтхалле с триумфальным успехом.

Над толпой там и тут торчали черные транспаранты с нелепыми надписями вроде: «Наш ответ — молиться за братьев на Востоке», «Без религии нет культуры», «Кто служит черту, тот умрет».

«Марш молчания» проходил под трескучие речи наемного диктора, ехавшего перед колонной на машине с мощным репродуктором. Около Оперы машина остановилась и до конца гадкого шествия из репродуктора, как из лопнувшей канализационной трубы, вырывалась всякая грязь. Когда вспотевший диктор вылез из машины и его сменил другой, к первому подошел здоровенный пекарь из соседней кондитерской и сказал ему злобно, сжимая кулаки:

— Сколько заработал? У-у, геббельсово отродье!

Мне случилось быть свидетелем разговора знакомого прогрессивного писателя с одним из руководителей «марша молчания». Писатель спросил его: почему клерус не хочет, чтобы молодые католики встретились на фестивале со своими сверстниками из других стран? Ведь это же нисколько не противоречит церковным тезисам «все люди братья», «возлюби ближнего своего» и т. п.

— Фестиваль организован коммунистами, — резко ответил католик.

— В фестивале принимают участие не только коммунисты, — возразил писатель. В Вену приедут тысячи молодых людей из стран Европы, Азии, Африки и Америки, которые примыкают к самым различным политическим, культурным и религиозным организациям. Я слышал, постоянный Подготовительный комитет фестиваля направил приглашение и католическим союзам? А вы объявляете войну.

— Мы боремся за веру. Это — единственная истина.

— Хорошо. Но тогда вы даже обязаны появиться на фестивале как миссионеры, чтобы попытаться доказать правоту своего учения. В прежние времена католические миссионеры отправлялись с этой целью в дальние страны, не страшась ни пиратов, ни людоедов. А теперь к вам сами едут тысячи молодых людей из дальних стран, а вы уклоняетесь от своего прямого долга. Видно, плохи ваши дела, не верите вы в свои силы.

По мере приближения фестиваля его враги стали использовать все новые и новые средства борьбы. В Вену прибыли отряды специально подготовленных молодчиков, обучавшихся на курсах в Западной Германии, Америке, Швейцарии и некоторых других странах. Они везли с собой кипы «литературы», которую рассчитывали распространить среди участников фестиваля. У них были машины с репродукторами и оружие, различные национальные костюмы и грим, деньги и кастеты. Их научили вести споры о «гуманизме», научили опаивать и подкупать, обольщать продажной красотой и бить ногой в живот.

Открылись так называемые информационные центры, где молодым людям должны были объяснять, почему им не следует участвовать в фестивале, почему им нужно избегать встреч со своими сверстниками из других стран.

* * *

Под высокими сводами нового Южного вокзала разносится сладкозвучный напев фанфар. Огромное здание заполнили венцы — молодые и старые. Многие пришли прямо с работы, не успев переодеться для праздника, но почти у всех в руках букеты цветов, яркие шары или флажки. Лица обращены туда, где за поворотом исчезают стальные рельсы. Оттуда каждую минуту может появиться поезд с первыми крупными делегациями фестиваля.

Многотысячная толпа шумит и ликует. Сегодня первое открытое сражение Вены рабочей с Веной реакционной. Но стычки начались раньше.

Венские власти не разрешили гостям занять на десять фестивальных дней пустующие школьные здания. Тогда рабочая Вена помогла разработать план размещения гостей в ярмарочных павильонах, в палаточных городках и на пароходах, доставивших делегации по Дунаю. Она воевала с фирмами, которые брались организовать питание для участников фестиваля, но, используя свое монопольное положение, хотели бессовестно нажиться.

Шли бои за каждое концертное помещение, за каждую площадь для проведения открытых выступлений, за каждую улицу, где должна была пройти демонстрация, за каждую скамейку.

Многие венские рабочие — среди них не только молодежь, но и люди пожилого возраста — взяли на период фестиваля отпуск, чтобы всеми силами помочь большому делу. Люди самого различного положения предлагали уступить часть своей квартиры молодым гостям, выступали в роли переводчиков, давали практические советы, жертвовали в специальный фонд фестиваля деньги и ценные вещи.

И вот теперь друзья фестиваля, собравшиеся на вокзале, радуются первой мощной демонстрации, гордятся друг другом, не стесняясь, торжествуют над противниками. А они тут же, в толпе. Шныряют провокаторы и наемники из «информационных центров», как волки озираются тупые дылды из «особых групп». Они намерены действовать согласно инструкциям. Кто-то из наиболее отчаянных пытается выкрикнуть какую-то гнусность. Его грозно предупреждают. Рядом с провокатором появляются крепкие рабочие парни. Побледневший наемник пригнулся, как заяц, поспешно вылезает из толпы.

Показался поезд. Огромная толпа шагнула ему навстречу, окружила вагоны, приняла в свои объятия растроганных пассажиров. Рукопожатия, поцелуи, «Песня дружбы»…

Теперь эта песня будет парить над городом десять дней подряд.

* * *

Огромная переполненная чаша стадиона волнуется в нетерпеливом ожидании. Но вот сразу воцаряется тишина — звучат усиленные репродуктором семь ударов курантов Венской ратуши, оповещающих об открытии фестиваля.

Из марафонских ворот стремительно выезжает колонна мотоциклистов с разноцветными знаменами в руках. Весь стадион поднимается в грохоте неслыханной овации. В синее небо взлетает большая стая голубей. Крылатые посланцы разнесут во все концы радостную весть о начале чудесного праздника юности.

Идет молодежь ста двенадцати стран! Здесь и самые малые, и самые великие государства, самые древние и совсем молодые, завоевавшие свою независимость буквально в последние месяцы. Здесь все равные, дружественные, навеки родные. Это прообраз мирного счастливого завтра!

По аллеям Ринга движется живописная группу — судя по внешнему виду и костюмам, суданцы, арабы ифранцузы. Венский студент увлеченно рассказывает им — то по-французски, то по-английски — об Опере, о Бургтеатре, об университете, где учится немало иностранных студентов. Гостей все больше и больше окружают прохожие, и вот прогулка по городу превращается в массовую беседу между новыми знакомыми — участниками фестиваля и венцами. Те из горожан, кто побывал вчера на стадионе, выражают свое восхищение. Гости записывают в свой фестивальный блокнот первые венские адреса. Обнявшись отошли в сторонку и о чем-то секретничают две новые подруги — продавщица из обувного магазина на Ринге и дочь бедного феллаха из долины Нила.

— Нет, нет, вчерашний день убедил, — проникновенно говорит старый аптекарь одному из своих клиентов.

Все теперь знают, что наша Вена достойно встретила гостей. У нашего города, знаете ли, есть традиции…

* * *

Вечерами на рабочих окраинах вокруг временных подмостков собираются тысячи венцев. Горячими аплодисментами встречают они гостей фестиваля.

Огромная доброжелательно внимательная толпа стоит перед знаменитым домом Карл-Маркс-хоф — вечным памятником героям февральских боев. На подмостках сменяются художественные коллективы многих стран. Публика приветствует артистов громовыми криками: «Браво!» и лозунгами солидарности: «Фриден! Фройнд, шафт! Айнхайт!»

То же самое сегодня в рабочем районе Флоридсдорфе, на Биркенхофе, на Дунайском острове — Гензенхойфеле.

В Вене каждое лето проходят музыкальные фестивали — фествохен, в которых принимают участие зарубежные артисты. Но такого широкого международного праздника музыки, песни и танца Вена еще не знала никогда.

Во время пресловутого Венского конгресса 1815 года в Европе говорили: «Конгресс танцует! Вена танцует». Но тогда танцевала не Вена, а только вельможи и аристократы. Вена слушала музыку под окнами дворцов и поспешно отступала на обочину дороги, когда из чугунных ворот вылетала золоченая карета. Сегодня музыка — достояние всей Вены, и действительно можно сказать: «Вена танцует!».

* * *

В Софиензеле встретились молодые хлеборобы. Крепко сжимаются в приветствии тяжелые мозолистые руки поденщиков африканских плантаций, польских трактористов, американских фермеров, советских колхозников…

От австрийского крестьянства выступил Иозеф Шифф. Он рассказал о положении четырехсот тысяч мелких сельских хозяев Австрии, находящихся в зависимости от торговых посредников и крупных сбытовых компаний. И. Шифф привел убедительный пример. В прошлом году выдался небывалый урожай фруктов, но крестьяне не получили от этого никакой выгоды. Сбытовые компании использовали положение, чтобы заставить крестьян продавать фрукты по бросовым ценам. Закупочные цены были так низки, что многие крестьяне предпочитали оставлять фрукты неубранными или скармливали их скоту.

В перерыве болгары приглашают участников встречи к накрытому столу, уставленному фруктами и болгарскими напитками. Молодые крестьяне из разных стран сидят плечом к плечу. Идет разговор между коллегами по самому древнему и самому мирному труду, без которого не могли бы жить люди других профессий.

* * *

Автобусы, выехавшие из Линца, переезжают по мосту через Дунай и медленно поднимаются от городка Маутхаузен в гору. На ее вершине жутким напоминанием прошлого вырисовываются мрачные стены концлагеря. Давно уже отключен ток высокого напряжения от колючей проволоки, опоясавшей лагерь смерти, давно уже разбежались автоматчики, сидевшие на вышках у прожекторов, давно передохли овчарки, обученные разрывать на куски людей в полосатой робе. Из труб крематория, отравлявших долину Дуная трупным смрадом, растет трава…

Молодые люди, приехавшие в Маутхаузен, медленно идут по усыпанным гравием дорожкам мимо пустых бараков… Кругом ни души, тихо. Но они взором памяти видят все, что здесь было пятнадцать лет назад. Они видят, как, собирая остаток сил, поднимаются по крутой, изломанной и бесконечно длинной «лестнице смерти» измученные люди с каменными глыбами на плечах. Они видят, как эсэсовцы сталкивают со «скалы парашютистов» ослабевших и непокорных узников. Они чувствуют, что земля на Аппельплатце, по которой они проходят к памятнику неизвестного узника, пропитана кровью.

Десятки тысяч людей — сожженных в печах, разорванных собаками, обуглившихся на проводах высокого напряжения, превращенных на морозе в ледяной столб[180]. Среди них тысячи тех, которые в книгах войны числятся пропавшими без вести…

Даже по фальсифицированным записям палачей Маутхаузен — могила 132 тысяч граждан разных стран. И здесь, как на фронтах, самая большая часть у Советского Союза — 32 тысячи человек.

Ничто не смогло сломить мужества советских патриотов. Это на их героизме, на их безграничной воле держалась международная солидарность в подпольных организациях лагеря смерти. Это они организовали в январе 1945 года небывалый по дерзости и отваге побег нескольких тысяч заключенных. Это они, когда вдали загрохотал фронт, подняли восстание, перебили эсэсовскую стражу и заняли круговую оборону, спасая себя и ослабевших товарищей. Поэтому и памятник советским гражданам, поставленный на территории концлагеря, так отличается по своему характеру от памятников другим народам. Это памятник не жертвам, а героям, людям бессмертного мужества, погибшим как знаменосцы близкой победы.

В скорбном молчании возлагает молодежь венки к памятникам и мемориальным доскам. Все спаяны единым огромным чувством. Каждый слышит молчаливую клятву горячих честных сердец: «Никогда! Никогда не будет больше этого ада на земле!»

* * *

Часам к шести вечера на манифестацию за мир и дружбу на Шварценбергплатце и вокруг Бургтеатра стали собираться под свои знамена национальные делегации и венцы. Не смолкают песни, шутки, веселый говор, играют оркестры, повсюду нарядные люди, одухотворенные лица, цветы, транспаранты, знамена.

А толпа венцев с каждой минутой становится все плотнее и многолюднее. К началу марша на Ринге людей было уже значительно больше, чем бывает во время первомайской демонстрации, — может быть, двести или даже триста тысяч человек. В этой невиданной массе нет ни одного хмурого или равнодушного лица. Каждый чувствует ни с чем не сравнимую атмосферу всемирного братания. Тысячи и тысячи рук, поднятых для приветствия, крепкие горячие рукопожатия на ходу совсем незнакомых людей, порывистые объятия, поцелуи. На воодушевленных лицах нет-нет да сверкнут слезы гордости за свою столицу, слезы благодарности за эти драгоценнейшие мгновения.

Две многотысячных, красочных и ликующих колонны проходят по Рингу навстречу друг другу и затем начинают вливаться на огромную красивую площадь Хельденплатц.

Вся площадь и прилегающие к ней улицы до предела заполнены людьми. В центре неоглядной толпы гигантская сцена, экраном которой служит огромный фестивальный плакат, нарисованный Пикассо. Еще десятки тысяч людей не могут попасть на митинг — впервые в истории Австрии Хельденплатц оказалась мала. Люди, на окрестных улицах слушают выступления невидимых ораторов и певцов, транслируемые по радио.

Кто-то из венцев, стоящих рядом со мной, вдруг вспоминает, что именно отсюда, с Хельденплатца, начинался пять месяцев назад антифестивальный «марш молчания». Какой стыдной и глупой кажется теперь эта недобрая затея!

…Молодежь расходится во все стороны из центра города к окраинам, продолжая петь. Слова традиционного гимна фестиваля звучат сегодня как клятва на верность международному братству.

Песенное море растеклось по всему городу. Вена, Вена, ты еще никогда не была так прекрасна! И сами собой приходят на память слова новой песни фестиваля;

Хороша ты, Вена,

Необыкновенно!

* * *

Железный трехметровый рыцарь на башне ратуши со штандартом Вены в руках удивленно смотрит вниз на небывалый хоровод, в котором, взявшись за руки, кружатся дети разных народов. Много чудесного видел рыцарь на площади, примыкающей к его башне, — здесь каждое лето проходят венские музыкальные фестивали, но такого веселого праздника, таких импровизированных международных концертов на Ратхаузплаце еще никогда не было.

Куранты на высокой башне бьют восемь раз. Звук последнего удара подхватывают звонкие фанфары. На площади и на огромной сцене гаснет свет. В то же мгновение готическая ратуша освещается желтым светом изнутри. Восхищенные прекрасной иллюминацией, гости фестиваля горячо аплодируют.

Начинается заключительный митинг. Зачитывается заявление Фестивального комитета;

«Дорогие друзья из всех стран мира!

После десяти незабываемых дней наш фестиваль приблизился к концу. Мы — восемнадцать тысяч юношей и девушек из 112 стран, посланцы миллионов и миллионов молодых людей земли — принесли сюда, в Вену, нашу глубокую веру в прогресс, свободу и мир между народами…

Мы всегда и всюду с первого дня встречали вокруг себя тысячи венских друзей. Во время возраставших по силе манифестаций, в которых приняло участие около миллиона австрийцев, мы видели, как с каждым днем росли симпатии, солидарность и искренне дружеские чувства. Мы приехали в Вену, исполненные уважения к закону и нейтралитету Австрии, с согласия властей, которым мы глубоко благодарны за гостеприимство и за все то, что они сделали нам в помощь. Мы горячо признательны сотням тысяч юношей и девушек Вены, оказавших нам теплое гостеприимство. Они не пошли за теми, кто хотел бы увековечить раскол. Они пришли к нам, пошли с нами, чтобы еще более укрепить дружбу среди прогрессивной молодежи всех стран. Покидая Вену, мы от всего сердца выражаем ее жителям и всей молодежи Австрии наши самые лучшие пожелания.

До свидания, дорогие друзья! Мы желаем вам всем самых больших успехов в вашей жизни, мы желаем счастливого мирного будущего для всех народов!»

* * *

Теплый воздух напоен ароматом цветущих лип. Давно уже закончился прощальный концерт. Стихает движение на улицах, в домах гаснут огни, а по Вене все еще бродят гости фестиваля — большими группами, парами, в одиночку. Вечер прощаний, задушевных бесед, клятв на верность в дружбе и любви…

Выпив по ахтелю вина, хозяин и гости вышли на балкон покурить. Хозяин не стар — по годам он почти ровесник своим фестивальным гостям. Но у него седые волосы и изуродованные пальцы на руках. Четырнадцати лет Рудольф вместе с родителями попал в концлагерь. Прах его отца и матери был смешан с прахом других австрийских патриотов, сожженных в печах Маутхаузена.

Прощаясь, кто-то из гостей прижимает изуродованные руки венца к своей груди. Это тоже клятва.

Последний трамвай возвращается в парк. Заметив толпу молодых людей, вагоновожатый тормозит и шутливым жестом приглашает заходить в вагон. Необычный поезд катится по венским улицам в необычное время. Вагоновожатый — Веселый Фридль, как его зовут товарищи, — нарушил сразу три предписания. Во-первых, чтобы подвести гостей поближе к ярмарочному городку, он едет на своем трамвае по другой линии, во-вторых, он поет в ночное время, в-третьих, Фридль забыл про наказы боссов СПА, рекомендовавших не оказывать содействия фестивалю. Но Фридль не боится, что его накажут. Он не из пугливых. И потом слишком много в Вене таких, как он.

Такого еще никогда не было в Вене! И сама ты, старая добрая Вена, еще никогда не была такой! Сегодня ты действительно Веселая Вена!

* * *

Несколько лет я всматривался в липа австрийцев. Мне нужно было навсегда получить окончательный ответ на один очень важный вопрос.

Лица были разные. Я видел тысячи людей, которые никогда не забудут молодых ребят в выцветших гимнастерках, с красной звездочкой на пилотках — моих братьев, погибших на берегах голубого Дуная в апреле сорок пятого года. Никакая, даже самая изощренная ложь не собьет их с толку.

Но были и другие лица, на них, казалось, навсегда отпечаталось недоверие, равнодушие, тупое сонное мещанство. И таких лиц тоже было немало. Ох, немало! Порой мне казалось, что их больше…

Но я ошибался! Как хорошо, что я ошибался, я забывал, что в трудные дни люди имеют не лицо, а привычную принудительную маску, которая помогает скрывать настоящие мысли и чувства. Лицо — это же в Австрии не на каждый день. Это, когда большое горе или большой праздник.

Фестиваль был огромным праздником. Те, кто были на нем, запомнили его на всю жизнь. Поэтому и я окончательный ответ на свой мучительный вопрос подучил не в годы будней, а в десять скоротечных дней праздника. В дни фестиваля я увидел, как много в Австрии хороших, добрых лиц, ясных глаз, улыбок, за эти дни я услышал много настоящих горячих слов, меня пустили в самые сокровенные уголки венского сердца. И, разумеется, не только меня!

С какой теплотой встречали наших ребят и девчат совсем незнакомые люди. Казалось, что венские старики встречают своих детей, а молодежь — братьев и сестер. Достаточно было произнести одно волшебное слово — Sowjetunion, как лица преображались, их освещало большое чувство. Маска исчезала. Хотя бы на миг…

Не забуду прощального концерта, который устроила в последний день фестиваля наша артистическая молодежь. В переполненных залах Штадтхалле, собравших не менее пятнадцати тысяч молодых зрителей, преобладали венцы. Кипело море восторга, не умолкал прибой горячих аплодисментов. И я вдруг сразу — сильно и радостно — понял: это не просто восторги зрителей, это — исторический итог. И он не позволяет другого толкования. Кровь моих сверстников была пролита не напрасно.

Саша! Друг моей юности! И вы — сверстники, разделившие его судьбу! Спите спокойно. Ваш подвиг жив в сердце и памяти. Великие — мирные и человечные — идеи нашей родины дадут, обязательно дадут, и уже дают прекрасные всходы!

Незабываемые дни

Новые «воздушные ворота Вены» гостеприимно распахнуты навстречу высокому гостю. Аэровокзал Швехат, почти весь стеклянный, как огромный аквариум, впервые полон нарядной публики. Замерла гвардейская рота почетного караула. Шумно полощутся на мачте два флага — один алый с золотым серпом и молотом, другой из трех горизонтальных полос — красной, белой и красной. Впереди большой группы встречающих официальных лиц — президент А. Шерф, федеральный канцлер Ю. Рааб, вице-канцлер. Б. Питтерман, министры, депутаты парламента, виднейшие политические и общественные деятели Австрии.

Появление краснозвездного лайнера встречено всеобщим оживлением. Среди многочисленных представителей австрийской и зарубежной прессы, радио, телевидения, кинохроники началась безмолвная, но напряженная схватка за место, откуда можно лучше видеть, слышать и фотографировать.

Воздух сотрясают залпы артиллерийского салюта. Председатель Совета Министров СССР Н. С. Хрущев — первый гость нового Швехата — сходит по трапу на австрийскую землю. К нему навстречу направляется президент А. Шерф. Звучат гимны Советского Союза и Австрии. И в ту же минуту по эфиру и по проводам во все концы света понеслись слова, произнесенные главой советского правительства, прибывшим в Австрийскую Республику…

«Развитие дружеских отношений между Советским Союзом и Австрией, — передает слова Н. С. Хрущева австрийское телеграфное агентство АПА, — представляет собой убедительный пример мирного сосуществования и успешного сотрудничества государств с различным общественно-политическим строем».

«Советский Союз, — подхватывает венское радио, — поддерживал и впредь будет поддерживать нейтралитет Австрии, который имеет немалое значение для мира и безопасности в Европе».

«Торжественный кортеж, — передает в Москву корреспондент ТАСС, — направляется с аэродрома Швехат в Вену. Советских гостей тепло приветствуют группы крестьян, работающих на полях, и дорожные рабочие. Чем ближе к Вене, тем толпа встречающих становится все больше. Наконец, в самой столице машины проезжают через коридоры в многотысячной массе людей. Венцы восторженно машут советскими и австрийскими флажками. На высоко поднятых плакатах написано: «Добро пожаловать, Хрущев», «Дружба с Советским Союзом!» Из толпы раздаются возгласы «ура» и «браво». Группа молодых рабочих, обнявшись за плечи, дружно скандирует по-русски: «Здрав-ствуй-те! Здрав-ствуй-те!»

«В день прибытия в Вену, — сообщают крупнейшие буржуазные агентства, — Н. С. Хрущев нанес официальные визиты президенту А. Шерфу, канцлеру Ю. Раабу и вице-канцлеру Б. Питтерману. Визиты проходили в непринужденной обстановке; государственные деятели СССР и Австрии обменялись мнениями по целому ряду вопросов».

* * *

Машина с красным флажком на радиаторе переезжает через Дунай по мосту — тому самому, что построен в 1945 году советскими саперами, — и попадает в рабочий район Флоридсдорфа. В огромном скоплении людей преобладают открытые, взволнованные, радостные лица. Слышатся громкие возгласы: «Добро пожаловать!», «Фройндшафт!», «Дружба!».

Над крышей автозавода «Аустро-Фиат», к которому направляется машина, гордо полощется красный флаг. И при виде его невольно сжимается сердце: в феврале тридцать четвертого под таким же флагом рабочий Флоридсдорфа сражался на баррикадах против войск реакционного хеймвера. Многие герои пали от пуль карате-лей, но боевой дух Флоридсдорфа жив, он непобедим, он крепнет.

Сегодня никто не посмеет заставить Флоридсдорф убрать красный флаг. Ведь это флаг страны высокого гостя, которого принимает правительство. Такой же флаг был на аэродроме и на отеле «Империал», где остановился гость.

Рабочие не допустили полицию на территорию своего завода; она «смотрит за порядком» на улице перед воротами. А в заводском дворе порядок охраняют сами автозаводцы. Молодые парни в чистых синих комбинезонах с красными повязками на рукаве стоят строгим прямоугольником по краям площадки перед трибуной. Пусть попробует кто-нибудь нарушить этот рабочий порядок!

Представители производственного совета и администрации встречают Н. С. Хрущева у ворот букетами цветов и сердечными словами привета. В сопровождении большой толпы рабочих и журналистов гости осматривают цеха, в которых изготавливаются автомобили-рефрижераторы по заказам Советского Союза. Машины хорошо себя зарекомендовали. Их можно довольно часто видеть на улицах советских городов.

Беседуя с рабочими, Н. С. Хрущев просто и откровенно отвечает на их заветные вопросы.

— Мы, рабочие, очень рады, — говорит слесарь Визингер, — что вы приехали к нам на завод.

Он сердечно и бережно жмет руку главы советского правительства своими огромными руками. Никита Сергеевич, улыбаясь, говорит, что у него, когда он был рабочим, были такие же, как у Визингера, мозолистые ладони.

Кто-то из хозяев напоминает гостям о хороших деловых и товарищеских отношениях, связывающих автозаводцев «Аустро-Фиат» с московским автозаводом ЗИЛ, Совсем недавно коллеги обменялись делегациями: венцы побывали на ЗИЛе, а москвичи ознакомились с Веной и ее автозаводом.

На заводском дворе начинается митинг. Его открывает председатель производственного совета Эрнст Шмидт.

— Мы, австрийцы, — говорит он, — познали и научились ценить те преимущества, которые обеспечивают нашей стране независимость и нейтралитет. Опыт показал, что Советский Союз является их надежным гарантом. Мы приветствуем вас, господин премьер-министр, не только как представителя первой социалистической страны мира, но и как бывшего рабочего, который знает заботы и радости трудящегося человека.

Под аплодисменты всех участников встречи Э. Шмидт преподнес гостям подарок — серебристую модель автомобиля-рефрижератора.

В Австрии есть немало хороших ораторов. С трибуны парламента или на профсоюзной конференции некоторые из них могут по два-три часа говорить на любую тему, не затрудняясь в выборе гладких, ласкающих слух выражений.

Но никогда еще рабочие венского автозавода и их многочисленные гости из Флоридсдорфа не слышали такой искренней и убедительной речи. Простым языком, привлекая немногие, но яркие и неоспоримые факты, Никита Сергеевич рассказал собравшимся о принципах миролюбивой политики Страны Советов, о тех отношениях, которые связывают нейтральную Австрию и великий Советский Союз, о роли рабочего в государстве.

Начал накрапывать дождь. Ни один автозаводец не тронулся с места. Напряженно ловили флоридсдорфцы каждое слово человека, который, несмотря на незнакомый им язык, был всем так близок и понятен. Никогда еще никто из них не слышал таких уважительных волнующих слов о рабочем человеке, созидателе всех материальных ценностей.

* * *

Председатель парламента Л. Фигль пригласил советских гостей в селение Руст, где находится его фамильное владение.

Приехав в Руст, Н. С. Хрущев первым делом осмотрел сельскохозяйственные машины в ангаре, поинтересовался, сколько батраков работает на полях и на скотном дворе, заглянул в коровники и в конюшню.

На просторном дворе в усадьбе были накрыты столы, уставленные блюдами домашнего приготовления и крестьянским виноградным вином. По старинному обычаю, сельские девушки славили желанных гостей в величальных песнях. Гости и хозяева в присутствии почти всей деревни оживленно беседовали о преимуществах коллективного и частного ведения хозяйства. Несмотря на добродушный тон беседы и веселые шутки, крестьяне и крестьянки напряженно, с нескрываемым интересом прислушивались к тому, что переводил русский переводчик Л. Фиглю. Нелегко пришлось хозяину от вопросов и шуток гостя!

Старый сморщенный крестьянин, потчивавший вином советских журналистов, сказал нам:

— Вот так и всегда бы жить — друг к другу в гости ходить. А поспорить за столом, не то, что на поле бранном. Мудрый у вас хозяин, во все бы страны по одному такому.

* * *

Первая провинция по пути советских гостей — Нижняя Австрия. Здесь главное не сельское хозяйство и не туризм. Нижняя Австрия дает около девяноста процентов всей добываемой в стране нефти. Рабочие-нефтяники один из самых сплоченных отрядов австрийского пролетариата.

Колонна почтовых австрийских автобусов — в поездке принимают участие не только советские гости, но и целая когорта австрийских и зарубежных журналистов — едет по новому шоссе Вена — Зальцбург.

Солнце, словно для того чтобы гости получше рассмотрели чудесные ландшафты Нижней Австрии, ярко освещает поля, виноградники, живописные селения, невысокие предгорья Восточных Альп. Справа остался древний городок Дюрренштайн, памятник солдатам Кутузова, погибшим здесь во время сражения русских и австрийских войск против армии Наполеона. Машины прошли неподалеку от Мелька — вдали в тени плакучих ив на минуту показался памятник суворовским чудо-богатырям.

Выше Мелька Дунай перегородила плотина гидроэлектростанции Иббс-Персенбойг. Гости выходят из автобусов на берег. С работой ГЭС их знакомит министр транспорта и электростанций Карл Вальдбруннер. Когда-то в годы первых пятилеток он работал инженером на строительстве Днепрогэса, и у него сохранились добрые воспоминания о нашей стране.

Карл Вальдбруннер с гордостью говорит о том, что по производству электроэнергии на душу населения Австрия занимает одно из первых мест в Европе. Австрия экспортирует свою электроэнергию в другие страны— Западную Германию, Италию. Три четверти электроэнергии дают ГЭС, среди них уникальные сооружения в Альпах, такие, как Капрун.

Советские гости с уважением отзываются о работе талантливых инженеров и рабочих Австрии. У них действительно есть чему поучиться энергетикам других стран.

Однако сами австрийские энергетики говорят, что они «снимают шляпу перед великой электрической державой — СССР».

* * *

Город металлургов Линц вышел вечером после работы встречать советских гостей с цветами, плакатами, оркестрами. Несмотря на позднее время, встреча была весьма представительной, шумной и сердечной.

На другой день рано утром Н. С. Хрущев вышел из «Парк-отеля», где ночевали гости, и вместе с А. А. Громыко отправился на прогулку по прилегающим улицам и переулкам. Рабочие, отправлявшиеся на завод, домашние хозяйки, жители соседних улиц стали останавливаться. Постепенно собралась толпа, которая шла, занимая всю ширину улицы. Полиции пришлось приостановить движение транспорта.

Никита Сергеевич беседовал с жителями Линца, шутил с их детишками, зашел в автомастерскую, поинтересовался стоимостью тканей в магазине текстильных товаров, заглянул в кондитерскую. Постепенно придя в себя, хозяин кондитерской стал угощать советских гостей сладостями и подарил на прощание большой красивый торт.

Когда высокий гость вышел из последнего магазина, все прилегающие улицы были уже полны народу. Полицейский кордон преградил дорогу вновь прибывшим. Среди них были иностранные журналисты, буквально проспавшие интересный эпизод, поскольку они не рассчитывали, что после утомительной поездки советский гость встанет первым. Потом у них было немало случаев убедиться в том, что Никита Сергеевич выносит все тяготы поездки чрезвычайно плотной программы визита не хуже молодых тренированных репортеров, привыкших добывать свой нелегкий хлеб ногами.

После утренней прогулки гости отправились на металлургический комбинат ФЕСТ. Доменные печи и трубы комбината показались, едва автобусы выехали на окраину Линца. Даже издалека можно было убедиться в том, что австрийцы не напрасно гордятся своим ФЕСТом. Масштабы комбината определились совсем ясно после того, как технический директор завода доктор Вайц с помощью большого схематического плана, вывешенного на стене, рассказал о важнейших составных частях гиганта.

На крупнейшем национализированном предприятии Австрии работает около двадцати тысяч рабочих и служащих. ФЕСТ имеет тепловую электростанцию, пять доменных печей, мартеновские печи, литейный, прокатный, кузнечный и другие цехи. Он поддерживает экономические связи с целым рядом стран. Один из самых важных для ФЕСТа деловых контактов установлен с Советским Союзом. ФЕСТ экспортирует в СССР прокат черных металлов и получает взамен каменный уголь, кокс, железную и хромовую руду.

Гости начинают осмотр цехов. Все проходы между станками и машинами заполнены рабочими. Многие, чтобы лучше видеть, забрались повыше, на железные мостики и переходы.

Н. С. Хрущев внимательно знакомится с работой прокатного стана, на ходу расспрашивает рабочих о нормах выработки в кузнечном цехе, наблюдает, как изготавливается железный лист по советским заказам.

На высоких железных подмостках для почетных гостей расставлены стулья. Отсюда они будут наблюдать полный производственный цикл изготовления стали методом кислородного дутья. После предварительного объяснения агрегат приведен в действие. Его обслуживают всего три человека. Быстро, точно, технологически безупречно проходит знаменитый конверторный процесс L — D[181]. И когда из конвертора искрящейся золотой струей начинает вытекать высококачественная сталь, Н. С. Хрущев поднимается с места и начинает аплодировать австрийским рабочим и техникам. Аплодисменты подхватывают все — гости, журналисты и сами сталевары.

* * *

Кто хоть раз побывал в Зальцбурге, никогда не спутает его в воспоминаниях с каким-нибудь другим европейским городом. Немного есть в Европе городов, которые могут поспорить с ним по красоте расположения, и не зря Зальцбург называют наземной Венецией.

По обе стороны быстрого Зальцаха плотно друг к другу стоят красивые ровные строения, над ними возвышаются башни и купола церквей, капитолии дворцов, а еще выше на самом гребне крутой скалы в легкой дымке вырисовывается колоссальный, похожий на крепость архиепископский дворец.

Дворец действительно в течение многих веков был цитаделью попов и монахов. Хозяином города считался духовный феодал архиепископ. Но вольнолюбивые горожане стойко боролись за свои права. Коварным архиепископам не раз приходилось отсиживаться за неприступными стенами крепости-дворца, опасаясь гнева народа.

Неповторимый колорит старинного города с монастырскими винными погребками и уютными гостиницами, его традиционные музыкальные фестивали и прежде всего слава города Моцарта постоянно привлекают в Зальцбург множество иностранных туристов. На узеньких улочках центральной части города — в антикварных магазинах, в пивных, в музеях и соборах — всегда услышишь многоязычный говор гостей из разных стран.

Но, пожалуй, никогда еще узкие улицы древнего центра не были так переполнены, как в тот вечер четвертого июля, когда Зальцбург ожидал приезда высокого гостя из Советского Союза. Красиво иллюминированные дворцы, храмы, памятники, возбужденная разноликая толпа, хлопотливые приготовления городских властей — все говорило о большом праздничном событии.

Не оправдались предостережения некоторых «провидцев», утверждавших, что в Зальцбурге, где всегда бывает много туристов из Западной Германии, «Хрущеву будет оказан холодный прием». Напротив! В Зальцбурге советские гости были встречены с особой теплотой и сердечностью.

Прежде чем отправиться во дворец Мирабель на торжественный ужин, устроенный хозяевами города, советские гости посетили небольшой старый дом, обращенный окнами на стремительный Зальцах. Здесь два века назад родился и провел свое детство лучезарный гений Вольфганг Амадей Моцарт. Сюда с благоговением приходят все, кому дорога музыка. В последние годы в доме Моцарта побывали многие советские композиторы и музыканты, приезжавшие в Австрию. Среди сувениров, присланных в музей в знак глубокого почитания великого композитора, подарки рядовых советских граждан, например портрет Моцарта, сделанный из металла учениками тбилисского ремесленного училища.

Директор музея Моцарта взволнованно сказал, что он рассматривает визит главы правительства великого государства как почитание памяти гениального австрийского композитора. Он попросил Н. С. Хрущева и его супругу расписаться в книге почетных гостей.

Чудесной мелодией Моцарта были встречены советские гости при входе в новый концертный зал Зальцбурга. Никита Сергеевич с большой похвалой отозвался об устройстве сцены, которая считается одной из самых совершенных по техническому оснащению во всей Западной Европе.

Повсюду — у дома Моцарта, перед входом в концертный зал, на площади перед дворцом Мирабель, где проходил прием, устроенный земельным правительством Зальцбурга — толпы людей, жителей Зальцбурга и иностранцев, которые восторженно приветствовали советского гостя. В толпе снова и снова скандировали слова: «Фриден!», «Пиес!», «Паче!»[182]

* * *

Для участников поездки останется незабываемой и грандиозная встреча советских гостей, устроенная жителями Граца — второго города страны, столицы зеленой Штирии.

Полагают, что основанный в XII веке Грац получил свое имя от славянского «градец». Он с давних пор и поныне играет важную роль в транспортных связях Центральной Европы с балканскими странами. Теперь Грац стал крупным центром машиностроения. На его заводах производят железнодорожное оборудование, турбины, станки, подъемные механизмы, в городе есть несколько предприятий химической, текстильной, полиграфической, кожевенно-обувной и пищевой промышленности.

В Граце проживает около двухсот семидесяти тысяч человек. Более половины самодеятельного населения занято в промышленности, более четверти — на транспорте и в торговле.

Город Грац имеет славные традиции и известен своими учебными заведениями — университетом, техническим институтом, Народной школой. В Грацском университете преподавали многие австрийские ученые, получившие международную известность. На одном из зданий в центре города висит мемориальная доска, напоминающая, что в этом доме проводил свои опыты великий астроном Иоганн Кеплер.

Во время летних музыкальных фестивалей улицы и парки Граца наполнены чудесными оперными мелодиями, веселыми вальсами, народными песнями. Штирийцы, так же как и тирольцы, большие мастера «йодлей», и тоже, как они, любят на праздниках с чечеткой и звонкими выкриками отплясывать старинные национальные танцы.

Вокруг площади перед вокзалом, куда прибыл поезд с высоким советским гостем, собрались десятки тысяч жителей Граца. Полицейские героическими усилиями сдерживали напор толпы, чтобы оставить свободным путь, по которому гости должны были пройти в гостиницу. Но этих усилий хватило только до тех пор, пока штирийцы не увидели Н. С. Хрущева, вышедшего в город из дверей вокзала. Могучей волной разорвало полицейскую цепь: народ хлынул навстречу долгожданным гостям. Казалось, весь город обнял советских посланцев. В стихийном многотысячном порыве было так много неподдельной горячей симпатии, что каждому, кто видел это, стало навсегда и предельно ясно: напрасными оказались усилия тех, кто многие годы пытался вливать антисоветский яд в сердце и разум народа.

* * *

Слово «соревнование» редко можно применить в буржуазном государстве. Но, пожалуй, именно о соревновании нужно говорить, когда рассказываешь о том, как встречали советских гостей города Австрии. Каждый новый город намеченного маршрута не хотел уступать тому, другому городу, который принимал Н. С. Хрущева накануне: Линц не захотел уступить Вене, Зальцбург — Линцу, а Грац — Зальцбургу. Не ударил Лицом в грязь и небольшой, но очень колоритный городок Филлах.

Филлах второй по значению город Каринтии[183], железнодорожный и шоссейный узел на юге Австрии. Через Филлах едут тысячи иностранных туристов — летом на теплые альпийские озера Каринтии, зимой в горы на лыжные курорты. Международной известностью пользуется самое теплое каринтийское озеро Вёртерзее, на берегах которого построено множество отелей, пансионов, вилл и частных курортов. Здесь отдыхают и развлекаются люди с большим достатком. Широко используются для летнего отдыха и другие озера Каринтии — Оссиахерзее, Мильштеттерзее и др.

Жители Филлаха компенсировали свою сравнительную малочисленность необычайным, даже в условиях этой поездки, гостеприимством и открытой демонстрацией своей горячей симпатии к Советскому Союзу.

В отель, где остановились советские гости, направились делегации рабочих разных профессий. Посланцы горняков добились, чтобы другие пропустили их первыми, потому что, как заявили горняки; «Хрущев наш товарищ по труду».

Вперед из рядов делегаций, одетых в традиционные праздничные костюмы горняков — черные форменные куртки и высокие цилиндрические шапки с султанами, — вышел Карл Рейтер.

— Дорогой товарищ Хрущев, товарищ премьер-министр Союза Советских Социалистических Республик, — с волнением сказал он. — Мы, рабочие свинцовых рудников Клейберга, приветствуем тебя как премьер-министра, но прежде всего как бывшего горняка и передаем тебе горняцкий привет — глюк ауф![184]

Шахтеры подарили дорогому гостю на память образцы добываемой ими свинцовой руды и пригласили к себе на шахту. Никита Сергеевич поблагодарил и несколько минут тепло беседовал с горняками.

Приблизилась с нетерпением ожидавшая своей очереди делегация железнодорожников, также одетая в свою парадную, праздничную форму. Глава делегации Карл Нейвирт от имени всех благодарил Н. С. Хрущева за его борьбу ради мира на земле, за его инициативу при подписании Государственного договора с Австрией.

— Просим вас, товарищ Хрущев, — сказал К. Нейвирт, — как представителя первого в мире рабочего государства и в дальнейшем выступать за то, чтобы народы могли жить в условиях мира и свободы.

Потом подходили делегации химиков, женщин Филлаха, жителей Восточного Тироля. Все поверяли Никите Сергеевичу свои заветные надежды и мысли, благодарили его за неутомимую деятельность на благо народов, вновь и вновь дарили ему свои скромные трогательные подарки. Советские гости делали ответные подарки, отвечали на многие волнующие вопросы.

Последней подошла делегация коммунистов Филлаха. Во время серьезной беседы с Н. С. Хрущевым коммунисты горячо заверили его в своей верности учению марксизма-ленинизма, от души желали всему советскому народу новых успехов в строительстве коммунизма.

Волнующие, незабываемые встречи Н. С. Хрущева с жителями Вены и других городов — яркое свидетельство симпатии и уважения австрийского народа к Советскому Союзу. Эти встречи убедительно показали: австрийцы помнят все доброе, что советский народ сделал для их родины, считают его своим большим другом.

В беседах с государственными деятелями, руководителями разных партий, рабочими, крестьянами, предпринимателями, служащими, мелкими торговцами, студентами и представителями других слоев населения Н. С. Хрущев постоянно подчеркивал необходимость объединения сил в борьбе против угрозы войны, популярно рассказывал о мероприятиях и предложениях советского правительства, направленных к разоружению и оздоровлению международной обстановки. Поэтому естественным и, вероятно, главным результатом поездки было увеличение числа наших друзей.

Перед отъездом Н. С. Хрущев выступил по венскому радио и телевидению. В этот час почти вся страна от мала до велика находилась около радиоприемников и телевизоров. Слушали радио рабочие Флоридсдорфа и ФЁСТа, горняки Штирии и лесорубы Тироля, крестьяне, служащие, студенты, лавочники. В нескольких венских кафе, где установлены телевизоры, задолго были заняты все места. Даже в машинах, находившихся в пути, были включены приемники. Глубокое и убедительное выступление главы советского правительства, проникнутое чувством доброжелательности и гуманизма, оставило неизгладимое впечатление в умах и сердцах австрийских граждан.

«Вернувшись на родину, — сказал в конце своего выступления Н. С. Хрущев, — мы скажем, что в Австрии у нас есть много хороших, верных друзей…»

Заключение

Вместе с другими советскими журналистами я сопровождал Н. С. Хрущева в поездке по городам Австрии. В своих репортажах для наших газет мы рассказывали о его встречах с государственными деятелями и простыми людьми Австрии. Для меня это была самая трудная и самая почетная корреспондентская работа за шесть лет. Во время поездки я как-то по-новому взглянул на Австрию, на те давние и совсем новые узы дружбы, которые связывают ее с нашей страной. Тогда и зародилась у меня мысль собрать все записи о своей жизни и работе в Австрии в книгу очерков.

Мне хорошо помнится последний день, проведенный в Вене. Именно тогда мое решение о книге созрело окончательно.

В тот последний день я встал очень рано, мне хотелось не спеша прогуляться по самым красивым улицам Вены. Прощальная прогулка…

Как хороша ты, Вена, в утренние часы! Солнце чуть позолотило величавые здания Ринга, кудрявую зелень твоих бульваров, темно-серые готические башни и разноцветные прямоугольники новых домов. Улицы отдыхают от машин. Редкие прохожие не тревожат голубей, мирно воркующих под каштанами около скамеек. Кажется, я даже слышу тонкий писк стрижей в бездонном синем небе.

В последний раз смотрю на древнего Стефана, вдыхаю еле уловимый аромат роз, доносимый ветерком с цветочного рынка, слышу хриплые голоса венских газетчиков… Мне немного грустно.

Все-таки, как незаметно пролетели шесть лет! Кажется, только вчера я приехал сюда, оставил чемоданы в Гранд-отеле и в первый раз вышел на Ринг.

Будто вчера я впервые сидел в кафе с Альфредом Верре. Он рассказывал о последних днях войны. Потом мы поехали на Венское кладбище. Я очень надеялся тогда и очень боялся увидеть на камне фамилию Саши…

Шел дождь, шелестели капли в осенних листьях. Мы бродили по дорожкам среди памятников и могил, словно читая великую грустную книгу о прошлом Вены. Стояли с непокрытой головой около нашего каменного воина с приспущенным полковым знаменем… Около памятника королю вальсов… А потом, когда дождь затих и небо стало светлее, вдруг издалека донесся неожиданный и таинственный голос кукушки. Я мысленно спросил ее по-немецки: «Kuckuck sage mir, wie lange werde ich leben?» — «Сколько лет буду жить?» Почему-то по-немецки… Наверное, потому, что рядом был Альфред Верре, и потому, что она все-таки была не наша подмосковная, а венская кукушка…

Так что же было со мной потом, за эти долгие шесть лет? Сумею ли я рассказать своим друзьям самое главное о том, что я увидел, узнал, понял? А может быть, я расскажу им все, а они сами поймут, что главное?

В Австрии у меня теперь тоже есть друзья. Я не собираюсь причинить им боль своей книгой (как было больно мне, когда, возвратясь из Москвы, иные австрийские журналисты клеветали на мою родину). Расскажу только то, что видел сам, что знаю наверное, в чем убежден.

Прощай, Вена! Увижу ли я тебя еще когда-нибудь? Ты была добра ко мне…

Прощай!

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Руководители Компартии на первомайской трибуне

Нефтяники Нижней Австрии — один из самых боевых отрядов австрийского пролетариата

Домохозяйки демонстрируют против дороговизны

Пикеты бастующих нефтяников. Они решили не допустить массовых увольнений. Март 1959 года

Эта старая женщина живет на бульварах

Даже хороший урожай винограда не обеспечивает крестьянину сытый год. Все зависит от «конъюнктуры цен»

Двор бургенландского крестьянина

Гидроэлектростанция на Дунае Иббс-Персенбойг

Иоганн Коплениг среди участников праздника «Фольксштимме»

Нужно попасть мячом прямо в ненасытное хайло «МММ»!

С большим интересом слушают рабочие речь своего «Пепи» — председателя венской организации КПА Йозефа Лаушера

Идет «Свободная австрийская молодежь»

Памятник генералу Карбышеву в бывшем концлагере Маутхаузен

Шоссе, проложенное через перевал Грос-Глокнер, — гордость австрийских дорожников

Курортное тирольское селение Альпбах

Прекрасны озера Австрии

Молодые австрийцы танцуют старинный народный танец

Тирольская деревня зимой. Дома в деревне строятся так, чтобы выдержать неожиданное сползание снегов с гор

Самое красивое здание австрийского барокко — Штифт ам Мельк. Якоб Прандтауэр строил его четверть века

Зальцбург. По красоте расположения этот город называют наземной Венецией

Дымный «Донавиц» — второй металлургический комбинат Австрии

Новая автострада Вена — Зальцбург

На берегу Зальцкаммергута. Гости из города помогают своим деревенским родственникам запасать на зиму сено

«Willkommen!» — «Добро пожаловать!»

Встречают высокого гостя из Советского Союза

Много видел на своем веку голубой Дунай. В его чистом зеркале отразилась вся долгая и сложная история Австрии

Памятник советским воинам на Центральном венском кладбище

Венский старожил Альфред Верре

Самая большая торговая улица Вены — Марияхильферштрассе

Стократ воспетый красавец Дунай, к тому же и великий труженик

Площадь Героев около дворца Хофбург. Вдали видна башня Венской ратуши

Карлскирхе в праздничном освещении. Бессмертное творение Фишера фон Эрлаха

Собор святого Стефана — одно из чудес европейской архитектуры

Бывшая загородная резиденция Габсбургов — дворец Шенбрунн. Теперь это музей и парк для гуляний

Грихенбайзель вы найдете по фигуре Милого Августина над входом

Самый величественный памятник Вены — Карл-Маркс-хоф

Ринг

На Ринге стоит знаменитая Венская опера

На Ринг выходят бастующие со своими требованиями к правительству. Демонстрация врачей около парламента

Памятник Славы на Шварценбергплатце. Золотом на мраморе написано: «Вас никогда не забудет народ»

Старая добрая Вена!

Памятник лучезарному гению

Бергкирхе в Эйзенштадте. Здесь похоронен Иозеф Гайдн

В скромном домике на Пфарерплатце жил великий Бетховен

Нищий артист на Грабене

Таким был подлинно народный театр «Скала». Теперь он разобран на кирпич

Вечная мелодия короля вальсов.

Памятник в Городском парке

Крупнейший драматический театр страны — Бургтеатр

Образец стиля модерн в венской архитектуре — Штадтхалле

«Там, где смелые ходят над кручей»

Дитя Тироля

Королева виноградарей

Деревенский праздник урожая в долине Вахау

Обзорная карта Австрии.

Цифрами обозначены провинции (земли): I — Форарльберг, II — Тироль. III — Зальцбург, IV — Верхняя Австрия, V — Нижняя Австрия, VI — Вена, VII — Штирия, VIII — Бургенланд, IX — Каринтия

INFO

Степанов Л.

В зеркале голубого Дуная

М., «Мысль», 1964

312 стр. с илл. и карт. (Путешествия и приключения)

Леонид Леонидович Степанов

В ЗЕРКАЛЕ ГОЛУБОГО ДУНАЯ

Редактор С. И. Капелуш

Младший редактор В. А. Мартынова

Художественный редактор А. Г. Шикин

Технический редактор Э. Н. Виленская

Редактор карт А. В. Голицын

Корректор В. Ф. Широкова

Т—01515. Сдано в производство 4 IX 1963 г. Подписано в печать 7 I 1964 г. Формат 84x108/32. Печатных листов 9,75, вкл. 2,46. Условных листов 18,45. Издательских листов 18,68. Тираж 40 000. Цена 59 коп. Заказ 836

Издательство социально-экономической литературы «Мысль»

Москва, В-71, Ленинский проспект, 15.

Первая Образцовая типография

имени А. А. Жданова Главполиграфпрома

Государственного комитета Совета Министров

СССР по печати.

Москва, Ж-54, Валовая, 28

Примечания

1

Франц Грильпарцер (1791–1872) — крупнейший австрийский драматург и поэт времен монархии. — Прим. ред.

2

Учи скорее русский! — Прим. ред.

3

Это были листки из книги Ганса Римера «Вена», изданной в Австрии в сентябре 1945 года.

4

Стефан Цвейг (1881–1942) — крупнейший австрийский писатель. Покончил жизнь самоубийством в эмиграции во время оккупации Австрии. — Прим. ред.

5

Так называют в Вене маленькую лавочку, где продают газеты, журналы, папиросы, канцпринадлежности и др.

6

Адольф Шерф — нынешний президент Австрийской Республики. — Прим. ред.

7

Каленберг и Леопольдсберг — окраинные вершины Восточных Альп. Гринцинг и Деблинг — венские районы, подступающие к Каленбергу и Леопольдсбергу. — Прим. ред.

8

Были попытки установить судоходство на реках Инн, Мур, Драва и Траун, но они не дали положительного результата. — Прим. ред.

9

Бард — певец-поэт у древних кельтов. — Прим. ред.

10

Во время Итальянского и Швейцарского походов А. В. Суворова против французов (1799) союзные австрийские генералы вели двойную игру и несколько раз ставили русскую армию в тяжелое положение. — Прим. ред.

11

По официальным данным за 1962 год, население Австрии составляет 7 073 807 человек, население Вены — 1 627 566 человек. — Прим. ред.

12

Открытие Венской Государственной оперы после реставрации ее здания, пострадавшего во время войны, состоялось 5 ноября 1955 года. — Прим. ред.

13

Шестикилометровый Ринг делится на несколько частей; Опернринг — та часть, что около Оперы, — Прим. ред.

14

На Ринге находится новое здание Бургтеатра. Этот крупнейший драматический театр страны, основанный в 1776 году, прежде был размещен в другом здании. — Прим. ред.

15

Для восстановления Бургтеатра, так же как и Оперы, понадобилось более десяти лет.

16

Теперь к университету пристроен большой современный корпус, где условия для занятий гораздо лучше, чем в старом. — Прим. ред.

17

Редутензал.

18

Часть Хофбурга, которая была построена последней, перед первой мировой войной. — Прим. ред.

19

Площадь Бальхаузплатц такой же нарицательный термин в Австрии, как, например. Белый дом в США. — Прим. ред.

20

Евгений Савойский командовал австрийской армией во время турецкой осады Вены в 1683 году. — Прим. ред.

21

Считается, чго эрцгерцог Карл отличился в битве с французами при Асперне 21–22 мая 1812 года. — Прим. ред.

22

Straßenkreuzer — так в Вене называют широкие низкие машины, как правило, американского производства.

23

Собор святого Стефана. Венцы зовут его Стефансдом или Стефан, — Прим. ред.

24

Клерус, клир — высшее духовенство католической церкви. — Прим. ред.

25

Восстановительные работы в соборе святого Стефана продолжались десять лет и обошлись более чем в 20 млн. шиллингов.

26

Киш Эгон Эрвин (1885–1948) — чешский писатель и журналист. Особенно известен благодаря своему острому описанию жизни буржуазного общества, — Прим. ред.

27

Среди других членов Габсбургской фамилии там похоронено двенадцать императоров и пятнадцать императриц,

28

Католическая церковь Мария ам Гештаде была построена неким «мастером Михаэлем» в начале XV века.

29

Блютгассе— Кровавый переулок.

30

Переулок красивого фонаря.

31

Крохотная автомашина, чаще всего одно- или двухместная, — Прим. ред.

32

Ausverkauf— распродажа уцененных товаров устаревшего фасона или имеющих какой-нибудь изъян. Такая распродажа обычно бывает по окончании летнего и зимнего сезонов.

33

Хальбштарке — буквально «полусильный». Ироническое прозвище молодых хулиганов, подражающих «сильным личностям» из американских «боевиков».

34

6 сентября 1683 года началось освобождение Вены от турецкой осады, — Прим. ред.

35

Пригороды Вены, прославленные своими сортами виноградного вина.

36

Лоджия — открытая галерея, примыкающая к стене. — Прим. ред.

37

Шуцбунд — организация вооруженных рабочих-социалистов. — Прим. ред.

38

Композиторы Иоганн Штраус — отец, Иоганн Штраус — сын и его братья, также композиторы и музыканты. — Прим, ред.

39

Бетховен умер 24 марта 1827 года, а Шуберт 19 ноября 1828 года. — Прим. ред.

40

Этот музей Хофбурга носит название — Schalzkammer.

41

Здания построены по планам Карла Хазенауэра и Готфрида Земпера (1870–1891). — Прим. ред.

42

Социалистическая партия Австрии, в дальнейшем — СПА.

43

Примечательно, что все дворцы Габсбургов были окрашены в желтый цвет. «Kaisergelb», как говорят венцы.

44

Советский Союз был единственной великой державой, заявившей протест в Лиге наций по поводу аншлюсса. — Прим. ред.

45

Конституционный закон о постоянном нейтралитете Австрии был принят австрийским парламентом 26 октября 1955 года. Он гласит: «В целях длительного и постоянного утверждения своей внешней независимости и неприкосновенности своей территории Австрия добровольно заявляет о своем постоянном нейтралитете. Австрия будет поддерживать и защищать его всеми имеющимися в ее распоряжении средствами.

Для обеспечения этих целей Австрия в будущем не будет вступать ни в какие военные союзы и не будет допускать создание военных опорных пунктов чужих государств на своей территории».

46

В марте 1961 года в Вене был 74 481 жилой дом. 36 382 дома из этого числа построены до 1919 года («Арбейтер цейтунг», 1963, 3 февраля).

47

20 сентября 1959 года,

48

Следует отметить, что во время денацификации Австрии в первые послевоенные годы на службу в полицию поступило довольно много коммунистов и социалистов. Часть из них служит и теперь.

49

Слова из забытой оперетты Карла Комзака, Популярное шуточное приглашение на веселье.

50

Лучшая реклама — имя.

51

Моток ниток.

52

В отдельных случаях сохранено написание оригинала. — Прим. оцифровщика.

53

Одна восьмая литра.

54

Фашинги — зимние праздники в Австрии, похожие на русскую масленицу. — Прим. ред.

55

Район Вены, расположенный за Дунаем. — Прим. ред.

56

Портативный радиоприемник в виде небольшой коробки или чемоданчика. — Прим. ред.

57

Слово «вульгарный» первоначально означало «народный». Потом оно стало употребляться в значении: «грубый», «примитивный».

58

Селение Рорау (хорватское название — Третник) находится в Австрии, неподалеку от Венгрии. — Прим. ред.

59

Моцарт умер в 1791 году на тридцать шестом году жизни. Гайдн, бывший старше Моцарта на двадцать четыре года, скончался в 1809 году. — Прим. ред.

60

Письмо И. Гайдна от 22 сентября 1802 года.

61

«Фольксштимме», 1958, 22 июня.

62

Там же.

63

Фильм «Франц Шуберт», заснятый в первые послевоенные годы. Демонстрировался в Советском Союзе. — Прим. ред.

64

Пфарерплатц находится в Хайлигенштадте, составляющем часть XIX района Вены.

65

Бетховен был старше Шуберта на двадцать семь лет,

66

Мемориальная квартира.

67

Павловск — дачное место около Петербурга. И. Штраус дирижировал там в летние сезоны 1855, 1865, 1869, 1872 и 1886 годов.

68

Дом, где родился Моцарт, на берегу Зальцаха.

69

Стоимость в то время двух килограммов мяса или одной средней по цене книги.

70

Австрия делится на девять провинций (земель): Нижняя Австрия, Верхняя Австрия, Штирия, Бургенланд, Зальцбург, Тироль, Форарльберг и имеющая статус земли столица Вена, — Прим. ред.

71

Фердинанд Раймунд (1790–1836).

72

Иоганн Непомук Нестрой (1801–1862).

73

Хойриген — праздник молодого вина. Венский окраинный район Гринцинг славится своими погребками и распивочными, где хойриген празднуют круглый год. Фашинги — см. сноску 53. — Прим. ред.

74

Несколько лет назад Рауль Аслан умер.

75

Макса Рейнгардта иногда называют «Станиславским в немецком театре». Родился Макс Рейнгардт в Австрии в городе Бадене, близ Вены. Он учился в драматическом отделении венской консерватории и начал свой путь артиста в Зальцбурге. В последующем его деятельность была связана с Берлином, но Макс Рейнгардт сыграл большую роль в развитии театра Иозефштадт, где он работал в двадцатых годах. В 1933 году после прихода фашистов Макс Рейнгардт эмигрировал из Германии. Не дожив до конца войны, он умер на чужбине в 1943 году.

76

Главные печатные органы СПА и АНП. — Прим. ред.

77

Так же прекрасно несколько лет назад перевел Гуго Гуперт поэму Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре». До этого она была знакома широкому читателю в Германии и Австрии только по названию.

78

Биллиард без луз с тремя шарами.

79

Мюзикбокс — музыкальный проигрыватель-автомат,

80

Весенняя усталость,

81

Вена-река.

82

Лыжного курса.

83

Сапожник! Заклепка!

84

Бадминтон. — Прим. ред.

85

«Аllе Vöglein sind schon da

Alle Vöglein alle» —

«Вот все пташки собрались» —

веселая застольная песня австрийцев.

86

Для устройства такого фонтана вовсе не требуется много вина. Достаточно одной бочки. Благодаря небольшому приспособлению вино циркулирует.

87

Der Heurige — молодое вино.

88

«Шраммель» — известный в Вене квартет, существовавший в конце прошлого и начале этого века. Назван так в честь основателя Конрада Шраммеля и его сыновей, игравших в этом квартете. Иоганн Штраус сказал однажды, что «шраммель» прекрасно передает венский юмор и поэзию народных мелодий. Теперь «шраммель» популярен по всей Австрии. — Прим. ред.

89

Тяжелое похмелье. Буквально — «кошкино горе».

90

Сильвестр — последний день старого года.

91

В 1890 году. — Прим. ред.

92

Революционная песня «Рабочие Вены»,

93

В Австрии большинство библиотек платные. — Прим. ред.

94

Современные люди. — Прим. ред.

95

По сообщениям венской печати, девять машин из десяти пре-обретаются в кредит.

96

Задолженность австрийского населения за вещи, взятые в кредит, составляет 6,5 млрд, шиллингов. Подсчитано, что в среднем на каждую семью, пользующуюся кредитом, падает долг размером в 5000 шиллингов. «Фольксштимме», 1963, 24 февраля.

97

Точно 1 627 566.

98

В последние годы то же. В 1962 году в Вене родилось 19 550 человек, а умерло 26 195 человек (Иллюстрирте кроненцейтунг», 1963, 5 февраля).

99

«Нейер курир», 1959, 24 января.

100

Корн — австрийская хлебная водка. — Прим. ред.

101

По данным австрийского Института экономических исследований, среднемесячная зарплата рабочего в Австрии составляла в 1961 году 2160 шиллингов (включая оплату сверхурочных, отпускных, пособий многодетным семьям и др.). Средний прожиточный минимум для семьи из трех человек определялся в 2700 шиллингов.

По сведениям Венской больничной кассы, 78 % венских рабочих получали меньше указанной суммы, а 25 % меньше 1425 шиллингов.

102

Выступая по радио 6 апреля 1963 года, вице-канцлер Австрии социалист Б. Питтерман указывал на замедление экономического развития страны и призвал в этой связи население к дальнейшему сокращению потребления. Заявление Б. Питтермана было сделано вскоре после того, как стало известно о решении правительства еще раз «поднять цены на основные продукты питания». По подсчетам «Фольксштимме», общая сумма, на которую будут повышены цены, составит 1,75 млрд, шиллингов.

103

Тут можно заметить, что женщины в Австрии за ту же работу в среднем получают на 20–30 % меньше мужчин,

104

Столица земли Каринтии. — Прим., ред.

105

Особенно холодной и снежной была зима 1963 года В Вене замерз водопровод, встали трамваи, были прекращены занятия в школах.

106

Клуб журналистов и писателей Вены. А. Прокш выступал в клубе 17 декабря 1959 года.

107

«Тото» — сокращение от тотализатора. — Прим. ред.

108

Австрийская партия свободы (АПС) — реакционная прозападногерманская партия.

109

«Der Wohlfahrtsstaat — государство всеобщего благоденствия, благополучия.

110

Arbeitsgeber и Arbeitsnehmer.

111

Австрийская народная партия (буржуазная), далее АНП. Прямая наследница христианско-социальной партии, учрежденной в 1887 году. — Прим. ред.

112

Это положение Австрия сохраняет и поныне. Рабочие и служащие национализированных предприятий составляют 30 % от общего числа занятых в австрийском производстве (в Италии 25 %, в Англии—15 %, во Франции—14 %). «Проблемы мира и социализма», 1962, № 1, стр. 82 — Прим. ред.

113

К. Реннер — лидер и теоретик австрийских правых социал-демократов. В 1945—50 гг. — президент Австрии. — Прим. ред.

114

Конституция, статья 26.

115

На выборах 1962 года КПА собрала 3,04 % голосов, а Австрийская партия свободы — 7,05 %.

116

Клуб социалистов в Вене. Доклад был прочитан 27 октября 1959 года.

117

Будучи министром, О. Гельмер запретил деятельность в Вене Всемирного Совета Мира и Всемирной федерации профсоюзов. Умер в 1963 г. — Прим. ред.

118

Швехат — окраинный район Вены. — Прим. ред.

119

Теперь на этом посту Майер-Гунтхоф.

120

Ландтаги — парламенты австрийских провинций, земель. — Прим. ред.

121

«Фольксштимме», 1959, 16 декабря,

122

Там же.

123

Реприватизация (от слова privat — частный) означает — возвращение национализированного предприятия в частное владение. — Прим, ред,

124

«Зюддейче цейтунг», 1961, 20 декабря (подборка статей австрийских государственных деятелей и экономистов).

125

«F» — Freiheitliche Partei Österreichs — Австрийская партия свободы, точнее, Освободительная партия Австрии, в дальнейшем по тексту — АПС.

126

Курт фон Шушниг — последний канцлер Австрии перед аншлюссом, тесно связанный с Ватиканом. Подписал соглашение с гитлеровской Германией, приблизившее оккупацию Австрии. — Прим. ред.

127

Статья 4 Государственного договора запрещает «политический или экономический союз с Германией, в какой бы то ни было форме».

128

Квислинг — глава фашистского правительства Норвегии, предавший свою страну Гитлеру. Имя Квислинга стало нарицательным. — Прим. ред.

129

Хеймвер — вооруженная организация австрийской реакции в 20-х—30-х годах, пользовавшаяся поддержкой правительства. — Прим. ред.

130

Картельфербанд — полусекретный католический орден, представители которого неизменно находятся в буржуазной Австрии у государственного руля.

131

По данным австрийской печати, было закрыто около шестисот церквей, около двухсот монастырей, около полутора тысяч католических школ и учебных заведений. Тысячи служителей церкви перешли на службу в гитлеровские гражданские ведомства и в армию.

132

Академиками в Австрии называют людей с высшим образованием.

133

Der Laie — не специалист, не профессионал.

134

Даже по данным Международного католического института церковного социального исследования — IKARES, богослужение посещает только одна треть прихожан, а в «красной Вене» даже одна пятая.

135

По данным буржуазной газеты «Эстеррейхише тагесцейцунг» от 13 марта 1959 года, в Австрии из 28 высших учебных заведений, готовящих учителей и воспитателей, 14 принадлежит церкви и ее орденам. Церковь имеет 305 католических школ, в которых учится 37 тысяч детей. В этих школах преподают 1524 духовных лица и 1148 наемных учителей. Церковь хозяйка 415 детских садов и 190 кинотеатров. На теологических факультетах четырех университетов страны в 1958 году училось 700 студентов.

136

Имеется в виду последний Вселенский Собор 1963 года.

137

В 1962 году было вывезено машин и транспортного оборудования на 6,4 млрд, шиллингов. — Прим. ред.

138

Древесины в 1962 году было добыто около 10 млн. кубометров, нефти 2.3 млн. тонн. По выплавке алюминия Австрия занимает в Западной Европе примерно пятое место. — Прим. ред.

139

В 1962 году было произведено 17 807 млн. киловатт-часов электроэнергии; 12 127 млн. киловатт-часов дали ГЭС и 5680 млн. киловатт-часов тепловые станции. — Прим. ред.

140

Н. С. Хрущев, осмотревший «Капрун» во время своего визита, дал этой ГЭС высокую оценку. «Мы, — сказал Никита Сергеевич, — отдаем должное мастерству австрийских инженеров, техников и рабочих, которые в трудных горных условиях решили сложные технические задачи и создали одну из самых совершенных гидроэлектростанций в Европе», Дружественный визит. Гоополитиздат, 1960, стр. 117.

141

СНУ — Советское нефтяное управление. Так называлась организация, ведавшая в послевоенное время в Нижней Австрии бывшими немецкими нефтяными предприятиями, перешедшими к Советскому Союзу по Потсдамскому соглашению. В СНУ наряду с советскими специалистами работали австрийские инженеры, техники и рабочие. СНУ на протяжение всего времени вплоть до подписания Государственного договора снабжало Австрию нефтепродуктами по самым низшим в Европе ценам. Затем бывшие немецкие предприятия в соответствии с Государственным договором были переданы Австрии. — Прим. ред.

142

На особый счет переводились австрийские деньги за те товары и продукцию, которые Австрия получала в рамках «помощи» по плану Маршалла. Эти средства могли быть израсходованы только с разрешения американцев и только на те цели, которые они одобряли.

143

В 1956 году она составляла 3,4 тыс. тонн, в 1957 — 3,1 в 1958 — 2,8, в 1959 — 2,5, в 1960 — 2,4, в 1961 — 2,3, в 1962 — 2,4 тыс. тонн,

144

Europeische Wirtschaftsgemeinschaft.

145

«Нейес дейчланд», 1962, 10 апреля.

146

В 1962 году доля Западной Германии в импорте Австрии составляла 42,3 %, в экспорте 28 %. — Прим. ред.

147

В 1962 году Западная Германия экспортировала в Австрию товаров на 17 млрд, шиллингов, а закупала в Австрии только на 9 млрд, шиллингов. — Прим. ред.

148

Кроме того, имелись неподдающиеся точному учету долги частных лиц — австрийских предпринимателей, получивших кредиты и займы за границей.

149

Так называется программный документ КПА, принятый в 1958 году, — Прим. ред.

150

«Руки вверх!»

151

Плечом к плечу.

152

Референдум, затеянный Шушнигом, не состоялся, потому что накануне намеченного дня — 11 марта 1938 года — в Австрию вторглись войска Гитлера.

153

Площадь в Вене, где стояло здание гестапо.

154

«Восточная марка» — так называли фашисты Австрию во время аншлюсса.

155

Буквально «оборотни». Эсесовские террористы, убивавшие в конце и после окончания войны из-за угла советских солдат и местных патриотов.

156

АНП получила 81 парламентское место, а СПА — 76. Остальные 8 мандатов достались АПС.

157

Нежелательной персоной, — Прим. ред.

158

См. «Weg und Ziel». Спец, выпуск, 1958, март.

159

Компартию запретили в мае 1933 года. — Прим. ред.

160

Наш Хоннер.

161

Фридль Фюрнберг — секретарь ЦК КПА.

162

Начальные слова из «Хайлигенштадского завещания» Бетховена.

163

Между Гитлером и Муссолини в 1939 году было подписано так называемое соглашение об «оптации», в котором часть Тироля фигурировала как меновый товар. Жителям южного Тироля было предложено «очистить» территорию и переселиться в рейх Переселилось около 70 тысяч человек. «Очищение» прекратилось в 1943 году в связи с разгромом фашистской Италии и ее выходом из войны.

164

Несколько лет назад Шварценберг имел 24 тыс., а Лихтенштейн 33 тыс. гектаров земли

165

Данные 1962 года.

166

«Винер цейтунг». 1962, 7 июля.

167

В 1962 году в Австрии было 2 437 123 коровы, 2 849 248 свиней. 120 579 лошадей. — Прим. ред.

168

Так называют в Австрии немцев, живших до войны в одной из нынешних стран народной демократии, — Прим. ред.

169

Грюсготт — приветствие католиков в Австрии, вроде старорусского «бог в помощь».

170

Vereinigte Osterreichische Eisen — und Stahlweke.

171

В. И. Ленин. Пролетарская революция и ренегат Каутский. Соч., т. 37, стр. 242, изд. V.

172

Социалистический Интернационал — объединение правых социал-демократических партий, — Прим. ред.

173

Съезд проходил в мае 1958 года.

174

Это было вскоре после принятия новой программы СПА. Австрийские газеты намекали на то, что подобным образом Бенедикт Каутский был вознагражден за свой «труд». В том же, 1958 году Б. Каутский умер.

175

Зарубежное бюро СПА в Лондоне, которое возглавляли Оскар Поллак и Карл Чернец, сделало заявление, в котором подчеркивалось: «Лондонское бюро австрийских социалистов заявляет, что во избежание недоразумений оно не будет употреблять выражение «независимая Австрия».

176

Рассказ К. Штайнхардта воспроизводится по моим записям в блокноте. — Л. С.

177

КПА была создана 3 ноября 1918 года,

178

«ФПЕ» — профсоюзная фракция, объединяющая коммунистов и беспартийных.

179

Корпоранты — члены реакционных студенческих корпораций. Пфадфиндеры — полуспортивная организация, находящаяся под влиянием правых партий. Бурши — парни; употребляется обычно в немецком языке как нарицательное слово для молодчиков из студенческих корпораций. — Прим. ред.

180

В Маутхаузене был замучен генерал Д. М. Карбышев. Фашисты обливали его на морозе водой до тех пор, пока он не превратился в глыбу льда. Теперь на месте казни героя стоит памятник, вырубленный из гранита советским скульптором В. Цигалем. Автор большого памятника советским гражданам, погибшим в Маутхаузене, о котором пойдет речь ниже, также В. Цигаль. — Прим. ред.

181

Так сокращенно называют сталевары Линца свой производственный процесс варки стали методом кислородного дутья (Линц — Донавиц).

182

Мир — по-немецки, по-английски, по-итальянски.

183

Столица Каринтии город Клагенфурт находится на восточном берегу озера Вёртерзее, Население около 70 тыс. человек. — Прим. ред.

184

Glück auf! — приветствие и пожелание счастья у австрийских горняков.

Content

ЛЕОНИД СТЕПАНОВ
В ЗЕРКАЛЕ ГОЛУБОГО ДУНАЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ КАЛЕЙДОСКОП ВРЕМЕН

Вена помнит…

В зеркале голубого Дуная

Ринг

Католические достопримечательности

«Забыв о календаре и часах…»

Памятники бывают разные

От набедренной повязки Христа до корсетов Марии-Терезии

Шенбрунн и Бельведер

«Остальная» Вена

ЧАСТЬ ВТОРАЯ СВЕТОТЕНИ АВСТРИЙСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Существует ли «венский характер»?

Раскрепощение музыки

Традиции и модерн

Кое-что о венском театре

«Келлертеатры», кабаре, цирк, «Айсревю»

«Свободная пресса»

Завсегдатаи кафе

Штадтпарк и Пратер

«Больше бассейнов — меньше больниц»

«Alle Vöglein sind schon dal»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ БУДНИ

Дети или машина?

«Постарение» нации

Разговор со средним рабочим

Манна небесная

О системе социального страхования и о душе

Wohlfahrtsstaat и его изобретатели

«МММ», «Народная партия» и «народный капитализм»

Зеленщик Франц Шрамм и многие ему подобные

Партия нового аншлюсса

Метаморфозы католической церкви

Идиотский вопрос или главное в австрийской экономике

«Путь Австрии и социализму»

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ЛЮДИ БЕЗ МАСОК

Шларафия

Тирольские картины

У «Милосердных сестер»

Вверх по Дунаю

Граф не переносил коммунистического духа

Бенедикт Каутский — О. П

Самый старый и самый молодой

Вена Фестивальная

Незабываемые дни

Заключение

ИЛЛЮСТРАЦИИ

INFO

Примечания