Надежда Ожигина

Руда. Возвращение. Скрижали о Четырех

Предтеча

Посох с серпообразным навершием хищно свистнул, отражая рубиновый блеск затменного солнца, располосовал влажный воздух, рассек лицо не сумевшего заслониться противника, того откинуло на пять футов, но раненый тотчас вскочил, бросился, метя в висок. Кровь заливала ему глаза, дышал он надсадно, с рвущим легкие хрипом, и дрался – как перед разверстой могилой, отчаянно выкладываясь в каждом рывке.

Эрей принял удар, поймав меч на посох, закрутил, заставляя врага потерять не оружие, так равновесие, краткий разворот, сближение, – и скрытый в подпорке клинок пробил живот Стагнара вместе с кольчугой. Какое-то время они стояли, вплотную, почти обнявшись, точно партнеры в танцевальной зале. Кровь сочилась из губ наемника, принуждая ноздри мага трепетать в предвкушении чужой смерти. Стагнар в последний раз захрипел и потянулся пальцами в латной перчатке к горлу убийцы. Эрей отступил назад, отпуская посох, и воин медленно упал на спину, вцепившись рукой в древко. Тело подпрыгнуло, взорвалось гейзером горячей крови, зрачки отразили далекие звезды, но веки упали, как флаг над крепостью. Воин дернулся в последний раз, будто кланялся зрителю, и растаял в последних лучах.

Эрей оттер пот и хищно прищурился, подбирая освобожденный посох. Удовлетворенно кивнул. Этот призрак вышел удачнее прочих, сильный и злой, мастер каких поискать. С таким сражаться – что учиться заново.

Он прошел в замок, ощущая его пустоту острее, чем прежде, вспоминая пиры, что закатывал дед, старый Брагант Э’Вьерр, вновь и вновь поражавший соседей. Ныне и роскошь, и сотня слуг, фамильные земли древнего графства, само имя его и воинская доблесть остались в прошлом. Не возродить, сколько ни бейся. Как не воскресить жену.

Она ушла к Седой Деве, его Анамея, во время страшного мора. И разум угас от потери, заставив искать быстрой смерти, достойной великого воина. Что было безумней попытки прорваться сквозь границу Аргоссы? Не грех, а подвиг, баллады слагать после гибели, если будет кому. А он прошел. Пропустили. Он, воин, нес в своих жилах семена темной магии. Он оказался угоден и проклят.

Вспомнилось вот, надо же… Сотню лет пытался забыть.

Память – ты проклятье и жертвенный крест обретших бессмертие! Давно нет жены и приемного сына, и внук убелен сединами, как инь-чианьский утес, а все вспоминается, вспоминается. Чувства умерли, сердце мертво, а память упорной звериной хваткой цепляется в прошлое, дура безмозглая. Потому что нравится вспоминать, каково это – быть человеком.

Опасно забавы ради воскрешать недругов из той, рыцарской, жизни. Стагнар, продавший Анамею жрецу, был силен и упорен, но не стоил мучений, вызванных дурой-памятью. Два года Эрей не посещал могилу жены. Два года. С тех пор, как ушел из внешнего мира, натворив дел не по Силам.

Маг искупался в горячем источнике, смыл тяжелый въедливый пот. Здесь, в купальне, отделанной обсидианом, тишина звенела, как обеденный гонг, отражаясь от стен, висела на радужных каплях пара, ловя каждый звук и шорох.

«Неладное со мной творится, – он вскрыл печать на узком кувшине и глотнул терпкую горечь полыни, собранной ночью на капище. – Замкнутый круг. Дерусь до одури, чтобы забыться, изнуряю тело и разум, а становится только хуже. Воспоминания, предчувствия. Совсем размяк. Неладное со мной. Или с миром?»

Прислушиваясь к тишине, он вдруг представил, что высказал бы о его забавах Темный Совет Аргоссы. Здесь, в Сумасшедшей стране, не признавали оружия, кроме Силы, и боевой посох Эрея то смешил, то безмерно раздражал. Однажды его попытались сломать, давно, в период учебы, наставник вмешался…

Маг вздрогнул и порывисто встал, расплескивая полынный настой.

Учитель. Давненько они не встречались на тропинках Аргоссы.

Чем ты занят теперь, учитель?

Скорее сердцем, а не умом Эрей почуял, что наставник покинул Аргоссу и перенес свой замок во внешний мир. Оно осмелилось биться сильнее, ускорившись на полтакта, дурацкое полумертвое сердце, столь же неуместное для мага Аргоссы, как и оружие из мира людей. Всколыхнуло волну предчувствий, и та окатила с головой, заставляя мозг работать, собирать воедино факты.

Он был слишком человеком, темный маг Эрей, бывший советник Императора. Он был слишком нечеловеком. Безупречная линия логики уподобилась отточенному клинку. Император в опасности, ему вновь нужен щит.

Верный щит готов к бою. Ферро Инстави!

Веда о сотворении Мира

В начале была Пустота.

Одни называют Ее Предначальной, иные – просто Пустыней. Она была всеобъемлющей и охватывала Самое Себя, колыхалась и росла в Пространстве без Воздуха, Воды, Земли и Огня.

Без Тьмы. И без Света.

Упало в лоно Пустоты перо Солнечной Птицы Эйсвиэрь, пролетавшей Мимо, и осветило Ее.

Упало в Свет Семя Замысла – и родился Мир.

Чистый, беспомощный, как капля Небесной Росы, перетекал Он и жался к Свету. Но, как ни старался, не мог быть светлым весь, целиком.

В том месте, где закрывал Он Собою Свет, родилась Тень.

Потом в Мир пришли Боги.

Первый указал на Свет и сказал: «Это хорошо!»

Второй коснулся Тьмы и согласился: «Это хорошо!»

Пустыня теснила, и Они, действуя согласно, заключили Каплю Мира в Божественные Полусферы. Так появилась Светлая сторона Мира и Темная Его сторона.

И на Светлой стороне родились Вода и Воздух.

И на Темной – Огонь и Земля.

А из Помыслов Божьих возник Камень Мира.

И Кольцо Некованое.

1

Советник

Денек выдался скучный и серый. Такие дни случались редко, и Император не мог придумать, чем занять себя в непогоду. Новая болезнь Рандиры сорвала паломничество в Венниссу, моросящий дождик не располагал к прогулкам, а придворные не решались беспокоить по пустякам.

«Ранди… Никак не оправится, бедняжка, может, теплый климат Ю-Чиня не пошел ей на пользу? Монахи говорят, на ней сильная порча, но я знаю: виноват только я…»

Император закрыл книгу, одну из многих, что никак не удавалось прочесть. Строчки не цепляли мысли, те летели куда-то мимо, прочь из дворца, из Столицы… Мыслям было тесно во дворце.

«Знаю, в чем дело. Волки снились! Опять снились волки, целая стая. Часто стали видеться, слишком, чтобы жить спокойно».

Он невольно вздрогнул, вспоминая сон, наполненный волчьим воем и безысходностью. Он, великий Император Ферро, снова стал двенадцатилетним мальчишкой, отбившимся от охоты отца, заплутавшим в родном лесу, точно в колдовской чащобе. Снова было душно и мрачно, за деревьями мерещились тени, и кобыла, взвившись свечкой, сбросила седока, умчавшись прочь, стремясь обратно, в солнечный блеск знакомой дубравы. Он видел, кто напугал кобылу, и понимал, что погиб.

Волки. Десяток или два, а сколько их еще скрывалось за деревьями? Они окружили поляну и медленно сходились, уверенные, что добыча не ускользнет. Суровые могучие звери Инь-Чианя, невозможные в ю-чиньском лесу!

Император вздохнул, скосив глаза на запястье. Глубокий шрам отозвался привычной болью, усиливавшейся к грозе. Памятка о мощном прыжке вожака; его челюсти пробили кольчужную оплетку перчатки и чудом не сломали кости. Вожака он убил, ткнув вслепую кинжалом, а остальных… Память услужливо нарисовала тень, прорвавшуюся из ниоткуда, кровь и клочья шерсти по поляне, отступающую стаю, покорно пригнувшую шеи.

Не к добру снятся такие сны. Сродни дурным пророчествам. Душно ему во дворце, как в ловушке, Единый Бог, к этому ли он стремился!

«Нужно будет отправить посольство в Сельту, – решил он, с усилием возвращаясь в реальность. – Снова область на грани срыва. Бунтари неугомонные! Посольство и полк сопровождения. Намеком».

Тонкие холеные пальцы огладили старинный корешок. Император смотрел на свои руки и думал, что так, пожалуй, и приходит старость. Через три года ему стукнет полсотни, а там… Нет, нужно срочно встряхнуться, войну кому-нибудь объявить, той же Сельте, будь она неладна! И приказать седлать коня, черт с ней, с погодой промозглой! Одному съездить в Венниссу, свечку за здоровье жены запалить, сына проведать…

Робкие тени ожили в дальнем углу кабинета, задвигались, зашуршали, поползли по стенам паутиной. Император вздрогнул и отложил фолиант, прислушиваясь к шуршанию. Тишина. Сдавила виски так, что слышен заполошный стук сердца. А может, это стучались сны, скреблись, становились явью, и стоило кликнуть стражу, пусть случится переполох, все можно будет потом объяснить, все… кроме трупа государя в пустом кабинете. Там, в углу, возле камина, кто-то вставал в полный рост, нарастал, проявляясь в тени портьеры, от него веяло холодом и первозданной Тьмой.

Император небрежно потянулся в кресле, не сводя глаз с растущих теней, пальцы его, пусть холеные, но сильные пальцы воина впились в рукоять меча, лежавшего на столе. Вот так, уже лучше, и появились силы улыбнуться противнику, хищно и радостно, как улыбаются нежданной удаче, хватая ее пятерней. Древний меч ни разу не покидал ножны, Император и сам не знал, кто из них кого охраняет, но раз пришел час, колебаться бессмысленно. Он медленно потянул клинок и на треть вынул из потрепанной кожи. Мертвенная сталь сверкнула, вобрав в себя пламя свечей, жар камина. В комнате образовался сквозняк, будто приоткрылась дверь в бездну, огонь погас, сразу, до остывших углей, сделалось тошно, будто в мече обретал злобный дух, ненавидящий самую жизнь, но Император лишь тверже сжал неудобную гладкую рукоять…

– Не самая удачная идея, – остановил его знакомый голос, практически лишенный интонаций, – впрочем, и бессмысленной ее не назовешь.

Тени в дальнем углу кабинета собрались, наконец, воедино; повинуясь чуть слышному щелчку пальцев и крошеву кремния, вспыхнуло пламя в очаге, а меч с тихим шелестом вернулся в ножны. Император не стал мешать клинку.

– Жуткую игрушку ты мне подарил, советник.

– Зато полезную. Ты мне не рад?

Император, в недавнем прошлом король Рад или, как называли его варвары, Радислав, улыбнулся невольной игре слов и сумел разжать сведенные пальцы:

– Я тебе Рад, и мне хочется верить, что ты зашел просто в гости.

– Я соскучился, – согласился Темный, тая улыбку в провалах глаз.

Немногие могли вынести его взгляд, этот сгусток тьмы, лишенный светлых пятен. Вообще мало находилось смельчаков, способных без дрожи смотреть в глаза темным магам. Император вспомнил детские кошмары, его часто преследовали эти зрачки, расширенные, заполнившие все пространство глазниц, бездна, преддверие ада, последствие неизбежной мутации. Малолетнему Раду понадобились годы, чтобы привыкнуть к глазам опекуна и научиться ценить каждый проблеск мимолетного чувства.

Эрей Темный, советник Императора, смотрел, не двигаясь с места. Все как всегда, наблюдает, скучает, иногда Раду казалось, что вся жизнь для Эрея – спектакль в балагане, причем бесталанно сыгранный.

– Соскучился? – рассмеялся в ответ Император, выплескивая в смехе недавний испуг. – Нет, ты приходишь только по делу. Прошу, будь другом, наставник, не говори о делах до обеда.

– Вот как? Ты просишь меня, государь?

– Я забыл, как тебе приказывать. Но жертвовать больше никем не стану, хорошенько запомни, маг!

Эрей Темный плотно сжал губы, вновь превращая лицо в маску идола. Сколько помнил его Император, советник выглядел так: сорокалетний воин, крепкий, невозмутимый. С тенью, смолой залившей глазницы. С каменной физиономией, как у статуи с капища. Маги живут без эмоций, всю душу отдавая Силе. Чтобы не быть хромолапой шавкой в дверях королевской поварни, как когда-то давно объяснил Эрей, неправильный маг, носящий оружие.

Голос мага прозвучал спокойно и ровно:

– Я испугал тебя, государь. Прости. Мы пообедаем, а потом я вернусь в Аргоссу. И больше не потревожу границы твоей Империи.

Медленно, почти против воли, Император отодвинул в сторону меч и сразу почувствовал себя лучше. Спокойнее. Маги не обижаются, потому что обида – это эмоция. Но все-таки Темный задет, он чувствовал, задет той давней, ненужной памятью, памятью рыцаря, человека, который хотел помочь. Зачем вернулся советник? Два года, целых два года Рад справлялся один, а теперь… А теперь он рад возвращению мага. Император вздохнул полной грудью, потянулся к кубку и осушил его залпом. Взглянул на Эрея с упрямой наглостью, но изображая раскаяние, как частенько смотрел в детские годы, и вдруг нарочито пискнул:

– Наставник, прости, я больше не буду!

Эрей не сдержал сухого смешка. Мальчишеская уловка сработала, как всегда, безотказно: советник раздумал сердиться. Тогда Император сам подошел и ткнул советника в бок, потом стиснул в объятьях:

– А ты надеялся на трубы герольдов и цветы под ногами, а, дезертир? Ты, посмевший сбежать на два года, оставивший меня гнить в этом проклятом дворце, в созданной тобою Империи? Да убить тебя мало, мерзавца!

– Твой меч, государь, убьет даже мага. Так мне остаться?

– Сам знаешь. Только ответь на вопрос! – отстраняясь, велел Император. – Зачем ты вернулся, советник?

– Предчувствие, – дернул плечом Эрей, отходя к окну и любуясь пейзажем, хотя Император знал точно: за цветным витражом ничего интересного. – И потом…

Договорить он не успел. Со двора долетели крики, их сменил истошный, заходящийся ужасом вопль, радостно зазвенело оружие.

– Проклятье, что там за шум? – гневно дернулся Император. – Кто смеет шуметь во дворце? Эй, кто-нибудь, в чем дело?

На зов государя примчался стражник, дико вылупился на Эрея, но справился, вытянулся стрункой и отчеканил, как полагается:

– Пожар и паника в конюшнях вашего императорского величества! Начальник стражи и дворцовый брандмейстер…

– Предупреждал же: не трогайте Дэйва! – не дослушав обстоятельный доклад вояки, чуть поморщился Эрей Темный.

Император с укором взглянул на советника:

– А мы ведь только отстроились. Сделай намордник своей тварюге!

Кратким жестом Эрей приоткрыл окно, так, что звякнули витражи, растер между пальцев камушек, кинул на ветер приказ-заклинание, и огонь стих, угас сам собой, а дождь во дворе усилился. Император потеснил мага в проеме. Из окна было видно, как мечется в лужах разъяренный целенский конь, норовя плюнуть пламенем и поднимая брызги кожистыми крыльями.

– Дэйв! – крикнул ему Эрей, легко перекрывая вопли гвардейцев. – Место, крылатая тварь!

Конь поднял морду, увидел хозяина и потрусил обратно в загон, изредка скаля зубы на особо назойливых стражников.

– Он голоден, не злите попусту, – посоветовал Эрей караульному. – Лучше пришлите с поварни побольше сырого мяса.

Тот продолжал таращить глаза, но Император лично пнул нерасторопного воина, искренне радуясь нежданной удаче; стражник звонко прищелкнул челюстью, сделал грудь колесом и помчался исполнять приказ.

– Может, твоей твари пожить за городом? – задумчиво предложил Император.

– Может, и мне пожить за городом? – привычно огрызнулся Эрей.

– У тебя слишком шумная свита, – игнорируя замечание, продолжил попреки Рад. – Только коня мне и не хватало для полноты ощущений.

– Свита? – удивился советник. – У меня?

– Твой побратим почтил Столицу присутствием, – пояснил ему Император. – Интересно, сколько продержится город?

– Сильно буянит?

– Да как обычно.

– Попробую угомонить, – было видно, что Темный доволен. – Кто еще?

– Из Венниссы прибыл Истерро.

– Что, Истерро тоже буянит? – не поверил ему советник.

– Нет, конечно! – расхохотался Рад, вспоминая молодого монаха. – Этот вечно спорит с лейб-медиком, чем развлекает двор и фрейлин.

– И как мне его урезонить?

Вопрос был полон неприкрытой иронии, и Император махнул рукой:

– Делай с ними что хочешь, советник, пристрой к затее какой-нибудь! Мне ни к чему сейчас лишний шум.

Эрей не ответил, и Рад догадался, что маг исподволь изучает дворец, раскрошив кусочек нефрита. Тот заметил взгляд Рада и подтвердил: ничего особо опасного, слегка подпорчена аура в трапезной, защиту выправить в десятке мест, в кладовых кто-то темный оставил знаки, ерунда, червоточина, но лучше почистить. И что-то еще, тревожное, какой-то пустяк в общем хоре, комар зудящий – нудно, тоненько, но так, что не поймать и не уснуть.

– Императрица в положении? – высказал маг догадку.

Рад согласно кивнул и дернул щекой, как от боли:

– Второй пояс. И уже осложнения. Белые бездельники утверждают, что не видят благого исхода родов. Один Истерро пророчит наследника, но он не силен в повивальном искусстве.

– Зато пророк неплохой, – утешил Эрей государя. – Если позволишь, я посмотрю…

– А если я не позволю? – усмехнулся Рад, не скрывая угрозы.

– Я не обижусь, – парировал маг. – Твоя жена. И твой наследник.

– У меня уже есть наследник, – в тон ему возразил Император.

– Мне жаль, что он жив, государь.

Император хватил кулаком по стене:

– Думай, о чем говоришь, советник! Я бы тебе не простил!

Напряженная тишина повисла, как разбойник с петлей на шее, зазмеилась трещина в разговоре, множа варианты грядущего. На пятом ударе сердца маг позволил себе смириться:

– Ты и так меня не простил, тут ничего не поделаешь.

Император долго молчал, испытующе глядя в глаза Эрею, не веря в его смирение, вслушиваясь в себя, тянул паузу, точно актер в балагане, вспоминая забытую реплику, потом горько вздохнул, признавая:

– Я простил. Тебя – я простил. Но тот, кто затмил сознание Сэнни…

– Тебе не сладить с ним, государь. И мне с ним не сладить, увы. Но продержаться попробую.

Дальше расспрашивать было бессмысленно, все равно, что в крепость долбиться тараном, в самую мощную стену. В тайны магов Камней хода не было, иногда Император не спал ночами, гадая, кто он такой, грозный противник Эрея, с которым советник сражался, но не надеялся сладить.

Рад провел рукой по лицу, точно стирал кошмар:

– Время к обеду, советник, тебе стоит поесть с дороги. Раздели со мной трапезу, а потом мы навестим Рандиру. Я верю тебе, Эрей Темный. По-прежнему.

– Ничему я тебя не выучил, – искренне огорчился советник, – верить нужно себе. И в себя. Остальное попросту неважно.

Вместе они прошли в малую залу, рассчитанную десятка на два гостей. Император приказал Эрею сесть одесную, как в былые времена, и наплевать на все церемонии. Поданные блюда были просты, но питательны; воспитанный магом монарх не привык к излишней роскоши, предпочитая забавам пост и физическую нагрузку. Неправильный маг воспитал неправильного государя, – советника не раз забавляла подобная мысль.

Эрей отдал должное каше с киселем и свежему хлебу. Путь в Столицу был непростым, а тратить бесценное время на отдых он себе не позволил. Усталость все нарастала, позже, часа через два, он найдет уютное кресло и нырнет в Океан Высшей Сферы, восстанавливая баланс Сил, но не теперь, теперь нельзя, он должен осмотреть несчастную Ранди и подвал, обязательно подвал, сам и как можно скорее. Маг набил любимую трубку и затянулся, с наслаждением чувствуя, как отступает сонливость, налил в тяжелый кубок воды, пригубил.

– Принц отказался обедать? – спросил он, мельком взглянув на кресло по левую руку от государя.

– Отказался бы, – нахмурился Рад, – но сейчас его нет в Столице. Я отослал мальчишку в Венниссу, может быть, Братство его образумит.

– В Венниссе самые лучшие школы, – примирительно заметил Эрей.

Император подождал продолжения, потом равнодушно кивнул:

– И школы тоже. Сельта бунтует, – сообщил он, меняя тему беседы.

Маг поморщился. Сельта была незаживающей язвой на теле Империи, настолько болезненной, что, право слово, он уговорил бы Рада решить дело миром, но увы: небольшая страна оказалась ключом к Мельтским горам и прямым путем на Инь-Чиань. А покорение варварских княжеств было целью жизни Радислава.

– Что в этот раз?

– А, все то же. Нарушение традиций, передел границ. Я, признаться, не разобрал. Им достаточно собачьего чиха, рогоносцам проклятым!

– Рожконосцам, – с улыбкой поправил маг: боевые рожки селтов служили неисчерпаемым источником речевых оборотов. – Говорил я тебе: женись на селтке. Сейчас бы страна ходила на цыпочках.

– Ты вернулся, чтоб довести меня до греха? – мрачно уточнил Император.

Эрей неодобрительно хмыкнул. Давние споры дали новые всходы. В свое время Радислав не посчитал Сельту опасным противником; он намеревался взять ее с ходу, как Альтавину или Олету, и лишь через полгода активных действий понял, что по глотку увяз в войне. Эрей советовал государю взять в жены дворянку из местных; Сэнни, фаворитка Радислава, от таких советов лишалась рассудка; маг нажил себе врага, но Рад решил проблему по-своему. Он заслал сватов по ту сторону Мельт, к варварам, в далекую Сканву. Князь Ральт, прельщенный посулами, объявил о помолвке княжны Рандиры, девочки восьми лет, и Радислава, государя Ферро. Вместе с обручением был заключен мощный военный союз: отряды варваров перешли Мельты и ударили в тыл сельтской армии.

Эрей помнил, как Император уговаривал Сэнни смириться, утешал, обещал разорвать помолвку, как только появится повод, объяснял, что девчонка мала, за десять лет многое может случиться… Сэнни верила, она слишком любила, чтобы обдумать ситуацию здраво, но Эрей понимал: свадьбе быть. Ральт немолод, и возможность наследовать Сканву перекроет остальные мечты Императора.

Государь тем временем, насупившись, ждал и снова смотрел угрожающе. Как полагал Эрей, Радиславу нужен был повод, чтобы выругаться от души за два года «дезертирства» советника.

– Скоро турнир Истока лета? – уточнил у него Эрей, будто обдумывал лишь эту проблему. – Пригласи цвет Сельты, пускай приедут, развеются, подерутся. Устрой все по их обычаю, заодно встряхнем и наши войска.

– Дело говоришь, – согласился Рад, с явным сожалением отказываясь от перебранки, – глупо браниться с тем, кто по-прежнему дает советы, – и до конца обеда молчал, лишь фыркал в поседевшую бороду, сочиняя распорядок турнира.

Эрей привычно дернул плечом. Разговоры он делом не считал, поэтому, допив воду и ковырнув десерт, расслабился в кресле и задремал. Уйти в Высшую Сферу государь не позволил. Резко отставив кубок, Рад швырнул на пол салфетку, выжидающе покосился на мага, и Эрей, вновь тратя Силы, пошел вслед за Радом к Императрице.

Проходя по анфиладам дворца, маг достал кулон из нефрита, позволявший проверять ауру комнат. Священный камень четвертого ряда был чуток к проявлению темных помыслов и норовил заслонить владельца даже от малой угрозы. Там, где нефрит оживал, Эрей замедлял шаги и губами шептал заклятья, снимая порчу, вольную и невольную.

Перед тяжелой, украшенной медью дверью Император остановился и перевел дыхание. Выглядел он, точно взбирался в гору, продираясь сквозь метель и ураганный ветер, слишком плохо, чтобы это оказалось банальной усталостью. Нефрит в руке мага пульсировал, да и без камня он знал: неладное скрыто за дверью. Тонкие крылья горбатого носа уловили едва слышный запах тлена и смерти, такой предательски близкой, что даже ему, бессмертному выродку, сделалось не по себе.

Побледневший как молоко Император резко выдохнул, коснулся створки и шагнул в покои жены.

У ложа Императрицы дежурили Белые братья. Эрей встал на пороге, подозрительно щуря глаза; считающий капли лейб-медик сбился и неловко вскочил при появлении Рада, склонился в придворном поклоне, но тотчас вздернул вверх подбородок при виде Эрея Темного. Помощники рангом пониже скопировали мину начальства. Между темными и светлыми магами не было открытой вражды, но скопившееся непонимание рождало неверие и неприязнь. Белые считали черных мятежниками, черные светлых – предателями, что не слишком помогало при близком общении.

– Оставьте нас с Императрицей, – приказал Рад монахам.

– Повелитель! – твердо возразил лейб-медик, не опуская головы. – Темному убийце здесь не место. Одно его присутствие способно навредить…

– Я же сказал: оставьте! – рявкнул ему Император, и Белые братья поспешно покинули спальню Императрицы.

Рад печально вздохнул и склонил колени перед ложем беспамятной жены. Эрей взглянул на Рандиру и вздрогнул от острой жалости.

Он вспомнил, как лично отправился за невестою государя, сопровождая богатый поезд с дарами, и как привез в Столицу дивный хрупкий цветок, выросший на суровой земле Инь-Чианя. Даже недруги Рада признали его выбор достойным и склонились перед величием Светлой Девы, как тотчас окрестили ее трубадуры. Высокая, тонкая, с тяжелыми косами цвета темного золота – короной вокруг чела, – она поражала в самое сердце, заставляя служить усердно и искренне; и рыцари двора давали обеты, и дамы смирились, без споров признавая ее превосходство. Эрей тогда подумал: мой Князь, так рождаются легенды! – и посмел размечтаться о славных днях, когда Рад и Рандира приведут Империю к миру и процветанию. Мечты… Опасное занятие для мага. Он поддался всеобщему ликованию, он так рад был видеть своего государя, светящегося счастьем и любовью, что совсем забыл про фаворитку. И Сэнни расплатилась с ним за забвение. С ним, с Радом, с городом, с будущей Императрицей. Закрыла все счета до последнего.

Сейчас, когда Эрей смотрел на государя, целующего пальцы умирающей жены, ему хотелось спрятаться, завыть, так остро вспоминалась Анамея, бледное лицо, мокрые волосы, прилипшие к влажной подушке, слабый голос, умоляющий убить ее, сжечь и бежать, бежать прочь, спасаясь от мора. Сто лет пролетело, а память вновь привела его к прошлому, заставляя терзаться вопросом: почему он не погиб вместе с ней? Зачем оставил умирать одну, помчавшись в Венниссу за лекарем, – чтобы вернувшись, найти опустевшее поместье и Эльдара, угасавшего над могилой матери?

Впрочем, сына монахи спасли, успели спасти и деда; с тех пор многое стерпел Эрей от заносчивых Белых братьев, не упрекнув ни словом: в память о лекарях, не отказавших в помощи роду Э’Вьерр.

– Ранди… – тихо позвал Император. – Ты слышишь меня, дорогая?

Императрица застонала и приоткрыла глаза, пытаясь сморгнуть невольные слезы. Она была так бледна и худа, что казалась тенью былой Рандиры; узнав государя, она села в подушках и попыталась навести красоту. Похоже, ее мучили боли: легкая гримаса сломала утонченную прелесть лица, но тотчас Императрица заставила себя улыбнуться мужу.

– Ранди, я не один, – с оттенком вины сказал Император, гладя ее хрупкую руку.

Рандира подняла голову и скорее почуяла, чем увидела мага. Для нее Эрей был расплывчатым темным пятном, но Императрица просияла от радости, впервые за последние дни, и Рад успокоился, разом перестав мучиться и сомневаться. Мир мог считать Эрея выродком, кем-то вроде оборотня и вурдалака, а для Императрицы он остался защитником и верным, надежным другом. Сам Рад назвал мага убийцей, не простив, ничего не забыв, но Ранди помнила только Тень, заслонившую ее и мужа у алтаря Белого Храма.

– Эрей, – прошептала Императрица, протягивая ему руку. – Ты вернулся. Как же я рада тебе, советник!

– Я тоже рад, государыня, – признал Эрей, осторожно приближаясь к ее постели. – Но поговорим мы чуть позже, вам нужно поспать. – Он коснулся ладонью лба государыни, и ее глаза тотчас закрылись, длинные ресницы затейливо оттенили щеки, дыхание выровнялось, а скулы тронул легкий румянец.

– Почему монахи такого не могут? – озадаченно спросил Император.

– Могут, – дернул плечом Эрей, очерчивая посохом круг. – Отойди-ка в дальний угол, Радислав, и не мешай мне. – Старательно обведя ложе чертой, маг зашептал заговоры, ритмично щелкая пальцами и в паузах ставя нужные руны. Покончив с нелегким трудом, он оттер пот и взглянул на Рада. – Монахи все могут, мой Император, в исцелении души и плоти. Но порча – творение темное. Лекарь! – громко крикнул Эрей, зовя на помощь лейб-медика.

Белый брат поспешил в опочивальню, споткнулся о черту Темного круга и замер, всем видом стараясь выказать свой ужас и возмущение.

– Дополни защиту! – приказал маг фигляру. – Я провел государыню в Высшую Сферу. Полагаю, что ей не стоит гулять в Океане без надежного проводника. И еще. В подвалах появились темные знаки. Проверь.

– Понял, – кивнул лейб-медик и принялся суетливо чертить Светлый круг.

Пока Белый брат трудился, ползая по паркету, Эрей прислушивался к Океану. Потом наблюдал за потугами лейб-медика попасть в Высшую Сферу. Процесс был долгим и даже забавным, с пыхтением и воздеванием рук, в иное время Темный не преминул бы слегка поразвлечься, но время было, увы, не иное, здесь и сейчас совсем не осталось времени ни у него, ни у Рандиры.

Лейб-медик тоже это почувствовал. Решение далось ему непросто, но одолев гордыню, он взглядом попросил о помощи.

Маг в помощи не отказал. Да в общем-то и помощь была плевая.

Направив дух Белого брата к заплутавшей в Океане Императрице, Эрей огляделся и понял, что остался, наконец, в одиночестве. Рядом с блаженно сопящим монахом спал и Радислав, успевший в недовольстве и нетерпении прихватить лейб-медика за ворот мантии. Маг отправил в Высшую Сферу двоих, и это было неплохо. Океан не позволял нападать, но случиться там может всякое. Лишний свидетель не помешает.

Пару минут он убил на бесцельное созерцание, в то время как разум его пытался нащупать ниточку, маленький, тщательно замаскированный кончик, за который стоило потянуть, чтобы распутать клубок проклятий. Наконец, ему удалось; тогда, придерживая тонкую нить, отрекшись от земного тела, он шагнул в открывшийся провал, держа над головой нефрит, точно спасительный факел в сыром подземелье. Мрачный сгусток чужой воли, злобной и расчетливой, окружил мага, атаковал, и тот вновь почувствовал себя воином, словно вернулось прошлое, и он снова стал человеком, смертным, и бился бок о бок с Гароном, дедом не родившегося еще Рада, норовя заслонить собой государя. Его посох очерчивал дуги, отражая удар за ударом, оставляя собственные знаки; он напоминал себе паука, плетущего сеть поверх старой, им же изодранной в клочья, он пытался исправить судьбу несчастной девочки и младенца, выдрать обоих из алчных, убийственных объятий порчи. Он не видел, не мог понять, кто кинул первое слово, но почерк доработавшего заклятье, доведшего убийство до совершенства был до судорог ему знаком. В мире жил лишь один умелец, способный сотворить с людьми вещи и хуже, умевший заметать след и ждать результата веками. Судьба любит сыграть в дурака и неизменно выигрывает. Судьба умеет шутить по-черному.

Дыхание становилось прерывистым, каждый вдох наполнял его легкие кипящим смолистым ядом, движения замедлялись и Сила гасла ритуальной свечой, но он продолжал выкрикивать заклятья и править, править чужую пьесу, переписывая страницы начисто. Нефрит иссякал, умирал вместе с ним, растворяясь в сознании Императрицы, и маг принял удар на себя, ставя на карту свою судьбу. Выкрикнув формулу, он щелкнул пальцами, на миг открывая нутро темной ауре, но в ответ на заклятье мага Камней вспыхнул на ладони кровавый гранат, камень пятого священного ряда, еще один, еще, еще… Маг творил драгоценные камни, выплескивая себя целиком, до конца, тратя Силу бездумно и весело, точно швыряя нищим монеты. И гранаты светились во тьме проклятий, отводя подселенную смерть, сбивая ее со следа. На девятом камне Эрей споткнулся и вылетел из слабеющей Тьмы. И потерял сознание.

…Пробуждение было болезненным.

Пробуждение растянулось на пять долгих дней.

Эрею снились странные сны, полные недобрых предчувствий. Он обернулся площадным плясуном и балансировал на тонкой грани между жизнью и смертью, а под ним была пропасть из тех, что хуже смерти. И хуже бессмертия. Он не мог больше быть человеком; он пытался остаться хотя бы магом, но и этого ему не предрешили, не разрешили там, за пределами Высшей Сферы. Он был неправильным, просто неправильным, выродком, Волчьим Ублюдком, он подлежал уничтожению, следовало вырезать больную ветвь, и кто-то остроумный норовил столкнуть в бездну, кто-то нетерпеливый рубил канат. Эрей помогал себе посохом, держал равновесие, материл светотень и падал, падал, захлебываясь криком… криком… кри…

Бездна вдруг обернулась просторной комнатой с большим и светлым окном. В бездне отчетливо пахло сиренью и чем-то еще, неясным, но определенно весенним. Солнце щекотало его лучами, и хотелось блаженно жмуриться, наслаждаясь покоем и безопасностью.

– Цветы? – спросил он наполнивший комнату свет.

– Цветы, – отозвался Свет сорванным в хрипоту голосом. – Государыня так окрепла, что смогла встать и собрать букет, гуляя в дворцовом парке. Император каждые полчаса справляется о твоем здоровье. Наконец-то есть повод его порадовать.

Эрей от души потянулся, и тишину взорвал придушенный вопль: расслабленный и беспечный жест обернулся змеиной атакой, рука мага метнулась в сторону, пальцы сомкнулись на горле лейб-медика, перекрывая ток воздуха. Маг приоткрыл глаза и вприщур посмотрел на жертву:

– Как давно ты травишь государыню ядом?

Лейб-медик непокорно сжал губы, отказываясь отвечать, но пальцы мага, оставив горло, сдавили точку на пухлой щеке, цепляя лицевой нерв; монах знал, чем это грозит, и закивал, всем видом выражая согласие на допрос.

Эрей чуть ослабил пальцы. Лейб-медик жадно сглотнул и ответил, не скрывая глупой обиды:

– Я… Я не успел дать отвар. Но я не хотел навредить государыне, я пытался ее спасти!

– Плохо пытался.

– Не всем дано столько Силы и безрассудства. Я, к примеру, решиться не смог. Но я нащупал ядро проклятья и понял, что порча лежит на ребенке. Если б мне удалось убить плод, государыня справилась бы с болезнью и…

– Как тебя зовут? – устало откинувшись на подушку, спросил дурака Эрей.

– Ерэм. Брат Ерэм, – лейб-медик отскочил в сторону и принялся растирать покрасневшую щеку.

– Ты слишком молод для этой должности. У тебя дурные представления о благе. Жизнь наследника Императора превыше жизни Рандиры.

– Ты!

– Государыне лучше? – спросил маг, игнорируя жалкий вызов.

Лейб-медик какое-то время молчал, ощутимо давя в себе возмущение и недопустимую мысль о дуэли, потом несколько визгливо ответил:

– Лучше. Появился аппетит и желание жить. Носит на шее твои гранаты. Все время справляется о тебе. Если б она только знала…

– Я думаю, Ранди со мной согласна, – отмахнулся от упреков Эрей.

Ерэм поперхнулся и сник. Наверняка уже был наслышан про жертвенность Сурового края.

– А ведь я тебя спас, советник, – опечалился Белый брат, отходя подальше к окну. – И снял всю гадость, что ты нацеплял, как пес цепляет репьи. А пес-то оказался паршивый!

– Что там со знаками в кладовой?

Ерэм переключился не сразу. Поджав тонкие губы, он разглядывал какую-то точку в саду, бубня про себя обвинения, потом неохотно буркнул:

– Я трижды обошел кладовые дворца: все чисто, – выдержал паузу, покривлялся, потанцевал и спросил напрямик, будто с башни прыгнул: – Скажи, а Рандира… накажи Бог Единый… государыня будет жить?

Эрей ответил ему неохотно, взвешивая слова, точно крупинки золота:

– Об этом судить Седовласой Деве. Я дал им шанс, Ранди и мальчику, а вот хватит ли Сил двоим – не уверен.

Светлый снова выдержал скорбную паузу, всем своим видом выражая протест, и совсем собрался спрашивать дальше, но тут Эрея скрутило, и стало не до вопросов. Какие уж тут вопросы, когда из больного гной чужой порчи выходит толчками, и рвет его кровью, успевай только с тазом вертеться, спасая дорогие ковры…

Эрей усмехнулся занятной картинке, и сознание вылетело из него вместе с кровавой рвотой, и измученное тело отпустило душу в благословенный Океан. Блаженно закачавшись на теплых волнах, искрящихся, аквамариновых, будто глаза Лорейны, маг мельком глянул вниз, туда, где под толщей воды, за тенями небесных медуз и кальмаров, его тело обмякло в руках монаха, и тот вздохнул с облегчением, оттирая испачканные ладони о белоснежную мантию. А потом потащил больного в кровать, зовя на помощь Белую братию.

Чудны дела Твои, Княже, как странно встают фигуры. Вот и ему, Ублюдку, помогают светлые маги…

Эрей не искал в Океане подсказки: Океан велик, и найти в нем крупицы чужих помыслов не так просто, к тому же тело требовало Силы, жадно, как изголодавшийся зверь, и маг позволил себе расслабиться и просто плыть по течению неугомонных волн, качаясь в их неспешном ритме. Вверх – вниз, вверх – вниз. Океан шуршал и шипел, убаюкивал, пел колыбельные. Маг спал с открытыми глазами, бездумно изучая облака; ему казалось, что он умер и медленно плывет к Калитке, и было ему так хорошо, как бывает только уставшему человеку, что прилег после трудной работы. Он не стремился прозреть грядущее, не хотел воскресить утраченное: он просто отдыхал, набираясь Сил.

Он был по-человечески счастлив.

Веда о сотворении

камней

и

руд

…И создал Бог Тени камни. Но не было камням жизни без Света, и рассыпал их Бог по Светлой стороне.

И создал Бог Света руды. Но не было рудам жизни на Свету, и укрыл их Бог на Темной стороне.

И сказали Боги: «Да будет так! Так – хорошо!»

Стало по сказанному.

И по сказанному Богами повелось, что иначе воспринимают камни и руды Четыре главных Стихии. По-разному отзываются. Тьма убивает Тьму, Свет – не дает жизни Свету.

Ибо Темные камни – тускнеют в Земле; гибнут, рассыпаясь, в Огне; любят искристый Воздух и заряжаются Силой в Воде.

А Светлые руды – любят прохладную Землю, дающую Силу; перерождаются в Огне; тускнеют на Воздухе; гибнут, ржавея, в Воде.

Особым среди камней родился аметист – знак Белого Братства. Дана над ним власть лишь высшим Чинам, отмеченным Силой и верностью. Остальным недоступен фиолетовый камень, замутняет рассудок, сводит с ума, и Светлые Мира Кару не смеют к нему прикоснуться, спасая волю и жизнь.

Особым среди руд родилось серебро – знак Темной Магии. Подчиняется пресветлая руда лишь исполненным Силы аргосским узникам, вплетаясь формулой в Заклинания, помогая творить волшбу. Но Темные Мира торопятся прочь, пытаясь сберечь то малое, что смеют назвать своей жизнью.

И, со времен сотворения Кару, Камень Мира смотрит внутрь природы, видит руду жизни. А Кольцо Некованое открывает камни и повелевает внешним.

2

Белый Храм

Некогда город звался иначе. Эрей помнил славные времена, когда переплетение узеньких улочек, скопление невысоких домов с окошками-бойницами, с торговой площадью и вросшей в скалы цитаделью составляло добрую крепость Ратбор, чье имя, несомненно, шло от инь-чианьских корней и уходило к эпохе Эттиввы-Разрушителя. В цитадели жил, не признавая иных дворцов, сам воинственный король Гарон, видевший в битвах главное увеселение души, а потому презиравший охоты, маскарады и прочие светские развлечения; исключение делалось лишь турнирам, и потому состояние казны позволяло содержать мощную армию и добротно вооруженное ополчение. При смехотворно малом штате прислуги в цитадели размещался любимый королем гарнизон, да и сам Ратбор походил скорее на большую казарму, чем на столицу могучего королевства.

За шестьдесят лет, пролетевших с восшествия на престол Флавиция, отца теперешнего государя, город сильно изменился, разросся, отодвинув мрачные переулки Заречья и цитадель на окраину, обзавелся пышными садами и парками, роскошными дворцами, широкими мощеными улицами, по которым разъезжали кареты шестериком. И стал зваться Гароноблем. В память, значит, и в знак почитания. Эрей не без оснований считал, что нынешний город – переименованный в Столицу так же, как сам Рад Ферро сделался просто Императором, – не продержался бы против внешнего врага больше семидневка. От этих мыслей становилось грустно и неуютно, но Император не хотел никого слушать, уверенный в мощи и силе Империи.

Эрей шагал по мостовым, любуясь фасадами, и старался не обращать внимания на суеверных горожан.

Темных магов в Столице не жаловали. За время регентства к Эрею попривыкли, перестав осенять себя Единой чертой, научились относиться терпимо и не шарахаться, лишь отводили испуганные взгляды. Но похоже, что годы, проведенные без его навязчивой опеки, показались Столице чудным сном, и теперь, при виде черного плаща, заменявшего в походных условиях мантию, при высверке серповидного навершия посоха люди жались к стенам домов, торопливо ныряли в харчевни, принимались изучать статуи, причем с неподдельным интересом пялились на такие места, что Эрею хотелось смеяться. Он держался беспримерным усилием воли, давя на лице зародыш улыбки. В былые времена ему прощали многое: и каменный лик, и мрачный вид, и черные ногти в непонятных рунах, даже провалы глаз! – а вот улыбка пугала простой люд до нервного тика. Смеющийся маг – зрелище особое, не каждый сможет его пережить.

Лишь Рандира не раз отмечала, что улыбка Эрея, мертвая, улыбка черепа в затменный час, на удивление беззащитна, что она – как зеркало его души. Эрея забавляли такие признания: никто и никогда не пытался заглянуть в душу темным магам. Себе дороже, ибо про них сказано: чужая душа – потемки.

«Я сделал многое, – думал Эрей, петляя знакомыми переулками, – но далеко не все. Мало отвести оружие, парируя удар, нужно отсечь направляющую руку. Нужно вернуться на два года назад, вспомнить все, что так хотелось забыть, и вычислить нанесшего рану. Обещаю тебе, государыня, что смогу, не кривя душой, объявить: я сделал все, что в моих Силах. Обещаю!»

Здесь, в благочинных тихих кварталах под крылом Храма, жили почтенные горожане, крупные купцы и лавочники. Эти не отводили взгляда, напротив, кланялись и гостеприимно распахивали двери, иные столетние старцы провожали его, оглаживая бороды, мол, как же, как же, помним, был такой славный рыцарь при государе Гароне, совсем не изменился, только глаза почернели, глаза!

Простой булыжник мостовой сменился мозаикой, и Эрей поднял голову, щурясь на белизну куполов Храма Единого. Без особого энтузиазма и почтения осмотрев переплетение башенок, арок и колонн, маг тронул лоб и пробормотал краткую молитву Князю. Темные не понимали архитектуры светлых: в мире много прекрасных гор – истинных храмов Единого, таящих в недрах и камни, и руды; зачем нагромождать нелепицы, норовящие затмить Небеса? Воин, спящий в его душе, был солидарен с магом и великолепию большого Храма предпочитал строгость часовни в забытой всеми цитадели.

Уверенным четким шагом Эрей пересек площадь и замер перед выложенной белым мрамором чертой. Светлый круг, защита от непрошеной нечисти. Маг кивнул и преклонил колено у круга, исподлобья оглядывая окрестности. Коснулся чернеными ногтями едва заметных выбоин в мозаичной кладке, всмотрелся пристальней, щуря раздраженные солнцем глаза.

Неистертые яркие пятна выдавали следы давних молний – сгустков освобожденной энергии кремния, восстановленный узор местами не совпадал, но требовался особый взгляд, чтобы поймать эту разницу. Память, хваленая ублюдочная память, начала обратный отсчет, выхватывая из прошлого секунды, растягивая их, разминая, лепя фигурки и расставляя по площади. Здесь лежало тело несчастной, за миг до смерти пришедшей в себя Сэнни. Он, Эрей Темный, стоял над демоницей и смотрел сверху вниз, не понимая, отказываясь понимать, что убил ее, убил насовсем, в последний раз. Убил! Что-то кричал обезумевший Рад, узнавший, наконец, фаворитку; выл над матерью пятилетний мальчишка, и невольный убийца едва выдерживал его полный отчаянной ненависти взгляд, понимал, что должен убить и мальца, – и не смел поднять руку с ритуальным ножом.

«Трус! – мысленно хлестнул себя маг, но тотчас возразил, как припечатал: – Рыцарь не тронет ребенка. Через совесть не переступишь».

Потом мальчишку прикрыл сиреневый шелк парадного платья, и во взгляде рыжеволосой девушки магу чудилась оледеневшая река с ломким сухим тростником презрения. Презрения в глазах Лорейны Эрей не выдержал.

Он вспоминал миг за мигом, четко разделяя чужие слова и жесты, искал зацепки, уверенный: был на площади некто скрытный, следивший за демоницей, это его проклятье, брошенное наудачу, накрыло Рандиру, пропитало нутро и затаилось до срока. Что-то мелькнуло на грани сознания, кто-то знакомый проявился на площади; маг нахлестывал память кнутом, всматриваясь, заклиная, прокручивая краткий миг снова и снова. Высокая фигура в светлом плаще, гость незваный, нежданный… Ну же! Еще!

Его накрыла неясная тень, заставляя вскинуться в защитном жесте; Эрей поднял голову и мгновенно обжегся о невозможную зелень взгляда.

– Истерро, – прошептал маг, опуская веки. – Как кстати.

– Здравствуйте, советник, – мягко сказал Истерро, несмело улыбнувшись в ответ. – Рад вашему возвращению.

Истерро, Голос Рудознатца, держал защиту. Капли пота стекали за ворот мантии, едкие слезы прожигали глаза, но он смотрел и держал, хрипя из последних Сил, надрываясь и надрывая Эфир бесполезной мольбой о подмоге.

Там, за белой чертой, снося охранные заклинания, прорывалась в Храм демоница, отмеченная клеймом. Демоница, готовая убивать. А за его спиной стоял Император с юной супругой-варваркой.

Обвенчавший их отец Маглёр упал замертво, сгорев в единый миг, точно кто-то ткнул отравленной иглой в заговоренный воск; его скрюченное тело лежало на полу, но Истерро не мог отвлечься: подставив плечи под чужое заклятье, он пытался слиться с угасающим Кругом.

За Кругом бесновалось чудовище, и Белому брату казалось: кто-то метит иглой и в него, кто-то сдувает магию с Круга, нарочно расчищая твари дорогу. Он не знал, что еще предпринять, и понимал, что умрет, и готовился к смерти, но держался, Единый, держал чужой купол, делая собственным.

«Она одержима!» – билась в голове одинокая никчемная мысль.

Он был также одинок и никчемен… Он тщетно силился понять, отчего не случилось в Храме иных Братьев, он не мог уловить, кто и зачем глушит его отчаянный призыв.

«На помощь!»

Боже Единый, ему бы щит!

Щит! Щитом Императора называли советника, Эрея Темного!

Истерро, как мог, представил мага, страшное лицо с убитой мимикой, волосы, заплетенные в косу, посох и почему-то руки – заостренные почерневшие ногти в древних охранных рунах. До хруста стиснув аметистовый перстень, потянулся, нащупывая нить, ужаснулся тому, что творит, но иного выхода не было: ему, светлому, требовалась помощь Тени! Маг был в пути, он уезжал из Столицы, но крик настиг, натянул поводья, заставил завертеть головой с перекошенным от усилия ртом.

«На помощь! Она убьет всех нас! Она убьет Императора!»

В тот же миг Эрей растворился, исчез, Истерро его потерял, едва не заплакав от перенапряжения и обиды.

– За алтарем есть потайная дверь, – спокойно и четко сказал он, вложив в эту фразу всю магию голоса. – Спрячьтесь в святилище. Я ее задержу.

Завороженный Рад потянул жену, прикрывая спиной, подтолкнул к проходу, за Императором зашевелилась свита…

Увидев, что жертва пытается скрыться, демоница взвыла и кинулась в Круг, ударив так, что Истерро отшвырнуло на алтарные плиты.

– Снимите свою чертову защиту! – глухо прорычал кто-то сверху, и спорить монаху не захотелось.

Трудно и спорить, и держать, и думать, и звать, и убеждать… и терять сознание. Балансируя на опасной грани рассудка, он с улыбкой отметил, как рухнул оставленный без надзора барьер, как в светлом храме возникла неуместная здесь фигура в черном, как прыгнула на врага демоница, полетели проклятья и молнии, воздух загустел от каменной пыли… и как попятилась, прячась в толпу, изящная блондинка в вуали и в плаще с капюшоном. Девушка была хороша, таким не место среди горожан, таким на троне сидеть – прелестной королевой турнира!

Сознание ушло незаметно, вознося над битвой и суетой, оставляя монаха лежать на ступенях с мечтательной мягкой улыбкой…

– Значит, там была девушка. Блондинка, – принял к сведению Эрей Темный.

– Пройдете в Храм? – предложил Истерро. – Я сниму с Круга защиту.

– Большая честь, – хмыкнул Эрей, невольно косясь на переплетение арок. – А настоятель в обморок не рухнет? Вместе с резными балками?

– Я – настоятель Храма сего, – смиренно пояснил Истерро, опуская глаза и жестом гася охранные заклинания. – Прошу!

Эрей колебался пару секунд, но пересилил себя, шагнул к Храму, удивленно косясь на монаха.

– Чудны дела твои, Княже. Сам всеблагой Глас Рудознатца – настоятель какого-то храма какой-то дурацкой столицы! Куда катится мир?

– Дело в том, – не меняя смиренно-постного тона, пояснил покрасневший Истерро, – что меня отлучили от сана, я не Глас, я простой Белый брат, один среди многих служителей веры. Император явил великую милость, позволив мне взять под крыло центральный храм могучей Империи.

Эрей озадаченно промолчал, не рискнув задавать вопросы. Обычно от высших чинов освобождала разве что Седая Дева, но Истерро не походил на призрак. Он был молод, охоч до женского тела, но кто в Братстве хранил чистоту, точно новая страница писания?

– Вам неинтересно, советник, что со мной приключилось? – снова рискнул улыбнуться монах, проведя гостя в тайную комнату, спрятанную за алтарем. В комнатушке стоял невысокий столик и буфет из некрашеного дерева, на печурке кипел пузатый чайник, пахло травами и благовониями. На столике лежал фолиант, который монах читал до прихода к Храму Эрея.

Маг признался:

– Мне интересно. До жути и даже хуже, но я не решаюсь спросить.

– А зря! – рассмеялся Истерро, доставая миниатюрные чашки и тарелку со сдобным печеньем. – Вам бы я, пожалуй, ответил.

Пока он заваривал чай, от щедрот добавляя душистые травы, Эрей оценил ситуацию и согласно кивнул:

– Вам очень хочется рассказать. А мне предлагается роль исповедника. Ладно. Так что же с вами случилось?

– Исповедника? – удивился Истерро. – А впрочем, может и так. Исповедь темному магу – в этом есть новаторский стиль. Вы любите варенье, советник?

– Терпеть не могу сладкого.

– Я почему-то так и подумал, – Истерро с преувеличенной серьезностью наполнил вазочку вишневым вареньем, подцепил кровавую ягодку и задумчиво уставился в ложку. Когда он опять поднял голову, в расширившихся зрачках заплескались волны Океана, отмеченные рубиновым отблеском.

– Всему виной та история с демоницей. Полтора года мне не давала покоя странная цепочка совпадений, я дергал разные ниточки, но они обрывались одна за другой. Судите сами, советник: в центральном Храме, на церемонии венчания Императора! – присутствует всего лишь один священник, и тот в преклонных годах, слаб сердцем, а остальные Братья, живущие в Империи, как будто не замечают это событие. Я говорил со многими; их оправдания невинны в частности, но подозрительны в совокупности. Как вам известно, проводить церемонию должен был отец Свальд Ван-д’Эйль, но за день до свадьбы он получил доказательства измены жены. Спору нет, повод серьезный: отче затворился в келье, отказавшись выходить в Свет. Отец Тиберий поехал к умирающему вельможе, у того обнаружилась чума, и Тиберий вызвал еще пятерых – держать оборону. С братом Несбесом случился приступ; при этом его нашли в двух перегонах от Венниссы. Я проявил упорство и разыскал свидетелей, сообщивших по секрету, что Несбес получил приказ о переводе в другую епархию, чем был крайне огорчен и озадачен. Полагаю, он поехал в Святую землю за указаниями, но по дороге потерял сознание и рассудок; письма при нем не нашли, и я подозреваю подлог и яд на священных печатях.

Эрей одобрительно хмыкнул: ему всегда казалось, что обычай целовать печать Первосвященника делает Белых собратьев уязвимыми.

– Вы только не считайте меня параноиком, – попросил Истерро, ковыряясь в варенье, – но мне кажется, будто некто, Темный, почти всемогущий, взялся за Белое Братство, взялся всерьез, основательно, и подобрался вплотную. На нас давно не охотились, советник, мы расслабились и потеряли бдительность, мы перестали контролировать ситуацию. Вы можете не верить, сомневаться, но я смотрел в глаза этого мага, там, на площади, когда держал демоницу: я укрепил защиту, и он выдал себя, ударил сам; он не ждал меня в Храме и растерялся.

– Вы оказались в Храме случайно?

Истерро принял покаянный вид:

– Признаться, да. Случайно и тайно. Нес волю Первосвященника в Олету, представляете, сбился с дороги.

– Неблизкий круг, – усмехнулся Эрей.

– Что же делать. До смерти приспичило взглянуть на государыню. Она прекрасна, советник, она божественно, безбожно хороша, она…

– Вас не за это отлучили, Истерро?

– Увы! Лишиться сана ради прелестных глаз Рандиры – подвиг, достойный куртуазного романа. Я был бы популярен. Нет, тогда я победил, проступок стал предвиденьем и волей Рудознатца. Дело в другом. – Истерро вновь сделался серьезен: – На лбу у одержимой демоницы я прочел странный знак, вроде клейма: руна в окружении лепестков по сторонам светотени. Я изучал магическую тайнопись, но подобное увидел впервые. Я взялся за поиски, ночевал в книгохранилище Братства, перерыл кучу свитков и фолиантов – тщетно! Любопытство и страх распирали меня, ничего на свете я не желал столь страстно, как найти разгадку таинственной руны. И я пошел на преступление, советник. Подробности вам ни к чему, но я проник в секретный архив, вскрыл замки и прикоснулся к запретным книгам Белого Братства.

Эрей присвистнул. О подобных книгах он слышал однажды от Жатто, когда потерявший наследника старик взялся за его обучение. Кое-что из древнего знания досталось темным, но большая часть истории тщательно хранилась светлыми, и ни единая живая душа, за исключением Первосвященника, не смела прикасаться к ветхим кодексам.

– Вы нашли разгадку? – осторожно спросил Эрей.

– Нет, – покачал головой Истерро. – Зато нашел иные загадки. Боюсь, что не должен рассказывать даже вам о том, что увидел в архивах. Книги с непонятными чертежами, на мертвых языках, не поддающихся ментальному переводу, большинство я не смог прочесть, а то, что прочел, пугает до дрожи.

Темный жестом остановил его, приказывая молчать. Чужие тайны обременяют сознание; Эрею совсем не улыбалось сделаться должником Братства и приносить нелепые клятвы. Повисшая в воздухе пауза затянулась; Истерро отвернулся с безразличным видом и занялся остывшим чайником, Эрей скривился, почуяв в нервных жестах монаха обиду, и подивился собственному раздражению. Словно извиняясь непонятно за что, он кашлянул, привлекая внимание и, пролив на стол густое варенье, начертал в багряной лужице руну в окружении лепестков лилии.

– Это она… – прошептал, порывисто обернувшись, Истерро. – Клянусь Господом Единым, это…

– Руна смерти, – морщась от отвращения, пояснил Эрей и резко смахнул со стола варенье, бормоча защитные формулы. – Руна убийства. Тяжелый обряд, не каждому по Силам во внешнем мире.

– Даже вам? – уточнил монах.

– Я не пробовал, – не стал врать Эрей.

Истерро задумчиво потер подбородок. Внимательно посмотрел на Эрея:

– Логика нам подсказывает, что подобное в свободном мире могут сотворить лишь маги Камней. Много ли магов Камней в мире Кару?

– Шестеро, не считая меня.

– Где они?

– Трое лет пять не покидают Аргоссу, двое отправились на Острова в поисках Древнего знания.

– Остался один. Не считая вас. Выходит, вы знаете, кто подчинил себе волю фаворитки? – Истерро не сводил с мага взгляда, и от нестерпимого сияния его глаз, зеленых, как изумруды, захотелось спрятаться, отгородиться, усилить магическую защиту, – и все рассказать, до последнего слова, открыть все тайны, разделить бремя и вздохнуть свободнее, полной грудью, радуясь и огорчаясь…

Эрей выправил личный барьер, и гипнотическая Сила Истерро угасла. Маг залпом выпил остывший чай и вытер невольную испарину:

– Лучше вам этого не знать, светлый Брат, – сказал он с легкой угрозой.

Истерро тоже оттер пот со лба:

– Простите. Я только хотел помочь.

– Я понял.

Они помолчали; последовательный Истерро вновь наполнил изящные чашки, и Эрей с удовольствием выпил настой, наслаждаясь терпким букетом с легкой крапивной горчинкой.

– Способствует укреплению Сил, – с горделивой ноткой поделился монах. – Мой собственный рецепт, между прочим.

– Приятный вкус, – похвалил Эрей и сбился, озадаченно хмурясь: стены храма гасили мирские звуки, но что-то происходило за ними, за этими толстыми стенами, на площади, он ясно расслышал обострившимся звериным слухом крики и звон оружия. – У вас всегда так шумно, Истерро?

Монах, уже взявшийся перечислять все ингредиенты напитка, уставился на Эрея, требуя объяснений, потом закрыл глаза и прислушался. Через минуту он сообщил, не скрывая изумленной тревоги:

– Там мечется темная тварь, норовя кого-то сожрать!

Эрей не дослушал, вскочил и побежал прочь из Храма, по узкому коридорчику, мимо алтаря и молитвенных кресел, вырвался на площадь, мощным пинком распахнув кованые врата.

На площади, за чертой Круга, буянил целенский конь, угрожающе скалясь на стражу. Бравые молодцы стражи городского порядка кружили рядом с арканами, отважно кидаясь в разные стороны, едва конь поворачивал морду. Чуть в стороне стонали жертвы более близкого общения с монстром: один баюкал обожженную руку, второму вязали разодранный бок.

– Дэйв! – рявкнул маг, выбегая за Круг. – Живо ко мне!

При виде хозяина коняга издал жутковатый вой, лягнул напоследок копытом и подошел, ткнувшись мордой в ладонь. Стражники, поразмыслив, двинулись в обратном направлении, прихватив раненых и случайных зевак.

– Ну и какого черта? – грозно осведомился Эрей у виновника переполоха.

– Ух ты! – радостно изумился Истерро, держась на почтительном расстоянии. – Целенский конь! Настоящий! Я давно мечтал изучить их, честно, я много читал про цельконов, вот наши ученые говорят, что это гибрид коня и дракона, полученный в результате селекции, но драконом тут и не пахнет, а зато, смотрю по зубам, не обошлось без волчьей крови! А какой у него размах крыльев? Как долго он может продержаться в воздухе? А предельная скорость полета?

– Потом! – отмахнулся Эрей, с тревогой осматривая коня, норовящего ухватить за плащ и затащить в проулок. – Что с тобой, Дэйв? Ну, спокойней, спокойней… Что это ты?

– Он заболел? – присмотрелся к коню и монах. – Я попробую полечить. Советник, его же трясет!

Эрей медленно осмотрелся. Вокруг было спокойно, как-то безнадежно тихо и мертво. Через миг он понял, что смолкли птицы, не видно собак и кошек, и пчелы не жужжат в храмовом саду. Подняв глаза к потемневшему небу, маг ужаснулся ливневой туче, медленно наползавшей на город.

– Зовите на помощь Братство! – напряженно щурясь, приказал он Истерро. Поймав озадаченный взгляд монаха, пояснил: – Дэйв боится. Целькона очень трудно напугать, Истерро!

Монах попытался, потом еще раз, растерянность сменилась беспомощной злостью, он поднял голову к туче, сверкнув изумрудной зеленью взгляда:

– Я не могу. Он глушит меня! Глушит, как в прошлый раз!

– Тогда держите защиту! – крикнул в небо Эрей, доставая из сумки боевой амулет и ударом посоха поднимая ветер. – Как в прошлый раз!

– Над Храмом?

– Над городом!

– Что?!

– Вашу мать!

Ураган крепчал. Амулет – агатовая мозаика – вскрывал энергию воздушных камней, бившую тонкими смерчами в небо. Эрей, активируя формулы распада, напрягся, Силясь удержать, отвернуть набухшую гноем проклятий тучу, уже накрывшую пригород. Адская гора надвигалась, тяжело, мощно, против ветра, против правил, изредка выпуская языки молний, поражавшие окрестные деревни. Ураган трепал ее, будто шавка, вцепившись в матерого вепря, выдирал клочья шерсти и отступал для отчаянной новой атаки, чуть выше насели косматые ливни, полные защитных заклятий, и в воздухе еще колыхалась обратная формула аквамарина, но туча ползла, приближалась, неотвратимо, точно конец светотени; у Эрея вздулись вены на лбу, у глаз и по крыльям горбатого носа лицо сделалось цвета первородного кальция, посинели сжатые губы…

– Я попросил бы вас оставить мою маму в покое! – холодно посоветовал Истерро, вскидывая тонкие пальцы.

Иссиня-черная гора дотянулась до Столицы и отпрянула, наткнувшись на границу Светлого круга. Монах пошатнулся, но выстоял, не опустил холеную руку, вымученно улыбнулся:

– Советую попросить прощения!

Маг с трудом представлял, чего стоит монаху держать под контролем целый город, прикрывая собой кварталы и площади, полные перепуганных людей, чуял в жесте скрытую властность, немалую Силу бывшего Гласа. От изящного взмаха прозрачной руки ему самому полегчало, точно небо приподняли с изломанных плеч, но Истерро рисовался, как мальчишка, бравировал, выставлял чудеса, будто фигляр в балагане.

– Советую не отвлекаться! – рявкнул Эрей, глотая воздух, толкая кислород в горящие легкие. – Еще и папашу припомним!

Дэйв взвыл дурным голосом, отчаянно, страшно, обнажая клыки и вытягивая шею, Истерро вздрогнул, дернув головой, и в тот же миг на радугу защиты обрушился удар немыслимой Силы, купол дал трещину. Монаха швырнуло на мозаику площади, подняло, шарахнуло о стену Храма; Эрей прыгнул, заслоняя Истерро, наскоро рисуя охранный веер из обратной формулы гранита, отбил прицельную молнию, швырнул щедрой горстью свой кремний. Градину размером с крупное яблоко уничтожил целькон, плюнув пламенем, еще, еще, взмахнули кожистые крылья, конь взлетел и завертелся, помогая хозяину, рискуя и подставляясь; от пары пощечин, полновесных, от сердца, Истерро пришел в себя, вновь становясь в защиту, Эрей ударил по туче и крикнул коню:

– Во дворец! Пни мерзавца Ерэма, а потом разнеси по камешку храмы Столицы! Развелось светлой швали, не продохнуть, проку с них, как с козлов!

Градина угодила целькону в крыло, тот тихо рыкнул и подался прочь, часто сплевывая огненными сгустками.

– Заткнитесь, вы! – заорал Истерро и вскинулся, точно вспышка гнева влила в него новые Силы. – Не в наш огород камень, темный козел сотворил все это, в печень его и в яйца! Дайте руку, советник, ну!

Изумленный Эрей мотнул головой и втиснул пальцы в ладонь монаха. Тот сжал их, отчаянно и зло, расхохотался так, что по спине скатились холодные искры, выгнулся, выбрасывая вверх свободную правую руку.

– Жезл мне! Жезл Единения! – закричал неведомо кому Истерро, и ответом на призыв в подставленную ладонь упал странной формы кинжал. – Двойной щит! – на грани истерики завопил монах, ткнув кинжалом в небо. – Авента рон-гто авер!

– Авер-т! – одними губами поправил заклятье маг и понадеялся, что сходит с ума. – Авента рон-гто авер-т.

Сияющий щит накрыл их, слился с энергией Белого круга, впитал ее и двинулся дальше, вытесняя чужую порчу.

Истерро держал щит на кончике кинжала и улыбался; Эрей чувствовал, что умирает: монах черпал его Силу беззастенчиво, жадно, как черпают воду родника после жаркой пустыни, сам Эрей не решался выкладываться так, без остатка, без права на отступление. Но туча уходила, не пролив на город свои смертоносные капли, туча таяла безумной марой, и Эрей улыбался вслед за Истерро, гаснущим сознанием принимая, что они держат Щит вместе, они создали его – вместе, темный и светлый маги, они снова заодно, точно не было тысячелетий раздора. Что он возможен, попросту возможен, этот Щит, о котором рассказывал мастер Жатто, и с этим можно и нужно жить… Просто жить, принимая как данность… Просто жить! Просто…

– Вы убили меня, – с удивлением сказал Эрей, цепляясь за крохи сознания. – Спасибо, Истерро.

Монах потеряно отпустил его руку. Он ничего не видел и звуки долетали до него сквозь странный гул, похожий то на рокот волн, то на звон натянутой как струна защиты. Его слегка касались голоса Братьев и чей-то разгневанный бас, зовущий Эрея… Где-то в закоулках памяти всхлипывал целенский конь… Ноги перестали держать Истерро, подогнулись, он стал валиться на мозаику, и падал, падал, бесконечно долго, точно в разверзшуюся бездну, наполненную сиянием и горьким плачем.

Трактат о камнях

Существуют камни – и существуют камни.

Существуют Камни – и существует Камень.

Камень Мира, Святыня Святынь.

Камни – это камни, потерявшие Силу; Камни, потерявшие Душу; мертвые камни.

Их можно найти везде, из них строят жилища и возводят очаги, ими подпирают заборы, их сбрасывают на головы осаждающих крепость. При должной обработке иные из них могут сиять, отражая гранями солнце. Судьба таких камней выше, и выше их Цена. Им ищут оправу из мертвых руд и украшают ими все, что требует украшения.

Есть камни. И камни эти имеют Силу. Малую или великую, подвластную Степени Ряда. Высшую для Первых: для Следа, Пепла, Отражения и Отблеска. Они щедро делятся своей Силой, наставляя и помогая в бою. Такие камни часто становятся оберегами и амулетами, но только маги Камней знают Цену их Силе.

Есть Камни. И Камни эти имеют Душу. Способные говорить и мыслить, они направляют и советуют, подчиняют себе владельца, но счастлив попавший в подобное рабство, ибо ведет оно к высокой Судьбе.

И есть Камень.

Единственный, имеющий истинную Силу. И истинную Цену.

Камень Мира, Смотрящий Вглубь, Повелевающий Душами Многих.

Он принадлежит лишь Рудознатцу. Остальными – владеет.

Муэдсинт Э’Фергорт О Ля Ласто.

«Суть Вещей». Глава о природе камней, камней, Камней и Камня…

3

«Пегий дракон»

Голоса приближались и уходили прочь, нарастали, будто шум прибоя, отвлекали от медитации. Голоса были – огонь и вода: яростный взрыв и прохладное журчание, потом шипение, ссора, и снова по кругу, обвинения, извинения… пар никчемный…

Эрей открыл глаза, возвращаясь в реальность сразу и основательно. Ориентация в пространстве, очнувшись, подсказала, что он находится в Храме, временное чутье слегка запоздало, но дело явно шло к обеду, о чем напоминал пустой желудок.

Маг лежал на мягкой широкой кровати под роскошным балдахином и веером кружевных полупрозрачных занавесок. В приоткрытую потайную дверь был виден угол стола и скупая меблировка знакомой кельи за алтарем. Келья намекала на аскетизм и бичевание духа, а вот спальня… Интересно, зачем бы монаху такое ложе? Прихожанок на нем исповедовать? Балаган, привычный для светлых, и веками взращенный рефлекс продолжения рода.

«Голоса… голоса… как дорога в небеса…»

Разговор за дверью шел волнами, норовящими опрокинуть чаепитие точно корабль, не убравший лишние паруса. Образ был до того живой и верный, что Эрей почти услышал, как трещат мачты. Рокочущий бас, гулко метавшийся под сводами кельи, заставил его улыбнуться и сесть в кровати.

– Да видел я, ю-чиньская морда, как ты из него душу вынимал! Все видел! Жаль, припозднился, братия твоя набежала, не то огреб бы ты рожей своей благостной по полной. Забери меня Эттивва! В Бога тебя, в душу, в задницу!

Инь-чианин бранился страстно, выкладываясь и изгаляясь, как умеют лишь бойцы росской школы перед жаркой битвой, стремясь разгорячить себя и ославить противника. Он растекался нехитрой мыслью по обширному древу срамословий, подбирая обороты и сравнения, подсказанные богатым опытом и пытливым умом. Слушать Святогора было сплошным удовольствием, хотя, судя по нечастым репликам, Истерро разговор не радовал.

Мечтательно прищурившись, маг снова откинулся на подушки. Насколько он знал побратима, отвлекать того от содержательной беседы не имело смысла, а арсенал бранных слов у Святогора был богат и разнороден. Пока еще всех предков монаха расчешет по заслугам духовным!

Святогор… Здесь, в Хвиро, «по эту сторону» Мельт, его знали как Викарда, могучего варвара, пришедшего за лучшей долей. Так уж повелось, что всех выходцев Суровой стороны звали почему-то викардами, ровняя под одну гребенку и сканванов, и россов, и гардов, хотя сама Викка была малочисленна. Впрочем, Святогор, урожденный гард, не обижался и не спорил: Викард так Викард, пес с вами, нечестивыми уродами! Варвар так варвар.

О том, что инь-чианин читает на трех мертвых языках и владеет древним искусством каллиграфии, знали немногие. Но когда он буянил в кабаках и отказывался платить, трактирщики пожимали плечами, тая в глазах превосходство: мол, варвар, что с него взять! И всегда держали двери трактиров нараспашку, если он шел по улице, разве что вышибалу нового проверят: сколько выстоит супротив великана? Знали, умники, чья кровь течет в варварских жилах, чей нож оставил отметину на запястье, мотали на ус и вновь философски вздыхали: рискни не впустить такого! Одно время Рад порывался платить из казны, но Викард пил и ел столь обильно, с таким усердием, на совесть крушил кабаки, что Император быстро отрекся от дурной затеи с пансионом.

– Я не мог иначе! – рискнул оборвать поток ругательств Истерро. Голос у монаха был измученный, бесцветный, видно, и его опустошило, вывернуло не хуже Эрея. – Отстань уже! Это древняя магия, раньше мы вместе защищали города, останавливали мор и разгулявшиеся стихии…

– Ты и Эрей, что ли? – возмутился прямодушный инь-чианин. – Да ты на себя посмотри, задохлик! Защитник, пес тебя, вместе!

Истерро не нашелся, что ответить.

Не хотелось вставать. Хотелось закрыть глаза и снова нырнуть в Океан, расслабиться и лежать, качаясь на волнах, точно лодка, собирать жемчужины озарений, вскрывать перламутровые раковины Силы, копить ее впрок, жадно, пить взахлеб, чтоб отпустило, наконец, перехваченное горло, и перестали ныть старые, еще человеческие, шрамы, чтобы уже задвигалось пробитое копьем плечо. Не хватало Сил жить, не то что колдовать, хотелось покоя, Княже Темный, покоя толику, самую малость, права полежать еще немного, поспать, чуть-чуть, две минуты… пару дней… пару лет…

За дверью закипала тихая, но яростная ссора. Доблестный инь-чианин достал терпеливого Истерро, смирение монаха испарилось, и тот принялся ругаться в ответ, приплетая суровый мат мертвых наречий. Викарда такой поворот лишь порадовал.

Эрей неторопливо встал и осмотрелся в поисках одежды. Нет, на нем по-прежнему была рубаха, в меру грязная, штаны из заляпанной чем-то кожи, сапоги валялись рядом, все в царапинах от скребка… А вот плащ – пропал! На изящном стульчике лежала аккуратно свернутая мантия, а плащ унесли светлые сволочи – не иначе, вырвало кого-то с непривычки, запачкали да сдали прачкам, грех застирывать. Твари, прости, Княже, язык срамной!

Эрей потянул к себе мантию и тотчас взял все слова обратно. Извинился мысленно перед монахами. Под шелком обнаружились поясной мешочек с камнями и серебряная фляга с чеканными рунами, в сохранности, и печати не сорваны, ай, молодцы, не тронули, не рискнули! Осторожно, борясь с предательской дрожью, маг свинтил крышечку, с наслаждением вдохнул пошедший аромат и скупо, выверенным жестом приложил горлышко к разбитым губам. Маленький алчный глоток, и драгоценные капли скатились по воспаленному горлу, упали в желудок и оттуда, нарастающим блаженным звоном, жахнули по жилам, в голову, в руки. Оглохший, ослепший маг на ощупь закрутил крышку, привесил бесценную флягу к поясу и прислушался к гулу, заполнившему организм. Когда под чернеными ногтями знакомо засвербело, заискрилось, вздохнул с облегчением и благодарностью. Низкий поклон вам, мастер Жатто, великий маг и знаток металлов, снова задолжал вам Эрей, недостойный ученик, советник Императора, а сумеет ли расплатиться – кто знает!

Натянув мантию и оправив косу, маг шагнул в проем, к свету и брани, не скрывая довольной улыбки, и замер, открыто любуясь картиной.

Инь-чианин навис над невзрачным Истерро, сжимая пудовые кулачищи. Уже в шестнадцать Викард выделялся среди своих сверстников; в тридцать с лишним он внушал суеверный ужас. Огромный двуручный меч лежал поперек стола, прочие были великану малы, как кинжалы, да и двуручник, как подозревал Эрей, варвар мог прицепить на пояс.

– Побратим, – окликнул маг инь-чианина. – Ты бы немного остыл, эта келья для тебя тесновата.

– Он что-то брякнул про мою сестру! – прорычал Викард, заведясь не на шутку. – Эта белая сволота помянула всуе мою сестру!

– Я помянул всех твоих родичей до седьмого колена, всех братьев и сестер, племянников и племянниц, – с достоинством возразил бледный, как простыня, Истерро. Монаха заметно тошнило, было ему муторно и неуютно, будто с похмелья, клонило то ли в сон, то ли в обморок… Не до варвара ему было, не до защиты.

– Побратим! – повелительно крикнул Эрей. – Оставь пресветлого брата в покое! И подай мне чистую чашку.

Викард для острастки повращал глазами, постучал кулаком о кулак, потом хмыкнул, уже без намека на гнев, и пошел мыть посуду в бочке. Одно дело – запугивать до икоты, и совсем другое – позориться дракой.

– Вам лучше лечь, – предложил Эрей.

– Наверное, – устало согласился Истерро.

– Что это вы сотворили на площади? Двойной Щит – легенда.

– Я же говорил, – улыбнулся монах, – я узнал много нового. Запретного, но интересного. Я, правда, не ждал практических занятий.

– Мощно получилось, но формула требует доработки. Заклятье не должно высасывать досуха, достаточно одного рывка. А вот и чашка, спасибо, Берсерк.

– Берсерк? – вскинул брови Истерро, наблюдая, как маг открывает фляжку.

– Вы не видели, как он дерется? Это вам повезло, – Эрей тщательно отсчитал десять капель. – Впрочем, прозвище дал не я, а те немногие темные, что уцелели после беседы.

– Так он что, тот поганец, кто извел всю реликтовую нечисть Ю-Чиня? Да на кол его, паршивца!

– Ой-ой-ой! – издевательски протянул Викард. – Совсем запугал, Белый Бабник, просто не продохнуть от ужаса.

– Кто?! – злобно каркнул Истерро, а Эрей с любопытством оторвался от чашки. – Как ты сказал, мурло инь-чианьское?

Тут и пришел бы монаху конец, но Эрей счел за благо вмешаться. Оттерев побратима к спальне, кратким жестом он осадил готового к сваре светлого и покачал головой:

– Ну вы еще подеритесь, Истерро, право, нашли, с кем связаться!

– Бабник и есть, – рассмеялся Викард. – Вон, ты кровать его видел? Все светлые – бабники! И вот что я тебе, светлость, скажу: тронешь моих девчонок, я тебя удавлю! У меня и списочек есть…

Тут инь-чианин порылся в складках плаща с меховой оторочкой и выудил мятый свиток, весь исчерканный женскими именами.

– Нужны мне твои шалавы! – отвернулся от списка потрясенный Истерро. Эрей воспользовался затишьем и сунул монаху чашку с раствором; тот недоверчиво фыркнул: – Это еще что такое?

– Вода.

– Вода? – расхохотался Викард, погрузившийся было в чтение. – Умеешь ты, братко, шуткануть по-черному!

– Для воды у нее странный запах.

– Пейте, Истерро, не отравлю.

Монах подчинился, с опаской пробуя незнакомый раствор на язык. Прислушался к ощущениям. Эрей отошел в сторонку, пряча флягу под мантию. Он готов был держать пари, что Истерро запросит добавки.

– Это живая вода Аргоссы! – хрипя от волнения, сказал монах, едва ли не вылизав чашку. – Но это же невозможно! Как?!

Эрей не стал отвечать. Он терпеть не мог глупые сказки про Живую и Мертвую струи Аргоссы, но в Хвиро они прижились. Тем временем Истерро замер, сосредоточившись на переменах, происходящих с его организмом, деловито прощупал собственный пульс, исследовал ногти, не поленился встать, чтобы, сменив освещение, изучить зрачки в крохотном зеркальце.

– Мне бы очень хотелось осмотреть вашу фляжку, – умоляюще сказал он Эрею, но тотчас сник, опуская глаза. Потом вскинулся снова: – За право ее осмотреть я отдал бы заклятье Двойного Щита.

– Я его знаю, – отрезал Эрей, но, поймав опечаленный взгляд монаха, смягчился и пояснил: – Фляга сделана из особого серебра, закаленного поочередно в источнике Каменной Силы и роднике БесСилья, которые вы называете Струями.

– Откуда она у вас?

– Досталась в наследство от великого мастера, знатока руд и камней.

Истерро притих, борясь с искушением разворошить чужие секреты, любопытство добивало в нем деликатность, и Эрей приготовился к новым расспросам, но положение спас заскучавший Викард.

– Хей, други! – вдруг гаркнул он, для большей весомости саданув кулаком по буфету. Хрупкий шкафчик жалобно хрустнул и затренькал стеклом и фарфором. – А не завалиться ли нам в ближайший кабак? Я вот ужас какой голодный, да и вам не мешает… того… подкрепиться.

Эрей благодарно прикрыл глаза: его побратим точно знал, что темных магов нужно кормить после битвы, а не пытать бесконечными разговорами.

– В харчевне Хербенса подают божественный чай в глиняных кружках, особый сбор степей Юциня, – слегка оживился монах, понадеявшись, видимо, что сытый маг станет чуть откровеннее. – А еще там есть бисквиты и яблоки в кляре, чудо как хороши.

Эрей кивнул. В той же харчевне два года назад он попробовал славные гренки с солью и салат из рыбы с морской капустой.

– Тьфу, пропасть! – выругался инь-чианин. – С вечными мажьими постами свихнешься! Будете сидеть с кислыми рожами и благочинно смаковать отраву. Лично я мяса хочу, ясно вам? Мне мясо силы добавляет, извращенцы. Мать вашу за ноги да раздвинуть!

Истерро опять гневно дернулся, но Эрей удержал:

– Не стоит. С этим обычаем только смириться.

– Как вы терпите этого варвара? – с горечью вопросил Истерро, даже руки воздел в балаганном жесте, но оборвал сам себя, махнул двумя сразу: – А, ну вас! Пойдемте куда-нибудь, мне все равно. Только переоденусь!

Пока монах возился за ширмой, примеряя мантии и бранясь вполголоса, Эрей спросил побратима:

– Лорейна в Столице?

Викард отрицательно качнул головой:

– Летает где-то птичка моя. Зато сестрица ее, Милина, вдруг объявилась в городе. Знаешь, Свальд от нее отрекся. По всем канонам: маги из Венниссы понаехали, кровь брали, ворожили над ней, долго ворожили, а потом – приговор: не дочь, и все тут! Теперь она Милина И-Дель Фабро, по матери.

Эрей кивнул, приняв к сведенью.

За десять минут Истерро успел расчесать темно-русые кудри, собрать их в канонический хвост, приодеться в шелка, и благоухал при этом, словно побратимы угодили в имперский розарий. Живая вода помогла, выглядел монах гораздо лучше, на блеклых щеках заиграл румянец; Истерро даже сделался выше, впрочем, здесь виновата была не вода, а туфли на платформе, вроде котурнов. Скипетр, заменявший посох, как повелось у светлых, сверкал каменьями, лиловая мантия была расшита золотыми цветами. Прическа, поступь, благоухание, – одним словом, прелат! Иначе не скажешь.

Викард присвистнул и подавил нервный смешок. Эрей поморщился. От природы светлые маги не отличались особой красотой и были в большинстве своем низкорослы и невзрачны. Видно, Господь Единый, дозволивший им потомство, отказал в такой малости, как внешняя привлекательность. Оттого и стремились Братья всеми правдами и неправдами исправить явное упущение Господне, иные не брезговали и гримом, и париками, а то просто держали собеседника под непрестанным гипнозом, тратя невеликую Силу. Служитель Господа должен быть прекрасен во всем, неся слово Его прочим народам, и для подобной цели хороши были любые средства. Темный Эрей не мог этого понять. Да и не стремился, если говорить откровенно.

– Я вспомнил еще местечко, – певуче протянул монах, выпуская их из Храма на свежий воздух. – Среди прочего там готовят мясо в горшочках, тушат с пряными травами. У них приятные запеканки из корнеплодов, да и овощные рагу безупречны, с юциньским акцентом.

– Что еще за корнеплоды? – насупился Викард, сердцем чуя подвох.

– Картошка, например, – пояснил Эрей. – А кашу там варят?

– Кашу? – поперхнулся монах. – Какую кашу?

– Овсянку на мясном бульоне, – встрепенулся Викард, облизываясь. – С гренками, клецками и поджарками, щедро сдобренную маслом и жиром! Дьявол, ложку можно проглотить!

– Боже Единый! – закатил глаза бедный монах и больше о кулинарных изысках не заговаривал.

Заведение «Пегий дракон» оказалось в меру просторным, идеально чистым, почти вылизанным, с богатой публикой за резными столами. При виде кресел, обитых бархатом, и полок, заставленных стеклом и фарфором, Викард заметно поскучнел и постарался уменьшиться в размерах. Истерро в ресторации хорошо знали, сразу провели в кабинет, отделенный от общей залы витражной перегородкой. Вышколенный прислужник лихо застелил стол чистой скатертью, разложил салфетки, приборы, выдал каждому по листку в вензелях и испарился, напоследок преданно сверкнув глазами.

Эрей быстро пометил нужные блюда, помог побратиму, особо означив тройные порции, и занялся изучением местной публики. Истерро возился долго, составляя сложное и сбалансированное меню. Насколько понял маг, монах заботился о гармоничности трапезы, а попутно считал калории.

Наконец, все три листка были отданы явившемуся на зов слуге; тот принял заказ и снова позволил себе преданный взгляд, с намеком на удивление. Эрей мог его понять: нечасто богатые ресторации посещают столь странные посетители. Маг поднял на нахала глаза, пять секунд посмотрел не мигая, и прислужник исчез, растворился в воздухе, слету поймав намек. Мир полон странностей, всему удивляться – целой жизни не хватит.

Подали первую перемену, бутыль вина для инь-чианина и кувшинчик перебродившего сока для магов.

Викард быстро запутался в разложенных на салфетке приборах, вооружился ножом и ложкой, плюнув на церемонии, и принялся уписывать знаменитое мясо в горшочках, попутно цепляя с общего блюда ломти запеченного картофеля и ароматные хлебцы. Истерро наблюдал за ним, до предела округлив глаза и посекундно оглядываясь с нескрываемым ужасом. Судя по сдавленным стонам, его чистейшей репутации был нанесен непоправимый урон. Ел монах мало и откровенно страдал.

Эрей его терзаний не разделял; напротив, его всегда восхищал неизменный, почти щенячий аппетит побратима, готового сожрать даже кости и вылизать блюдо. При этом пил Викард за троих, что само по себе заменяло балаганное представление.

– Хороша еда, только маловато! – приговаривал с набитым ртом инь-чианин, норовя вытереть жирные пальцы о скатерть. – А ты что же, черная душа? Постишься? Одним корнеплодом сыт не будешь!

– Ночью оторвемся, – утешил Эрей. – Завалимся в какой-нибудь кабак, закажем бычка на вертеле. Ночь – время темное.

– Угу! – согласно кивнул Викард, приканчивая бутыль. – А Бабника с собой возьмем? Чего он кислый сидит?

– О нет, пожалуй! – забеспокоился Истерро. – У меня молебен и вообще дела… бичевание…

– Ну да, ну да! – фыркнул инь-чианин. – Слушай, парень, там такие девочки небалованные, им пару стишков прочтешь – все твои! Почище многих фрейлин будут! Я сравнивал, – добавил он, скромно опуская очи долу.

Истерро примолк, ощутимо борясь с соблазном.

– Ох, испортим мы вас, Истерро! – хмыкнул Эрей.

Ответить монах не успел.

– У нас гости, – смачно разгрызая хрящ, возвестил Викард.

Эрей скосил глаза и кивнул: сквозь витражную перегородку было видно, как общую залу решительно пересекают пятеро гвардейцев с каким-то юнцом во главе. К ним кинулся сам хозяин ресторации, но молокосос в форме капитана лейб-стражи отклонил предложение подкрепиться, осмотрелся наметанным взглядом и направился в сторону магов.

– Может, Император прослышал о наших подвигах? – вслух размечтался Истерро.

– Типун вам на язык! – поморщился маг.

– Да ладно вам! – хмыкнул Викард. – Это он меня идет арестовывать. Ох, позабавимся, други!

– Что ты опять натворил? – заинтересовался Эрей.

– Да эти твари Дэйва не хотели в конюшню пускать! – обиженно насупился Викард. – Пришлось разъяснить, что к чему, негодяям.

Декоративная ширма легко отлетела в сторону, и на пороге кабинета нарисовался отряд гвардейцев.

– Мы заняли ваше место? – вежливо осведомился Эрей, подливая себе перебродившего сока. – Господин Дар Гонт, если не ошибаюсь?

Капитан лейб-стражи лихо щелкнул каблуками и неодобрительно посмотрел на мага:

– Вы все-таки вернулись, – сказал он таким тоном, будто сбылись его худшие опасения. – А я, наивный, не верил.

Ему было от силы двадцать, и многие позволяли себе снисходительный кивок и взгляд свысока при встрече, за что расплачивались потом сполна. Капитан Дар Гонт никому не прощал панибратства, он открыто и рьяно пробивался наверх, к самым ступеням трона. Возможно, он видел в Эрее соперника, препятствие на пути к мечте, но магу было плевать.

Эрей спросил, обозначив вызов:

– Что вам угодно, Дар Гонт?

При этих словах решимость гвардейцев заметно угасла. Напасть на Викарда и уцелеть – своего рода подвиг, которым можно бахвалиться, если дозволят целители, но нападать на темного мага – чистой воды самоубийство. Понял это и капитан, но упрямо и твердо ответил, чуть повышая голос:

– Мы пришли арестовать господина Викарда из Инь-Чианя. Если варварам Суровой стороны известны понятия чести, он не окажет сопротивления и сдаст оружие, чтобы ответить за свои преступления перед Империей. Если же нет, мы возьмем его силой и отведем в карцер.

Викард продолжал невозмутимо есть, похрустывая хрящиками и облизывая пальцы. Какое-то время все наблюдали, как он поглощает баранину на шпажке, обмакивая жирные куски в острый соус; бравая гвардия поскучнела и принялась озираться по сторонам. Эрей выдержал паузу и спросил:

– На каком основании?

– Ваш побратим привел в дворцовые конюшни крылатую тварь с Темной стороны! – не выдержав тона, крикнул Дар Гонт. – Конюхи позвали на помощь. Господин Викард соизволил избить конюхов и десяток гвардейцев. Подлая тварь укусила сержанта, подпалила любимую клумбу государыни и выгнала из конюшни лошадей Императора. Я вынужден просить вас о помощи. Вы – темный, отправьте эту мерзость на место!

Эрей холодно посмотрел на Гонта:

– Эта мерзость, капитан, мой конь. Полагаю, место коня – в конюшне.

– Конь? – растерялся Дар Гонт. – Это чудище? Да вы с ума сошли!

Маг с сомнением оглядел ресторацию. Гвардейцы дрогнули, но не посмели отступить и оставить своего командира.

– Умоляю, только не здесь! – испуганно вскрикнул Истерро, перехватывая руку Эрея. – И не в городе, Бога ради!

– Да ладно! – с набитым ртом пробурчал Викард. – Тоже мне, развели говорильню. Вот доем, разберемся, кто из нас виноватый.

– Отпустите мою руку! – приказал Эрей. – Руку, ну!

Гонт побледнел, но сумел скривить губы в улыбке. Стиснув перекрестье меча, молодой капитан выпятил грудь и сплюнул:

– Только попробуйте, вы!

В тот же миг Эрей выдрал руку из цепких пальцев монаха; из-под черненых ногтей сверкнул распавшийся кремний, молния ударила поверх головы капитана лейб-стражи.

– Промазал! – нахально бросил Дар Гонт, но Эрей ударил снова, повыше; Истерро с расширенными глазами уже кричал заклинания; что-то рухнуло с потолка за спины застывших гвардейцев, а дальше, отшвырнув капитана, в бой вступил стосковавшийся Викард.

Угрожающе взвыл двуручник, полетели осколки стекла; кто-то черный и склизкий, со змеиной чешуей и сочащимися ядом клыками зашипел, увернулся, атаковал, метя в голову воина. В тесной клетушке огромный меч только мешал великану, при замахе застрял в потолочной балке. Ну чтоб не напасть твари на улице или там в парке каком, так нет же! В ресторацию дрянь потянуло!

– Это глиссарх! – крикнул монах, выдергивая гвардейца из-под атаки змееящера. Его напарник уже дергался в конвульсиях. – Осторожнее, он ядовит!

– Я догадался! – заорал Викард, уворачиваясь от зубастой пасти и втыкая под чешую столовый нож. – Строй защиту, Бабник!

– Держи, побратим, – Эрей швырнул великану поднос, Викард умело перехватил его и с размаху засадил темной твари в голову:

– Получи, засранец хренов! Вот, жри, жри! Корнеплод тебе в душу!

Через секунду освобожденный двуручник достал глиссарха на излете, зацепив чешуйчатый хвост. Глиссарх взревел так, что полопался фарфор, свернулся в готовый к удару клубок, но молния Эрея задела лапу: подпаленный глиссарх завизжал от боли. Истерро выполз вперед, рисуя полукруг и бранясь заклятьями; Викард забавлялся, забрасывая тварь объедками со стола. Змеюка была у них в руках, вяжи и пользуйся, как вдруг мимо монаха проскользнул Дар Гонт и ударом меча отсек темной твари голову. Глиссарх тихо свистнул, его шея раздулась и взорвалась черной кровью; мощный ядовитый гейзер ударил в потолок, подтачивая балки. Викард схватил в охапку Истерро и нырнул под стол, под энергетический щит Эрея; проклятый молокосос успел шмыгнуть за колонну.

Когда ток крови иссяк, Эрей щелчком погасил Черный круг и оглядел компанию, осторожно вылезавшую из укрытий. Выглядели все неважно, но ресторация «Пегий дракон» по большей части осталась цела, хотя посетители разбежались.

– Ну и какого черта? – спросил у юнца великан. – Кто ж глиссарху голову рубит? Вот вечно лезут, не разобравшись, помощнички.

– Столько крови потеряно, – с досадой добавил маг. – Такие эликсиры – на потолочные балки.

– Животное можно было спасти! – в голос с ним сокрушался Истерро. – Глиссархов в мире остались считанные единицы. А это самка! Была.

Дар Гонт переводил недоуменный взгляд с одного на другого и тщетно пытался понять. Похоже, себя-то он видел героем, спасшим троих непутевых вояк. И примерял венок победителя.

– Вечно от вас неприятности! – отчеканил он, не сводя глаз с Эрея. – Не успели вернуться, а уже столько бед! Полагаю, вы задолжали хозяину, потрудитесь-ка возместить ущерб. А вы, сударь, – повернулся Дар Гонт к слегка обалдевшему великану, – арестованы! Следуйте за мной!

– Ну-ну, – хмыкнул Викард, прихватил остатки скатерки и стал вытирать клинок. Льняная ткань истлевала, касаясь пятен на посеребренном лезвии. – Что-то гвардия твоя разбежалась.

– Сдай меч! – приказал в ответ капитан.

– Угу, – скорчил рожу глумливый варвар. – А не надорвешься тащить? Братко, сбереги, сделай милость, – Викард протянул меч Эрею, маг согласно кивнул и, прежде чем Гонт успел воспротивиться, закинул клинок в Высшую Сферу.

– Веди! – демонстративно заложив руки за спину, великан ухмыльнулся молокососу. – Рыцарь и заступник всеблагой. Что б мы без тебя делали!

Не успели они одолеть и десятка обгоревших от яда ступеней, как двери ресторации распахнулись, едва не слетев с петель, и в залу вломился отряд гвардейцев во главе с лейтенантом Императорской сотни. Следом спешили Белые братья, на ходу творящие заклинания, за монахами жались неизбежные зеваки.

Лейтенант козырнул Дару Гонту и почтительно склонился перед Эреем, передавая свиток с личным оттиском Императора.

– Мне требуется пара солдат для конвоя! – не упустил своего настырный мальчишка.

– Сожалею, Гонт! – с явным злорадством покачал головой лейтенант. – Аресты пока отменяются.

Эрей ткнул в капитана свитком:

– Нам приказано явиться во дворец. – Он улыбнулся застывшему Гонту и медленно пояснил: – Мне, Белому брату Истерро и Викарду, урожденному инь-чианину. Троим. Без промедления.

Трактат о рудах

Есть руды – и есть руды.

Есть Руды – и есть Руда, называемая также Кольцом Некованым, ибо в Кольце родилась, и нет в Мире Силы, способной Его переплавить.

Те, что зовутся просто «руды», – мертвы и неразумны. И служат Седой Деве, становясь наконечниками, мечами, доспехами. Украшениями, пробуждающими зависть. Оправой для мертвых камней.

А руды – живы и таят в себе немалую Силу, ведущую во Тьму, помогающую повелевать всем Внешним. Ибо, хоть и созданы Светом, живут незамутненными только во Тьме, признавая власть Каменщика. У них нет Рядов, подобных каменным, ибо не ложится руда к руде, но смешивается, образуя новое. Делятся руды по Стихиям. И по Детям Стихий.

Те, что зовутся «Руды» – разумны, и счастлив тот, чей клинок сотворен из разумной Руды, велик его удел, безмерен жребий, ибо видит такая Руда – дальше и глубже, и подвластны такой Руде поток Огня и Колыхание Земли.

А есть Руда, Кольцо Первозданное, равное Камню. По Силе и славе, по мощи и Цене. Руда, принадлежащая Каменщику, – во славу нашего Мира!

Существует, правда, легенда, будто Руда – не Кольцо, а Оправа, готовая принять в себя Камень и тем обрести мощь Амулета.

Но горе этому Миру, если соединится Тьма со Светом, Оправа с Камнем.

Горе и гибель.

Муэдсинт Э’Фергорт О Ля Ласто.

«Суть Вещей». Глава о свойствах руд, руд,

Руд и Руды…

4

Темные твари

Император встретил их в тронной зале, грозный, могучий повелитель, опора государства. Пурпурная мантия стекала эффектными волнами по ступеням, ведущим к трону (насколько знал Эрей, мантию по приказу Рада давно приколотили к креслу, а специальный слуга ежедневно расправлял, вычищал и вновь выстраивал складки). В шуйце государь держал эллипс, символизирующий мир, десницей поддерживал меч, зажатый между ступней.

Викард и Истерро застыли в благоговении, потом дружно бухнулись на пол, отбивая колени. Эрей слегка склонил голову в приветствии: род Э’Вьерр имел право стоять пред ликом правителя. От мага не укрылось, что Рад осунулся и держится насторожено, точно перестал доверять собственной тени.

«Что-то случилось во дворце, – подумал маг. – Что-то страшное. Когда мы бились с глиссархом».

Величественным, отработанным в ежедневных упражнениях жестом Император приказал монаху и варвару встать. Истерро поднялся с колен и остался стоять в полупоклоне, прижав руку к сердцу. Что до Викарда, простодушное дитя Инь-Чианя легко вскочил и тотчас принялся разглядывать залу, цокая языком и мотая во все стороны рыжей гривой. Какое-то время Император недовольно наблюдал за ним, потом смирился, как смирялись многие. Лишь попросил, ломая ритуалы, ничего не трогать руками. Викард клятвенно обещал.

– Что случилось в городе? – тихо спросил Радислав, устав изображать великого правителя мира. – Белые братья видят это по-разному и объясняют путано, точно бранятся.

Истерро обиженно вскинул голову:

– Государь! Имела место психотропная атака на локальный регион, характеризуемая негативным влиянием на жизненно важные аспекты существования, такие как: здоровье, судьба, подсознание потенциальных жертв. Ряд отмеченных мною психоделических факторов позволяет предположить наличие…

– Спасибо, настоятель! – прервал его Император. – Я примерно так себе это и представлял.

– Какой-то урод, – взял слово Викард, – решил вставить Столице по самое дальше некуда и наслал полчища поганые…

– Это уже интересней, – оживился Рад, осчастливив подданных улыбкой. – Милый слог, чтоб мой лекарь так изъяснялся!

– Слог юродивых сказителей! – от возмущения Истерро забылся и прервал речь монарха. – Не было там полчищ поганых. Урод, э… прошу прощения, неведомый мне неприятель…

– …Козел кривоногий!

– …атаковал город с помощью мощных негативных заклинаний, направленных на…

– …Опускание рода человеческого…

– …в пределах означенного региона. Полагаю, нет нужды перечислять подробно все компоненты шедшей на Столицу магической бури…

– …Дури, жути, мути, кучи, тучи…

– …скажу лишь, что последствия для города были бы ужасны, если позволите, катастрофичны…

– …Но мы подсуетились, и вроде обошлось, – завершил рассказ оптимистичный Викард. – Братко с Бабником такой щит отгрохали!

Истерро пребольно пихнул великана локтем, метил в бок, попал в бедро; тот не ждал подвоха, ойкнул, развернулся, зацепил какую-то вазу, отшатнулся, задел канделябр… Эрей исхитрился поймать двухсотлетний вазон, найденный при раскопках легендарного Эста (Рад искал в Эсте ритуальные свитки власти, но и вазон оказался неплох), Истерро принял в объятья канделябр. Смущенный Викард затоптал упавшие свечи, размазав воск по бесценному юциньскому ковру.

Император сморщился и подавил желание швырнуть в негодяя державой. Когда улеглась суета и застывший изваянием варвар дал зарок не дергаться и дышать через раз, он предпочел спросить про бой в ресторации.

– Это был глиссарх, государь, – снова склонился Истерро, невольно косясь на испачканный ковер. – Самка глиссарха. Появилась из образовавшейся под потолком туманности, будто кто-то, крайне недоброжелательный лично к нам, открыл направленный чаропорт и…

– Короче, мы почти взяли тварюку, государь, – не выдержал инь-чианин. – Но вмешался ваш молокосос, Дар хренов, и испортил всю охоту. Руки бы ему выдернуть да обратно в задницу вставить!

– Что там делал Дар Гонт? – вполголоса изумился Император, но тотчас поднял палец, приказывая инь-чианину молчать. Открывший рот Викард шумно выдохнул и явственно сглотнул готовые сорваться ругательства. Рад помолчал, наслаждаясь почтительной тишиной, потом резко хлопнул в ладоши.

Повинуясь приказу монарха, в залу вошли лакеи, волоча тяжеленный ящик из свинца, в котором Эрей хранил ядовитые эликсиры. Маг отметил, что дюжие парни продели в кольца шесты, страшась прикоснуться к обшивке руками. Пожалуй, он уже знал, что находится в устойчивом к магии ларе, но все же подошел и откинул крышку. Та упала мягко, невесомо, как умеют двигаться лишь руды, и на мага уставились немигающие глаза мертвой зубастой твари. Глиссарх. Еще один. На этот раз во дворце.

– Он появился где-то в нижних этажах, – пояснил государь. – И принялся прорываться наверх, пользуясь дымоходами. Его пытались задержать, многие погибли от яда, но он никого не съел, он просто лез, не отвлекаясь на мелочи. Знаешь, маг, он искал Императрицу, он искал ее как одержимый!

– Кто убил его? – тихо спросил Эрей.

– Мой меч, – так же тихо ответил Император. Взглянул на мага и уточнил: – Твой меч, советник.

Теперь Эрей отчетливо увидел зарубку на чешуе, маленький аккуратный надрез. Глиссархи – твари шустрые, и Раду, вставшему на защиту жены, удалось зацепить лишь самый кончик хвоста.

– Он действительно убивает все живое. Прикосновением. Это страшное оружие, маг, меч не должен был появиться в мире.

Эрей не ответил. Слишком многому не стоило народиться в Кару, но оно ведь существовало, не смущаясь своей ненужностью. Опасен не меч, а направляющая клинок рука, Княже, так почему не сломать угрожающую руку? Чем виновата руда?

– Интересно, – заметил подошедший Истерро. – Видите этот гребень и костяные наросты вдоль лап? Это самец, а в ресторации…

– Кто? – перебил Эрей. – Самец?

– Да. Самец. Ведь глиссархи обитают парами, выбирая партнеров на долгие годы. Обычно самка охотится, а самец охраняет…

– Гнездо! – крикнул Эрей уже на бегу. – Гнездо глиссархов в подвалах!

Он кинулся вниз по лестницам, прыгая через ступеньки, одолевая пролет за пролетом, на ходу раздирая мешавшую мантию, обматывая вокруг шеи косу. Встречные шарахались в стороны, жались по стенам, ныряли в спасительную тень коридоров. Где-то сзади раздавалась брань побратима: могучий Викард отстал, не вписавшись в узкие повороты, ломая перила и балюстрады, сшибая всех, кто увернулся от мага. Сходу вырвав короткий меч из рук подвернувшегося гвардейца, Эрей вышиб ногой дверь в кладовые.

И замер, прислушиваясь и оглядываясь.

Где-то здесь ему почудился знак, немного правее, дальше, почему он сам не проверил, доверился сопляку из Братства? Самка глиссарха приносит до сорока яиц в кладке; сколько змеенышей вылупилось? сколько их на подходе? Княже!

В подвалах было темно и отдавало сыростью; мощные бочки с вином и маслом создавали искусственный лабиринт; светильники еле коптили, почти не освещая пространство. Пахло уксусом, смертью и опасностью. Кровью пахло, близкой, настолько, что кружило голову и алчно раздувало ноздри; он знал, что нельзя поддаваться инстинктам, нужно лишь слегка приоткрыться. Чтобы двигаться быстрее, бить наверняка, насмерть… Прыгать…

Эрей прыгнул как раз в тот момент, когда юркое черное пятно мелькнуло возле ноги. Брызнула струйка яда, совсем слабая; ответом ей был удар посоха, почти небрежный. Тварь тихо пискнула и забилась в конвульсиях.

Змееныш. Свеженький, вон и скорлупка на морщинистом тельце. Маг мягко приземлился на ноги и подумал без особой надежды: вдруг успел?

Впрочем, он уже знал, что поздно. Перебрал в мешочке на поясе камни, годные для боевых заклятий, скупо отсчитал, кривя губы, растер между пальцев в мелкую пыль, загоняя ее под ногти. Ему бы хоть пару спокойных дней, чтобы пополнить запас амулетов, но увы, нет покоя, нет и не будет. Как и всегда.

За поворотом открылась безрадостная, страшная в простоте картина. С десяток вполне окрепших глиссархов рвали на части тело виночерпия, устраивая свары из-за кусков, упивались кровью и росли, постоянно росли, слишком быстро, неестественно даже для темных тварей. Маг ударил. Сразу, всерьез. Посохом и мечом, понимая, что второго шанса не будет. Парой змееящеров стало меньше, остальные злобно зашипели и бросились в атаку, сплевывая ядом, спрыгивая со стен и норовя укусить за ноги. Эрей завертелся, заметался, ответил магией, от белых молний в погребе запахло озоном, сами стены подземелья накалились и стали потрескивать, испуская разряды. Маг убил двоих, увернулся, отскочил за колонну и обнаружил гнездо. Разбитых скорлупок в нем было много, штук тридцать пять, проще было сосчитать оставшиеся яйца… Шесть или семь, последние в кладке. Направленная молния спалила гнездо; тотчас откуда-то сверху юркнула тварь, покрупнее, постарше, маг выжег пламенем ядовитый плевок, нацелился посохом, но глиссарх, не допрыгнув, рухнул на каменный пол, сраженный сверкающим острым кругом. Серебряный сюрикен, любимое оружие мракоборцев. В голову следующего монстра полетел злополучный канделябр – чистой воды импровизация.

Эрей вернул побратиму двуручник, и великолепный Викард, поднаторевший в схватках с нечистью, завертел посеребренным клинком; боевой клич Инь-Чианя отдавался оглушительным эхом, заставлял содрогаться своды дворца, срывался с каждым новым сюрикеном:

– Будь славен, Эттивва!

Эрей снова прыгнул, доставая с разворота нового змееящера, встал спина к спине с побратимом:

– Где Бабник?

– Ставит защиту! Круги чертит, пасы разводит.

– Хорошо!

И они закружились, хищно и радостно, как кружились уже не единожды, прикрывая друг друга, дополняя друг друга, атакуя привычно и четко. Текшая в жилах темная кровь их роднила, выверяла движения, позволяла угадывать, предвосхищать. Они были единым целым, их мысли, тела стали общими, а желание убивать – всеобъемлющим. И они убивали, снова и снова.

Тогда глиссархи сменили тактику.

Прекратив беспорядочные, полные животной злобы атаки, темные твари построились тремя чешуйчатыми рядами, образуя довольно стройное каре, еще шестеро ненавязчиво, почти незаметно двинулись с флангов.

– Что за черт? – удивился инь-чианин. – Я тоже хочу такие игрушки!

Эрей промолчал, ловя в глазках глиссархов привычную магическую темень. Вместо ответа он швырнул молнию. Пламя ударило не в каре, а в огромные бочки за ним, те посыпались на глиссархов, поливая их маслом, вином, и твари сломали строй, забарахтались. Кравшиеся по стенам гадины прыгнули, но опоздали: сюрикены полетели раньше, да и побратимы не стояли на месте.

По подземелью кто-то бежал; злой Эрей обернулся, чтобы послать Истерро к чертям, но это был не монах. К ним на помощь спешил сам государь, с Мечом, туго втиснутым в ножны, за ним поспевал Дар Гонт во главе отряда гвардейцев. Викард сморщился, но Эрей был сейчас рад любой подмоге.

– Глиссархам рубят лапы и хвосты! – крикнул он капитану, швыряя новую молнию в адскую смесь вина и масла. Та вспыхнула разом, до стрельчатых сводов, заставив воинов отшатнуться, опалив брови и волосы, в огненном плену заверещали глиссархи, и в тот же миг Рад прыгнул вперед, выдирая из ножен Меч, и вонзил клинок в безумное пламя, в вино, в масло, во все, что оно омывало, убивая живое и неживое…

Викард и Гонт прикрыли Императора от атаки оставшихся глиссархов, подоспевшие гвардейцы разрядили луки. И в подземелье пришла тишина. Остро запахло гарью и уксусом.

Император встал, осторожно вложил девственно чистый Меч в ножны. Едва послышался тихий, но явственный щелчок перекрестья, все дружно закашлялись и задышали. Потом разом заговорили, загалдели, выплескивая в никчемных словах нервное напряжение последних секунд.

– Кто охраняет государыню? – крикнул не потерявший рассудок Эрей.

И ответом на этот вопрос пришел слабый голос Истерро:

«На помощь!»

Он слишком устал, чтобы снова скакать по ступеням, прорываясь наверх, да и времени не было. Эрей Темный решил рискнуть.

Сам обряд был, пожалуй, опасней битвы со строем глиссархов, но маг старался об этом не думать, о своем распаленном нечистом теле, прокопченном, залитом потом и кровью, о том, что душа переполнена убийством и беззаконием. Он содрал с плеч остатки мантии, сжал покрепче боевой посох и, на долгом вдохе расслабившись, полностью ушел в Океан. Тело его, замерцав, растаяло в полумраке подвала, он еще слышал гул голосов, что-то кричал в пустоту Дар Гонт, но Эрей уходил все дальше, все быстрее всплывал к поверхности.

Полностью уйти в астральный Океан, забрав с собой земное тело, рисковали немногие из тех, кто черпал Силу в Высшей Сфере.

Путь по Океану не прощал ошибок.

«Я не должен здесь биться, – твердил Эрей. – Мне нужно лишь подняться на два этажных перекрытия, потом взять левее и выйти в дворцовом парке, рядом с фонтаном. Все».

Океан шумел, протестуя против нечистой души, протащившей за собой окровавленное тело. Огромные волны норовили сбить с ног, медузы больно жалили икры, но Эрей терпел и покорно принимал удары и ожоги, твердя как заклинание: «Дойти, нужно дойти!» Потеря контроля или направления грозила гибелью телесной оболочке.

– Я должен успеть! – внятно сказал маг Океану. – Пожалуйста, пропусти.

– С чего ты решил, что успеешь? – спросил насмешливый голос; Эрей ждал собеседника, но невольно вздрогнул и сбился с шага. – Тебе уже некуда спешить, мальчик! Посмотри в глубину, убедись!

Стиснув зубы, маг прошел мимо нарисованных мрачных видений.

– Ты убил моих глиссархов, целый выводок. Нехорошо. Неправильно.

Эрей не отвечал.

– Тебе не спасти государыню и ее плод, – вздохнул некто, бредущий рядом по волнам. – Отступись, отдохни. Что тебе в них?

– А ты все за всех решил, – глухо сказал Эрей. – В том числе за меня. Как всегда. Но этой ночью Скрайт войдет в созвездие Невесты, а Ольерра встанет против Рыцаря, образуя чашу. Это сильные звезды – покровители Инь-Чианя: под ними тебе не достать Рандиру. И у твоей Силы есть дно.

– Нужно было сжечь астрологические свитки! Ой, что же ты вдруг застыл?

Маг стоял, не решаясь поставить ногу. Смех был ответом его нерешительности, издевательский смех, отраженный бесстрастными волнами. Эрею стало страшно всерьез, так, как не было уже давно, он не помнил, как далеко забрел, следующий шаг мог выкинуть его тело и душу из Высшей Сферы, и неизвестность пугала гораздо сильнее открытой угрозы.

«Эрей!»

Маг завертел головой, пытаясь уловить источник звука, тщась угадать направление. Рядом никого не было, волны бежали под его ногами, прижигая солью открытые раны, и почему-то не хотелось остаться среди этой блаженной тишины навсегда. Хотелось на землю, обратно, в гущу сражения, в ад и смрад, до зубовного скрежета, по-человечески.

«Сюда!» – снова позвал далекий Истерро, и маг ему улыбнулся. Глубоко вздохнул, собираясь с Силами, и сделал шаг. Один-единственный.

Волна накрыла его с головой, он забарахтался, вынырнул, отфыркиваясь и сплевывая воду. Он готов был оказаться где угодно: сорваться с башни цитадели, застрять между стенами замка, очнуться в кипящем котле поварни… Но чтобы выпасть из Океана в фонтан? Дурацкие шутки, Княже!

Раздался испуганный женский вскрик.

Дыхание сорвалось, глаза от воды ослепли и основательно заложило уши, душа разрывалась между Океаном и твердью, но тело приготовилось к бою, привычное тело воина, давно работавшее на рефлексах. Зловещий посох описал круг защиты прежде, чем маг мотнул головой, точно зверь отряхивая воду. Ритуальная коса послушно отлетела за спину.

– Слева! – закричал монах.

Маг вслепую ударил посохом, пустил навскидку кремниевую молнию, увернулся от возможного удара, прыгнул на голоса. Краткое шипенье и шелест приминаемой травы показали, что в этот раз он промахнулся. Перед глазами плыли какие-то круги и разводы, но где-то близко мелькнул силуэт крупного змееящера, Эрей послал вторую молнию, запахло жженым деревом.

– Она атакует! – подсказал Истерро, и Эрей рявкнул в ответ:

– Замолчите!

Зрение возвращалось фрагментами, неохотно, он уже различал предметы, фонтан, деревья, какие-то клумбы, этого было мало, трудно биться с глиссархом на ощупь, но туман вытекал из зрачков, стирая четкие контуры мира. Змееящер прыгнул и плюнул ядом; на этот раз маг задействовал посох, зацепил хвост стремительной твари и, разглядев врага, поразился: до чего крупный попался монстр! Чуть в стороне, под защитой торопливого Светлого круга, стояли Рандира – с цепью в руке – и Истерро, белее мела; валялись трупы гвардейцев, билась в судорогах лошадь…

Лошадь!

– Дэйв! – заорал Эрей так, что зазвенело в ушах. – Ко мне!

Глиссарх попытался нырнуть под сжимавшую посох руку, лязгнули челюсти, маг пырнул гадину серебряным ритуальным ножом, успев дважды провернуть в ране лезвие. Клыки глиссарха оцарапали кожу, и рана немедленно воспалилась, вспухла гноем; Эрей пошатнулся, почти падая обратно в фонтан, но тут сверху раздался волчий вой, шум крыльев, и рухнувший камнем целькон ударил глиссарха когтями. Тот отпрянул, яростно зашипев, конь ударил опять, и они закружились по парку, сводя давние счеты своих популяций.

Теперь можно было расслабиться. Перевести дыхание. Целькон и глиссарх, исконные недруги в естественной среде обитания, напрочь забыли о существовании двуногих; зрелище получилось редкостное, монах и Рандира следили за ним с нескрываемым любопытством.

Эрей откровенно любовался Рандирой, осторожно выбираясь из чаши фонтана. Должно быть, она настолько оправилась, что решилась на конную прогулку по парку, когда напал одержимый глиссарх. Лошадь обезумела и понесла, тварь, подчиняясь приказу извне, первым делом убила охрану, а потом победил вековой инстинкт, и голодная самка занялась кобылой. Государыня успела спрыгнуть в тот миг, когда тварь ожгла ядом несчастную жертву. Шагнула навстречу глиссарху и ударила гадину цепью.

Эрей испытал потрясение, увидев, какую цепь сжимает Рандира. Серебро издревле было рудой темной магии, и то, что Императрица носила на бедрах серебряный пояс, отдавая плод под защиту Тьмы, говорило ему о многом.

Удар получился слабым, но пресветлая руда отпугнула и оставила мощный рубец на чешуе тварюги. Дальше, как понял маг, в парк прибежал Истерро и взял государыню под защиту.

Краем глаза Эрей отметил, как с боковой дорожки прыгает Гонт, потрясая укороченным луком, на бегу прилаживает стрелу… Впрочем, выстрелить капитан не успел: целькон прекрасно знал свое дело и трофей уступать не собирался. Плевок пламенем, точный удар когтями, укус в беззащитное брюхо… Глиссарх дернул лапами, раз, другой, пытаясь зацепить убийцу, потом глаза твари закатились, подернулись дымчатой пленкой, по телу прошла последняя судорога.

– Дэйв! – повелительно позвал Эрей.

Целькон неохотно отпустил жертву, мстительно пнул напоследок и послушно побрел к хозяину, плотоядно облизывая окровавленную морду. Гонт осторожно, медленно приблизился к туше глиссарха, натянул тетиву и всадил стрелу прямиком в стекленеющий глаз. Эрей одобрительно хмыкнул, не забыв потрепать по холке целькона.

Рана в боку горела, яд норовил разбежаться по жилам, убивая телесную оболочку. Пришлось вскрыть бесценную флягу и сделать намек на глоток, так, капнуть три капли в горло. Тело благодарно впитало желанную порцию Силы и приготовилось биться с недугом.

– Вы ранены, друг мой?

Голос Рандиры заставил Эрея вздрогнуть.

Он сидел на самом краю фонтана, – полуголый, полумертвый, страшный, в кровавых подтеках и синяках, – и прекрасно понимал, как дико смотрится рядом с ним чудная девушка в атласном платье и ожерелье из крупных гранатов. Маг сделал попытку встать:

– Государыня! – но Рандира остановила его, коснувшись обнаженной груди, чуть выше раны, чуть ниже клейма, там, где полагалось быть сердцу, прислушалась к его ровному стуку, мерному, как барабаны на марше, удивленно вскинула светлую бровь:

– Единый Бог, должно быть, вправду творил магов из камней и руд. Вы даже не взволнованы, советник!

– Нет причин волноваться, госпожа, – склонил голову Эрей Темный.

Она чуть поджала губы, потом улыбнулась, скрывая досаду:

– Яд этой жути на вас не действует?

– Действует, но иначе. Позвольте? – он осторожно убрал ее руку и мельком осмотрел рану. Царапина раздувалась и сочилась белесым гноем. – Похоже, без Братьев не обойтись, – недовольно ругнулся маг.

– Я пошлю за Ерэмом! – вскричала Рандира, ища поддержки у Гонта.

– Не стоит! – остановил их Эрей. – С раной справится брат Истерро. – Он кинул взгляд на монаха, застывшего в приступе нескрываемой зависти, усмехнулся и подмигнул: – Государыня, он так геройски сражался, что тоже заработал пару отметин!

Рандира опять улыбнулась и повернулась к монаху со словами искренней благодарности; тот тотчас сделался пунцовым, потом побелел как галит, позеленел и в заключение сменил окрас на фиолетовый. Эрей порадовался безграничным возможностям светлой породы к цветовой мимикрии.

Дар Гонт подошел, косясь на целькона. Капитан явно страшился атаки, но конь мирно пил из фонтана и не обращал на него внимания.

– Как вы? – спросил капитан, стараясь говорить дружелюбно. Кратко взглянув на разодранный бок, он замотал жгутом свой плащ и перетянул рану так, что у Эрея затрещали ребра. – Я бы позвал Ерэма, – скупо посоветовал он. – Истерро не сведущ в телесных хворях.

Маг покорно стерпел заботу.

– Почему вы выстрелили в самку? – кивнул он на труп глиссарха. – Почему именно в глаз?

Капитан пожал плечами и оглянулся на дохлую тварь:

– Сам не знаю. Мне подумалось, так будет правильно. Я снова ошибся?

– Значит, интуиция, – буркнул Эрей. – Вы поступили правильно, так и убивают аватары, просто мне показалось…

Договорить он не успел: на парковой дорожке показался Викард, готовый метать и рубить; сапог великана был порван, за развороченную пряжку цеплялось выдернутое с корнем деревцо. Рев обиды на злую судьбину вырвался из могучих легких, едва инь-чианин понял, что опоздал и драка закончилась. Мимо Викарда пронесся гнедой жеребец; Император спрыгнул с седла и кинулся к любимой супруге; Рандира прижалась к нему, ткнулась в плечо и разревелась, дав выход недавнему ужасу. Рад гладил ее золотистые косы, что-то шептал на ухо и все смотрел на советника, сидящего возле фонтана.

Эрей не выдержал первым, он опустил глаза, ссутулился и навалился всем весом на посох. Истерро оказался рядом, поддержал, с другой стороны пристроился Викард. Опираясь о плечо побратима, маг подумал, что слишком устал за последние дни. Так, что впору возвращаться в Аргоссу.

Чуть позже вечером, когда Эрею сделали необходимые перевязки, с почестями сожгли трупы павших за Корону, а Дэйву, показавшему себя героем, обустроили под жилище каменный грот в глубине парка, Император созвал совет.

В малый кабинет пригласили избранных, представлявших собой весьма пестрое общество. Руководил высоким собранием Император, гильдию темных магов Аргоссы представлял советник Эрей. Истерро, бывший Глас Рудознатца, отвечал за Белое братство, могучий Викард – за далекий Инь-Чиань. Был приглашен также и Дар Гонт, как капитан лейб-стражи, нуждавшийся в четких указаниях касательно охраны дворца. Ну и как коренной уроженец Ю-Чиня, что уравновешивало Стороны. Самовольным образом в совете принимала участие Императрица, наотрез отказавшаяся отдыхать под магической охраной Братства. Рандира прямо заявила мужу, что имеет полное право знать, какие еще напасти угрожают ей и наследнику, и Император смирился. Вместе с Викардом Рандира составила некую коалицию: инь-чианин готов был поддержать государыню, правда, с негласного одобрения Эрея.

Впрочем, все их расчеты не имели никакого практического смысла: когда за дело брался Радислав, в финале побеждало его решение.

– Вот! – взял на себя смелость открыть собрание Викард, выставляя на всеобщее обозрение хрустальный ларец из коллекции Эрея. В ларце, украшенном накладками из серебра, бесновалась черная зубастая тварюшка, плюя на стенки ядом и шипя на пламя камина.

Рандира невольно вскрикнула, отступая на шаг к Императору, остальные с интересом уставились на великана, требуя объяснений.

– Ну… – замялся Викард, смутившись от избытка внимания. – Ну, я… Нашел я его, возьми меня Эттивва! Еще яйцом. Должно быть, первая самка, ну та, что в кабаке, оттащила яйцо подальше от кладки, глиссархи часто так поступают, разделяя свое потомство. Жрут они сами себя, эти сволочи, что постарше, начинают грызть младших да и друг друга стороной не обходят. Как они называются, слово такое ученое…

– Каннибалы, – подсказал Истерро. – Поэтому самки глиссархов и приносят большое потомство, откладывая яйца в шесть этапов. Из сорока детенышей выживают от силы пятеро.

– Все про разную гадость знает, – умилился довольный Викард. – Какой бы из тебя мракоборец вышел! Молчу, – вскинул он руку в притворном испуге. – Уже молчу, знаю, что варвар проклятый. Лучше спасибо скажи: я тварюшку для тебя приберег, радуйся, изучай. Может, приручишь всем на удивление!

Истерро округлил глаза, полыхнувшие при свете факелов двумя изумрудами, дрожащей ладонью провел по крышке ларца. Глиссарх моментально попытался куснуть его палец, но чуть не сломал ядовитый клык о хрусталь.

– Осторожнее, дурачок, – проворковал Истерро. – Какой лапочка, спасибо, дружище!

– Да ладно, – отмахнулся Викард, – забавляйся, раз тебе нравится!

– Я так понимаю, – прервала их милую беседу государыня, – вы собираетесь оставить эту мерзость в живых?

– Но зачем же его убивать? – изумился поглощенный зверюгой Истерро. – Теперь он совсем не опасен. Я закажу вольер из хрусталя, этот камень стабильно сдерживает агрессивную магию и не подвластен действию яда глиссарха. Понимаете, их осталось так мало в нашем мире…

– Понимаем, – протянул Дар Гонт. – Мы все прекрасно понимаем. Оттого и задаем вопросы. Не следует ли как можно скорее уничтожить тварей, представляющих угрозу человеческой жизни? Я имею в виду: всех тварей.

– Как? – поднял голову Истерро. – Какого черта вы тут рассуждаете, капитан? Кто вы, Господь Бог, чтобы вершить судьбу целого племени?

Дар Гонт усмехнулся и повернулся к Викарду:

– Вы хоть и варвар, но человек. Вы честно заслужили свою славу мракоборца. Что заставило вас отступиться от прибыльного ремесла?

Викард пожал плечами и задумался. Настолько, что пропустил мимо ушей презрительный тон, сосредоточившись на смысле.

– Да вот, – медленно проговорил он, – Бабник сказал, это плохо, что мало особей и надо сохранить, а Бабник – Глас.

– Бывший Глас! – поправил беспощадный Гонт. – Уж не за эти ли греховные мысли Братство лишило его сана?

Истерро побелел, глаза его опасно вспыхнули, рождая зеленые сполохи. Монах заслонил собою ларец, поднял руку, но маг опередил его:

– Довольно!

Эрей шагнул к Гонту и спокойно посмотрел в лицо капитану. Тяжелый взгляд беспросветных глаз и в мирном настроении действовал на нервы; капитан продержался недолго, отвернулся, ища поддержки у Императора.

– Я – темный, – тихо сказал Эрей. В кабинете стало морозно и неуютно, опасно, до озноба, до паники, точно сама Седая Дева стала бок о бок с магом. – Я представляю угрозу для человеческой жизни. Начните с меня, капитан. Уничтожьте, если посмеете.

Дар Гонт не был трусом: он побледнел как исподнее, но потянул меч из ножен; при шелесте вынимаемого клинка, при виде его холодного блеска все опомнились и заговорили.

– Нет! – крикнула государыня, вновь обретая смелость и становясь между спорщиками. – Нет, я не позволю!

– Да ладно! – хмыкнул Викард. – Пускай. Одним дураком станет меньше.

– Я запрещаю принимать этот вызов, Дар Гонт! – приказал Император. – А вам, советник, должно быть стыдно.

– Мне? – удивился маг и кратко дернул плечом.

Один Истерро остался стоять у стола, упрямо поджимая губы и заслоняя собою тварь, задремавшую в наступивших сумерках.

– Тьма не есть Зло! – горько бросил он Гонту. – Также как Свет не есть Добро. Вам трудно смириться с этим, но поверьте, юноша, это истина. Наш мир погибнет без Тени. Капитан, не горячитесь, вы подумайте пять минут. Эрей темен и Сила его велика, но за последние несколько дней он все время жертвует Силой, заслоняя собой этот город. Во зло? Или все же во благо? Целькон – исчадие ада, крылатый монстр-людоед, но сегодня он спас государыню. Казнить за это весь его род?

– Глиссархи… – открыл было рот капитан, но монах властным жестом прервал его. По зале засверкали изумрудные искры, и зачарованный Гонт смиренно дослушал отповедь.

– Яд глиссархов может принести благо. Я молчу о сотне темных эликсиров, невозможных без крови глиссархов. Особые мази, замешанные на яде, лечат боли в пояснице и подагру. На основе желчи готовится верное средство от коровьего мора, а из хвостовой иглы выделяют вещество, признанное самым сильным противоядием в мире.

– Вы серьезно? – изумился Император. – Противоядие?

– Точно, – подтвердил мракоборец Викард. – Каждому охотнику известно: хвост – самый ценный трофей. И отрубать нужно наперво хвост. Яда в глиссархе так много, что он сам непременно отравится без личного противоядия. Сказка оно или быль, но глиссарх, говорят, себя колет хвостом, вводя каплю масла с иглы. В рядах мракоборцев ходит поверье, что укушенный тварью может спастись, если уколется об ее хвост.

– Виноваты ведь не глиссархи, – устало вздохнул Истерро и убрал гипнотическую зелень. – А тот, кто выдрал семью из уютного гнезда на Темной стороне и поместил в подвалах.

– Э нет! – перебил его Викард. – Вот здесь, Бабник, я буду спорить. У детеныша на спине заметная россыпь из ржавых пятен. И у убитых нами родителей наблюдается тот же окрас. Это светлые глиссархи, ну, то есть, научившиеся жить под солнцем. Судя по тому, что напали они днем, делаем простой вывод: нам досталось третье или четвертое колено.

– То есть, – испуганно уточнила Императрица, – где-то в Хвиро существуют другие гнезда подобных монстров?

– Ну почему же где-то, – проворчал Эрей, щелчком пальцев зажигая свечи.

– Из Хон-Хойя они, к шаману не ходи! – согласился с ним побратим.

При упоминании о кошмарном Лесе люди осенили себя Единой чертою. Упаси Господь рассуждать о Проклятой земле на ночь глядя, приснится еще, заманит, засосет!

– Все никак не соберусь извести эту заразу, – медленно расправил плечи Рад. – А тут такой повод! Нужно магов собрать, демонов из Гариты…

– Забудь, – от души посоветовал Эрей. – Против Заповедника не пойдут ни маги, ни демоны. Старейшина демонов Свашши первым пошлет тебя из Гариты, и он будет прав, государь.

– Заповедника? – возмутился Император.

– В лес Хон-Хой сползаются все, кого судьба закинула в Хвиро. И нос не суют за пределы. Не проще ли остальным подсказать дорогу? Направить, а кого проводить? Заповедник за границы не выпустит.

Государь промолчал, обдумывая дерзкий совет. В кабинете повисла долгая пауза, нарушаемая треском свечей.

– Ладно, – решил наконец Радислав. – Мы обсудим это потом. А сегодня задача другая. Как обезопасить Рандиру? Не могу же я вечно скакать по тревоге и дрожать в ожидании удара. Я не согласен так жить. Требую определенности!

– Следует провести обряд, – подсказал, улыбаясь, Истерро. – Один простенький светлый обряд, но не позднее завтрашней ночи.

– И только?

Ирония, прозвучавшая в словах Императора, задела монаха за живое:

– Государь полагает, что я малосведущ в вопросах астрологии? Тогда спросите придворного звездочета, отца Свальда. Скоро Скрайт войдет в созвездие Невесты, а Ольерра встанет против Рыцаря, образуя чашу! Скрайт и Ольерра – звезды-защитники Инь-Чианя, благоволящие к… э… женщинам в положении. Рыцарь – созвездие Инь-Чианя, сильнейший оберег, какой только можно представить! Обряд очищения, омовения под звездной россыпью в миг, когда небесные Скрайт и Ольерра протянут друг другу руки, а из Чаши польется благодать Господня…

– Нужно созвать Белых братьев: пусть всю ночь читают молитвы, – прервал астрологический гимн неромантичный Эрей. – Дворец заключить в два Круга, в отдельный Круг – купальню Рандиры. Будет лучше, если с государыней омоется подруга из светлых, знакомая с деталями обряда.

Все призадумались. Не так много светлых женщин было при дворе, а уж подруг у ослепительной Рандиры…

– Я знаю, – взял слово Дар Гонт, тщетно скрывая волнение, – я знаю нужную нам девушку, из светлых, дочь монаха, она будет рада оказать государыне услугу. Она добра и красива, вы ее знаете, государь, это госпожа Милина.

– Милина И-Дель Фабро? – рявкнул взбешенный Викард. – Рядом с королевой? Эта ш…

Краткий удар посохом заставил великана проглотить эпитеты, возникшие при имени Милины И-Дель-Фабро. Эрей покачал головой, поймав гневный взгляд капитана, попытался подобрать приличное слово на «ш», не смог и понял, что драки не миновать.

– Нет нужды беспокоить эту добрую девушку, – радостно рассмеялась Рандира. – Все очень удачно складывается, правда! На днях я получила письмо, – пояснила она Императору. – Лучшая подруга узнала о моей недавней болезни и теперь возвращается в Столицу, чтоб поддержать меня. Завтра она будет в городе! Она дочь светлого мага и знает все об обрядах.

Викард издал ликующий вопль, хлопнул себя по бедру и заговорщицки подмигнул побратиму. Эрей отвернулся, пряча улыбку.

Оба прекрасно знали, кто приходится государыне лучшей подругой.

Лоренс д’Эйль, дочь отца Свальда, придворного звездочета.

Лорейна.

Трактат о сторонах Светотени

Сказано в священных книгах Венниссы, что Мир имеет две Стороны. Темную и Светлую, от прихода Богов.

Темная сторона холодна и безжизненна. Одинокий трон Князя возвышается над скалистым рельефом, сложенным из чистейших руд. Освещается Темная сторона лишь потоками лавы, прорывающейся из огненного нутра, из самой сердцевины Мира. Центр Тьмы, область, наиболее удаленная от согревающего светила, зовется Целеной, Темным Полюсом мира.

Светлая сторона наполнена солнцем, богата жизнью и Силой, населена разумными. Ее центр, наиболее приближенный к светилу, называется Хвиро, Светлый Полюс.

Через Хвиро и Целену проходят два обода, порожденные воображением, делящие Мир на стороны Светотени.

По краткому ободу, приносящему ночь, расположены Цинь и Юцинь, по долгому – Ю-Чинь и Инь-Чиань, полюса холода.

Современный Ю-Чинь – это лишь окраина Хвиро, малая часть материка, омываемого океаном. Истинный Ю-Чинь лежит дальше, на островах, некогда обитаемых, но теперь скрытых льдами и скованных холодом так же, как и большая часть Инь-Чианя. Когда угасло гревшее острова подземное пламя, населявшие их народы перебрались на материк и подарили привычное имя «Ю-Чинь» тем территориям, где поселились.

Муэдсинт Э’Фергорт О Ля Ласто

«Суть Вещей». Введение в географию Кару

5

Четыре ступени очищения

Лоренс д’Эйль прибыла в Столицу после полудня.

Занятый подготовкой к обряду Эрей видел ее лишь мельком, издали: девушку встретил Викард, загодя занявший пост у инь-чианьских ворот, лично сопроводил во дворец, где подругу перехватила Рандира и потащила в свои покои. Магу показалось, будто Лори заметила его и помахала рукой, но он тотчас убедил себя, что девушка здоровалась с придворными и только. С него довольно было нежданной радости, вспыхнувшей от пожара медно-рыжих волос, от отблеска ее далекой улыбки. Подавив неуместную мечтательность, маг стиснул очередной нефритовый кулон и отправился проверять узлы, напевая полузабытый менуэт. Впрочем, с приездом Лоренс ожил не только он; расшевелился весь унылый дворец, послышался смех, кто-то заиграл на лютне, люди улыбались друг другу и уверенно шептали: «Все будет хорошо! Вот теперь-то…»

Эрей Темный внушал людям суеверный ужас и сулил неприятности. Лоренс д’Эйль дарила надежду, наполняя Светом потерявшие веру сердца.

Воспрянувшие духом слуги тащили тяжеленные котлы, кололи дрова. Купальню решено было строить в центре парка, в старом фонтане, сооруженном на месте древнего капища. Место было одобрено Эреем и Истерро, подкупив правильной энергетикой и идеальной исторической базой, соответствующей целевым задачам решения насущной проблемы, как объяснил на пальцах Белый Бабник. Чашу фонтана вычистили, физически и на астральном уровне, свели к нулю энергетическую память, а потом зарядили заново, задав положительный фон. Мастеровые дворца проложили сложную систему водостоков, позволяющую наполнять купель горячей водой с почтительного расстояния; вокруг фонтана возвели роскошный шатер, убрав верхушку, чтобы благостный звездный свет проникал внутрь беспрепятственно и под правильным углом. На столах внутри шатра разложили магические амулеты, поставили кувшины с прохладной родниковой водой: проходящим очищение девушкам полагалось поститься до первых лучей.

Все это время Рандира медитировала под присмотром Лоренс, обнаженная и причесанная по обычаю Инь-Чианя; чистый голос Лори, поющий божественные гимны, разносился по окрестностям, сливаясь с песнопением монахов. Едва пояс Ясаны проявился россыпью черных точек, неторопливо наползая на солнце и творя вокруг темноту, закутанные в накидки прозрачного шелка девушки покинули дворец и направились к купели.

Эрей лишний раз проверил надежность внешнего Круга заклятий, обошел посты Братьев и, успокоившись, присел в конюшне рядом с цельконом, временно выдворенным из парка. Под охраной Дэйва можно было расслабиться, но Эрей не позволил себе такой роскоши. Теперь в защите нуждалась не только Рандира: под удар попадала Лорейна, незаконная дочь светлого мага. Вздохнув полной грудью, Эрей скрестил ноги и закрыл глаза, уходя в Океан.

– Какая горячая! – прошипела Рандира, пробуя воду пальцем. – Я сварюсь в ней вернее, чем пройду очищение!

Лоренс опустила руку в купель, сжала губы и решительно шагнула в воду:

– Полезай, государыня! – приказала она тоном, отметающим возражения. – Не будь неженкой: вполне можно терпеть!

– Лори, я привыкла мыться в водопадах, – обиженно насупилась Рандира. – В ледяных горных потоках! Не смей называть меня неженкой.

– О, не переживай, – утешила Лоренс, не скрывая улыбки. – К рассвету вода остынет, ты вспомнишь детство, моя дорогая. Залезай! В купели почти нет пара и видно, как загораются звезды.

Осторожно разводя жаркую воду руками, Ранди добрела до подруги и уселась рядом, спина к спине.

– Нам нужно хорошенько пропотеть, – пояснила Лоренс, – вместе с потом уйдет память тела о дурных ощущениях. Жара и холод – отличные помощники знахарям: они убивают заразу и скверну. Смотри, Колесница взошла! Скоро появится Рыцарь.

Какое-то время подруги молчали, с волнением глядя в темнеющее небо. Пояс Ясаны все плотнее заслонял собой солнце, закрывал, словно веком, пламенное око, принося на Светлую сторону темноту и прохладу. Ночь выдалась росная, ясная; кто-то далекий, могучий сыпал не скудеющей дланью алмазы звезд на покрывало мира. Показались Дэйрра и Эльвин, осветившие помрачневшую было землю, заставляя ее измениться в причудливой игре светотени. Звезды сияли так ярко, что Рандира зажмурилась на краткое мгновение, а когда разлепила ресницы, на нее с небесной выси взглянул сам Рыцарь, и Эльвин сверкнула наконечником его копья, а Дейрра обозначила рукоять меча.

– Какой красивый! – прошептала потрясенная Рандира. – Никогда не видела его так близко… так ясно…

– Сегодня особенный день, душа моя.

– Никак не могу привыкнуть к здешним именам. У меня на родине его зовут Эттиввой.

– Ну что ты, – укорила Лоренс. – Божественный Эттивва носит титул Разрушителя, а Рыцарь – защитник, заслон от неведомого Зла. Не путай их, подруга, добром не кончится.

– Ты меня запугала! – рассмеялась Ранди, но Лоренс перебила:

– Вот она! Смотри!

– Ольерра? Где?

– Какая Ольерра? Не сходи с ума, Ольерра взойдет через тридцать минут и три секунды после Скрайта. Ровно столько Рыцарю томиться в ожидании Невесты. Эя Лорейна, видишь? Во-он та звезда над самым горизонтом, красная…

– Рыжая!

– Что?

– Рыжая твоя звезда, вот что! Как ты сама, – снова фыркнула Ранди. – Кого в честь кого назвали?

– Точно не знаю, – ответила Лоренс, пряча улыбку. – Так что не стану врать, подруга. Эя Лорейна означает «Одинокая птица», древние считали ее пером священной Птицы Эйсвиэрь и загадывали на нее желания.

– О чем только не расскажет дочь звездочета! Что ж ты на земле искала перо? Если верить легенде, ты сама исполняешь мечты!

– Не смейся! – потребовала Лоренс. – Да будет тебе известно, Птица Эйсвиэрь потеряла три пера. Одно осветило этот мир и стало нашим солнцем, второе обернулось далекой звездой. Но куда делось третье? Существует поверье, что и третье перо спрятано в Кару, ходят слухи, будто существуют алтарь и тайная секта, не подвластная камням и рудам, но живущая в поклонении великому перу.

– Как все сложно! Бедняжка, выходит, ты не нашла его, да?

– Отсутствие результата, душенька, иногда дорогого стоит. Знаешь, полгода в Венниссе не были потрачены зря. Я многому научилась. И поняла, что третье перо – это аллегория.

– Скоро ты начнешь выражаться как монахи! – хихикнула Ранди.

– Иносказание! – поправилась Лоренс и, извернувшись, брызнула из горсти. – И ты отчасти права, говоря, что я – перо Птицы. В каждом из нас заложена частичка священного пера, оно досталось всем – искрой божественного света, не дает нам покоя, побуждает к действию, будит желания, ставит цели. Наш вечный непокой, наши ищущие души – третье перо Эйсвиэрь.

– Ты сама придумала или в книгах прочитала?

– О, душа моя, видела бы ты библиотеку Венниссы!

– Кстати, как там, в Венниссе? – обернулась Ранди. – Красиво?

– Божественно, – мечтательно зажмурилась Лоренс, потом вздохнула: – Но все испортил приезд твоего пасынка. Я продержалась пояс, потом сбежала. Паскудник тот еще, даром что принц!

– Он стал просто невыносим, – пожаловалась Рандира. – Этот мальчишка возомнил о себе черт знает что! А когда узнал, что я тяжела… Тут такое началось, парой слов не опишешь. Что ни день – истерика. Он швырнул в меня кочергой, маленький паршивец, если б не охранник, заслонивший собой, угодил бы прямо в живот. Дюжему парню перебило кость, представляешь, какая силища у этого бесенка!

– Представляю! – кивнула Лори. – Иногда я думаю, что была не права, заслонив его от Эрея. А куда Император смотрел?

– Все грехи свои замаливал. Не передо мной, если ты не поняла.

– Перед Сэнни, – кивнула Лоренс. – Ты только не сердись на меня, ладно? Роксана была совсем неплохой, своевольная, но по-своему добрая, вся вина ее в том, что она до смерти любила Радислава.

– Вот и женился бы на Роксане, раз она такая хорошая! – в сердцах крикнула Ранди. – А у меня и так был жених всем на зависть! И прохладные Мельты вместо этой проклятой жары! Почему все так, Лори, почему?

Лоренс повернулась и обняла подругу:

– Я же тебе рассказывала. Он хотел жениться, но Белое Братство отказалось их обвенчать. А когда Радислав увидел тебя, он забыл обо всем на свете. Викард говорит, его можно понять. А Викард знает, что говорит!

Рандира затихла в объятьях подруги. Дочь вождя, она с самого рождения знала, что не будет в ее жизни свободной воли и свободной любви, только благо и честь страны. Она принимала свою судьбу и играла роль государыни, лишь иногда, взглянув на Викарда, позволяя себе мечтать о спокойной счастливой жизни по ту сторону Мельтских гор.

– Зря я напомнила про Викарда, – с пониманием вздохнула Лори.

Какое же счастье, что она была рядом, дочь звездочета с переломанной, как и у Ранди, судьбой! Все эти долгие годы вдалеке от родных озер и лесов только Лори, в чьих жилах текла кровь Инь-Чианя, понимала ее и жалела, и делилась своими секретами, невысокая рыжая девушка, не боявшаяся ни Эрея, ни того, с кем Эрей воюет.

Рандира с благодарностью улыбнулась подруге и посмотрела на небо:

– Как много звезд! А я не замечала…

– Сегодня небесная свадьба. Гости собираются, будет праздник.

– Погулять бы и на твоей свадьбе!

– Забудь, – небрежно отмахнулась Лорейна. – Так уж назвали: одинокая птица. С предначертанием не поспоришь.

– Интересно, где сейчас Эрей? – лукаво щурясь, заинтересовалась Ранди.

– В Океане, – без тени сомнения ответила дочь звездочета. – Держит оборону в Высшей Сфере.

Удобно устроившись на застывшей волне, Эрей поглаживал лежащий на коленях посох и наблюдал за небесным танцем светил.

Где-то в глубине, под тенями вездесущих медуз и мерно колыхавшихся водорослей, вспыхивала зеленым купель фонтана, мерцала, отражая звезды, и Океан наполнялся непривычным звоном женского смеха. Маг старался не слушать отголоски разговоров, лишь когда волны, играя, перекатывали по Океану его имя, досадливо морщился и дергал плечом.

Он не любил, когда о нем говорили.

О нем редко говорили хорошо.

Всякая вода, будь то лужа или река, неосознанно тянулась к Океану, создавая особую ауру, мощный энергетический поток, влияющий на подсознание тварей разумных. История знала немало примеров прямого воздействия Океана на купавшихся в священных источниках, приближенных к Высшей Сфере путем нехитрых обрядов, жертвоприношений и торжественных молебнов. Все реки текут в Океан, говаривали маги, зная наверняка, что уйти в Высшую Сферу проще всего из воды. Равно как и вернуться обратно.

Оттого девушки, поднявшие тучу брызг в старом фонтане, сами того не замечая, получали дополнительный заряд положительной Силы, беря очищающую энергию в Океане. Но и уязвимы они были прежде всего отсюда.

Дважды маг видел на горизонте чью-то тень, потом по волнам пришел довольно жесткий и откровенный приказ отступиться. Эрей не удостоил его ответом, просто сжал покрепче посох и максимально расслабил спину. Океан не позволит напасть, Высшая Сфера – не поле боя, это Путь и источник Силы. Маг не хотел здесь драться, он лишь перекрывал дорогу, истово веруя: пока он сидит, просто сидит на волне и смотрит в небо, никто не причинит вреда девушкам, проходящим внизу очищение, принимающим благословение звезд.

– Ольерра всходит, – радостно приветствовал он долгожданную звезду.

Океан ответил черным ругательством, и Эрей улыбнулся.

– Ольерра всходит! – спохватилась Лори. – Встань-ка в центр фонтана, подруга, вот на этот цветок. Теперь молчи и не мешай мне!

Лоренс изящным прыжком выбралась из купели, накинула на мокрое тело мантию, надвинула на глаза капюшон, точно скрыться хотела от самого неба: Сила звезд, благословение Чаши должно было достаться одной Рандире. Дочь звездочета ободряюще улыбнулась Ранди, застывшей изваянием на каменном цветке, подняла над головой два сосуда, привлекая внимание небес, и запела первую мантру. Преклонив колени у бортика фонтана, она медленно опустила руки, проливая в остывшую воду бальзамы, вода ответила ей яркой вспышкой и ароматом столь сильным, что у Рандиры закружилась голова.

– Руки, руки над головой! – подсказала Лоренс. – Сложи ладони принимающей чашей!

Под чистые звуки благословляющей мантры Императрица подняла вверх ладони, будто милостыню просила у Бога, в тот же миг звездный Рыцарь подал руку своей Невесте, а Чаша наклонилась, поливая землю благодатью.

– Очищение огнем! – тихо прошептала Лори, чиркнув о борт купели кремниевым огнивом. Бальзамы занялись сразу, ярко и радостно, освобожденное пламя скоро охватило бассейн, но зачарованная звездами Ранди не заметила, как сполохи окутывают ее обнаженное тело, норовя опалить кожу, свив вокруг плотный огненный кокон, и пламя стихло, лизнуло ноги Императрицы, пробежало в последний раз по холодной воде и уснуло робким рыжим котенком.

Допев третью мантру, Лоренс осторожно взяла со стола длинное острое лезвие с рукоятью в виде обнаженной жрицы, молча прошла по воде к каменному цветку, встала рядом с изумленной Императрицей.

– Осталось очищение рудой, – прошептала Лоренс, перехватывая кисть Рандиры. – И твоя Судьба чиста перед Богом.

Ранди вскрикнула, когда священная медь полоснула по ее запястью, с укоризненным испугом заглядывая в потемневшие глаза Лоренс д’Эйль. Этого не должно было случиться, ей же рассказали об обряде, ни огня, ни руды она не ждала, лишь горячую воду и звездный свет. Некстати вспомнилось, что многие звали Лорейну Рыжей Ведьмой…

Алая капля сорвалась с руки Императрицы, упала в бассейн, еще одна, еще, кровь потекла тоненькой струйкой.

– Прими жертву, Господь Ушедший, прими руду рабы твоей Рандиры в обмен на защиту всех руд, затаившихся в нашем мире. Да хранит ее великая Руда, само Кольцо Некованое.

Шепот Лорейны метался между водой и звездами, отражаясь снова и снова, искажаясь до невнятного шороха, похожего на шелест капель. Рандира чувствовала, что теряет сознание, но Лори цепко держала ее, и сила хрупкой на вид девушки пугала больше сказанных слов. Дочь звездочета приникла губами к кровоточащей ране подруги, запирая ее, потом выпрямилась и снова занесла жертвенный нож. Ранди приготовилась к смерти, но Лори вдруг улыбнулась:

– Не трусь, государыня, – сказала она, резким жестом рассекая свое запястье. – Я ведь говорила: полгода в Венниссе прошли не зря. Вот вира моя за твой страх и рану!

Императрицу опять замутило при виде набрякшего алым пореза, Лоренс фыркнула и подставила под запястье возникшую из воздуха братину. Кровь полилась в сосуд, пенясь и пузырясь. Когда ее накопилось достаточно, девушка жестко провела рукоятью кинжала по ране, и та затворилась. Чаша тотчас оказалась у лица Рандиры.

– Пей! – приказала Лоренс. Ранди отшатнулась, но приняла подношение, против воли поднося к губам: – Пей во имя обычаев Инь-Чианя, сестра!

Услышав заветное слово, Рандира облегченно вздохнула: обряд братания свято чтили в Суровом крае. Императрица улыбнулась посестре и покорно выпила содержимое чаши до дна, до трех последних капель, доставшихся воде и отражению звезд Инь-Чианя.

– Очищение кровью, – пояснила Лоренс. – Вот теперь мы можем расслабиться и спокойно встретить рассвет. Да и дальше все окажется проще.

Рандира медленно сползла с камня в стылую воду. Лоренс отметила, что упала подруга прямо в объятья небесного Рыцаря, отразившегося в этот миг в купели. Она чувствовала себя прескверно, проклятая кровь Императрицы продиралась по венам, норовя испачкать судьбу, но ее присутствие облегчало поиски. Лорейна подняла голову, отыскала свою звезду и улыбнулась, как улыбаются матери утомленные играми дети.

Наутро полуживых от усталости девушек с торжественными песнопениями вывели из шатра и проводили в опочивальню. Еще день они должны были поститься и дрейфовать между сном и молитвой, а на рассвете следующего дня Рандире надлежало получить благословение Господне в центральном Храме Империи.

На молебен Эрей не пошел. Во-первых, делать ему, по мнению придворных и духовенства, в Храме было нечего, во-вторых, не жаловал он показательные церемонии Братства.

Как темный, он верил в таинство обряда, в особую Силу слов, что как никто умели складывать монахи, в очищение беседой верил истово, но центральный Храм, сотни приглашенных, роскошные мантии и нарочито грубое платье государыни – все это нагоняло лишь тоску. Тайна исчезала, оставалось балаганное действо, и хотя артисты были подобраны, роли разучены, а пьеса отшлифована веками, маг предпочел бы настоящий балаган на ярмарочной площади, с вечно пьяным Глумцом и его плоскими шутками в адрес толпы.

Поразмыслив, Эрей, щит Императора, решил отдохнуть. В Храм отправился Викард, церемонией командовал Истерро, и кроме них в Столицу понаехало так много именитых Братьев, что защита мага ничего, по сути, не меняла. Нужно было страдать особого рода манией, чтобы напасть на Рандиру в присутствии высших чинов Братства, готовых отразить любой удар. Насколько маг знал своего противника, тот редко лез на рожон, не просчитав ходы грядущей партии. За сорок лет Эрей, всегда играющий от защиты, научился считать варианты вперед и стал виртуозом доски, – он, рыцарь, презиравший шахматы как забаву изнеженных трусов! А сейчас он считал, складывал в копилку подозрения, ощущения, лепил модели грядущего. Он знал наверняка: сегодня удара не будет. Завтра. Гостей нужно ждать завтра. А пока можно расслабиться.

Он хорошенько выспался, плотно позавтракал и накормил плененного глиссарха, перенесенного в дворцовую тюрьму для устрашения преступников. Уступив просьбам верховного смотрителя, с ларцом в руке прошел по камерам, ища местечко, подходящее для твари. Реакция заключенных была до того уморительной, что маг улыбался, не таясь, и многие прощались с жизнью при виде этой улыбки. Узники как один кидались в ноги надзирателям, клялись вести себя смирно, императорского вина не пить, из казны не красть, по чужим герцогиням не гулять, иные грозились стать сподвижниками и отписать имущество храмам Господним. Лишь лихой гвардейский гуляка вместо раскаяния предложил здесь и сейчас покончить с проклятой гадиной, азартно потрясая деревянной ложкой. Этим узником маг заинтересовался особо. Падение гвардейца оказалось сложным: проигравшись в карты, он решил раздобыть ракушек у любовницы, влез по веревочной лестнице в окно, был принят соседями за ворье, столкнулся у красотки с соперником, под угрозой немедленной резни занял денег у дамы и ее кавалера, прихватил пару безделушек на память, но внизу был схвачен поднятым по тревоге разъездом. Дрался, потом откупился, снова дрался с соперником по любви, опоздал к сроку выплаты долга, угодил в долговую яму. Бежал, загнал втридорога любовнице ее же безделушки, в саду был встречен челядью с грозным мужем во главе. Собственно, за убийство этого мужа, имперского наместника в Сарранторе, он и сидел уже пятый семидневок, подыхая от скуки. Эрей замолвил за бойца словечко: тому принесли мяса, вина и отдали на растерзание лютню.

После тюрьмы Эрей прошел в парк, где снова устроили целькона. Дэйв встретил хозяина жизнерадостным воем, забил когтистым копытом, просясь на прогулку. Осторожно выведя тварюгу на открытое место, маг вскочил на спину коню, удобно устроившись между лопаток. Целькон взмахнул кошмарными крыльями раз, другой, поймал ветер и, хорошенько разбежавшись, с силой оттолкнулся от земли копытами. Свист раздираемого в клочья воздуха на время оглушил Эрея, тот подставил лицо потокам, наслаждаясь полетом, направил коня прочь от дворца, над городом в сторону Циня.

Целькон легко преодолел городскую стену и завис над обширными полями, окружавшими Столицу. Эрея всегда восхищало, как грациозно и в то же время мощно летает крылатая тварь. Хищная повадка сквозила в каждом жесте, каждом взмахе кожистых крыльев, целькон то и дело пикировал вниз, рисовал плавные дуги, высматривая добычу, пугал неосторожного крестьянина и снова взмывал вверх, под облака, радуясь свободе.

Магу пришло в голову, что вот так, по воздуху, он одолеет за день расстояние, отделявшее его от фамильных земель, он даже натянул длинную гриву, правя на Инь-Чиань, но вовремя спохватился: негоже посещать могилу жены, свалившись с неба на крылатой жути! Да и былые родственники будут счастливы до смерти. Пожалуй, стоило долететь до границы Ферро, а там купить лошаденку попроще…

«Эрей!» – позвал далекий голос Истерро. Всякий раз, когда Бабник пытался связаться с ним на расстоянии, у мага кружилась голова. Пришлось посадить целькона прямо на свежую пашню и прижать пальцы к вискам.

«Эрей! Где вы?»

Вспомнилось, как два года назад он уезжал на могилу Анамеи. И как голос Истерро вернул его к Храму, в самое пекло сражения. Эрею стало не по себе.

– Какого черта?

«Надеюсь, вы уезжаете ненадолго? Я хотел сказать: вы вернетесь?»

– Уверены, что я отвечу? – рявкнул вслух разъяренный маг.

«Что-то не так с Рандирой, – примирительно пояснил монах. – Я не могу сказать, что плохо, ей лучше, гораздо лучше, но… В ее жилах чужая кровь, много, потянет на жертвенную чашу!»

– Вот как? – Эрей задумался.

«И ночью… Я чувствовал: кто-то совершает темный кровавый обряд! Вернее, полный обряд, от Света и от Тени, так, как описано в древних книгах. Это могла быть девушка, что осталась в купели с государыней? Или кто-то дотянулся из Высшей Сферы? Может, вы?»

– Не я, – отрезал маг. – И никто иной из Океана. Что до девушки, я выясню все, что смогу.

Истерро хотел сказать что-то еще, но маг блокировал телепатический узел и выбросил монаха из головы. Без Бабника было о чем подумать. Отчего-то перехватило дыхание, в висках стучало монотонное и бессмысленное: «Я так и знал! Так и знал! Я…» Эрей постарался расслабиться и успокоить сбитое дыхание; окаменевшее сердце в груди грозило пробиться сквозь ребра и рухнуть в жирную влажную землю.

– Лорейна! – прорычал он, сжимая кулаки, и гулкое эхо подхватило имя, служившее ответом на многие вопросы. – Какого черта ты творишь, Лорейна?

Он качнулся, почти падая на холку целькона, зарываясь лицом в жесткую гриву. Кровь Лорейны течет в жилах Рандиры; к светлому очищению добавлены темные ритуалы. Договор скреплен благословением звезд Инь-Чианя.

Судьба проклятой Императрицы отныне надежно связана с девушкой по имени Лоренс д’Эйль. Маг прикрыл глаза и увидел, как кто-то тянет нервные пальцы и выставляет на доску фигурку в легком сиреневом платье.

Легенда о Ясане

Все в окружающей Пустоте, рождаясь, имеет пару. Мир творили Боги Тени и Света, у Камней есть Руды, природную жизнь продолжают две особи. Так и у Кару была подруга, залетевшая из просторов Небесных, верная попутчица Ясана, кружащаяся в танце вокруг Мира. Ведала она движением вод и ледников и питалась Магией Центра мира, огненным сгустком, прародителем Камней и Руд.

Но от старости или иных причин она рассыпалась на груду осколков, обернулась Небесным прахом. Безутешен был юный Мир, долго его лихорадило, без подруги он жаждал смерти и обрекал на гибель всех, кого успел приютить. Вмешались Боги, успокоили Кару, но погибшую Ясану он не смог отпустить, привязав к себе накрепко мертвую душу. С тех пор останки Ясаны кружат по краткому ободу, от Циня к Юциню, двигаясь в безжизненном танце вокруг Кару и закрывая собою солнце, принося на Светлую сторону ночь и тень.

И когда застилают осколки Ясаны глаза сверкающему Светилу, становятся видны маяки в Пустоте, Искры, дающие жизнь иным мирам, те, что называются звездами.

Муэдсинт Э’Фергорт О Ля Ласто

«Суть Вещей». Введение в астрологию Кару

6

Прекрасные дамы Империи

Эрей возвратился в Столицу к концу церемонии, когда усталые, но просветленные придворные стекались во дворец, будто ручьи в полноводную реку.

Императрицу проводили в ее покои, следом за подругой проскользнула Лоренс, и двери аккуратно прикрыли перед носом разъяренного мага. Дворец словно вымер на три часа, гости отдыхали, освежались, выбирали наряды, словом, готовились к торжественному пиру. Вдохновленный звездами Император собирался отпраздновать очищение супруги с поражающим воображение размахом; кроме того, как сообщил Эрею Викард, в светлом Храме Рад провозгласил, что намерен устроить празднества во славу Ушедшего Бога и объявил начало имперского турнира избранных. Особой чести удостоился краевой городок Мантрей, славный своим ристалищем: повелением Императора Мантрей превращался в столицу на время гуляний, и большая часть знати уже направила туда своих слуг – скупать дома и комнаты.

– Послы отправились в Сельту и Олету, – делился впечатлениями оживленный Викард. – Ох и славно подеремся, ой, будет, где себя показать!

Эрей его почти не слушал. Маг прилепился к витражному окну и не сводил взгляда с двери в покои Императрицы. По прошествии трех часов у этой двери стал собираться народ. С коробками и букетами.

Это был негласный обычай двора: украдкой от Императора прийти на поклон к государыне. Рандиру баловали цветами и сладостями, усыпали подарками, в большинстве не искали выгоды или чинов, просто выражали почтение, и поймав признательную улыбку, довольные шли на ковер к монарху. При дворе любили Рандиру, и она отвечала любовью: принимала всех, благосклонно слушала поэмы и сонеты, изумлялась цветам, искренне смеялась шуткам. Эрей не сомневался ни секунды, что и теперь, несмотря на усталость и недавние страхи, государыня примет всех, очарует, вознесет до небес, и никто не уйдет без доброго слова.

Стоящий на часах гвардеец приоткрыл дверь и протиснулся внутрь с докладом. Через минуту было объявлено, что Императрица примет посетителей.

– Может, и нам сирени в саду нарубить? – предложил побратиму Эрей, с досады кусая губы.

– О, смотри-ка! – потянул его за руку Викард. – Старый знакомый!

Маг поднял голову и увидел, что первым на поклон к государыне стоит капитан Дар Гонт, поддерживая под локоток какую-то девушку с бархатной коробкой. Та явно впервые была на данной половине дворца, оглядывалась украдкой и робко жалась к своему спутнику, а капитан старательно выпячивал грудь и строил зверские рожи, изображая заступника. Все это было бы даже смешно, но что-то царапнуло мага, заставив насторожиться. Странное творилось с девушкой.

На ней был шелковый плащ с капюшоном, прикрывшим волосы и затенившим лицо; нервные руки крутили коробочку, играли с лентой, бесконечно поправляя красивый бант; она стояла так близко к капитану, что поза граничила с бесстыдством.

«Она боится, – подумал Эрей. – Она увидела кого-то или что-то, что никак не ожидала увидеть здесь. Не меня ли?»

В этот миг Дар Гонт шепнул что-то спутнице, та повернула головку, капюшон сдвинулся, открывая прелестный профиль.

– Клянусь Эттиввой! – зашипел на всю залу Викард. – Да это же отставная сестричка Лорейны! Вот встреча так встреча!

Посох Эрея упал, преграждая путь побратиму; тот был начеку и ушел от атаки, только ругнулся вычурно и снова прилепился к окошку. Девушка вздрогнула и вся съежилась, будто ждала удара, капюшон упал на обнаженные плечи, золотистые волосы сверкнули как солнце; посетительница вскинула изящную голову и умоляюще взглянула на мага.

Эрей дернул щекой и незаметно кивнул. Блондинка признательно прижала свою коробочку к груди и сделала намек на реверанс. Дар Гонт яростно посмотрел на мага, потом на Викарда, собрался брякнуть какую-то колкость, но дверь распахнулась, пропуская посетителей, и капитану пришлось проглотить оскорбления. Девушка, не скрывая победной улыбки, шагнула в приемные покои государыни, Дар Гонт поспешил следом; бравый гвардеец прикрыл створку.

– Тебе не надоело? – спросил Эрей у побратима.

– Правду говорить приятно! – фыркнул в усы Викард. – Ты на невинный взгляд не ведись. Знаю доподлинно: шлюха!

– Ты с ней спал?

– Нет, но поверь мне…

– Переспишь, – расскажешь, – оборвал Эрей, изучая облака.

Его развлекало отношение побратима к сводной сестре Лорейны; инь-чианин будто задался целью опозорить девушку прилюдно и готов был драться за свои наветы с каждым усомнившимся. Двор грешил подозрением, что инь-чианин сунулся к красотке, но получил отказ. Викард клялся, что эти сплетни идут с подначки Милины. В общем, если посудить, хороши были оба.

Тихий вскрик прервал его размышления. Голос был настолько слаб, что придворные и гвардеец попросту не обратили внимания, а вот Викард насторожился.

– Опять каких-то гадов притащили, – предположил великан, внимательно озираясь. – Не иначе, в коробочке. С бантиком.

Стремительно шагнув к покоям государыни, маг ударил замешкавшегося гвардейца, ногой открыл дверь и осмотрелся, держа наготове посох.

Рандира была в безопасности, сидела бледная, как льды Инь-Чианя, в своем кресле под балдахином. Лоренс д’Эйль, обхватив плечи руками, смотрела с долей азартного интереса на какую-то свару в углу, у окна. Вокруг трона государыни сиял четко очерченный Светлый круг, рыжая держала его, не напрягаясь, в комнате отчетливо пахло горелым, и какие-то лоскутки валялись по внешней границе Круга.

Маг сделал краткий шаг в залу и тоже посмотрел в угол.

У окна яростно бился молодой капитан, защищая полуживую от ужаса Милину И-Дель Фабро, рассекая мечом каких-то легкомысленных тварей, кружащих в воздухе. В руках девушка все еще сжимала коробку с развязанной лентой и бессвязно шептала: «Как же так… Что же… Это же бабочки… бабочки!»

Одна из таких «бабочек» с хищным воплем ринулась на Эрея, метя когтистыми лапками в глаз; маг разглядел крошечную зубастую пасть и глотку, много больше видимых размеров твари. Резко запахло озоном, и тварь осыпалась пеплом на роскошный ковер.

– Ух ты! – восхитился Викард. – Вамбаны!

Запах озона усилился; ощутимая волна энергии мощным рывком затопила залу, выжигая «бабочек» Темной стороны, те вспыхивали и взрывались фейерверками, падали, прожигая дыры в полу, метались в панике и злобе, иные искали спасение в пределах Светлого круга и тоже падали лоскутами.

Красивое зрелище. Безопасное. Для того, кто знает, как решить проблему. Прочих проблема решала сама.

– Десятка три, не меньше! – подсчитал любознательный великан. – Как их запихали в такую коробчонку? Талант!

– Здравствуй, Викард! – ласково улыбнулась ему Лоренс.

– Привет, птичка! – инь-чианин без затей шагнул за черту и сгреб Лори в объятья. – Все развлекаешься?

Лоренс слабо пискнула в могучем захвате и торопливо закивала головой.

– Это правильно! – одобрил великан, разжимая ручищи. – Надо бороться со скукой. С братко поздороваешься али как? Он с утра тебя ищет!

– Да ладно врать, ему же не до меня! – скривила губы Лорейна.

Эрей дернул бровью, признав иронию, но не стал отвлекаться от главного: убедившись в том, что Рандира цела, он шагнул к Гонту и его спутнице. Капитан застыл с мечом в руке, потирая подбородок с впечатляющим ожогом: последняя тварь успела-таки дотянуться до шеи.

– Ну что, даритель? – усмехнулся маг. – Где вы взяли это чудо зубастое?

Дар Гонт с усилием сглотнул:

– На базаре, у одного торговца диковинами. Он сказал, живые бабочки – чудо, несущее исцеление, и…

– Не губите нас, советник Эрей! Пощадите!

Пришедшая в себя Милина И-Дель Фабро кинулась в ноги Эрею, норовя коснуться сапог; тот поспешно шагнул назад, но девушка вцепилась в подол плаща, умоляюще глядя снизу вверх. С высоты положения мага откровенное декольте выглядело весьма соблазнительно, а полные слез голубые глаза свели бы с ума даже идола.

Маг преклонил колено и, приобняв за плечи, поднял Милину на ноги. Та не дернулась, признавая его право обнимать и удерживать, от ее взглядов бросало в жар, и разжать руки оказалось непросто.

– Я не собираюсь губить вас, дитя, – мягко сказал Эрей. – Вы и так достаточно натерпелись. Расскажите мне правду, одну только правду, без извинений и без вранья.

– Разве вам осмелишься соврать? – чуть улыбнулась Милина. – Дар рассказал обо всем, что я могу добавить? Мы бродили по улицам, зашли на базар. Нам захотелось купить что-то необычное – развеселить государыню. Мне очень жаль, что так вышло, госпожа!

– О, ничего, – певучим голосом отозвалась Рандира, – у вас, – она особо выделила слово, – все получилось. Давно я так не веселилась. Полтора дня, не меньше.

– Не вините их, государыня, – вступился Эрей. – Дети хотели доставить вам радость. Надеюсь, капитан Гонт сумеет отыскать лавку торговца?

Дар Гонт услышал его намек, вложил в ножны меч, поклонился Императрице. Уже у дверей он позволил себе краткий взгляд на Милину, но та улыбалась Эрею, признавая в нем нового покровителя. Капитан гневно рыкнул и вышел, отдавая приказы гвардии.

– А что будет со мной? – протянула Милина, касаясь руки Эрея.

Маг усмехнулся, оглядывая ее с головы до пят, задержавшись на пленительных бедрах, и от этого откровенного взгляда девушка стыдливо потупилась.

– Вам, моя милая, стоит пройти к себе и отдохнуть перед балом. Куда это годится: волосы встрепаны, платье порвано, глаза покраснели.

– Мне так страшно…

– О, не беспокойтесь! – вмешалась в бесстыдный диалог Рандира. Звонко хлопнув в ладоши, она приказала вбежавшему на зов гвардейцу: – Проводите госпожу И-Дель Фабро в ее покои, Бертран. Вы отвечаете за безопасность ее светлости вплоть до начала вечерних торжеств.

Бертран едва не потерял голос от свалившейся на него удачи. На лице солдата отчетливо читалось, что охранять саму Милину И-Дель Фабро – заветная мечта любого военного!

Милина капризно надула губки, впрочем, тут же спохватилась и с признательностью присела перед государыней.

Эрей проводил белокурую красавицу взглядом, покачал головой. Осмотрелся и тут же нахмурился:

– Где Лорейна?

– Опомнился! – жестко припечатала Императрица при молчаливой поддержке Викарда. – Ушла вместе с Даром, торговца ловить. По моему приказу.

– Ветра в поле они поймают! – не удержался прямодушный инь-чианин. – Какого черта разводить тут сироп? Никто ей бабочек не продавал, сама сюрприз приготовила: на шейке оберег от вамбанов болтался, мог бы и заметить, братко, если б выше груди хоть раз посмотрел!

– Я заметил, – сухо ответил маг. – И они действительно купили вамбанов. На базаре. Только девушка знала, что и у кого покупать. Что касается Гонта – судить не берусь. Мог знать. Мог догадываться: его меч заговорен против нечисти.

– Точно, – кивнул пристыженный Викард. – Простым оружием вамбана не срубишь. Я думал, ты кроме этой шлюхи и не видишь уже ничего!

Эрей равнодушно пожал плечом.

Они помолчали. Первой не сдержалась Рандира, сломала тишину:

– И что теперь? Там, за дверью, придворные.

– Отмените прием, госпожа. Я не сомневаюсь в ваших подданных, но вот торговцы нынче ненадежные.

– Согласен. Многовато там коробочек с бантиками. Если в каждой по сюрпризу…

– Я отменю. Но что с Милиной?

Эрей задумался.

– Избегайте ее три дня, госпожа. Потом под предлогом турнирных обрядов соберите в купальне фрейлин. Пригласите Милину в знак благосклонности. Если я прав, на левом бедре Милины будет багряная точка, след от укола, вот здесь, – маг указал рукой, словно девушка стояла перед ним, и он изучал ее бедра. – Если нет, сделайте так, чтобы впредь ее не встречать. Никогда.

– А другого способа проверить нет? – содрогнулась Императрица.

– Ради вашей безопасности могу с ней переспать, – отрезал Эрей.

– Боже вас упаси!

– Да лучше я ей бедра переломаю!

– Какое единодушие, – улыбнулся маг и вышел из покоев Императрицы.

Как и прочие придворные, – на ковер к Императору.

– Ты обещал, что нападений больше не будет! – укорил Рад, уютно устроившись у камина. Император устал и был настолько не в духе, что стоявшие на часах гвардейцы посмотрели на мага, как на избавителя.

– Магических нападений, государь.

Рад поднял голову, взглядом требуя объяснений, и маг покорно продолжил:

– Отныне Императрицу окружает энергетический щит, способный выдержать прямую атаку мага Камней. А мы редко выплескиваем Силу до дна, игра того обычно не стоит.

– А эти кошмарные бабочки с клыками?

– Вамбаны. Считайте их жестом отчаяния.

– Ничего себе жест! Хватит морочить мне голову! – Рад в бешенстве саданул кулаками по креслу. – Какого черта всякая нечисть шастает по дворцу?

– Короли всегда подвергались нападениям, – пожал плечом Темный. – Кинжал, яд. Вамбаны. В чем разница? Удар нанесли в открытую, противник пожертвовал пешкой. Разве трудно человеку закрыться от человека?

– С людьми, конечно, проще, – проворчал Рад, слегка остывая. – И эта девка… Я ее в порошок сотру, чтобы глаза не мозолила, сгною в катакомбах!

– Нельзя хвататься за все, что тебе подают! – сурово осадил Эрей. – Как ребенок, право. Арестовать Милину И-Дель Фабро, – спровоцировать гвардейский бунт. Капитан дворцовой стражи предан ей сверх меры, да и Братство по-прежнему считает своей.

Рад задумался, щурясь на яркое пламя. Маг вздохнул. За два года изгнания он отвык от подробных докладов, и теперь разговоры отнимали Силы.

– У тебя родится великий сын, – предрек Эрей государю. – Он будет равен вождям древности. Он затмит самого Эттивву.

– Ты научился прорицанию, советник? – съязвил Император. – Или шарлатанишь тут потихоньку?

– Предполагаю, – парировал Темный. – Твой наследник пугает мага Камней, а это, поверь, непросто.

Бал удался, напомнив празднества былого двора размахом и роскошью. Рад в кои веки не пожалел казны и провианта, столы ломились, свечи сияли, менестрели сменяли клоунов, чтоб уступить место балаганным кривлякам. Между переменами блюд были танцы; раскрасневшаяся Императрица охотно танцевала с государем и первыми вельможами Империи, к ее вееру был пришит трупик вамбана, придворные пугались и Рандира искренне смеялась над нелепыми страхами.

Викард на спор начертал каллиграфию «Пчела над бутоном в весеннем саду» с завязанными глазами, держа кисть в зубах, – и выиграл погреб чудного ростеннского десятилетней выдержки, чем возгордился сверх меры. И полчаса доставал Эрея просьбой переправить добро в цитадель.

Иногда среди приглашенных мелькали Милина и капитан Гонт, мрачный после беседы с Радиславом. Как сообщили Эрею, торговца схватить не сумели и после бала Гонт отправлялся под домашний арест. За недостаток рвения.

Лорейны нигде не было видно. Но Эрей чувствовал: девушка рядом. Просто рыжая решила поиграть. В прятки, как в детстве.

Что ж, маг был не против. За двадцать лет можно привыкнуть к любым чудачествам. К тому же он знал одно верное средство: стоит прекратить поиски, как пропажа найдется сама.

Заметив в толпе придворных отца Свальда, Эрей перехватил звездочета и они подробно, в деталях просмаковали столь редкое и удачное расположение звезд, усиливших тонизирующий и защитный эффект обряда.

– Я наблюдал из Океана, – поделился Эрей, – очищение сыграли безупречно. Но вот в финале Лорейна позволила себе импровизацию.

Свальд вздохнул и покачал головой:

– Наслышан, наслышан. Кровосмешение, жертвенные чаши… Я пытался поговорить с ней, но девочка меня избегает. Вы же знаете мою дочь, Эрей, она любознательный и упорный ребенок. Все время рискует. Помните, в детстве она воровала яблоки по чужим садам. Ей было интереснее добыть их без спроса. Если Лори приходит в голову мысль, – разобьется, но проверит на деле.

– Что теперь? – безнадежно кивнув, спросил маг.

– Защита Императрицы, – снова вздохнул монах. – Это Ерэм надоумил, чтоб болтуну икнулось. Мол, на государыне порча, но если найти сказавшего слово и убедить доброй волей отказаться от всех проклятий, жертвенной кровью счистить судьбу, Императрица поправится.

– Ерэм прав, – дернул плечом Эрей.

– Знаю, что прав, друг мой, но кто его при ребенке тянул за язык? Ведь загорелась же, заставила меня Первосвященнику написать, рекомендации с просьбой о допуске к архивам Братства! И поехала, одна, в Венниссу, прости меня Единый, полгода прожила при женской общине в обучении светлым обрядам! Видите, Темный, я, пожалуй, горжусь своей дочерью. Не каждая девчонка в двадцать лет удостоится похвалы Первосвященника.

– За что похвала? – Эрей слушал отца Свальда с искренним интересом, чувствуя, что много потерял за два года добровольного изгнания.

– О, моя девочка смогла расшифровать свиток Эмвара! Подобрала ключ к запретному коду, над которым безуспешно бились великие умы! Правда, свиток у нее тотчас отобрали, от него за милю несло темной магией, хотя…

Свальд осекся, и Эрей ответил ему усмешкой: свиток Эмвара, по древним реестрам, помимо прочего содержал ряд темных обрядов по снятию порчи. Проведенный Лорейной ритуал доказывал, что с содержимым свитка невинное дитя успело ознакомиться.

– Ох, не зря ее Ведьмой зовут! – прошипел разозленный догадкой монах. – Ох, и выпорю я кого-то, пусть лишь на глаза попадется, шельма!

– Оттого и не попадается.

Звездочет лишь воздел к небесам холеные руки.

С отцом Свальдом Эрей дружил без малого двадцать лет, являясь опекуном его незаконнорожденной дочери. Звездочет был на редкость приятным собеседником и относился к магу без свойственного Братству предубеждения. Он красиво и познавательно говорил о звездах, любил на примерах показать, как различны бывают толкования акцидентов, каким извилистым путем судьба приводит сущий мир в соответствие с расположением небесных светил. «Звезды, – любил повторять Свальд, – это письмена, оставленные нам Ушедшим Господом, не прямые указания Пути, но подсказки, опознавательные вехи, пренебрегать ими – грех!» Эрей не пренебрегал, зная об астрологии не понаслышке, он охотно изучал новые аспекты предмета, в благодарность рассказывая монаху о камнях, рисуя формулы и простейшие заклинания.

В молодости пылавший бредовыми идеями осчастливить всю светотень, Свальд Ван-д’Эйль отправился в далекий Инь-Чиань, учить темных варваров богоугодным наукам. Праздные языки болтали, что сбежал он на деле от нелюбимой жены, сосватанной ему Братством, и обрел в Суровой стороне свою истинную любовь. Судьба не подарила ему счастья: то ли звезды распорядились, то ли совесть не позволила, но вернулся Свальд обратно в Хвиро, к жене и народившейся в его отсутствие дочке, Милине. А через полгода ему принесли сопящий сверток – памяткой о прекрасной варварке, ее прощальным подарком. Народная молва приписывала посланнику Инь-Чианя красивые и грозные речи, пророчества и последние признания погибшей варварки, трубадуры состязались в стихотворных формах, сам Император любил послушать баллады о двух дочерях звездочета. Но Эрей знал наверняка: никаких стихов он Свальду не читал, пророчеств не слагал, сдал сироту с рук на руки, молча, да и что он мог сказать звездочету? Что, кроме имени девочки?

Лорейна. Эя Лорейна, звездное чудо. В память врезалось, как плакал над дочкой несчастный монах.

– Иногда мне кажется, – прошептал не в меру задумчивый Свальд, – что мы совершаем непростительную глупость, преступление, пытаясь соединить несовместимое. Зачем мы стремимся связать судьбы Ю-Чиня с Инь-Чианем? Что нам до Суровой стороны, какая нужда? Отдаем ли мы отчет в том, что творим? Наш Господь был вынужден уйти, соединив светлое и темное, не уйдет ли и мир, в котором сольются Ю-Чинь и Инь-Чиань? Порой мне становится страшно, когда думаю о дочери, Темный, люблю ее всем сердцем – и боюсь.

Маг кивнул, давая понять, что разделяет и любовь, и страхи звездочета. Пожалуй, он даже лучше Свальда понимал, в какую Бездну может затянуть мир подобное кровосмешение. Обладавшая заметными способностями к белой магии, Лори несла в себе зародыш Тьмы. Издревле Инь-Чиань считался вотчиной темных магов, большинство из них родилось в свое время в княжествах Суровой стороны. Мать Лорейны была княжной рода Крылатого Волка, поклонявшегося идолу Зверя. Стоит ли удивляться тому, что Лоренс по Силам были темные ритуалы и тайные свитки? что жертвенные ножи легко ложились в длинные пальцы? Стоит ли этому ужасаться?

– Все будет хорошо, – ободрил маг, касаясь плеча приунывшего Свальда. – Звезды благоволят к Эя Лорейне. Я проверял.

Звездочет улыбнулся и покачал головой, мол, ему можно и не рассказывать. А Эрей некстати подумал, что и Рандира – дочь затемненного Инь-Чианя. А в роду Радислава не единожды появлялись светлые. Ему стало не по себе.

«Если у них родится сын, он может стать магом Камней, колдуном, с рождения взявшим власть над миром. Ему будут принадлежать Ю-Чинь и Хвиро, за ним по праву пойдет Инь-Чиань. И легендарный Эттивва-Разрушитель покажется миру добрым боженькой, сказочкой, радостной и совсем не страшной. Когда человек с рождения имеет все, у него остается лишь один путь. Один!»

– Вижу, что утомил вас, мой друг, – осторожно тронул его за рукав звездочет. – Между тем, вам прислали записку, конверт пахнет розами и помадой, – Свальд подмигнул, невольно оправляя парадное одеяние и озираясь. – Пожалуй, вам стоит прочесть. Негоже заставлять даму ждать!

Эрей с сожалением посмотрел вслед монаху и неторопливо распечатал письмо. В надушенном конверте обнаружилось весьма недвусмысленное приглашение. Маг недоуменно нахмурился, обдумывая ситуацию.

«Милостивый государь, – значилось в записке, – я не успела отблагодарить вас за участие в моей судьбе, защиту и понимание. Страшусь подумать, что вы сочтете меня бессердечной неблагодарной девушкой, а потому спешу исправить ошибку. Умоляю, как только получите письмо, не привлекая к себе внимания, пройдите в сад, в беседку возле грота, я буду ждать вас, терпеливо и покорно, как и подобает вашей вечной служанке, вашей сладострастной наложнице…»

Маг поднял голову от листка и тотчас увидел Милину И-Дель Фабро, выходящую из залы. Девушка слегка повернула голову и чуть заметно кивнула, подтверждая, что это не сон и не шутка. Похоже, она успела избавиться от своего кавалера, и капитан Гонт отправился под арест. На миг магу подумалось, что игра стоит свеч, и он обязан воспользоваться ситуацией, но тут в другом конце залы мелькнуло заветное нежно-сиреневое платье, и Эрей метнулся наперехват, благо танцующие пары шарахались от Темного как от проказы.

Лоренс д’Эйль славилась умением быстро и надежно растворяться в толпе, бесследно исчезать и снова манить близостью желанной добычи. Погоня за ней по бесконечным анфиладам дворца напомнила магу охоту за болотными огнями, и что ждало его в конце этой топи, даже он боялся предположить. Впрочем, парой простеньких заклятий он быстро разрушил наведенные чары, подумал с полсекунды и неспешно прошел прочь из дворца, к импровизированной конюшне в центре парка.

Лорейна была там: бранясь вполголоса, девушка седлала бунтующего Дэйва, уговаривая лишь вынести ее за пределы городской стены.

– Ключи от потайного хода потеряла? – с долей иронии заинтересовался Эрей, невольно любуясь копной медно-рыжих волос на глади сиреневого шелка.

Лори вздрогнула и глубоко вздохнула, выпуская из рук уздечку. Дэйв приветственно взвыл при виде хозяина и сделал свечку, скинув седло.

– Он не переносит узды, – пояснил маг, потрепав скакуна по холке.

Лоренс резко повернулась, сжимая кулаки, гневно сверкнула глазищами:

– О, господин наставник и здесь прочитает нотацию? Как же, великий маг справился с марой жалкой дилетантки, теперь можно и позабавиться парой поучительных баек!

Эрей скупо дернул плечом: если ему не изменяла память, нотации он читал редко. И уж конечно не рыжей Лорейне.

– Странно, что вы отвлеклись на меня, наставник! Моя сестра сегодня вылезала из платья, привлекая ваше внимание. Стоит ли тратить время на недоразумение по имени Лорейна, если совсем близко, в десятке шагов вас ждет сказка наяву, греза столичного гарнизона?

– Какое это имеет значение? – снова пожал плечом маг.

Лоренс недобро рассмеялась, делая шаг навстречу Эрею:

– Что же тогда имеет значение?

Маг стремительно двинулся к ней, перехватывая руку, – слишком быстро, рыжая не успела почуять беду и отпрянуть, – вывернул тонкую кисть, вздергивая вверх располосованное ритуальным ножом запястье:

– Вот это, девочка.

Лорейна рванулась прочь, но захват был надежен, рука слабо хрустнула, и девушка обмякла от острой боли, почти падая в объятья мага. Тот поддержал ее, прижал к себе тонкие пальцы, туда, где чуть быстрее дозволенного билось неровное сердце:

– Что же ты творишь, рыжая? Ведаешь ли, что творишь?

– Да, Шарно, – еле слышно прошептала Лори.

У Эрея закружилась голова. Так, человеческим полузабытым именем, его называли лишь двое. Побратим и смешная рыжая девчушка, сразу и надежно невзлюбившая его магическое прозвище.

– Неужели судьбе не хватает меня? – прошептал и он, прижимая к щеке отмеченное шрамом запястье Лори. – Зачем, рыжая?

Какое-то время Лорейна молчала, перепуганными глазами смотря на мага, но руки не отняла, лишь отстранилась на полшага:

– Ранди теперь в безопасности и ребенок. Кровь ее в моих жилах, она притянет к себе наславшего порчу. Я вычислю сказавшего слово, Шарно, я найду способ снять заклятье.

– Княже, позволь мне найти его раньше! – искренне помолился маг.

Он отпустил ее, отвернулся к целькону, мирно глодавшему чью-то кость, прижался лбом к боку коня и сосредоточился на дыхании.

– Куда ты поедешь? – спросил через минуту.

– Вернусь в Венниссу, а оттуда – как Бог рассудит.

– Значит, в Антанну, – подытожил догадливый маг.

Лори неопределенно хмыкнула.

– Через пояс турнир. Ты успеешь вернуться?

– Зачем? – удивилась Лоренс.

– Не знаю, – честно признался Эрей. – Я скучал эти два года.

– Глупости! – фыркнула Лори и, как в детстве, показала язык. – Хотя за два года воздержания можно и столбу обрадоваться! Ладно, попробую успеть.

Маг посмотрел на нее, улыбнулся и взялся за гриву Дэйва:

– Смотри! Вот это – уздечка целькона. Намотай пряди на пальцы и тяни, точно повод. Спина у твари удобная, между крыльев – как в кресле, ну а скорость ты вряд ли захочешь прибавить.

– А если? – оживилась несносная девчонка.

– Попроси. И погладь крылья. Он отнесет тебя, куда скажешь (слышишь, тварь крылатая? отвечаешь!), и уйдет, лишь когда разрешишь.

Лорейна послушно кивала, тая в аквамариновых глазах чертовщинку. Маг заранее пожалел коня, но виду не подал, придвинулся и снова прижал к щеке ее руку:

– Береги себя, рыжая. Я прошу.

Лоренс промолчала, отводя глаза, потом тряхнула копной волос:

– Если ты просишь… Я постараюсь, Шарно.

– Обещай!

– Обещаю.

Веда о сотворении Разумных

И засеяли Боги мир Семенами Разумного. И взошли из Тех Семян не травы и не деревья – великие всходы, способные мыслить.

Исходило от одних сияние внутреннее, и назвались они Светлыми Мира.

Но там, где упали Семена в Воду или захвачены были Ветром, родились демоны, Духи Чистых Стихий.

Из Семян, что отнесло на Темную Сторону, встали, вознесшись душой из праха, Темные Мира сего.

И там, где коснулись Семена Огня и Земли, родились демоны, Духи Сорных Стихий.

Там же, где слились Семена Разумного с Камнями и Рудами, родились Маги. Тени и Света.

А на Гранях Светотени, называемых также Ю-Чинь, Инь-Чиань, Цинь и Юцинь, родились Люди, подвластные и Свету, и Тьме. Но не подвластные ни Свету, ни Тьме в полной мере.

Посмотрели Боги на Светлых и Темных и сказали: «Это хорошо!»

Посмотрели Боги на Духов Стихий и сказали: «Да будет так!»

Посмотрели также на Магов и вздохнули: «Сулите вы Миру многие беды, но и многие радости идут за вами. Рожденные из семени, да не будете плодоносить вы сами! Во веки веков, пусть будет так!»

А на Людей не взглянули Боги, ибо не умещались они в границы Замысла, и не было им места в Божьих Помыслах.

7

Черная башня

Наутро у мага началась мигрень. Проклятая зараза тупо ударила в висок, еще раз, еще, потом стекла к затылку и надежно обосновалась у основания шеи. Такое случалось раньше, в прежней жизни, когда рыцарь Шарно перепивал противников на хмельных застольях, но после посвящения и мутации любая боль оповещала тело о перерасходе Силы.

Эрей точно помнил, что не пил. После разговора с Лорейной он попросту ушел из дворца, в цитадель, в свою башню, где и завалился спать, пренебрегая весельем и хмелем; на душе было странно, неспокойно, что-то кололо в груди, и ворошить эти угли не хотелось. Будь его воля, он в тот же день вернулся бы в Аргоссу, сама мысль о внешнем мире стала причинять дискомфорт, и его мутило от отвращения. Ему было плохо, душу отчего-то выворачивало наизнанку, и маг предпочел не разбираться в причинах, убегая от мучительной реальности в сон без сновидений.

Вряд ли он колдовал во сне. Скорее уж защищался.

Эрей выбрал камушек по руке, тщательно изучил свою ауру, нащупал ниточки прошлого, потянул и улыбнулся. Холодной злобной усмешкой. Кому-то здорово не повезло этой ночью, огреб кто-то по самое дальше некуда.

Работал явный дилетант, даже скорее дилетантка: женский почерк явственно обозначился в вязи мелких пакостей. Для начала его попытались банально приворожить, но на имени Э’Вьерр заклятья не построишь, и направленный сладострастный поток вышел бессильным, беззубым, защита лишь отмахнулась, для острастки щелкнув вредителя, точно клопа. Недоучка пренебрегла намеком и взялась за энвольтование, но пущенная по ветру порча должного эффекта не произвела, разбившись о купол внутренней защиты. Видимо, девица не на шутку разозлилась или нашелся некто, передавший ей часть своей Силы, из жалости или иных побуждений, но следующий удар был нанесен всерьез, на поражение. И спящий Эрей ответил. Всерьез.

Оставалось надеяться, что он не зацепил никого из друзей, спьяну решивших проверить, на что он годится. Из дурацкого хмельного любопытства, когда и море по колено, и маг Камней не опасней щенка. Впрочем, Эрей Темный знал, почти наверняка знал, кого приложил этой ночью, да так, что семидневок просидит дома, не рискуя показаться людям на глаза, пряча одряхлевшую на время кожу, коросты на щеках и звериные неопрятные когти. Не иначе как красавица Милина бесновалась сейчас в своих покоях, каталась по полу, изгибалась самкой в течке, раздирала сочащиеся молоком груди и призывно улыбалась слугам. Больше некому. Что ж, Эрей как никто умел наживать врагов на пустяках.

Чашка ароматного чая на травах успокоила бунтующую голову, и маг подумал, что все не так уж и плохо. Ночная бессознательная стычка вернула холодность рассудку, изгнав непростительную меланхолию; приступ завершился, и через час Эрей снова был полон Силы.

Уцелевшие трупы глиссархов, свезенные к нему в лабораторию и сваленные небрежной кучей в подвале башни, тронула первая гниль. Яд в телах монстров настоялся, пришло время пожинать плоды усилий, собирать богатый урожай.

Ему чертовски нравилась его башня, темная, промозглая; солнце редко и кратко заглядывало в узенькие бойницы окон, чтобы тотчас в ужасе отшатнуться. От стен тянуло сыростью, пахло склепом – упоительной смесью пыли, паутины, разложившихся останков крыс и плесени, под крышей башни плодились летучие мыши, над крышей вечно кружились вороны. Эрей обжил это место, едва Рад объявил его советником и позволил жить в городе. Башня давно пустовала, она пришла в упадок вместе с прочими строениями цитадели, едва не ставшей прибежищем нищих и ворья. Поселившийся в инь-чианьской башне маг навсегда отвадил городское рванье от оргий в древних стенах: спустя всего пять дней они стали обходить цитадель по широкой дуге, шепча роковое слово «гримуар».

Эрей сухо рассмеялся, втягивая затхлый воздух трепещущими от азарта ноздрями, и взялся за дело.

Он начал с сортировки трупов. Увы, многие были основательно подпорчены, изрезаны мечами тупых гвардейцев, неспособных по злобе распознать невероятную ценность материала; пару тел пришлось сразу сжечь от греха, еще один годился разве что на ремни и амулеты, благо шкура глиссарха служила превосходным оберегом. Но шестерка добротных трупов порадовала мага наличием нужных деталей и правильным цветом зрачков. Осторожно очистив тела от слизи и копоти, Эрей развесил ящеров на железных крюках и сделал особым серпом надрезы, позволявшие ядовитой крови стекать в подготовленные каменные чаны. Магические чаны Эрея были сотворены из бирюзы, и Белое братство онемело бы от возмущения, узнав, на что пошел священный камень. Но бирюза лучше прочих камней и руд противостояла воздействию ядов, служа дополнительным катализатором реакции расщепления, и пропускать столь явное преимущество было попросту глупо. Едва кровь глиссархов заполнила котлы до тщательно отмеренной границы, маг добавил огня, щедро сыпанул толченых кораллов, кинул по паре кровавиков. Мутное варево вскипело, пошло алой пеной, полетели стрелы заклятий-заговоров, зазвучали тяжелые и вязкие напевы, похожие на похоронные гимны; сгустки энергии разлетелись паутиной по балкам, отразились от высоких потолков, ударили в бирюзу, заряжая настой. Темный не успевал следить за чанами, пришлось потратить толику Силы, создав пяток отражений в подмогу, и вот уже шесть Эреев помешивали, досыпали, отцеживали и пели низкими приятными голосами. Очищенная кровь разбавлялась эликсирами и выкипала, попадая в сложную систему стеклянных воздуховодов, где охлаждалась и конденсировалась на стенках реторт, а в чанах белесым налетом оседал чистейший яд, самый опасный в мире Кару.

Довольный маг собрал добычу изумрудной лопаточкой в изумрудный ларчик, тихим речитативом завершая заговоры. После сбора яда Темный позволил себе полчаса отдыха за трубкой травяного курева и чашкой чая; вытянув ноги у покрытого копотью камина, он с полуулыбкой разглядывал развешанные по балкам пыльные чучела монстров, скальпы и полезные в работе скелеты, смакуя мысль о том, что противник потерял целую ферму глиссархов. Яд змееящеров редко кому удавалось заполучить в таком количестве; Эрей знавал магов, специально разводивших тварей с тем, чтоб раз в пять лет забирать от матери подрастающих детенышей на колдовские нужды: яд был обязательной составляющей многих сложных рецептур.

Но самое интересное действо маг приберег напоследок: стоило провозиться целое утро с котлами, чтобы в итоге без опаски отрубить подвешенным тварям их увенчанные жалом хвосты.

Начиналась кропотливая работа, верх мастерства и выдержки; малейшее отклонение от идеальных условий фильтрации приводило к неожиданным и по меньшей мере опасным результатам. Даже каменное лицо Эрея выражало удовлетворение происходящим; тьма в его глазах сыто жмурилась и нетерпеливо била хвостом по бокам. Маг любил решать сложные задачки.

Он осмотрел свои запасы, скрупулезно выверяя наличие нужных компонентов грядущего эликсира. Лишь единожды Учитель позволил ему присутствовать при составлении рецептуры, но память Эрея была такова, что не теряла ни крупинки заложенных в нее знаний; память Эрея приводила в замешательство даже Сильнейшего. Напевая вполголоса старый военный марш, подхваченный верными отражениями, и вставляя где требовалось заговоры и молитвы, маг запалил огонь под старым прокопченным тиглем, залил сосуд очищенной кровью глиссархов и, доведя жидкость до кипения, поставил над паром хрустальную реторту с чистым спиртом.

В тот же миг, словно зомби на запах, в лабораторию проник побратим. Викард с шумом втянул воздух, не менее шумно выдохнул, обозначая свое присутствие в помещении, благосклонно кивнул хору призраков, хлебнул травяного чайку и поморщился. Он любил бывать в Черной башне, рассматривать монстров и следить за размеренной работой мага; мракоборца, в отличие от прочих, не пугали кровавые подробности ритуалов. Они его развлекали.

– Перевязь для меча, обвязка для лука. Хорошие перчатки, пара ремешков, вот этот целиком – обтяжка на щит, прямо с пастью, чтоб пострашнее. Прочих хватит на три добротных рубахи, с такими можно и кольчугу не носить! – подсчитал на пальцах богатырь, обойдя развешанные на крючьях туши.

– Вот и займись, – буркнул Эрей, метнув побратиму нож в перерыве между взвешиванием гранул. – Крайний слева мой, остальных крои как хочешь.

Викард поиграл ритуальным ножичком, проверил баланс, метнул с плеча, из-за спины, из-под ноги, с разворота, в прыжке, изрезал добрую каминную полку и остался доволен результатом. После чего, не чинясь, взялся за свежевание обескровленных тел. За этой занимательной работой он выдавал побратиму не менее занимательные новости.

Бал решительно удался; инь-чианин исхитрился подцепить сразу двух девочек, потом набить морду придворному лекарю при тайной поддержке Истерро, вдоволь натанцеваться с Императрицей и уговорить на выпивку старого Свальда. Упившегося в дребодан звездочета пришлось вытаскивать из-под стола вместе с контуженным Ерэмом, причем пьяный до беспамятства Свальд поучал бессознательного собрата, утверждая, что того сам Господь покарал за непомерно длинный язык. Звездочет пытался что-то петь о совращении Ерэмом дочери, Викард так и не разобрал, которую из двух имел в виду почтенный отче, но на всякий случай не стерпел и двинул Белым по шеям без суда и следствия. Во имя мировой гармонии.

Капитан Дар Гонт сидит под домашним арестом и грызет локти со скуки, в то время как пассия его, сучка Милина, целый день не выходит из комнаты, ссылается на мигрень; Истерро уверовал, будто она в опасности, пытался проникнуть под видом лечения, но стерва ему не открыла.

– Не ты ли ее отымел до беспамятства, братко? – хмыкнул Викард, отрываясь от работы. – Я ж видал: она тебе приглядку царапала.

– Можно и так сказать, – согласился маг, осторожно ссыпая в экстракт растертые в порошок коренья; болтовня побратима ему нисколько не мешала, да он и не слушал, погруженный в таинство процесса. – Красный, – добавил Эрей, опуская в томящийся на пару спиртовой раствор скрученный лист крестоцвета. – Хорошо, правильно. Теперь сделаем синим.

– Сделай, раз надо, – согласился покладистый Викард. – А с Милиной ты зря обжимался, я ж говорил: сука она!

– Я с ней не виделся, – отмахнулся Эрей. – Я спать пошел, а она обиделась. Пришлось объяснить по-плохому. Ладно, к шестому дню отойдет, так, жахнул впол-Силы.

Викард застыл, с открытым ртом осмысливая сказанное, потом расхохотался, да так, что летучие мыши проснулись и с дикими воплями напали на воронов. Снаружи началась всеобщая свара, гомон долетел даже до подвала, добавив радости могучему варвару.

Варево в реторте приобрело нужную окраску и запах; маг проверил в уме компоненты и только после тщательных подсчетов опустил отрубленные шипы, один за другим, в раствор. После чего перелил содержимое колбы в перегонный куб и, помолясь, занялся тщательной дистилляцией. Снова запев заговоры и гимны, он свел на нет разговор; процесс требовал полного самоконтроля, и понимающий Викард отложил в сторонку разделочный нож и примолк, стараясь дышать через раз.

Через полчаса кропотливой работы, священнодействия с выпариванием и многочисленной фильтрацией, маг выставил на стол два крохотных хрустальных флакончика, закупоренных надежными заклятьями. В этих флакончиках, ценой с малое княжество, мерно переливалось самое чистое и Сильное противоядие в мире, и одной капли было достаточно, чтобы вернуть из царства Седой Девы окоченевшую отравленную душу.

Один флакон Эрей отставил в сторонку – для Радислава.

Второй вместе с изумрудным ларцом привычным жестом переместил в свой замок в Аргоссе, крошевом гранита вскрыв чаропорт, направленный в кладовую. То, что пригодится государю, не помешает и его советнику.

Викард скоренько освежевал последнюю тушу, развесил шкуры, и побратимы, попарившись в бане по обычаю Инь-Чианя, отправились в ближайший кабак обмывать грядущие обновки. Викард пил за щит с мордой глиссарха, Эрею мерещились переплеты книг и оплетки ритуальных ножей. Тот и другой были вполне счастливы этой добычей.

О Милине И-Дель Фабро не вспомнил ни один из побратимов. А зря, потому что утро следующего дня началось непривычно весело.

В дворцовом парке, неподалеку от беседки, нашли труп гвардейца.

Изувеченное, истерзанное тело обнаружили не сразу; лишь когда проспавшийся после гулянья садовник взялся отдохновенья ради стричь кусты и за сбором веток наткнулся на окровавленную ногу, его истошные вопли оповестили двор о кошмарной находке.

Капитан Гонт презрел приказ об аресте, покинул казарменные покои через окно и одним из первых примчался на место происшествия. Проведя осмотр тела, он тотчас опознал подчиненного и взялся за расследование убийства.

С редкой для своего возраста осмотрительностью Гонт разогнал испуганных любителей сенсаций и расставил по периметру верную гвардию. Плотная цепь – на расстоянии локтя, – пропустила в зону лишь лейб-медика и отца Свальда, остальные зеваки разочарованно гудели, тщетно гремя титулами и требуя пропустить их к месту трагедии.

Предоставив Белым братьям осматривать тело, капитан тщательно исследовал окрестности и пришел к весьма занятным выводам. Тело гвардейца приволокли в отцветающую сирень, нападение же, если верить следам, совершили между беседкой и старым гротом, отданным под конюшню крылатой твари советника.

Ему удалось обнаружить следы когтистых лап и слабые вмятины, будто от посоха. То, что целькона не оказалось в конюшне, а мага во дворце, пробудило в капитане самые черные подозрения, к тому же оба монаха показали, что тело жертвы сплошь покрыто ударами когтей, похожих на волчьи.

Правда, Белые братья в один голос твердили, что гвардеец умер скорее от страха или от нервно-паралитической атаки, приведшей к мгновенному разрыву сердечной мышцы, но Дар Гонт не поверил. Своих солдат он подбирал по особым критериям: в личную охрану короны невозможно было пробиться чинами и родословной, мундир нельзя было купить, лишь заслужить ратной славой. Кроме того, Гонт ввел особые проверки на устойчивость и быстроту реакции; зная, что в детстве государю пришлось столкнуться с разными тварями, он день и ночь гонял солдат, приучая сражаться с монстрами, творя из гвардии мракоборцев, способных заменить Эрея Темного. Его подчиненных трудно было испугать до смерти, застать врасплох, убить без стремления к обороне – попросту невозможно! Так было до атаки глиссархов, что ж, темные твари погубили слабейших, осталась элита его маленькой армии. И вот… У гвардейца не нашлось ни меча, ни кинжала, на лице застыла гримаса жуткого веселья, будто предвкушаемое удовольствие плавно перетекло в нескрываемый ужас, минуя изумление или вопрос.

Целенский конь перестал быть пугалом и забавой для гвардии; предположив на миг, что солдат отправился на бой с крылатым монстром, подобно тому, как сиволапый идет смеха ради сражаться с быком, Дар Гонт с сомнением покачал головой. Его солдат не мог испугаться целькона. К тому же Гонт помнил твердо: верный хозяину Дэйв предпочитает плюнуть предупредительным пламенем, избегая столкновения с человеком, а на теле убитого не обнаружили даже намека на ожог.

К тому времени, как капитан точно выяснил время убийства и сопоставил с донесением стражи ю-циньских ворот, видевших, что ближе к полуночи целькон пролетел над стеной, унося на себе Лорейну, к месту преступления подоспел сам Эрей Темный, советник Императора.

Вслед за Гонтом маг осмотрел тело и изучил следы.

Вслед за Гонтом маг сделал выводы.

Первым делом Эрей ударил сапогом по запястью убитого, и скрюченные пальцы разжались, выпуская смертную добычу – клочок надушенной бумаги. Чутье Эрея никогда не подводило: бумага пахла теми же духами, что и памятная записка-приглядка. Вероятно, она была обрывком письма Милины, утерянного магом во время погони за Лорейной. Хмельной вояка нашел записку и принял намек на свой счет. Вопрос был лишь в том, кого бравый гвардеец углядел в потайной беседке. Кто ждал Эрея вместо «покорной наложницы».

Маг решительно вынул из воздуха меч, дотянувшись до замка в Аргоссе, проверил мешочек на поясе и, держа наготове посох, пошел к роковой беседке. Рядом пристроился капитан с заговоренным клинком.

В беседке было чисто настолько, что оставалось подивиться педантичности напавшего. Даже пол был посыпан свежим песочком, а скамейки натерты раствором уксуса.

– Здесь нам ничего не светит, – подытожил осмотр Гонт, чуть ослабляя руку с мечом, но Эрей сделал знак, приказывая не терять бдительность.

Он всей кожей чуял отголоски страшной Силы, неведомого зла: залитая солнцем беседка до сих пор была омрачена накрывшей ее тенью, астральный след читался так ясно, что чудилось острие атаки. Инстинкт мага, – волчье чутье, – рычал об опасности, заставлял дыбить шерсть на загривке; он знал это чувство, так ведут себя звери, узревшие вожака; вожак замел человечьи следы, но оставил метки, и метки пугали даже мага Камней.

Из-под тяжелой ауры монстра пробивались иные, почти убитые запахи. Маг втянул в себя воздух, жадно, взахлеб, широко раздувшимися ноздрями, – и удовлетворенно кивнул сам себе: здесь была молодая женщина. Теперь нельзя было утверждать наверняка, аромат духов терялся, таял дымкой, но магу чудился образ Милины И-Дель Фабро, жаждущей страстных признаний; впрочем, скорее, это был обман, морок, эссенция, пролитая на порог, особый состав, пробуждающий страсть, лишающий разума. Эрей приоткрыл глаза и улыбнулся: молодой капитан дышал жадно, полной грудью, так, что заходилось в истерике сердце, и, похоже, не мог надышаться. Он тоже учуял приманку; не посади его под арест сам Император, Гонт примчался бы сюда кобелем, чтоб сдохнуть с жутковатой маской на лице. И заменить своего гвардейца.

Маг крепко сжал плечо капитана и вывел на свежий воздух, спиной ощущая чей-то недобрый взгляд. Дар Гонт поперхнулся и закашлялся, Эрей оттянул его посохом по спине и снова улыбнулся в ответ на беззлобное ругательство. Неспешно, дыша полной грудью и радуясь солнцу, они добрели до монахов, продолжавших ворожить над телом.

– Оружие нашли? – с ходу спросил Свальда Эрей.

Звездочет отрицательно покачал головой и виновато развел руками. С надеждой посмотрел на Гонта:

– Капитан, ваши люди часто ходят безоружные? Если, допустим, не их дозор или они идут на свидание…

– Мои люди даже спят с оружием и любят, не выпуская меча! – отрезал молодой капитан с ноткой неуместной патетики.

– Тогда он мой, – пожал плечом маг, и монахи не стали возражать, с нескрываемым облегчением отступая от тела.

– То есть? – не понял Дар Гонт.

– Я забираю гвардейца, капитан. То, что от него осталось.

– Куда?

– В башню.

– Гвардия, к бою! – звучным голосом приказал капитан дворцовой стражи, и боевой десяток окружения вслед за командиром потянул из ножен мечи. – Я не смог уберечь Бертрана от гибели, но никто не обвинит Дара Гонта в том, что отдал тело товарища темному магу!

Маг посмотрел на капитана, на гвардейцев, готовых умереть за командира, и вздохнул. Беспомощно оглянулся на Свальда. Звездочет понимающе кивнул и поспешил на выручку:

– Поймите, капитан, дело очень серьезное, не до ребяческих выходок…

– Что? Сударь, немедленно извинитесь, учтите, я даю вам поблажку лишь как отцу госпожи Милины!

– Я не ее отец! – взвился и звездочет. – Отныне у меня одна дочь: Лоренс!

– Тем хуже для вас, господин подлец! Вы отреклись от крови своей, выдали на потеху насмешникам и зубоскалам, и вы ответите за преступление! – тяжелая латная перчатка полетела в лицо звездочету, но Эрей успел, перехватил ее в воздухе: он умел быть быстрым, быстрее людей и даже быстрее магов.

Равнодушно осмотрел кусок мертвой руды, потом уронил в траву, будто дохлую крысу. Разговаривать не хотелось до смерти, но кого интересовали его нежелания?

– На вашего Бертрана напал оборотень, – скупо пояснил Эрей капитану. Дернул плечом, предоставив доходить своим умом до последствий.

Ум Дара Гонта оказался скороходом, не задержался в пути, единым махом доскакав до цели. Не было больше Бертрана, веселого собутыльника и дуэлянта. Не было даже тела Бертрана, но был новый оборотень, кровь звериная, зачумленная, не различающий своих и чужих, только голод и муку адскую, от которой лишь выть в ночное небо и прятаться в тайниках подвалов. Врагу не пожелаешь такой доли, а другу, капитан?

Не пожелал. В темных глазах мелькнул огонек сомнения. Огонек понимания. Пока еще не оборотень. Пока, но время уже поджимает.

– Я…

– Добрый день, господа!

Эрей обернулся и замер, не успев смахнуть с лица шелуху изумления. Перед ними стояла Милина И-Дель Фабро, безупречно хороша, улыбалась слегка встревоженной улыбкой, в блеске своих золотых волос, с ног до головы облитая солнечным сиянием, точно нимбом; и гвардейцы отсалютовали ей мечами, норовя перестроиться так, чтоб прикрыть неопрятное тело былого товарища.

– Здравствуй, отец! – девушка присела перед звездочетом, целуя его руку, и тот руки не отнял, благословил:

– И ты здравствуй, дочь моя.

Уголки губ Эрея дернулись, обозначая улыбку. Не семья, образец благочестия. И без скандала обошлись, и душами не покривили: сами решайте, господа зрители, то ли дочь с отцом поздоровались, то ли светлая у отче благословения спросила. Забавная вышла сцена. Некстати подумалось, что при цельконе ни монстр, ни оборотень не смогли бы безнаказанно проникнуть в сад. А значит, кто-то навел, дал знак, кто-то видел, как улетала тварь. И этот кто-то провожал вместе с ним Лорейну, из беседки проклятой провожал, чтоб далеко не ходить.

– Что-то случилось, Дар? – тем временем кинулась к капитану Милина. – Весь дворец гудит, я беспокоилась за вас, я…

– Все хорошо, госпожа! – поспешил прервать возлюбленную Гонт. – Все в порядке. Один мой друг набедокурил, нужно разобрать. Мне придется уехать, возможно, я задержусь: обещал советнику доставить кое-что для ритуалов.

Милина обернулась к Эрею и улыбнулась сводящей с ума белозубой светлой улыбкой. Мага передернуло от улыбки, точно коснулся плотоядного цветка.

– Мне бы хотелось извиниться за вчерашнее, – с легким певучим нажимом произнесла она, и Эрей тотчас понял, за что именно. – Еще раз. Мне жаль.

– Мне тоже, – слегка склонил голову маг. – Жаль. Очень.

Он чуть щелкнул пальцами, и мара, наведенная Милиной, покачнулась. На краткий миг он увидел все, что тщательно скрывалось под иллюзией и слоем краски: изрезанные морщинами щеки, следы царапин на груди и прочие плоды своих усилий. На краткий миг он посмотрел в реальные глаза Милины И-Дель Фабро, прочел в них смертный приговор и усмехнулся. Бывает. Женщины часто делают глупости и платят сполна, не торгуясь; но тот, кто заставил платить, стал свидетелем платы, – покойник. Свидетелей глупые женщины убирают. Так интереснее. Всем.

– Нам пора, – напомнил он Дару Гонту.

За широкими спинами верной гвардии монахи успели завернуть Бертрана в пару плащей, увязать кособоким тюком. Кликнули слуг с серебряными носилками, уложили труп, перевязали серебряными цепями. Береженого Князь бережет, до полуночи оставалось часов семь, но маг решил подстраховаться. Все-таки оружия не нашли, плохо это было, до зубовного скрежета.

Милина проводила их взглядом, сладким, будто патока; он неприятно стек за шиворот мантии, налип по позвоночнику слизью недобрых предчувствий. Плохо смотрела девушка, не выдерживала игры; ей бы примерить на лицо недоумение, разочарование… Ее искренняя радость, удовольствие почти физическое так не вязались с ситуацией, что впору осенить себя Единою чертой.

Прохожие на улицах благоразумно шарахались в разные стороны, кто-то, не найдя иного исхода, залез в открытое окно, прикрыв за собой створки, кто-то с воем понесся вперед, предупреждая горожан о кошмарном шествии. В единый миг квартал словно вымер, жадно приникнув к щелям в заборах; то там, то здесь слышались сдавленные вскрики из-за ставен и дверей, и переулки наполнились тяжелой аурой страха вперемешку с любопытством. Гремучая смесь. Взрывоопасная. Маг поразмыслил и на радость простому люду сделал крюк, завернув к центральному Храму.

Оттуда к башне направились втроем, прихватив для компании Истерро.

Тащить в Черную башню светлого – развлечение не для нервных. Истерро шел больше из интереса, крайне раздраженный тем, что не дали времени на завивку и грим, ругался мудреными светлыми словечками, отстаивал чьи-то права. Вся эта словесная мишура довольно плохо прикрывала нерешительность, и чем ближе подходили они к цитадели, тем быстрее нерешительность перерастала в откровенный испуг. Капитан подтрунивал над монахом, но и ему было не по себе, настолько, что ладонь невольно грела окрестье меча, а правая рука поминутно творила охранные знаки, призванные отогнать нечистого. И кто только людям внушил, что подобная мелочь способна остановить вурдалака? причинить вред магу Камней? Смешно.

С башни сорвалась стая нетопырей, пронеслась над самыми головами, приветствуя хозяина. Эрей слету выхватил из галдящей ватаги вожака, придержал за крыло, почесал мохнатое брюшко. От его запаха и глумливой морды чувствительный монах едва не потерял сознание, но любовь ко всякого рода тварям земным пересилила отвращение: Истерро протянул палец – шерстку погладить, – и был нахально укушен за ноготь. Эрей подкинул проказника в воздух, тот выпустил пахучую струю под ноги капитану, обгадил лакеев и дал деру в гнездо под крышей, оглашая окрестности победным визгом.

– Не до крови, и то спасибо, – растерянно шепнул монах.

Дар Гонт обтер сапог о траву и оглянулся на носилки. Тело Бертрана опасно раздулось под цепями, те трещали, но держали верно.

– Нужно спешить, – хмуро обратился он к магу.

– Раз нужно… – дернул плечом Эрей, ударом посоха раскрывая ворота.

Гонт побледнел, но пошел за ним, ступая на плиты древней площади, испещренные темными рунами. Следом просочился покрытый испариной Истерро. Монаха била мелкая дрожь, он часто сглатывал пересохшим горлом и прятал в рукава неспокойные руки. Что до лакеев, те, едва перешагнув черту, бросили носилки и пустились наутек, сверкая подошвами по переулкам. Ворота за ними с пугающим скрипом захлопнулись. Сами. От сквозняка, наверное.

– Боже, храни нас, грешных! – не выдержал, помолился Истерро. Капитан тотчас сделал широкий шаг к монаху, но Эрей не разобрал, кто кого и от кого собрался защищать. Он просто терпеливо ждал, пока гости освоятся.

– Эге-гей! – пронеслось по пустым улочкам цитадели. – Йо-ххо! Возьми меня Эттивва!

Дар Гонт вздрогнул и обнажил меч, но из-за поворота показался Викард, огромный, сияющий, точно медная бляшка на солнце.

– Вернулся, братко? А я как раз шкуры очистил, натянул для просушки. Знатный навар… Эге, да ты с гостями! Кого добыл? Я опять пропустил все интересное?

– Это оборотень, – пояснил маг. – Подсоби осторожненько.

– А, – понимающий Викард ухватил носилки, стараясь не коснуться закованного в серебро тела даже одеждой, – будем бесов изгонять! Дак колом его серебряным, в воде святой утопить. Или скажем, еще…

– Поднимут его в эту полночь. На оружии.

– О!

Страшно, когда человек превращается в зверя, подвергаясь мутации, зажженной порченой кровью и слюной. Но куда страшней, когда жертва умирает до рокового укуса. И кошмарные клыки вонзаются в неостывший труп. Когда поднимают мертвяка, полумонстра-полузомби, на крови, на оружии, с единой целью – убивать, рвать на части все, что способно двигаться, дышать, жить. Ох, вошел кто-то во вкус, не остановится.

– По чью же душу его поднимут? – тихо спросил Истерро, не особо рассчитывая на ответ. Просто радуясь тому, что вернулась способность рассуждать, и не трясутся непокорные руки. При виде Викарда куда-то улетучились глупые страхи, стало даже весело от мысли, что и Эрея не хуже трясло в Светлом Храме; странное дело, но и капитан приободрился при появлении недруга, засверкал глазищами, как умеет лишь коренной ю-чинянин в присутствии варвара.

– По мою, – без тени сомнения ответил Эрей.

– Зубы обломает, – в тон ему подытожил инь-чианин. Без тени сомнения.

Маг промолчал в ответ. Так, в полном молчании они дошли до башни и поднялись по крошащимся ступеням наверх. Приходилось считаться с гостями и беречь их хрупкие нервы: в подвале было не прибрано, гнили освежеванные, обескровленные туши глиссархов, пахло кровью и падалью, а здесь, наверху, в просторной обсерватории, и монах, и Гонт вздохнули с облегчением. Капитан тотчас сунулся на балкон, восхитился отличным видом, поцокал языком, посмотрел так, сяк, едва не сверзился с балкона и намертво прилип к магическим окулярам. К знаменитым хрустальным линзам, позволявшим дотронуться до звезд. Эрей махнул рукой: мальчишка, что возьмешь! К тому же довольный Викард пристроился рядом и затеял свару за телескоп: из дозорной инь-чианьской башни, приближенные колдовскими стекляшками, как на ладони видны были родные Мельтские горы.

Эрей подозвал Истерро:

– Друг мой! Вам предстоит работа. Три Светлых круга: два в комнате, третьим придется очертить всю башню: мы не имеем права рисковать.

Монах покачал головой:

– Разве вы сможете работать в Круге? Я хотел сказать, в полную Силу? Впрочем, я начерчу, обозначу руны, а влить энергию успею в случае нужды. Сколько у меня времени? Часов пять?

– До затмения осталось полтора часа. Придется успеть.

– Я полагал, мы ждем полуночи! – удивился Истерро, пытливо оглядывая мага. Дар Гонт прекратил безысходную драку и застыл в дверях балкона, щуря глаза с нескрываемым подозрением.

Эрей терпеть не мог подобных зрителей и потому ответил резко:

– Нет смысла ждать нападения, когда можно ударить самому.

– Славно, братко! – пробасило с балкона. – Теперь понятно, какого черта тут пасется господин капитан. Я-то голову ломал, на кой ты его звал?!

– Меня не звали! – нахмурился Дар Гонт. – Я пришел отдать последний долг Бертрану!

– Да ну? – издевательски протянул Викард, отрываясь, наконец, от телескопа. – Без приглашения, значит, в ворота вошел? Братко, ты б стекла протер, туман какой-то над горами стоит.

Эрей не ответил, занятый подготовкой. По старинной традиции началом нового дня считалась не столько полночь, сколько первый час после сокрытия солнца, тот миг, когда пояс Ясаны полностью затмит собой свет. Так и трупы поднимать предпочитали с последними лучами, отсчитывая покойнику минуты новой жизни. Обстоятельства дарили им небывалую фору, потому что оборотень набирал Силу лишь после полуночи. Это был шанс, слабый, как былинка, но из таких былинок, как любил говорить инь-чианин, слагали былины. Крепок для воина приказ, пущенный по верному клинку, с которым спал и ел, делил радости и лишения, по мечу, вспоенному своей и вражьей кровью. Но и приказ боевого командира для солдата дорогого стоит, встанет Бертран, никуда не денется. Человеком встанет, солдатом, выполнит приказ капитана – и очистится душа, полетит в царство Девы Седой легким перышком.

Маг перестал разговаривать, перейдя на жесты. Почти пинками погнал монаха чертить Круги, объяснив, как мог, что руны Двойного Щита будут нелишними. Побратим похабных жестов дожидаться не стал, сам догадался, побрел в подвал за чаном с известью, притащил солидную реторту с кислотой. Сам Эрей, щедрой горстью сыпанув на пол серебра, надел рабочую мантию, сшитую из срезанного с трупов тряпья. Перекусил на ходу собачатиной на черном хлебе без соли, запил недобродившим виноградным соком, причастившись к пустоте и отчаянию. Посеревший от отвращения монах посулил ему отравление, но маг не ответил. Поздно кривиться и каркать вороном. Предупреждал ведь, что плохому научит! Им-то что, им, трупарям-некромантам, охотникам за черной кровью, не привыкать. Не жаловал Эрей ни трупарей, ни жрецов, но выхода иного не видел.

За полчаса до затмения пообвыкшийся монах завершил свои Круги, то и дело суетливо подправляя закорючки и виньетки и злобно шипя на варвара, от чьих тяжеленных шагов сотрясался пол. Викард тем временем прыгал по зале, размахивал ручищами и обстоятельно натаскивал капитана, объясняя на пальцах каждый шаг, – для верности.

– Вижу, поднаторел ты в чародейской науке! – с изрядной долей презрения процедил Гонт.

– В моем деле без чар не обойтись, – добродушно отмахнулся инь-чианин. – Да и двадцать лет бок о бок с магом даром не прошли.

По знаку Эрея вспыхнули десятки факелов, пристроенные во все щели, какие смог найти пытливый варвар. Повинуясь краткому жесту, трое невольных помощников вышли на балкон, к перилам которого была привязана крепкая веревка, – на случай вынужденного бегства. Истерро, да и капитан – украдкой, краем глаза! – нет-нет, да косились на нее, убеждая себя, что при случае – не отступят, не бросят Эрея. Прямодушный Викард хотел перерезать бечевку от греха, но передумал: раз маг приказал, значит, ему так спокойнее, – объяснил он товарищам по несчастью. Спокойствие Эрея все сочли достаточно веской причиной. И сами успокоились. Если что, один из них спустится вниз и подожжет башню. А потом вернется. Вот и все.

Эрей проверил обереги, разложенные по углам камни, посох и пристроенный рядом – руку протянуть – старый дедовский меч, любимый клинок из прошлой, человеческой жизни. Зажег благовония из смеси белены, болиголова, опия и мандрагоры. Тяжелый дурман поднялся из лампады, медленно, вязко разлился по комнате, коснулся тела в первом очерченном Круге, осел росой на серебряных цепях. Покоряясь тихому щелчку пальцев, цепи опали на пол, и плащи расползлись в стороны юркими змеями, обнажая окровавленное тело с раздувшимися буграми мышц.

Только теперь маг позволил себе взглянуть на то, что осталось от Бертрана.

Тот самый гвардеец, что охранял покои государыни и был приставлен ею к Милине И-Дель Фабро, скалился в потолок жутковатой улыбкой, и на щеке еще темнела ссадина от удара Эрея. Скверно, Княже, как скверно-то! Гвардеец был молод; насколько понял маг, Гонт собрал в своем отряде молодых, скорых на подъем и атакующие действия дворян, не отягченных чинами и веригами регалий. Темному было жаль, да, пожалуй так, жаль красивого лихого парня, попавшего в игру Сильных мира сего списанной пешкой. Пожертвовали, разменяли, забыли. Не заметили. Слаб оказался человече, сам подставился, сам в ответе. Недосуг считать потери.

– А ведь он успел обнажить меч! – глухо прошептал Дар Гонт с балкона. – Правая рука искалечена, пальцы резали, сволочи, пытаясь выдернуть рукоять. Берт, что же ты так, чертяка…

Маг согласно кивнул, потом стер из сердца оттенок эмоции и трижды ударил посохом об пол.

– Во имя Возвращения Господа нашего и во имя мук осужденных и проклятых, повелеваю и приказываю тебе, дух покойного Бертрана, исполнить мои пожелания и повиноваться сим священным обрядам под страхом вечной муки! Восстань, восстань, повелеваю и приказываю тебе!

Тело Бертрана дернулось, заворочалось, уцелевшие пальцы заскребли по полу, но почти тотчас гвардеец вновь застыл на гранитных плитах.

Маг осторожно приблизился к трупу, вложил в остатки правой руки плошку с вином и мастикой, поджег и девять раз коснулся тела посохом.

– Заклинаю тебя, дух покойного Бертрана, восстать и отвечать на мои вопросы так, словно питал бы ты надежду на покой благословенный в садах Седой Девы и на избавление от всех твоих скорбей. Слезами Господа, пролитыми за тебя, заклинаю и повелеваю тебе восстать и держать ответ!

На этот раз Бертрану удалось приподняться и уставиться незрячими глазами на плошку с вином. Чадный жертвенный дым питал силы погибшего воина, ноздри его трепетали, различая больше запахов, чем при жизни, но он медлил, не вставал, точно, угодив в западню, до Возвращения Бога решил обдумывать следующий шаг. Он лежал на полу и тянул время, и время трещало, выгибаясь тетивой лука, чтобы сорваться со свистом, внахлест по пальцам, полететь безоглядной стрелой…

– Держат его, – пояснил Эрей. – Плохо.

– Бертран, мать твою! – рявкнул вдруг Дар Гонт, обнажая меч. – Подъем, дубина, не слышишь: тревога во дворце!

Мертвяк дернулся, зашарил в поисках меча, не нашел, подскочил так, виновато понурившись перед капитаном.

– Уже лучше! Сми-и-и-ррно!! Отвечать на вопросы господина советника!

– Есть, командир! – глухо согласился Бертран, едва ворочая распухшим языком. И медленно, на пятках, повернулся к Эрею.

Мертвяки говорят плохо, соображают долго. Предстояла презабавная игра в отгадки односложных ответов, и маг улыбнулся:

– Ты шел к девушке, солдат?

– Так точно!

– Ты увидел эту девушку?

– Так точно!

– Красивая?

– У!!! – мертвяк осторожно качнул головой.

– Понял: уже страшная. Уже злая. Кто был с ней?

– У!!! – Бертран в ужасе отшатнулся и прикрылся руками с буграми распухших пальцев.

– Оборотень?

– У!!! Так точно!

– Ясно. Сначала он был человеком, потом обернулся. Волком?

– У!!!

– Медведем? Рысью?

– УУУ!!!

– Нет? Ладно, скоро сами увидим. Дальше ты умер?

– Так точно!

– Тебя поднимут против меня?

– Так точно! – в безразличном голосе трупа неожиданно мелькнули хищные, довольные нотки.

– Значит, меня дожидались, расчетливо. Ты слушаешь, побратим?

– Так точно! – буркнул призадумавшийся Викард. – Тьфу ты, слушаю! Не нравится мне все это, братко, отпускай уже бедолагу, до полуночи рукой подать.

– И то дело. В награду за верную службу, за исполненный долг перед Господом дарую душе твоей покой, да отлетит она в царствие Седой Девы чистая, незамутненная, душа воина, погибшего в битве! Да будет так! – Маг трижды коснулся посохом тела, трижды ударил в пол, трижды очертил круг над головой Бертрана.

Тот медленно, на пятках повернулся к командиру.

– Справился, Берт, – с невольной дрожью подтвердил Гонт. – Так держать, солдат! Теперь иди с миром, отдыхай, не печалься. Все там будем, ох и выпьем!

Гвардеец счастливо улыбнулся капитану и рухнул на пол, закатив глаза.

Дар Гонт отвернулся, пряча слезы, жадно глотнул из предложенной хмурым Викардом фляги, закусил губу:

– Вы отстояли его душу, советник?

– Да.

– Почему-то мне хочется сказать «Спасибо».

– Хочется – скажите.

– Твоя правда, братко: что себя неволить? – как-то нервно хмыкнул Викард. – Пять минут до полуночи, приготовься. Ты уверен в том, что творишь?

– Да, – маг слабо дернул щекой и повернулся к Истерро. – Заряжайте свои Круги по сигналу Викарда.

Монах не ответил, вытягивая заупокойную молитву; его чистый, звонкий голос летел к далеким звездам, ища путь к сердцу Девы, самой прекрасной в Кару, и Та протягивала руки неприкаянной душе солдата, открывала перед ней Калитку. Это было хорошо, правильно: отпетую по обрядам душу вернуть почти невозможно.

– Если что, Шарно, я пройду, – мрачно пообещал Викард, готовя сюрикены. – Сдохну, а пройду, ты знай.

– Я знаю.

Мертвое тело на полу слабо шевельнулось, почти неразличимо; капитан и монах не заметили, не насторожились, но чуткий инь-чианин тотчас вскинулся, ткнул пальцем в труп, предупреждая побратима, и, присмотревшись, ругнулся так, что звезды осыпались. Мертвяк начал стремительно покрываться то ли шерстью, то ли перьями, и вместо отрубленных пальцев отросли новые, с мощными когтями в подушечках мягких, кошачьих лап.

– Все же рысь? – неуверенно прошептал Викард. – Так какого черта? Возьми меня Эттивва, да это же!..

– Грифон, – подтвердил его догадку Эрей, указывая посохом на голову, все более похожую на птичью. – Поставьте защиту.

– Да они же вымерли черт знает когда! Уходи из Круга, братко, как-нибудь сдюжим, продержим тварь до рассвета… Уходи!

– Защиту!

– Бабник! – покорно рявкнул Викард в ухо монаху. – Сволочь, что ж ты творишь! Заряжай Круги, погань святая!

Истерро очнулся от благочестивых мыслей и гневно вскинулся на окрик; Дар Гонт грубо дернул его за сутану, заставляя посмотреть внутрь башни, монах глянул, онемел от изумления и ужаса, забыв проклясть назойливого варвара; он вскрикнул и отшатнулся, вжался в перила балкона; за это время мерзкая тварь, еще не грифон, уже не человек, рывком поднялась на колени, упала на четвереньки, на лапы, раскачиваясь из стороны в сторону, повернулась к монаху, на испуганный вскрик, раскрывая клюв. Викард ударил Белого брата промеж лопаток, и тот, наконец, очнулся, сделав единственно возможный шаг к спасенью: заслонился от оборотня Светлым кругом.

– Хей, – тихо сказал Эрей, привлекая внимание твари.

Не поворачивая головы, монстр прыгнул. На голос Эрея Темного. Он не набрал еще полную Силу, без души он был просто куклой в руках далекого прародителя, марионеткой, подвластной приказу извне; но все же он стал оборотнем, бывший Бертран, и прыжок его был стремителен до предсмертного хрипа человека ли, мага… Монстр прыгнул на голос – и промазал.

Эрей не был человеком. Он умел двигаться быстро, быстрее человека. Быстрее мага. Как оказалось, быстрее бездушного грифона. Он успел дотянуться до меча и от души приложить монстра посеребренным клинком.

Возможно, с просто оборотнем его удар решил бы исход поединка; беда была в том, что оборотень попался непростой. Дрянная кукла, поднятая на оружии, покорная чужой власти, тварь взвизгнула и тупо прыгнула вперед, подминая собой клинок, непрерывно воя, выбивая ударом лапы опасный меч. Прыгнула – и снова опоздала.

Эрей старался не терять контроля в этой бешеной пляске; держа грифона по правую руку и отмеряя дистанцию посохом, он уходил от монстра несложными полувольтами, прокладывал ему заранее продуманный маршрут, от сребреника к сребренику, от ожога к ожогу. Недоделанный, слабеющий грифон продолжал прыгать, метить когтями, но не успевал за магом, покорно двигаясь к ловушке из камней, и Светлый круг держал защиту, не позволял прародителю коснуться тела Бертрана, сделать своей аватарой, душу вложить; Эрей улыбался страшной мертвой улыбкой, вновь уходя от атаки, но тем, кто остался снаружи, казалось, будто противники слились в один неразделимый клубок, вихрь, все сметающий на пути, и нет спасения советнику Императора. Там, за Кругом, яростно бранился Викард, видевший больше своих товарищей, восхищенно мрачнел Дар Гонт, и Истерро затеял новый молебен во спасение.

– Все в порядке! – на всякий случай крикнул им маг, уходя вглубь башни, к чану с убийственной известью.

Монстр слишком поздно учуял опасность, дернулся прочь, но посох мага подправил прыжок, грифона повело, он слабо взмахнул неокрепшими крыльями, пытаясь удержать равновесие, задел реторту с кислотой, и та грохнулась на пол, разбиваясь вдребезги. Бездушное неразумное тело не сразу осознало, что растворяется в адской смеси, призванной уничтожать органику, отходы магических ритуалов; тело мертвяка не чувствовало боли, лишь когда от лап остались жалкие культи, монстр глянул вниз и глухо завыл, не в Силах ни прыгнуть, ни взлететь. Маг, уцепившись одной рукой за балку, жахнул посохом в чан с известью, так, чтобы жертву накрыло белой мантией, способствующей разложению. Тот заметался, пытаясь спасти шкуру, катаясь по полу, но попадая в кислоту, и камни слабо мерцали в чаду, распадались, работая катализаторами.

Можно было расслабиться и перевести дух. Природа и химия делали свое дело, в нем не требовалось особой ворожбы и расхода Силы; естественные процессы нуждались в одном – во времени, а времени у них было предостаточно.

Впрочем…

Туман над Мельтами.

Над суровыми кряжами, покрытыми ледниками, – туман? Или дым? Над Сельтой, Олетой? Над Олетой, черт возьми. Дым. Над Олетой. Ю-чиньский ветер гонит его в сторону Мельт.

С низкой балки, приютившей мага, открывался хороший вид на Инь-Чиань: башня, переделанная в обсерваторию, на деле была сторожевой, дозорной; здесь до сих пор висело било и хранился сигнальный хворост. Эрей всматривался до рези в смоляных глазах, но не уловил и намека на туман, а значит…

– К бою! – резко крикнул он побратиму, смотрящему на тлеющую в извести груду мяса и костей и вдумчиво скребущему бороду. – Атака с воздуха!

Викард недоуменно вскинул голову, прищурился, пытаясь в облаке извести разглядеть побратима, а разглядев, расхохотался, выставив вверх большие пальцы. Дар Гонт, хоть и был потрясен, сохранил рассудок; капитан, верный солдатской привычке, принял предостережение всерьез и обернулся к Мельтам с мечом в руке. Да еще и монаха заслонил, оттеснив вглубь балкона.

Впрочем, приказ Эрея относился не только к людям.

С крыши, с чердака, с окрестных шпилей цитадели, галдя на все лады, собралось крылатое воинство; нетопыри и вороны, покорные воле мага, выстроились в каре, оставив в укрытии резервы, и приготовились держать оборону.

Атаки вражеских летунов не последовало. Лишь вдалеке, за городской стеной погалдели, прокаркали неясные тени, покружили устрашения ради – и сгинули. А к крылатым защитникам цитадели присоединился довольный Дэйв, смачно хрустевший вороньим крылышком.

«Вернулся, бродяга. Отпустила тебя Лорейна, добралась. Уже камень в руке на удачу!»

Повеселевший маг посмотрел в сторону Олеты и скупо дернулся на балке:

– Может, передохнём? – вполголоса спросил он, не сомневаясь, что будет услышан. – Сколько можно громы друг в друга метать?

– Что, уже можно расслабиться? – так же тихо спросил Викард. – Ну как знаешь, я бы и вправду поспал. Хей, Бабник! Эрей командует отбой, слышишь? Ты можешь спать и держать Круги одновременно? Их до рассвета снимать не положено…

Маг не слушал болтовню побратима; там, над Олетой, что-то творилось, собирались тяжелые тучи, готовясь пролиться свинцовым дождем, мрачные, клубящиеся в раструбах черных смерчей. Что ответишь, Сильнейший? Что припасешь в рукаве? Остановишься? Кинешь джокера? Самого Грифа пришлешь Бабнику на изучение?

Мощная разветвленная молния, ослепительная, гневная, ударила с земли в рваные тучи, разметала их в клочья, развеяла; изменившийся ветер принес соль угрозы, предупреждение, и людям стало не по себе, и монах побледнел, стискивая пальцы на жезле, а Викард приготовился к бою. Эрей не стал рисковать; исподволь влив в последний, очертивший башню Круг толику своей Силы, он пропел заклятье Двойного Щита и закрылся от взгляда Сильнейшего. Хотя по правилам магического поединка молния, ударившая в небо, означала перемирие. Временное перемирие по обоюдному согласию сторон.

Теперь можно было немного поспать.

До рассвета, уже стучавшегося в окна.

Так и задремали: Эрей – на балке, примотав себя серебряной цепью, Викард сотоварищи – на балконе, с оружием в обнимку.

Проснувшись ближе к полудню, они не обнаружили на полу тела, но адская смесь кислоты и извести издавала странный пронзительный запах, от которого выворачивало наизнанку. Дотошный Викард разминки ради поворошил кочергой в вонючей куче, нашел пару недошедших косточек и кусок свалявшейся шерсти. Не поленился, сбегал вниз за новой ретортой, залил останки кислотой, загасил известь, – и все это под очистительную молитву в исполнении заспанного Истерро. Капитан Гонт в этой суете участия не принимал, сидел хмуро, кусал губы, исподлобья наблюдая за варваром и монахом. Лишь когда Эрей особой лопаткой собрал кашеобразный состав в серебряную урну и надежно запечатал железной печатью, отчитав положенные заговоры, капитан мрачно спросил:

– Что вы намерены делать с прахом, господин советник?

– Отдам Истерро, – обозначил улыбку маг и продолжил уборку.

– Видите ли, капитан, – задушевно откликнулся Истерро, предупреждая новые вопросы, – ради вашего друга мы решили сделать исключение. Урна простоит в Светлом Храме три дня и три ночи, в течение которых я обязуюсь в должные часы читать молитвы и творить обряды. По прошествии означенных дней приводите приятелей, родичей покойного: мы захороним прах на святой земле, как прах воина, погибшего с оружием в руках.

Дар Гонт долго смотрел на Истерро, силясь обнаружить подвох в благостной речи, потом перевел взгляд на Эрея. Тот пренебрежительно дернул плечом, отклоняя обвинения в благородстве. Прах хоронили на территории Храма ради его личного спокойствия, маг и не пытался этого скрывать, он не знал, как ведут себя сожженные мертвяки-грифоны, и не хотел рисковать. Дар Гонт это понял, почти сразу, оценил он и желание Истерро преподнести хорошую новость как знак симпатии. Капитан подумал, хмуря брови, и сказал вполголоса:

– С сегодняшнего дня я вооружу моих людей серебряным оружием. Всех до последнего гвардейца. Выбью у государя разрешение: спокойствие двора и города того стоит. Надеюсь, вы поддержите мое начинание. На этом позвольте откланяться.

Юный капитан лихо щелкнул каблуками, чеканя шаг прошел через залу и лишь у самой двери обернулся, чтобы через силу вытолкнуть заветное:

– Спасибо, советник.

Эрей не ответил. Слова его утомили.

Веда о порченой расе

Так вышло, что родились в Мире Кару – Пять Этносов, называемых Разумными. Четыре – Правильных, один – Лишний.

Светлые, Темные, Демоны, Маги – и Люди. Изгои. Порченая раса.

Жили они на Гранях Светотени – по-разному.

Легка и приятна была жизнь в землях Циня и Юциня. Согретые теплом, омытые океаном плодородные поля и щедрые чащи дарили Людям пищу и кров, ничего не прося взамен. Но пришли Светлые мира и заняли благодатные леса Циня, дав имена деревьям и назвав их своим домом. И пришли они также к океану Юциня и сказали: это вотчина Света! И оттеснили Людей ближе к Светлому полюсу, в беспощадные пустоши Хвиро.

Удивительна была жизнь в землях Ю-Чиня. Знойные острова, согретые теплом подземных источников и огнем никогда не спящих вулканов, все время таили в себе угрозу, выбрасывая на Людей пепел и камни, горячие воды и Темных мира, прорывавшихся с Темной стороны на охоту за плотью и кровью. Взращенные в постоянной опасности, Люди Ю-Чиня развивали науки, помогавшие угадывать извержения, и боевые искусства, помогавшие противостоять Тени. Они строили корабли и держали связь с народами Хвиро, пока не остыло нутро островов, пока не покрылся ледяной коркой процветающий некогда край.

Сложна от рождения была жизнь Людей Инь-Чианя. Край озер и покрытых лишайниками скал, вечно ветреный, вечно холодный, борющийся с наползающей мерзлотой и темными тварями, пробирающимися по ледяным мостам, он воспитывал суровых людей, не знающих иной радости, кроме жаркой битвы, и иной награды, кроме горячей крови врагов.

Жили Люди, не признанные Богами, как могли, боролись со Светом и Тенью, служа пищей, добычей, охотничьим трофеем, страдая от мора и голода, от морозов и зноя пустыни, пока не пришли к Людям Маги, неся с собой в дар камни и руды и способы их укрощения.

8

Рыцари собираются

Через два семидневка после похорон Бертрана и учреждения особой Серебряной Роты начались приготовления к долгожданному турниру.

Турнир в Мантрее учиняли с особым размахом, небывалым для прижимистого Рада, по примеру деда копящего впрок на военные нужды Империи. Целая рота распорядителей обустраивала ристалище, расставляла шатры для знати, пускала собранных по Ферро каменщиков и плотников на починку трибун. Император изволил вызвать на честный поединок благородных рыцарей трех покоренных держав – Сельты, Олеты и Альтавины, – ожидались также гости из Антанны и святой Венниссы, и даже посольство дикого Инь-Чианя. Стоило извернуться и устроить воинствующих гостей по личным секторам, рассчитав примерное количество народу на трибунах и выкрасив скамьи и навесы в милые сердцу патриотичные цвета. Требовалось продумать каждую мелочь, малейший пустяк, вплоть до кресел стражников в проходах, дабы впоследствии добрые болельщики не наставили друг другу добрых синяков, отстаивая славу добрых рыцарей в неприглядной сваре.

Особо важные персоны – былые правители и маршалы покоренных стран – удостаивались чести следить за творимым на ристалище под одним навесом с Императором, под ненавистным им штандартом Империи, и в то же время каждый – под собственным стягом, что сглаживало напряженность ситуации.

Помимо ристалища в городе устраивались балаганные потешные дворы, карусели и открытые веранды, где подавали кофе и воду со льдом. Огненных дел мастера при содействии пары демонов обещали чудеса фейерверков и норовили испытать за городской чертой новое средство, отдававшее серой, сильнее привычного осадного огня. Эрей поговорил с Императором, и волей государя испытания прекратили: при таком скоплении народу, при столь высоком собрании правящих династий Ю-Чиня, намек на риск был подобен преступлению.

За время подготовки турнира маг вымотался и похудел, хотя думалось, дальше некуда. Он оказался одним из тех несчастливцев, кто доподлинно помнил, как правильнее объявлять рыцарей той или иной страны, какую сторону светотени издревле занимала, скажем, Олета, где полагалось размещать Белое духовенство, какие кресла позволительно поставить для прекрасных дам. Где должно быть солнце, дабы ни один из участников не потерпел урону, кто и когда имеет право остановить поединок по мнению сельтского рыцарства и множество других мелочей, способных смягчить сердца воинов и тем скорее заставить их полностью признать власть справедливого и внимательного монарха.

Пояснения Эрея с предельно внимательным видом выслушивал сам Радислав, да и Рандира то и дело справлялась о своих обязанностях на турнире. Маг посоветовал даровать ей, как виновнице торжества, право личного приза за доблесть и отвагу и, едва Императрица успела призадуматься, приказал отдать этот приз Даго-и-Нору, отцу или сыну, смотря кто решит показать себя в поединке. Норы были знатнейшим родом Сельты, а пятидесятилетний Варт вот уже четверть века являлся бессменным маршалом воинственной державы. Император согласно кивнул, признавая в Варте Даго-и-Норе достойного соперника: он слишком хорошо помнил, что двенадцать лет назад лишь союз с Инь-Чианем помог ему выиграть войну, а до того полгода княжество держало осаду, точно измывалось втихаря. Кроме того, Рад также помнил, что затеял турнир не ради жены, для того, чтоб утихомирить готовую к бунту область Империи. Приз на турнире – достаточно весомый повод забыть на время обиды.

Когда прибыли, наконец, долгожданные послы Сельты, объявившие в милой сельтской манере, что основное войско в двух переходах от Мантрея, обустраивать привередливых гостей опять же доверили Эрею.

По совету мага государь встретил сельтских витязей за городской чертой, на подступах к воротам.

Конница Империи под Святой Короной и гвардия под рукой Гонта – уже не капитана дворцовой стражи, но капитана Серебряной Роты, – выстроилась, заслоняя город. Грозно сдвинулись копья, натянулись тетивы луков, хищно свистнули, запели вхолостую, мечи ударили в щиты, полетел над полем боевой клич Империи, в недавнем прошлом королевства Ферро:

– Ферро Инстави! Ферро и Бог, во веки веков!

В ответ грозно запели сельтсткие рожки, протяжно и жестко, рыцари выровняли строй, и пошла на врага, набирая скорость и мощь, знаменитая конница Сельты, – лучшая из всех, что порождала военная практика поколений. Наперерез селтам устремилась легкая кавалерия Ферро, норовя взять латников в клещи, в то время как гвардия по сигналу Гонта выставила копья, и лучники снова дали холостой залп по всадникам. Конная лава всем весом надавила на них, стремясь смести, растоптать копытами, и лишь боевая выучка и пример несгибаемого Гонта помогли гвардейцам не сломать ряды, выдержать атаку.

В последний миг, будто раздумав, латники Сельты придержали разгоряченных коней, и точно по сигналу гвардия Гонта, словно в испуге, резко прянула в стороны, открывая путь в город. Лихие сельтские всадники пронеслись мимо, с присвистом и пением рожков торопясь к распахнутым воротам, но снова осадили коней, почти сломали строй, уткнувшись в нерушимую преграду, неподвластную тарану тяжелой кавалерии.

В воротах Мантрея дорогих гостей встречал сам Император на гарцующем жеребце, безоружный, если не считать меча в старинных ножнах. Без охраны, если не считать советника Эрея Темного.

Возглавлявший кавалерию Варт Даго-и-Нор легко спешился, преклоняя колено, кивнул в кратком приветствии и вскинул обветренное лицо на государя. В лице старого Варта светились восторг и азарт, упоение скачкой, иллюзией боя, близостью мнимой победы. Варт Даго-и-Нор остался доволен приемом.

Гостей проводили в казармы циньской башни цитадели, над которой тотчас взвился стяг вассальной державы.

После жаркой бани и обильного – по обычаю – пира, горячие хмельные селты принялись волочиться за местными юбками и задирать – по обычаю – феррских рыцарей, грозя валить из седел в грядущих поединках и оставить ни с чем в баталиях любовных. Надо заметить, длинноволосые красавцы-селты имели неизменный успех в любых альковах любых государств, и Рандира всерьез забеспокоилась за фрейлин. Ей и самой оказывались всевозможные знаки внимания; сын Варта, Эмберли Даго-и-Нор, выказал желание стать на турнире рыцарем Императрицы, прекрасной, как заря над сельтской степью, нежной, точно трепетная лань под стрелой, и желанной, точно взятая с бою добыча. Растерянная Рандира только хлопала ресницами, не зная, что ответить на столь странную тираду; тогда Император взял инициативу в свои руки и милостиво разрешил славному рыцарю прославлять государыню. Эмберли благодарно склонил колено, обещая служить честью и песнью, каковую тотчас сложил, затребовав лютню. Голос воителя был несказанно хорош и затмил многих придворных трубадуров, слог возвышен и переполнен пафосом, привычным для сельтских сказаний. Двор был в полном восторге, а осмелевшая Рандира одарила певца лентой из своей косы.

Эрей улыбался, стоя в проеме окна. Он намеренно держался в тени, наблюдая за творимым спектаклем, в котором разве что Рандира играла от души, от наивного девчачьего сердца. Насколько успел разведать маг, Эмберли Даго-и-Нор обручился с девушкой из уважаемого в Сельте рода; свадьба была делом решенным, а значит, мнимое служение государыне – на время турнира, не дольше! – было приказом отца, намеренного выбить из Рада необходимые стране привилегии.

– Они были бы красивой парой, не так ли? – подошедший Варт Даго-и-Нор кратко кивнул на сына, опоясанного лентой Императрицы. – Дурак я, что не заслал сватов к Ральту Рваному Щиту, глядишь, сам встречал бы гостей на турнире!

Эрей принял из его рук кубок с медом, пригубил, выказывая доверие, потом отставил в сторону и улыбнулся:

– Не уверен. Впрочем, Сандрина Бель-да-Локке – отличная партия для столь блестящего кавалера.

Варт что-то буркнул и сощурил глаза. Обвел взглядом танцующую публику, задержался на прелестях феррских красоток и снова посмотрел на мага:

– Я хотел поблагодарить вас, Темный. Думаю, не ошибусь, предположив, что вам мы обязаны столь радушным приемом.

– Я лишь советник государя, – скромно отклонил благодарность Эрей.

Варт кивнул и недовольно нахмурился:

– Я помню, кто вы такой, Темный, даже если вы сами забыли. Вы бились в поединке с моим дедом и одолели его. Не всякий воин мог одолеть моего деда.

– Бой был честным, – просто сказал маг. – Тогда я был человеком.

– Верно. Теперь вы стали Сильнее и опаснее, вы из той породы, что добровольно не назовешь врагом. Но предки учили ценить достойных противников, мы чтим предков и потому ценим вас, несмотря ни на что.

Эрей перевел разговор в более мирное русло:

– Вы примете участие в турнире, маршал?

– Вам любопытно посмотреть на старика? – хмыкнул Варт. – Господин советник, я достаточно крепок, чтобы бросить вызов любому молокососу, но беда в том, что здесь нет достойных соперников. Если б на ристалище рискнул выехать Рад или, скажем, вы сами, я, пожалуй, тряхнул бы сединой, а так пусть Эм резвится с молодежью.

Эмберли Даго-и-Нор, точно услышав слова отца, вскинул голову, прервав на миг оду в честь государыни, и изящно поклонился магу. Эрей кивнул в ответ, с приязнью изучая молодого витязя.

– У вас ведь два сына, маршал?

– Так точно. Младший, Дан, остался в Сельте. Пусть сторожит страну, пока отец в отъезде. Империя, турниры… А так надежней будет, – Варт Даго-и-Нор качнулся, наскоро изобразил поклон и пошел прочь, не прощаясь. Как понял Эрей, маршал сказал ровно столько, сколько хотел сказать, и не видел смысла продолжать беседу.

Значит, есть у Сельты сторожа и в отсутствие главных защитников. Славно.

Эрей всегда питал слабость к этой стране. С тех самых дней, когда бился с Сармом Даго-и-Нором, дедом маршала Варта. Поучительный вышел поединок.

Фрейлины Императрицы расцвели, разрумянились от вина и внимания, порхали по зале, обмахиваясь веерами, и напоминали экзотических бабочек. От праздного взгляда мага не укрылось, как то одну, то другую девушку увлекали в альковы пылкие кавалеры, и те возвращались, смущенные и довольные, мечтательно закатывая глазки. Селты не осмеливались блудить в присутствии командиров и Императора, но спать не собирались в одиночку; даже разбитные служаночки были нарасхват. Нужно шепнуть святым отцам: дело касалось извечной политики, так пусть поворожат, не поленятся свечку подержать: полсотни сельтских бастардов вряд ли порадуют государя. Хотя с другой стороны… Народятся мальчишки, можно будет полк сформировать, в потеху сыну государыни. Кавалерийский. С традиционными рожками и павлиньими султанами на шлемах.

Девушки были счастливы, Императрица окружена заботой и вниманием посвященного в ее рыцари Эмберли, Рад коротал время за беседой со старшим Даго-и-Нором. Охранявший государя Дар Гонт то и дело обводил залу завистливым взглядом, но на кокетливые взгляды прелестниц не отвечал, храня задумчиво-унылый вид. Должно быть, тосковал по Милине.

Милине И-Дель Фабро отказали от двора. Удар оказался весьма болезненным: девушка успела поверить в фавор у государыни и вообразить себя фрейлиной. Любимой фрейлиной Императрицы, доверенной. Конечно, всему виной был совет Эрея, которому Рандира последовала с военной точностью. Милина была приглашена в купальню, прислуживала Императрице в обход прочих дам, развлекала государыню светской беседой.

Рандира уделила девушке непростительно много внимания, обидела многих фрейлин, расщедрилась на пару комплиментов фигуре Милины, но укола на бедре так и не нашла. Вскоре после скандального купания государыни Император назначил госпоже И-Дель Фабро аудиенцию, и после непродолжительной холодной беседы девушка покинула двор, да еще и под надежным конвоем. У нее хватило ума и таланта изобразить невинную жертву интриг колдуна, возвращающуюся в замок в Альтавине в надежде, что скоро все прояснится.

Эрей тотчас нажил себе врагов среди военных, капитан Дар Гонт смотрел в его сторону так, словно хотел испепелить на месте. Наверняка с капитаном Милина была «откровеннее» и поделилась причинами неприязни господина советника. Не иначе, опять ее домогались, а она отказала. Смешно.

Вел себя капитан престранно: заметно нервничал и бросал подозрительные, оценивающие взгляды на младшего Даго-и-Нора, точно повод искал для ссоры. Кто бы подсказал, как вправить мозги упрямому мальчишке! Эрей озолотил бы мудреца, камнями осыпал, четвертого ряда, не ниже!

При виде Дара ему невольно вспоминался приемный сын, умерший двенадцать лет назад. От старости. Такой же непримиримый, такой же упрямый; его крик часто будил Эрея по ночам.

Отрекаюсь от тебя, отрекаюсь…

И взгляд, точь-в-точь как теперь, ненавидящий, с болью, с ржавчиной на самом дне, будто время повернуло вспять, и хлынула волна, накрыла с головой, увлекла в пучину…

Отрекаюсь от тебя, темная мразь! Прочь!

Эрей не ощущал давней боли, лишь катал горчинку на языке, точно комочек целебной смолы, заслон от цинги воспоминаний. Сын посылал за ним перед смертью, но маг не поехал. Не к лицу темной мрази, Волчьему Ублюдку, пачкать присутствием последние часы уходящего. Он не видел причины прощать и просить прощения, он не хотел прощаться. Ворон отнес сыну медальон с портретом Анамеи; говорят, с ним и умер белый, как соль, старик, будто ждал дозволения. Возможно. В этом мире все – возможно.

Эрей почувствовал, что устал. Сильно, нестерпимо – и уже очень давно.

Ему опять захотелось вернуться в Аргоссу, в уютные стены фамильного замка, выпить пару бутылок вина из дедовских погребов и на долгие дни забыть о существовании внешнего мира, Империи и врагов. Просто жить, просто пить, быть, черт возьми, просто человеком в своих владениях.

Маг позволил себе помечтать у окна, смотрящего в сторону Инь-Чианя, отдыхая душой при одной только мысли о возможном чуде, потом пошел спать. Возвращение в Аргоссу ему не светило.

На следующий день прибыло посольство Альтавины. Альтавы не высылали вперед гонцов подобно селтам, просто подобрались к воротам и скромно въехали в город, упиваясь своей незаметностью.

Альтавина была страной с путанной, невразумительной историей. За триста лет существования свободного маркграфства страна сменила стольких властителей, что даже летописцы и знатоки геральдики путались в именах маркграфов. Иногда Эрею казалось, что правящая династия Альтавины задалась целью пройти сквозь все земные пороки, что привело ее к вполне законному вырождению. Триста лет обширная и склочная семья самозабвенно боролась за власть, братья и сестры травили и резали друг друга без роздыха, потом заключали богопротивные браки, презрев анафему Братства; инцест был делом настолько привычным, что определить, кто чей сын, племянник и брат, и кто кому приходится то ли теткой, то ли сестрой, было практически невозможно. Маркграфство не единожды делили, вновь объединяли, даже продавали с аукциона; столетиями оно служило ареной для военных споров Ферро, Сельты и Олеты, но неизменно оставалось в выигрыше за счет денежных вложений в экономику. Земля Альтавины была богата и плодородна, тогда как, скажем, в Ферро обширную территорию занимала пустыня Светлого полюса, самая жаркая точка Мира, а население воинственной Сельты попросту считало зазорным славному рыцарству копаться в огородах. В Олете сыскались и земли, и крестьянство, не гнушавшееся своей долей, но сама страна была мала и мечтала раздвинуть границы.

Маркграфство кормило сразу три государства, получая со всех солидный куш. Последние сто лет на территории Альтавины не велось войн: страны-нахлебники пришли, наконец, к соглашению и подписали конвенцию с правящей династией. Возникающие спорные моменты Ферро, Сельта и Олета обязались решать сторонним путем, в пограничных зонах; скорая на выдумки Сельта приобщила соперниц к национальной забаве, именуемой в ряде кругов «бумажной войной», игре, на вкус Эрея, интересной, но граничащей с извращением. Как бы то ни было, Альтавину оставили в покое к вящей радости нагревших руки маркграфов, и те продолжили собачиться в свое удовольствие, не отвлекаясь на внешние беды. На данный момент страна уже двадцать лет жила без правителя, хотя и оставляла за собой статус вольного маркграфства, данью привычке, а не реальности.

Свой триумфальный марш по Хвиро Император начал именно с Альтавины. В один ненастный день его войска просто вошли в страну, а герольды объявили ее территорией Ферро. Крестьянство и немногочисленное уцелевшее в междоусобицах рыцарство не протестовало, не сопротивлялось, уповая на защиту Олеты и Сельты, были посланы гонцы, заключены военные союзы, но отряды альтавов так и не присоединились к своим защитникам: подоспел сбор урожая, страна не могла позволить себе лишиться средств к существованию. К концу уборочных работ пала Олета, и Сельта попала в надежное кольцо окружения. К началу посевной маркграфство полностью покорилось судьбе.

За это предательство, подшитое к длинному списку деяний, селты терпеть не могли вздорный народец, чуть что хватаясь за мечи; а так как в Сельте полагали, что вытащенный без дела меч приводит к неприятностям, оружие неизменно шло в ход, и неприятности действительно начинались, причем не только и не столько у селтов.

Эрей лично занялся неприметными альтавами, расквартировав их в ю-чиньском районе города, подальше от горячих селтов, да так, что не сразу отыщешь. Ни о каком особом почете речь не шла; посольство разместили рядом с рынком, где альтавы тотчас занялись любимым делом, перепродавая еще не собранный урожай.

По счастью, в тот же вечер прибыл отряд из далекого Инь-Чианя, из Сканвы, родной страны государыни; Рандира и Викард едва не прыгали от радости, узнавая родню и приятелей, сельтским витязям нашлись достойные соперники и размениваться на подлых торгашей стало делом зазорным.

Основу инь-чианьского поезда составляли сканваны, в большинстве те самые воины, что перешли Мельты и ударили по непокорной Сельте. Впрочем, хватало и молодежи, не старше буйного Викарда; ее шутки, присвисты и разудалые песни весьма оживляли парадное шествие по улицам Мантрея. Бывалые воины ехали молча, степенно, ненароком бросая в стороны краткие взгляды из-под косматых бровей, не из любопытства, не от недоверия, скорее по вросшей привычке поминутно определять себя в пространстве, выискивая добычу, противника и возможные ходы отступления, если… Что – если? – оставалось вопросом, открытым многие века: отступать там, где можно геройски сдохнуть, варвары не любили, просто опытный воин должен рассматривать все возможности. Так учили их в школе Скалистого острова, вот и делали, как учили.

Большинство витязей ехали без доспехов, многие, по причине небывалой для уроженцев Инь-Чианя жары, – с оголенными торсами, смущая местных дам. Впрочем, дамы особо не протестовали, больше ахали, обмахиваясь веерами, да шептались между собой, покусывая губы. От их восторженной суеты даже ветераны сделались добрее и принялись покручивать роскошные усы; молодые же витязи оживились сверх меры, загарцевали, завертелись, ловя букеты, норовя поиграть могучими плечами, а то и двуручником крутануть толпе на потеху.

Следом за отрядом воинов следовал поезд купеческий. В Суровой стороне торговали мало, торговое ремесло не было в особом почете, но раз уж выдался случай подарком Императору поклониться, – грех его упускать. Везли, в основном, пушнину да мед, какого не пробовали в просвещенном Ю-Чине, – вересковый. Соленую рыбу, богатую икрой, особые породы дерева с необычайно крепкой древесиной, засахаренную ягоду в нарядных берестяных туесках.

Меха в Ю-Чине носили редко, по такой-то жаре, да и редкий зверь в теплых краях мог похвастаться богатым мехом; но пушнина Инь-Чианя была в цене во все времена. Бережно обработанные шкурки так сияли, так искрились на солнце, что руки сами тянулись погладить, а погладив, – не выпускать до конца дней своих, и расстаться с деньгами было несравнимо легче.

Викард не выдержал, вклинился в строй, поехал бок о бок с дружиной, равный среди равных. Лишь раз богатырь оглянулся на вождя: дозволит ли, одобрит? Ральт Рваный Щит степенно кивнул стосковавшемуся инь-чианину и махнул рукой: гуляй, молодежь нетерпеливая! Все разом загалдели, образовалась невразумительная свара, толчея; у могучего гарда нашлось немало друзей среди сканванов, знакомцев по Школе, затеялся сбивчивый оживленный разговор, смешки, тычки, извечные «Хей! А помнишь?» и обстоятельная чистка косточек Мастерам. Лишь на вопрос «Ну как ты тут?» богатырь мрачнел, всем видом силясь показать, что горек хрен на чужбине. И уехал бы, да только мать он в этой жаре схоронил, побратима оставить – все равно что предать, ну и государыне лишний щит, лишний друг не повредит. Сканваны одобрительно взвыли, ударили в щиты, пугая зевак, Ральт прикрыл глаза, выражая благодарность. Викард благодарности вождя не принял, лапищами замахал, мол, не за награду, для души, для чистой совести. Так и выехал на площадь, крутя руками как ветряная мельница.

Там, на площади, встречал дорогих гостей сам Император со свитой, ровно на полдороги к дворцу, так, как принято у варваров, выказывая почтение, но не принижая своих заслуг. Государыня была тут же, кусала губы от нетерпения, до рези всматриваясь в заветный проулок, за спинкой ее кресла, точно верная тень, пристроился советник Эрей Темный.

Эрей знал многих в варварском поезде, помнил по именам и прозвищам, маловразумительным для ю-чиньской культуры. Ему самому не терпелось увидеть этих странных, похожих и непохожих на него людей, с кем свела судьба три года назад, когда он пересек Мельты, приехав за нареченной государя, и поклялся вождю хранить Рандиру, беречь, точно последнюю каплю Силы. Он выполнил клятву, довез, сберег, ни разу не пожалев о данном слове, но теперь ему хотелось взглянуть в глаза Ральту Рваному Щиту, урвать солидный кусок признательности и закрыть, наконец, тот давний счет, извечную повинность. Освободиться от старой клятвы.

Не вышло.

Не выдержала Рандира: при виде отца государыня взвизгнула, как малая девчонка, подскочила, кинулась бегом, через всю площадь, полетела, будто крылья на ногах выросли, – туда, к своим, ломая выверенный до жеста ритуал встречи, забивая в глотку заготовленные приветствия, добежала, ловя воздух загоревшимися легкими, повисла на шее вождя и разревелась от счастья.

Ральт прижал любимую дочь к сердцу, бережно, точно пушинку, доподлинно зная, что тяжела, дрогнул лицом, кинув беспомощный взгляд на Императора, и Рад так же беспомощно развел руками, принимая драгоценных гостей, даруя им право жить под этим небом, отдавая на растерзание площадь и город, награждая личной опекой. Многое уместилось в простом жесте государя, многое прочел в нем вождь и признательно улыбнулся. Зашептал что-то дочери, успокаивая, напоминая о долге, и лишь когда Рандира, смущенно вытирая слезы, заставила себя разжать объятья, взглянул поверх ее головы на мага. В этом взгляде не было благодарности, не было и одобрения. Была отчаянная мольба, ополоумевший немой крик над гулом впечатлительной толпы: не оставь! защити, Темный! Старый варвар не умел просить и молить привык только Бога, брови и сейчас норовили сурово срастись у переносицы, повелевая, но по небритой щеке ползла одинокая слеза, спеша укрыться в густой бороде, позорная для воина, неуместная для счастливого отца, почти деда, – и Эрей не сдержался, согласно кивнул. Куда он денется, вечный опекун, хватает у него подопечных, одним больше, одним меньше, кто посчитает? Попробуем справиться. Обреченно склонив голову, маг тотчас поднял глаза и успел поймать в тускнеющем взоре Ральта ту самую благодарность, о которой втайне мечтал. Толку с нее было, что с глиссарха бульонки.

Народ на площади ревел в три ручья. От умиления.

После сломанной встречи был пир, и Рандира не отходила от отца, то и дело норовя ухватить за руку, и Викард бушевал среди сканванов, живописуя свои подвиги, – даже среди рослых варваров он казался великаном, пылая жаркой шевелюрой поверх льняных вихров. К любой байке он неизменно приплетал Эрея; мага изрядно раздражало собственное имя, поминутно звучавшее в заздравных тостах: многие подходили поздороваться, справиться о делах, благо к темной магии в Инь-Чиане относились иначе, да и род Э’Вьерров шел из Суровой стороны, – и спокойно отсидеться в уголке никак не получалось.

В разгар пира заявились гордецы-селты, полным составом и при оружии, во главе с обоими Даго-и-Норами, отцом и сыном. Император нахмурился, на всякий случай ища поддержки у Эрея, Рандира подскочила, гневно раздувая ноздри, но маг лишь пожал плечом: было бы из чего творить проблему. Нужно слишком уж не любить Сельту, чтоб заподозрить ее воинов в желании свести счеты во время турнира, на пиру, в банальной драке.

Единственный из всех, он с полупоклоном принял селтов, отчеканил нужные слова приветствия; повинуясь его знаку, засуетились лакеи, скоренько расставляя посуду, внося блюда с запеченными поросями. Император, наконец, опомнился, приветствовал новых гостей; из его пространной речи следовало, что ждали только Сельту, и без нее праздник воинов был праздником наполовину. Варт принял приглашение, прошел к столу и первым поднял кубок за славную Сканву и ее витязей. Ральт ответил здравницей Сельте, и пир покатил с новой силой. Вскоре оба вождя сидели рядом с Императором, оживленно обсуждая давно минувшие битвы; Рандира и Эмберли устроились тут же, болтая о чем придется, частенько срываясь на поэзию, и младший Даго-и-Нор норовил поклясться Ральту в вечной преданности в присутствии строгого отца, что само по себе наводило на занятные мысли. У селтов и сканванов нашлось множество общих обычаев, из чего немедленно был сделан в целом правильный вывод: Сельта исходит корнями из Инь-Чианя, наверняка часть племен Эттиввы-Разрушителя осела по эту сторону Мельт после Второй Войны. Сам факт, что в Сельте чтят Эттивву, был принят с оглушающим ревом, за великого Вождя осушили множество кубков, начались неизбежные объятья, обмен кинжалами; воины громогласно просили воды – лить на мечи, но Эрей прищелкнул пальцами, и лакеи, тащившие с кухни бочку, запутались в ногах, грохнулись, разбивая ношу в щепы, разливая воду по каменному полу. В этой луже поскользнулись слуги, несущие фрукты, попадали кто где, тотчас объявились лицедеи, устраивая потешные водные бои; и великие воины схватились за бока, гогоча над шутовскими проделками. Про братания и негласные военные союзы по обычаю Инь-Чианя речи уже не шло, не до того было, и маг поймал два выразительных взгляда, один другого жестче.

Смотрел Император, привычно, недовольно, тая на самом дне серых глаз – угрозу за краткий жест, за толику Силы – в жертву его интересам. Потому что маг вновь осмелился думать – за него, осмелился действовать, не советовать.

Смотрел Варт Даго-и-Нор, нехорошо смотрел, недобро, как может лишь полководец, затеявший вылазку, но проскочивший впотьмах мимо противника.

Эрей поклонился Варту, обозначая ироничную улыбку. Даго-и-Нор отвернулся, отпевая мечту о мирном договоре со Сканвой – заделом на грядущие битвы. Тогда Эрей поклонился Императору, упорно хмурящему брови, и потихоньку вышел из залы.

Лицедеи знали свое дело: лучшие за многие века, собранные в труппу волей Эрея Темного, они просмешат публику до рассвета, не дадут слова сказать, пропоют самые душевные баллады и разудалые боевые песни, будут плясать, пока воины не попадают от усталости и хмеля, пока не растащат их по кроватям девицы, – они будут работать, черт возьми, пока не растают марой в первых утренних бликах. И наградой им, неупокоенным, станет разбитая Калитка, и улыбка Седой Девы, ее поцелуй, точно клеймо на лбу, – отдых за достойно исполненный долг. Ради такого стоит потрудиться.

Эрей отправился в город, проведал альтавов, чинно готовившихся ко сну, разыскал по конюшням Дэйва, вскочил на спину коню и осторожно выехал за пределы городской стены. Были у него дела и на свободе. Пришло время.

Пояс Ясаны полностью затмил солнце, и звезды светили так пронзительно, так чисто, столь щедрой россыпью изрешетили надвинувшееся небо оттенков танзанита, что видна была каждая травинка, каждый куст, и целькон взял в галоп по росной траве, засверкал мокрыми боками, точно алмазной драконьей броней. Дэйва тянуло в полет, он норовил расправить крылья, поймать вздорный ветер, и маг не стал неволить коня: они взлетели над полем, над миром, дальше, выше, наперегонки с ветром, обгоняя его, пронзая собой, раздирая в клочья прозрачную мантию, и Эрей смеялся, ловя пересохшими губами обрывки туманов с озер и речушек; он снова был собой, вольный маг, он никому не был должен, никого не опекал, жил собой и для себя, как полагалось магу, и Эя Лорейна светила ему несбыточной мечтой. Целькон разделял восторг хозяина, он описывал широкие круги, высматривая добычу, кидался вниз, хватал зазевавшихся кролей и снова взмывал вверх, налету глотая тушки. Целькон тоже был счастлив.

Им повезло в ту ночь. Дэйв углядел отбившегося, заплутавшего барана, истошно оравшего при виде стаи серых хищных теней, разогнал обиженно взвывших волков и забил добычу ударом лапы. Помолодевший лет на сто Эрей провыл на чистом волчьем извинения, конь добавил от себя пару фразочек пожестче, и, крайне довольные друг другом, они приземлились на заброшенном капище. Маг честно поделил добычу, вырезав солидный кус ритуальным ножом; часть мяса легла на древний алтарь, поверх полилась густая баранья кровь, еще теплая, дымная, потекла по одной ей ведомым бороздкам, и пока не вспыхнули алым начертанные на алтаре руны, маг стоял и ждал, удерживал целькона, будто дозволения спрашивал. Руны накалились, пошли черным дымом, ясным светом, заполыхали желтым, и сам собой запалился костерок, приглашая разделить трапезу и ночлег. Значит, принял жертву Княже, не разгневался, дозволил переночевать. Значит, цел хозяин, не сдал позиций за три года. Эрей преклонил колено, поблагодарив за оказанную милость, кратко, скупо, как полагалось магу Камней, отпустил оголодавшего целькона и занялся приготовлением ужина.

Вскоре жаркое вкусно зашипело на углях, и ночь ворожила, сторожила, ясноглазая ночь, Божья дочь.

На кой черт его сдернуло во внешний мир? Рад давно перестал быть ребенком, нуждавшимся в опеке, последние пятнадцать лет его неизменно злило, раздражало присутствие Эрея в тени имперского трона. На беду он привез в Хвиро княжну Рандиру, заработал ненависть и страх, убив фаворитку. Может, нужно было иначе? Благословить Сэнни, любившую Рада безумно, до одури? Отдать Рандиру Сельте? Ведь Варт и вправду сватов хотел заслать, война помешала.

Вопросы, вопросы… Тот, кто замешивал это тесто, твердо знал, что из него лепить. Наверняка он был мудрее мага Эрея Темного. И Рандире до смешного нравится Эм, слепой бы приметил, а Рад не слепой, вот и бесится! И Император до сих пор не забыл фаворитку, и перед сыном тщится загладить вину, лишний раз жене доброго слова не скажет.

Не было бы великой Империи, не ждал бы Рад наследника, но сладились две счастливые семьи. Или этого слишком мало? Не нашего расклада игра, так, Сильнейший? Как долго мы будем вертеть этим миром?

«Пока не надоест», – пришел нежданный, но желанный ответ.

Пока не надоест… Игра или мир, Сильнейший?

Тишина. Ночь подмигивает, приторно, с намеком.

Мясо, мол, пригорело, Темный, а ты и не заметил. Все ли в порядке, Темный? Может, скоротаем время, налюбимся всласть?

Занятная мысль: ночь отыметь! Придет же в голову!

Эрей рассмеялся и снял подгоревшую баранину с углей. Почистил закругленным ножом, отрезал кусок и кивнул: в самый раз подкоптилось, даром что горелое с боку. С удовольствием принялся за еду, по-простому, с ножа, не чинясь, нарушая все магические запреты. Истерро бы в обморок упал, не иначе. Успев предречь многие беды, потерю Силы и потенции. А зря. Баран попался – объедение.

Подозрительное шуршание в кустах ничуть не мешало; маг достал из заветного тайника за алтарем бутылку, отпил глоток, подумал и сделал приглашающий жест рукой. В кустах озадачено мигнули два зеленых глаза, что-то шумно заворчало, завздыхало и вывалилось под звезды. Монстр был занятный, с длиннющими руками до земли, с аршинными клыками и содранной с тела шкурой, служившей набедренной повязкой. Разума в зеленючих глазах было с конопляное семечко: что-то взойдет? Славная травка? Пеньковая веревка? Вряд ли, ой, вряд ли. Засохло семечко, не прорастет.

– Как тебя зовут? – с интересом спросил Эрей, маг Камней.

– Эта… Шувело… нечисть кличет. А людишки… ну эта… по-разному…

– Что же ты хочешь, раб Княжий Шувело?

– Эта… Темнейшество, дай пожрать, а?

– Добыча целькона, возьми, если сможешь.

Монстр с уважением посмотрел на коня, облизнул жадные губешки длинным смачным языком и скорчил умиленно просящую рожу, точь-в-точь как у собаки в дверях мясной лавки. Значит, есть доля умишка, соображает, не стал силой меряться, отнимать.

Дэйв посмотрел, фыркнул презрительно, но от остатков барана отошел, демонстративно берясь за чахлый кустарник. При отсутствии мяса он мог долго протянуть на подножном корму, чем непомерно гордился.

Шувело бросился, впился зубами, захрустел костьми, принялся грызть, и бормотать, и кланяться, лязгая челюстями, – за благо, значит, отдаривать, – и чавкать на все капище. В единый миг от барана не осталось ни косточки, ни шерсти клока, – даже шкуру слизал, ненасытный. Видно, долго голодал, при капище укрываясь.

– Как же ты дошел до жизни такой, раб Княжий Шувело?

– Эта… люди подняли, с цацками, с серебром, – имя пресветлой руды монстр выдавил с изрядным отвращением, бедолагу аж передернуло от пережитого. – Куда было деваться? Я эта… и побёг! Славная была деревня, вкусссссная, и бараны, и люди… эта… как бараны…

– Жаден стал, вот и погнали.

– Эта! – укорил монстр. – Не жадничал, темнейшество, тока шоб жить, клык дам… Тока… Едино погнали, гады. Вот капище нашел, славно, эта… тихо. Но жрать – нету ни черта.

– Шел бы в Хон-Хой, Шувело.

Монстр пригнулся, прижав уши:

– Эка… Так сразу в Лес… Страшно!

– Забавно слышать.

– Ну ты… эта… во-о-о-на! Тебе все забавно, хоть мир шваркнет. А нелюдь такое про Лес сказывает – эта… шкуру обделаешь! – монстр весьма красноречиво глянул на свой зад, обтянутый содранной шкурой.

– Уходи в Лес, Шувело, – приказал Эрей. – Тебе не место среди людей.

– Так эта… тебе ведь тоже. И ему.

Маг кратко оглянулся на Дэйва, кивнул:

– Не место, Шувело. И мне, и ему.

– Дык эта… Может, вместе в Лес-то? С тобой, темнейшество, не страшно.

– Кто знает, – дернул плечом маг. – Может, соберусь. В Лесу спокойно, не дрейфь. Начнешь баранов разводить…

– Дык эта… и по деревням можно! – хохотнул оживившийся монстр; видимо, мысль о скотоводстве приятно согрела душу. – Спасиб тебе, темнейший, за жратву, за науку, – заговорил ведь, отшельник хренов, есть в нем червоточина людская, – тебе да твари твоей огнеплюющей. Коротайте ночку, волчьи души, а я… эта… пошныряю, вдруг чем разговеюсь?

Маг согласно кивнул и откинулся на спину, уставившись на мигающие к непогоде звезды. Может, правда, пару дней в Лесу пожить? Хорошие там места, благие, алтарь, будто под него созданный. Сердцевина заповедная, тайная… Не пришло ли время разгадать?

Олету как-нибудь встретят, не того полета птица. Да и посольство Венниссы пусть уж как-нибудь без него: не к лицу Волчьему Ублюдку архиепископов развлекать ученой беседой. Оставалась, правда, Антанна…

Увы, оставалась еще Антанна.

Рано уходить на покой.

Глава о восстании Магов

Дарованы были Магам – власть над Внешним и Внутренним, источник Каменной Силы, родник БесСилия и Океан Высшей Сферы. Лишь семя их было безжизненно, и не знали они потомства.

Упустили прочие миг, когда взяли Маги под опеку племя Порченых. Светлым Магам пришлись по душе Ю-Чинь и Цинь, Тень накрыла собою Юцинь с Инь-Чианем. Стали держаться Маги ближе к Людям, обучая и наставляя. И Люди жадно вбирали знания, не подозревая, что дается наука – во зло.

Ибо из многих учеников Маг избирал для себя Вместилище, наполняя своей Сутью, внося Магию в способных рождать новое семя.

Поднялись против Магов, поправших Божий закон, Свет и Тень.

И проиграли Сильнейшим, вставшим на защиту трудов своих. Проиграли, отдали многие жизни, но успели воззвать к Богам.

И решили Боги: «По бунту и наказание».

Создали Боги Аргоссу – тюрьму для безумных бунтарей. И вне границ Аргоссы теряли Силу дерзкие Маги. Все. Почти все.

Те, что держали в ладонях Камни, устояли. И сохранили могущество. Всё. Почти всё. Немного их оказалось, магов Камней. Пальцев руки – в избытке для счета.

Вмешались Боги – да поздно. Успели Маги Света вселиться в учеников своих. Успели породить потомство. Поклонились они Светлому Господу, моля о прощении, моля о жизни детям неразумным.

И дано было им прощение – по молитвам. Дарована толика Силы – вне Аргоссы. Семя, способное выжить. И право основать Братство – во славу Богов. Но Божьим Решением отнято было бессмертие.

То же сулили и Магам Тени – в обмен на спокойствие Кару.

Отказались покориться гордые Маги, предпочитая тюрьму – свободе, мнимую Силу – реальному бесСилию. А в племени Людском без всяких причин стали рождаться Последыши, способные к Чародейству Тени.

Муэдсинт Э’Фергорт О Ля Ласто

«Суть Вещей». История Кару

9

Тени древнего капища

В Хон-Хой он, конечно, не поехал, слишком велик был соблазн, чтобы поддаться. Прожил два пасмурных дня на капище: соорудил себе шалаш из сушняка и веток, сена натаскал с соседнего поля. Целькон охотился по окрестностям, наводя страх на сиволапых, неизменно приносил жирную дичь. Маг, прогуливаясь на обветшалом кладбище неподалеку, собирал грибы: здесь водились маслята, хотя попадались и поганцы невиданных размеров, им Эрей радовался как родным. Утро и день проходили в медлительной созерцательности и полном отсутствии забот, но с затмением солнца лилась на алтарь баранья кровь, возжигался костер, маг жарил мясо, грибы и ждал гостей на угощение.

Гости приходили, не чинились, кланялись с почтением. Разделяли трапезу.

Всякие были гости.

Потерявший свой лес лесовик-лешак, нищий, последнее дерево не спасший, проводивший по дрова. От дров тех да заговора по свежему следу страшный пожар случился, дом сгорел дотла, да что там дом – вся деревня, все заборы, что из древнего леса сколочены были, все подчистую пламя выело. Пожадничали люди, не поняли, чужое как свое уничтожили, – отсюда плата, разорение. Кто угорел, кого подавило; тех, кто уцелел, ужас в столбы превратил: выросли под утро на пожарище могучие стволы, сплелись ветвями, лес густой, дикий, будто и не стояло в чистом поле деревеньки. Мракоборца призвали, с серебром заветным. Пришлось лешаку ноги-корневушки уносить. Пока не оборвали.

Пара вампиров бежала из замка, где предки коротали вечность пять поколений. Люди поднялись, с серебристой осиной да стрелами из пресветлой руды, откуда взяли столько, злыдни! Деда старого ранили, сгорел в одночасье, а ведь древний был, клыки повыпадали, чем помешал, кому? Не жадничали, темнейшество, Княже упаси, давно свиной кровью жили, изредка человечиной балуясь, по праздникам, тонуса ради. Клыки стачивали, плоть умерщвляли. Вот и дождались благодарности!

Всякие были гости. Собирались в круг, разные, страшенные, садились рядком, бадейку с жертвенной кровью по рукам пускали. И рассказывали, рассказывали, давясь обидой на все человечество. И ведь поделом обижались, как ни крути. Издревле сидели на местах, обживались, предков хоронили, детенышей кормили. Приходившим людям радовались – рачительными хозяевами. Уступали часть угодий, лесов, рек, позволяли плодиться и размножаться, будто баранам, славной пище про запас. А пища подняла серебро на хозяев.

Эрею было грустно. Испокон веков Свет не воевал с Тенью; случалось, что нечисть селилась в Хвиро, бывало, что светлые уходили в Целену. Если рождались вопросы, их решали мирным разбором. А теперь…

«Не мы воюем с людьми, – невпопад думалось магу. – Люди воюют с нами. Отказывая Тени в праве на жизнь. Впрочем, люди воюют и со Светом, равняя любую нелюдь в один ряд. Сколько было по Хвиро эльфов, дриад, фей – куда ни чихнешь, а теперь где они? По резервациям? Люди сражаются за главенство. За титул хозяев Светлой стороны».

Виноваты были древние маги. Подобравшие Порченую расу, давшие шанс на выживание. Жаль было, что Светлые братья забыли об этом, очеловечились в погоне за возможным потомством. Жаль былого союза.

До побелевших костяшек.

Думалось и другое. Смешное, жалкое. Опять не удержался, не устоял, вечный опекун! Сумеешь ли взять под защиту весь мир? Пуп не надорвешь?

Всех пришедших, изливших обиду, Эрей направлял в Хон-Хой, и вскоре у Шувело подобралась компания. Нечисть приободрилась, заново почуяла Силу, совсем уж отважилась гульнуть напоследок по окрестным деревням, нагоняя смертный страх, жирок наесть, как вдруг запыхавшийся волк-перевертыш принес в капище жуткое имя, разом отрезвившее и погнавшее прочь, искать спасения в Хон-Хойе, по-тихому.

– Берсерк! – завывал волчара, тая в глазищах бесноватую дрожь. – Едет! Сюда едет, не сворачивает. Сам!

– Берсерк! – шипела нечисть, отступая от греха, унося ноги-лапы, и легендарный Лес в секунду стал крепостью, последним оплотом.

О том, что их много – разных, страшенных, о том, что хозяином здесь – маг Камней, никто почему-то не вспомнил. Вспомнилось невзначай иное: заваривший кашу Волчий Ублюдок приходился варвару побратимом.

Маг привычно качнул плечом, не обижаясь на поспешное бегство. Будь он простейшей нечистью, сам бы дернул от греха. Что зря нелюдь корить?

Викард заявился, как истый мракоборец, в тот сладкий, дремотный час, когда люди спят – как бессмертные духи, а нечисть наглеет и лезет на рожон. В такие минуты и берут жадных упырей: с каждым выдохом их Сила гаснет, уходит песком из пальцев, а охотнику продержаться – всего ничего, и рассвет уже дышит в спину, и серебро горит по-особому ярко… Благой час для охоты за головами. Прибыльный.

Нечисть, коротавшую ночь у костра, он учуял сразу, не потрудившись спешиться, закружил привычную лошадку по поляне, подсчитывая возможную добычу, с молодецким присвистом потер руки… Краткий сухой щелчок остановил готового к погоне витязя, заставил заозираться, принюхаться.

Увидев бочонок, Берсерк соизволил спрыгнуть с кобылы и неспешно прошел к алтарю. Постучал по тугому дубу, запаянному медью, колупнул крышку. Снова втянул ноздрями терпкий аромат хмельного инь-чианьского пива, жадно, с довольным кряканьем, и заулыбался.

– Выходит, покупаешь души случайных знакомцев, братко?

– Выходит, покупаю. Гуляй, душа.

– Неужто рассказом позабавили? – Викард без усилий приподнял бочонок и надолго присосался, пачкая пеной усы.

– Беженцев бить – позор один.

– Смотрю, вы баранинкой балуетесь? Ну-ка, ну-ка… – жизнерадостно ухнул Викард, падая на землю у алтаря. – Бегут, значит?

– Бегут, – Эрей сделал едва приметный знак целькону.

– Ну и пусть их. Обживутся в Хон-Хойе проклятом, я им устрою поминальный день. Будет им охота на кроликов в загоне.

– С чем приехал?

Инь-чианин смачно догрыз барана, швырнул костью в Дэйва и оттер губы ладонью. – Завтра ждем Антанну, будь она неладна.

Эрей устроился поудобнее и прикрыл глаза.

– Олету встретили?

– А то! Было бы кого встречать. Ты же знаешь, на турнирах ваших эта слякоть – темная лошадка.

Эрей знал. Ни разу за всю историю турнирных поединков между государствами Ю-Чиня Олета не выставила стоящих бойцов. И это притом, что достойные витязи в стране водились в избытке. Не единожды горячая Сельта объявляла войну соседней державе, обвиняя в самодовольстве и чванстве; в Ферро презрительно хмыкали, а вздорная Альтавина шепталась, будто Олета шлет на турниры одних оруженосцев, боевого опыта добирать, а сами витязи стыдятся ломать копья со всяким сбродом. Унылая Олета воевала, утиралась и отбирала потерянное, не споря, не оправдываясь, но касательно турниров держала линию твердо. И даже когда перестали приглашать, упорно засылала безусых юнцов, точно жертвы приносила духам воинской славы. Многие гибли, многих уносили калеками, если попадался кто в лапы мстительной Сельты, начиналось многочасовое глумление на потеху толпе. Чего добивалась Олета – оставалось загадкой тактики.

– Венниссу святую встретили, – продолжал меж тем побратим. – Архиереев всяких понаехало – не продохнуть! Ходят по Мантрею, пассы творят, воздух благословляют. Светло в городе, аж глазам больно, и колокола звонят без роздыха. А Бабник где-то затерялся, видно, не хочет благодетелям глаза мозолить.

– Могу его понять, – кивнул маг. – Я тоже затерялся.

Викард с хрустом, от души потянулся, повел могучими плечами:

– Сейчас рванем или до рассвета трепаться станем? – он с сомнением взглянул на взмыленную кобылу, норовящую затеять свару с Дэйвом.

Эрей тоже посмотрел, с интересом и долей иронии: совсем запалилась, бедняжка крапчатая, бредит с усталости. Целькон такую сожрет, не подавится. Побратим ждал ответа, пришлось дернуть бровью:

– Пару дней еще отдохну, там решу. Травы у меня не высохли, грибы не допрели. Да и вопросы остались нерешенными.

Викард, успевший подорваться с места к затанцевавшей от возмущенья кобыле, от неожиданности крякнул и замер истуканом. Повторил, как дотошный ученик за учителем:

– Травы. Грибы. Ага. А там Антанна. Ну что ж, братко, давай отдохнем.

– Ты можешь ехать, если хочешь.

Викард снова задумался, не снимая тяжелой руки с холки кобылы. Намотал гриву на кулак, придавил так, что просела земля под копытами. Всхрапнула крапчатая, аж присела от натуги, кося преданным глазом. Эрей знал, чувствовал, каково побратиму: нелегко мракоборцу решить, где сейчас интереснее. Здесь ли, на грибах и вопросах, там ли, где готовят пышную встречу… и усиленные отряды Серебряной Роты прочесывают улицы, а государь не расстается с подаренным мечом, страшась лишний раз оставить Рандиру.

Не то чтобы боязно, просто… Истово верят сыны Ю-Чиня, что осторожность не помешает! Никогда не понять им, не оценить красоты рывка берсерка, вкусившего священного гриба, живущего в последний раз, на грани, танцующего у Калитки, забыв усталость, презрев броню… Никогда…

Жаль, не позволят осторожные станцевать против Линара, чтоб ему икнулось, ох как жаль. Многие беды обошли бы Империю.

Великан тяжело вздохнул и расслабился, отпуская кобылу. Крапчатая благодарно фыркнула, пророча удачу, тронула ладонь пересохшими губами. Ее бока еще ходили ходуном после безумной радостной скачки, и ноги дрожали, и сердце стучалось о ребра, просясь на волю. Инь-чианин осмотрел подружку и ласково улыбнулся, запел, запричитал на родном наречии:

– Не было коню доли, была у коня воля. По росе до водопоя – точно пущенной стрелою. Запалите костер, не спалите коня, без вины не браните его и меня…

– Ближе к лесу ручей, – крикнул им вслед Эрей. – Дэйв проводит.

– Думаешь, волки нас съедят? – расхохотался великан, ломая песню и вспугнув задремавшую было ночь.

– Это не твоя охрана, побратим, – очень серьезно ответил маг.

– Чтоб они все Линара сожрали! – донеслось до него из темноты. – Дармоеды, забери меня Эттивва!

Дармоеды, – мысленно кивнул маг и вздохнул. – Только Линара сожрать – сам Дэйв подавится.

Костер мигнул и умер, и ответом на вопросы погребальной песней зазвучал, нарастая, волчий вой. Надвинулись ближе алчные звезды, будто и не было алтаря, и спокойной этой ночи, и поля, и прохлады, а снова воцарился душный день, знойный, томный. Роковой для государства Ферро.

День королевской охоты.

Где-то ревели рожки, били в бубны шуты-загонщики, мчался на последнем вздохе красавец-олень, увлекая государя все дальше от свиты. Только маг мог учуять тень, нависшую над роскошными рогами, заметить паутинку, залепившую влажные глаза. Только маг мог различить истинную жертву и истинного охотника.

Краем уха Эрей, сторонний наблюдатель, подельщик Сильнейшего, чуял нарастающий волчий вой, не там, куда несся, растеряв рассудок, Флавиций, чуть в стороне, в другой тени, в маленьком сгустке иллюзий, старательно созданном аде – для иного участника драмы.

Можно – да что там! – нужно было остаться и досмотреть спектакль, поаплодировать в финале, замести возможные следы, но…

Там, вдалеке, – остро, зло вскрикнул ребенок.

Там, в том аду, – шла по следу волчья стая.

Зря ты вплел в свои игры волков, Сильнейший. Волки здесь ни при чем. Да и ребенок… С детства Шарно Э’Вьерр, славный рыцарь, не терпел, когда обижали маленьких, с самого рождения. Ты работал с магом, Сильнейший, а маг все еще мнил себя рыцарем. Он и сам потом не смог вспомнить, что сорвало его с места, кинуло туда, в чащу колдовского леса, наперерез огням алчных волчьих глаз, затемненных приказом. Убить! Разорвать! В клочья!

Снова было душно, и мрачно, за деревьями мерещились чудовищные тени, и кобыла, взвившись свечкой, сбросила седока, умчавшись прочь, стремясь обратно, в солнечный свет знакомой дубравы. Он видел, кто напугал кобылу.

Волки. Десяток или два, а сколько их еще скрывалось за деревьями?! Они окружили поляну и медленно сходились, уверенные, что добыча не ускользнет. Суровые могучие звери Инь-Чианя, невозможные в ю-чиньском лесу!

Мальчишка еще держался, он исхитрился убить вожака, злобно крича имя сбежавшей, предавшей кобылы. Он еще дрался в тот миг, когда захлебнулся кровью его венценосный отец, пойманный монстром с оленьими рогами, заточенными, точно кинжалы.

Эрей успел подивиться и восхититься смелости юного принца.

Новый волк прыгнул, метя в горло мальцу, и маг не стал больше медлить. Жаль, пришлось порвать серую душу, до слез жаль, до надрывного воя. Иначе не получилось. Но остальных сумел отстоять, отвести от гибельного края, всю стаю, целиком. Он бился за волчьи рассудки, как не всякая мать сражается за дитя. Он вернул их – себе, вынул из тени, приоткрыл бесподобным красавцам заповедную дорожку – обратно в тенистые леса Инь-Чианя.

Увы, он хорошо знал, как обходится Сильнейший с отыгравшими фигурами. Прочь с доски, все до единой! Волков было искренне жаль. Волков нужно было спасать. Эрей и спасал.

Когда маг отдышался и пришел в себя, оказалось, глупый мальчишка все еще жив и пялится на него без тени страха или сомнения. Почему-то Эрею показалось, что это хорошо, и он улыбнулся, забыв, что улыбка его давно мертва и напоминает оскал ритуального черепа.

Малец попятился, вытаращив глазищи; Эрей некстати вспомнил, что сделали с его отцом, что сталось с его братом. И перестал улыбаться.

– Ты – покойник? – довольно твердо спросил принц.

Эрей слабо дернул плечом, то ли соглашаясь, то ли нет.

– Я тебя видел раньше. На картине в парадной зале. Ты рыцарь, заслонивший в битве деда! Тебе копьем пробили плечо, ну, там, на картине.

«Нужно быть безумцем, чтобы узнать мага на картине прошлого! Мертвый Родник меняет людей, выворачивает внешне и внутренне, опомнись!» – хотел крикнуть Эрей, но по привычке смолчал.

– Я даже помню твое имя! – не желал угомониться принц, с нервной поспешностью хватаясь за воспоминания. – Шарно Э’Вьерр, доблестный рыцарь! Ты ушел от Седой Девы, чтобы спасти потомка короля Гарона? Ты ведь клялся деду оберегать достойных его родичей?

– Клялся, – наконец ответил маг, хрипя пересохшим горлом.

– Значит, я достойный потомок? И данная клятва выдернула тебя из Царства Седой Девы, да? Такое возможно?

– Не думаю, – честно ответил Эрей, чувствуя, как мир трещит и рушится, как возвращается славное боевое прошлое, былые клятвы обретают Силу, а новые обращаются в прах. – Просто с тех пор я стал магом, государь. Темным магом. Вы очень похожи на Гарона, я знал его еще мальчишкой.

– Почему ты зовешь меня государем? – требовательно подступил принц, в глубине души почуяв страшный ответ и отчаянно сражаясь с неизбежностью.

– Вы старший сын Флавиция, государь. Король умер! Да здравствует король!

Какое-то время Рад молчал, отстраненно, будто со стороны принимая новую реальность, потом тихо сказал:

– Я хочу вернуться во дворец. Там брат остался, совсем один, не нужно, чтобы он видел… как принесут отца. И мама. Ты сможешь меня вернуть?

– Постараюсь, государь, – кивнул Эрей. – Будет трудно.

Он не соврал, маг Эрей Темный. Он попросту не умел врать, пронеся сквозь мутацию дурацкие понятия о чести. Рыцарские понятия, людские. Сильнейший не раз бранил помощника за человечность. О том, что теперь Сильнейший его убьет, маг старался не думать. Успеется.

Или не успеется. Разницы никакой.

Вернуться им удалось через восемь дней. А жизнь как-то затянулась…

– Эгей! Верни костер, колдовская душа! Крапчатая волнуется!

Маг поморщился и слабо щелкнул пальцами. Пламя рванулось к звездам, распугивая тени прошлого, сыпануло щедрыми искрами, смешало созвездия. Викард радостно засвистел, пугая призраков, повел крапчатую в поводу пастись на вольных лугах; кобыла сверкала в звездном свете оттертыми от пота боками, ластилась к хозяину распущенной гривой, и богатырь не обидел, отыскал в суме соленый сухарь, угостил любимицу, расседлал, не оскорбил путами. Дэйв давно пасся в отдалении, то и дело срываясь в азартный галоп, носился по полю, хрустел мелкой живностью.

Эрей любовался конем, не забывая отдать должное и кобыле, выносливой, быстрой не в породу, способной на лихие скачки и резкие повороты. В который раз подумалось, что женская кровь сильнее мужского начала. Скольких красавцев-коней отверг привередливый Викард, сколько их едва не ломалось после мили под инь-чианином, а скромная кобыла сомнительной крапчатой масти шла мощным красивым галопом, как будто и вовсе без седока. Пятый год уж кобыле, а любого трехлетка обскачет, обставит на круг, не вспотеет. Вот и не надышится на нее побратим, не насмотрится, точно возлюбленной букеты приносит. Уйдет кобыла к Седой Деве, памятник поставит, не иначе.

– Антанна, небось, на подступах к Мантрею, – вздохнул инь-чианин, косясь на Эрея. Видать, не простил, что такой спектакль без них завертится. – Встретят без нас, как считаешь?

– Встретят, – заверил Эрей. И Викард, поразмыслив, кивнул. В общении с Линаром встреча – простое дело, ритуальное. Вопрос – ответ, намек на лобзание, улыбки – чтобы скрыть отвращение. Расшаркивание свиты.

– Главное, чтоб капитан с его ротой не подкачал! – высказал пожелание инь-чианин. – Вот зря ты из города Дэйва забрал: притащат опять сюрприз в мешочке! Хотя… Там светлые такого наплели, что Дэйву нельзя за стену. Аж восемь Кругов накрутили, у меня и то голова закружилась, рад был свалить подальше.

– Сюрпризов и покушений не будет, – отмахнулся маг. – Дело в терпении и политической хватке, а Раду ее не занимать. Справится.

– Так когда выезжаем? – расслабился, наконец, побратим, примирился, вытянулся, опершись о чье-то надгробье.

– К турниру успеем, – заверил Эрей, устраиваясь поудобнее. – Завтра еще одну жертву забить. Для полного рунного круга.

– О, кровь нужна? – оживился Викард. – А можно я поохочусь? Не все ж твоей твари радоваться?

Целый день побратимы развлекались по мере Сил. Даже потешили душу знатной дракой, и Эрей думал, что давненько не приходилось им коротать время вдвоем, за бочонком пива из подвалов далекого замка в Аргоссе да за добрым поединком во славу Князя. Потом маг возился с грибами, а инь-чианин отправился пошугать нечисть по окрестным кустам, ну и поохотиться на более съедобную дичь. Вернулся он пешим, обиженная крапчатая трусила рядом с хозяином, а тот волок на плечах оленя и все приговаривал любимице, что он да олень вдвоем ей хребет переломят, поэтому он на своих двоих, вот только жрать охота и в горле сухо.

Жертвенная кровь пролилась на камень, черными змейками стекла по бороздкам. Вспыхнули алые руны, отразились вечерними звездами, и зажегся костер лоскутком зари.

– Лорейна куда подалась? – спросил Викард, разделывая оленью тушу. – Обратно в Венниссу?

– Про свиток Эмвара слышал?

Викард хмыкнул в ответ. Одобрительно хмыкнул, с гордостью. Принимая проделки рыжей, как величайшие ратные подвиги. Нет нужды объяснять мракоборцу, что такое свиток Эмвара. И к чему привел полный обряд очищения.

Где ты теперь, Лорейна? Эрей спрашивал у целькона, но все, что помнил крылатый конь, – небольшая поляна в лесу, деревья, много деревьев в гнилушках, зверю они не понравились, а девушка в сиреневом платье потрепала Дэйва по холке, прошептала, что он свободен, что-то пропела на белом наречье и кинулась в это мерцание. Целькон деревьям тоже не нравился, он пах драконьим жадным огнем, но напасть на него не посмели, дали сорваться в полет и сомкнули ряды под копытами. Он долго кружил над лесом, высматривал девушку среди листьев и веток, но видел лишь вспышки света, гнилого, сине-зеленого, они вели неверным пунктиром дальше на истинный Ю-Чинь.

– Лори обмолвилась об Антанне, – поделился Эрей с побратимом. – И Дэйв помнит старый мерцающий лес.

– Лес Эдда?

– Угу. И светящийся след к алтарю Хэо.

– Упрямая народилась девчонка, – богатырь прилег на могильной плите, закинул руки за голову. – Братко, ты не сердись, она… Ну как на нее сердиться?

– Да я не сержусь, – Эрей тоже откинулся на спину и застыл в ожидании. Еще немного, еще… уже скоро!

– Она! – с трещиной в голосе выдохнул Викард. – Видишь?

– Вижу.

Огненно-рыжая звезда величаво проявлялась над далеким лесом, выплывала королевой на синий бархат небес, и прочие лампадки-созвездия торопливо расступались, склонялись в поклоне. Эя Лорейна, Одинокая Птица, звезда мечты. Второе перо легендарной Эйсвиэрь.

– Здравствуй, птичка моя! – ласково пропел инь-чианин. – Где-то сейчас летаешь, яблочки чьи клюешь?

Он что-то говорил еще, по давней привычке общаясь со звездой, будто с девушкой, но маг уже не слушал: он спал, укутавшись в рыжее сияние, и сны его были полны надежды, сиреневого шелеста и отзвуков далекого менуэта.

Мелодия плыла, хрустальной лодкой скользя по глади сознания, минуя рифы-опасения, подводные страхи, чудовищные тени, затаившиеся в глубине, послушно следуя за мыслями-маячками и сияющей путеводной звездой.

Инстави, Эя Лорейна! Лэгро та нотро, ма дерран. Храни тебя Бог, птичка.

Он пел во сне, тем тягучим, густым голосом, идущим из нутра, точно волчий вой, что пробуждался в нем в ритуальных мантрах. Он, боевой темный маг, творил Щит где-то высоко в небесах, над далекой звездой, отказываясь верить в реальность происходящего. Еще чей-то голос, чистый, светлый вплетался в его песню, нахально спорил, задавая тон и ритм. Голос не нравился до головной боли, голос раздражал. Эрею виделся Линар, молодой, сильный зверь в человеческом теле, голодный, жадный. Рядом с ним, улыбчивым, хмельным, Рад казался стариком, и жалкая разница в четыре года оборачивалась десятком лет на выживание. Они смотрели в глаза друг другу и улыбались, Линар шутил, Рад смеялся, настороженность и лицемерие таяли… таяли…

– Отведай-ка этого вина, блудный братец! – принес нежданный ветер голос Императора. – Такого ты и за ракушечник не купишь!

Линар с наслаждением пригубил серебряный кубок, растекся в кошачьей улыбке от удовольствия, согласно закивал, отвесил комплимент Рандире, что-то крикнул пирующим гостям. Гомон оглушил, картинка сбилась, поехала: вот довольное лицо Рада, помолодевший Линар, Рандира, столы, столы, яства, жующие, хохочущие рыцари… кубки, летящие вверх в сомнительной здравице… Голоса… голоса…

– Все слишком хорошо, чтоб оказаться правдой, – шепнул кто-то. Где-то. – Подозрительно, не так ли?

Когда припекало, Эрей умел двигаться быстро, заклятья же опережали тело. Маг успел ухватить эхо нездешней фразы, потянуть, удержать голос, накинуть на аметистовый перстень петлю из формулы хрусталя, пронзающего пространства, дернуть Сильнее…

– Это Ад? – с невольной дрожью воскликнул кто-то. – Зачем я здесь?

И все вернулось. Ночь, тьма. Кладбище рядом с заброшенным капищем. Викард, говорящий со звездой.

– Это жизнь, – спокойно ответил проснувшийся маг, приподнимаясь на локте. – Добро пожаловать в реальность, Истерро.

Белый брат робко шагнул к разгоревшемуся костру. В руках он держал полный бокал и чей-то веер, от монаха остро и сладко пахло духами и помадой, которую он тщетно пытался стереть с губ.

– Явление, возьми меня Эттивва! – расхохотался пришедший в себя инь-чианин. – Что, хороша была обедня? Или что там у вас? Полночные бдения? Хей, братко, пошли его обратно, пусть на всех выпивки притащит!

– Ох, правда, пошлите меня… обратно! – взмолился Истерро, осматриваясь с нескрываемым ужасом. – Я больше не буду, честно! Я был так сражен увиденным, что забылся. Но я вас больше не потревожу, не разбужу, клянусь Возвращением Бога! Всей верой в Него клянусь!

– Ложитесь спать, Истерро, – кратко приказал Эрей. – С утра прикупим вам ишака и вместе вернемся в Мантрей.

Викард снова захохотал, пугая бредущую дальними тропками нечисть, и подмигнул побратиму. Маг пронзительно свистнул, темнота кивнула в ответ, и через минуту растерянный Истерро держал в руках чей-то плащ, дорогой, почти новый. А вот бокал с вином у Белого уперли, не побрезговали. И веер дамский, блестящий. Повезло кому-то, сменял – так сменял.

– А все-таки… – покорно прижимая к груди подарок, спросил монах. – Все-таки это странно, да? Венценосные братья терпеть друг друга не могли, и вот… Я от изумления дара речи лишился!

– В детстве они были очень дружны, – зевнул Эрей. – А теперь… Теперь, в Светлых кругах, тень отступила, и Лин стал прежним, а Рад этому… рад.

– А вы?

Будь моя воля, – сонно думалось магу, – я заковал бы младшего в чистейшее серебро, поил бы серебром, держал бы в серебряной комнате с видом на серебряный рудник. И если б он выжил, – вышел бы оттуда человеком.

Нет здесь твоей воли! – хлестко усмехнулось надвинувшееся небо, складывая звезды в жестко очерченный рот. – В целом мире нет твоей воли, лишь моя, и ты ей подвластен.

Знаю! – кивнул звездам Эрей и уснул, теперь уже до рассвета.

Рассвет начался со вздохов и причитаний, и бормотаний. Эрей тянул на себя зыбкий и зябкий туман, болотный, мягкий, будто пуховое одеяло. Нежился в промозглых испарениях, чувствуя, как новые Силы питают тело, и дышится все легче, все слаще, как мечталось дышать всем жильцам неспокойных склепов, всем, умиравшим от проклятой лихоманки, с сожженными кашлем, изодранными в клочья легкими. Нет средства целебнее крепкого сна на кладбище возле болота, упоительно просыпаться, будто заново рождаясь, наливать в себя, словно в сосуд, Силу местных обитателей, впитывать, переваривать, делать своей Силой, своей мощью! Разве что Океан… Но и Чаша Океана имеет Дно, из Нее нельзя черпать вечно.

– Прости нас, Господи, сирых и убогих, рабов Твоих грешных, ненасытных, неумеренных.

Эрей невольно вслушался в бормотание, успев привыкнуть к жалобным рыданиям духов в предрассветном сумраке. Все тот же монотонный речитатив, только голоса чище, да слова больно смахивают на молитву… Голоса… Голос!

– Да воздастся нам за дела наши неправедные, со всей Твоей строгостью, но пощади души слабые наши – со всей Твоей милостью, да направь нас на Путь истинный, укрой от зла и искусов дланью Твоей милосердной, всеобъемлющей. Пошли нам покой в конце Пути нашего, у Калитки Дщери Твоей седовласой, как прошу я у Тебя покоя для хозяина приветливого капища, темных душ неприкаянных, в склепах до поры томящихся, для…

– Вы с ума сошли, Истерро! – подскочив, рявкнул маг, заглушая слова светлой формулы. – Какого черта вы тут творите?!

Монах резко вскинул голову, раздосадованный тем, что прервали обрядовую молитву, и изумрудное сияние хлестнуло из его глаз, хлынуло на мага, норовя поглотить, опутать, подчинить воле Рудознатца и бывшего Голоса его.

Я пытаюсь подарить им покой! – ударил в голову безмолвный приказ. – Не мешайте! Все мы, грешники, мечтаем о покое, все мы его получим по грехам и по трудам! Всю ночь я не сомкнул глаз, внимая мольбам о помощи, но теперь… Рассвет близок, теперь мое время, дозвольте же отмолить безвинно канувших, неправедно погребенных, дозвольте…

– Нет! – Эрей рыкнул так, что сонно таращившийся Викард, переводивший взгляд с одного на другого, подтянул ближе двуручник. – Не дозволю! Наводите порядок в Святой земле, а капища оставьте Тени! Это моя территория, не вам ее марать дешевой молитвой!

Смоляная душная лава ударила навстречу изумрудам, затопила, удержала, разорвала в клочья гипнотический приказ, опрокинула самого монаха, точно куклу, сбила с колен.

Маг стиснул зубы и кулаки, впившись ногтями в ладони, чтобы не гнать его дальше, вон, прочь, чтоб не добить безумца, посмевшего…

– Э! Э-ээ! – гаркнул что есть мочи Викард. – А ну прекратить мажьи схватки! Это вам не Аргосса дрянная, внешний мир, долго тут не протянете!

Эрей отступился сразу, будто пощечину получил. Даже щеку потер от полноты ощущений. Прав побратим! Нашел противника, придумал дело: со светлым драться по законам Аргоссы. Из-за чего? Княже упаси!

– Спасибо, – кратко бросил он инь-чианину и пошел умываться.

Вода в ручье текла ледяная, прозрачная, маг черпал ее горстями, пил, жадно, яростно, будто вода была источником всех его бед, и он стремился поскорее осушить этот источник. Вода слепила глаза, хотя солнце еще не открылось, играла невозможными бликами, заставляя то щуриться, то всматриваться до рези, до одури, вода ворожила. Казалось, дно много глубже, уходит слой за слоем до самого ада, и там, на дне – колышутся чьи-то лица, мигают губастыми рыбами, и тени скользят, тени, хороводы водят, руками-плавниками машут, и хочется нырнуть к ним, раствориться, поплыть… Утонуть взаправду, взахлеб…

Волчье чутье рвануло его из ручья, и в тот же миг знакомое когтистое копыто ударило в источник, еще раз, еще, столп пламени вскипятил отравленную воду, выпаривая взбунтовавшихся призраков.

– И тебе спасибо, тварюга, – улыбнулся коню Эрей, от безысходности раздеваясь и принимая горячую ванну. – Похоже, взялись за нас всерьез. Я уж думал, минует.

Вдоволь накупавшись, прогрев заледеневшую было душу, маг вылез на берег и, забыв накинуть рубаху, провел целькона по полю, натер бока остро пахнущей свежей травой, пустил в небо на промысел. Верная тварь всегда стояла на страже, оберегая ревниво и чутко, будто дитя. Неразумное и двуногое. Эрей завидовал коню, его точной реакции, его незамутненному восприятию мира, позволявшему видеть больше и дальше, без прикрас и глупой людской морали. Когда конь скрылся из виду, маг неторопливо оделся и пошел к друзьям.

На подходе к капищу Эрей услышал голоса. Эхо искажало их столь причудливо, столь изощренно, изобретательно гасило доступный разуму смысл, что окажись на месте мага сиволапый крестьянин, удрал бы, осеняя себя Чертою, без памяти, без оглядки.

– А я говорю: перестань на него давить! – бурчал разозленный Викард, и довольное эхо разносило по холмам: стань на… года… вить… вить… горю!

– Я не давлю! – отрезал не менее сердитый монах. (Да! Влю! Ловлю… еда… Явлю… даю…).

– Ага! Что еще споешь? Неужто сам не чуешь: чем сильней пригнешь, тем дальше улетишь. Это ж катапульта магическая, пнет – птицей себя возомнишь, пока лбом не треснешься. Эх, Бабник!

– Слушай, объясни, пожалуйста, в чем я не прав на этот раз. Здесь сотня неправедно погребенных, одна простенькая заупокойная молитва приведет это место в порядок, восстановит защитную ауру земли, устранит отрицательные флюиды, и можно будет снова пахать, и сеять. И…

– Вы умеете читать на древних наречиях, Истерро? – вместо разведшего руками инь-чианина спросил Эрей. – Простейшие руны заклятий?

– Читать-то умею, – вздрогнув от неожиданности, ответил монах, глянул через плечо. – Иногда получается их понять. А на камне есть руны? – через секунду оживился любознательный Бабник, подскочил, подбежал к алтарю. – Я смотрел и так, и эдак, даже прощупать пытался…

– Рановато для жертвы, – маг неодобрительно взглянул на солнце, торопящееся снять пояс Ясаны. – Впрочем, обойдемся и без крови. Мне нужен третий луч из-под пояса, побратим.

Понятливый Викард тотчас уставился в небо и принялся считать:

– Катились по лукошку пресветлые горошки. Куда путь укажут, где судьбу подскажут. Первый! Маленькие плошки, радужные крошки обо всем расскажут, на успех помажут. Второй! Солнечные блошки, яркие сапожки топают, куражат, наградят, накажут… Третий, братко! Давай!

– Что давать? – изумленно спросил Истерро, но маг без лишних объяснений вылил на алтарь котелок согретой над огнем воды.

Осторожно, расчетливо. Но единым стремительным жестом.

Теплая вода встретилась с холодным мертвенным камнем, тотчас передумала растекаться, отмывая вековую пыль, собралась в тяжелые капли, те проворно скользнули в ложбинки, прошуршали дальше, окрашиваясь в розовый, потом в алый, дальше, заполняя все пространство, все едва приметные канавки. Отмеченные влагой руны не вспыхнули багрянцем, не загорелись темным огнем, зато полыхнули от третьего заветного луча начищенной медью. Смотреть на них было больно, до слепоты, до выжженных сиянием глазниц, но монах вытерпел, беззвучно шевеля губами и бледнея с каждой прочитанной строчкой. Последние руны заклятья он прочел вслух, на ощупь пробуя ритм и ударения, чередуя паузы и рефрен, он почти угадал, Эрею пришлось подправить лишь мелочь, пустяк, задать четкость рисуемой картинке. Монах повторил урок, и видение устоялось, сформировалось, путая древность с реальностью, и на миг, краткий миг четвертого луча они увидели хозяина капища.

Хозяином оказался маг. Темный маг, чья Сила даже теперь била через край и пугала обмельчавшее настоящее. Маг, сам себя принесший в жертву Князю во Славу его, погибший в сражении за жизнь целого мира.

Хозяином оказался не только маг. Здесь же, под зачарованными плитами спал и его противник, зажатый в колдовских объятьях. Монстр, закованный в броню металла, странного сплава многих руд, и глаза его были порождением Бездны, и ручищи его насылали огненный дождь, и целью его существования была смерть, одна лишь смерть: убивать, убивать!

Видение продержалось немного и погасло. А следом за ним угасло и предупреждение, выбитое на мертвом камне неисчислимые века назад.

– Кто это был? – тихо спросил Истерро, осеняя себя защитной Чертой.

– Маг Камней Гэдт Упрямый. Учитель старого Жатто, моего наставника, – неохотно ответил Эрей. – Старик открыл мне тайну капища перед Уходом, просил присмотреть. Я смотрю.

– Я про монстра…

– Это воин Второй войны, – без тени сомнения буркнул Викард. – Если верить нашим былинам, такие исполины сражались в войске великого Эттиввы.

– Побратим прав. Почти каждое капище – древняя могила с двойным дном, – пояснил маг. – Курган, возведенный на месте битвы. И могилы жертв во славу Князя, во имя темной Силы усопших.

– Вы приносили ему в жертву людей? – рискнул спросить монах.

– Разумеется, – сухо подтвердил Эрей Темный.

Истерро долго молчал, потом вздохнул, нахохлившись больной птицей:

– Мне этого не понять. Никогда… никогда!

– Это не так уж сложно, – вступился за побратима Викард. – Когда человека приносят в жертву, и он отдает себя в руки жреца добровольно, он возрождается у трона Князя. И начиная жизнь с простейшего узла, он сызнова плетет гайтан судьбы в аду, потихоньку становящемся светлым раем. Это как новый шанс, подаренный Ушедшим Богом, иной, более высокий жребий, доставшийся за добровольную муку.

– А если бы мне удалось… – думая о своем, перебил Истерро, требовательно глядя на Эрея. – Если бы вы не помешали, и я допел, дотворил молитву?

Темный отмолчался, иронично кривя губы.

Если бы! Вдруг!

Отличное сочетание слов – для мага.

Истерро ответил сам себе:

– Я отпустил бы их на свободу, и этот ваш Упрямый потерял питавшую Силы жертвенность, и монстр обрел бы свой шанс… Он бы вырвался, да?

– Возможно, – не стал спорить Эрей.

– Но так нельзя! – запротестовал Истерро. – В мире много капищ, и немало сострадательных братьев, не все из них читают древние руны! Что будет, если однажды кто-то…

– Доживем – исправим, – оборвал причитания маг. – Жертвы болтают редко. Этот спектакль предназначили вам. Лично. По старой памяти.

Монах не стал переспрашивать, – понял сразу. Кто, почему и зачем. Вздрогнул, съежился. Но не отступился:

– А можно ли упокоить Упрямого, разрушив монстра Эттиввы?

– Можно, – согласился Эрей. – Но сложно.

– Почему?

– Нужно призвать Духов Земли и Огня, удержать их в наведенной совместной иллюзии. Лишь демоны способны провести обряды, но не темным магам призывать на помощь демонов.

– И не светлым, – вздохнул Истерро. – Одними грехами мечены. Вместе наши прадеды бунтовали, вместе и поплатились за бунт.

– Нет, – дернул щекой Эрей Темный, – поплатились не вместе. Порознь.

Маги насупились и надолго замолчали. Неисчислимое множество лет прошло с тех пор, как волей Богов, еще не слившихся Воедино, была остановлена война, Первая в наивном и чистом мире, но только крепла взаимная неприязнь, и с каждым новым поколением магов росло непонимание.

Эрей был темным и мыслил как темный, осуждая Свет за предательство, – проклятых перебежчиков, вымоливших милость Божью. За общий бунт, за общую цель, почти достигнутую, почти схваченную, по счетам заплатили темные, за всех заплатили, с лихвой, жестоко и страшно. Рассчитались своим бесСилием. Бессмертием. И бесплодием.

Эрей был темным: он с Посвящения знал, чувствовал, верил, что не гордыня загнала Тень в Аргоссу, не упрямство; его учили, что Свет первым взялся за опыты с человеческим материалом. Как и положено Свету – под благой идеей помощи безвозмездной. И первым отрекся от результатов.

Правда, слышал он и иное: будто Свет указал прочим путь, и, поставив за цель выживание потомства, – цели достиг, не считаясь с потерями. Будто и Свет пожертвовал Силу, принял старость, вериги смертников, – все ради детей своих, против воли Божьей рожденных. И не в том вина Света, что Тень побоялась ступить на проторенный путь, закостенев в гордыне, не пожелала платить пустячную дань.

– Чепуха! – утверждал Сильнейший, пугая хохотом нетопырей на башне. – Все ложь, красивая сказка, прикрывшая дерьмо позора. Цветочки, листочки – а все равно воняет дерьмом, упаси вляпаться! Свет отказался от борьбы, поймал первую кость, наелся малым. А мы… Мы продержались до конца, мой мальчик, и сорвали куш! Такой, что слюнтяям из Братства не снился. Мы научились размножаться. Пусть последыши и не наши кровные дети, они все равно плоть от плоти, будущее великой Тени. И я, и ты, мой милый, – не чистокровки, мы пришли после, возродившись в племени людском. А то, что маги Камней появляются в мире, – стоит мук всех страдальцев, прикованных к Аргоссе, точно паралитик к кровати. Концентрация их Силы катализирует наш приход в светотень. Мы – аномалия, трещина в Божьем замысле, в чем-то мы равны Ушедшему Богу, а значит, созданы, чтобы править миром. Так будем им править, мой мальчик! Пока не надоест.

Он любил поговорить – Сильнейший, он умел выстраивать безукоризненные логические цепи. С кем-то теперь разговаривает?

Рассвет набирал полную силу, выплескивал себя за пояс, превращающийся в блеклые пятна на небе, и светило разливало янтарный мед, мешало с молоком туманов, готовя чудесную трапезу дня. Викард молча возился с костром, норовящим уйти на покой, пичкал пилюлями сушняка, нагружал посильной работой. В отличие от глупых магов, практичный инь-чианин никогда не забывал о делах насущных.

Эрей с благодарностью улыбнулся побратиму и краем глаза взглянул на Истерро. Бабник давно перестал дуться и откровенно любовался рассветом, мечтательно щурясь на солнце. Должно быть, сочинял сонет. А то и балладу слагал.

Одним из первых последышей был старый Жатто, прошедший в Аргоссу едва ль не об руку с Сильнейшим. Имя Жатто свято чтили в Инь-Чиане, их былины говорили об исполине, принесшем весть о вознесении Эттиввы. Викард рыдал в голос, горько, как обиженный ребенок, узнав об Уходе старика, да что там, весь Суровый край надел гайтаны скорби. Потому в Гардарике и Сканве Эрея долго называли его наследником, понадобилось полгода, чтобы он стал просто Темным. Эти полгода маг ненавидел Жатто и всю его славу, клял тот час, когда согласился тайно обучаться у старика, но теперь ему было горько и стыдно за глупую ревность и ненависть. Его ученичество было вирой, оно питало свои корни в обычаях Сурового края, где нередко сыновья уходили в род отцовских кровников, дабы прекратить вражду. Славное древо рода Э’Вьерр шло из могучей некогда Россы, и последний побег старинного древа, Эрей не жалел о данном обете. Он тихо скорбел об Уходе учителя и смотрел за могилами. Что ему оставалось?

Что оставалось этому миру, теряющему своих исполинов? Принимать их уход, забывать, мельчать… Вырождаться.

– Вы завтракать будете, ученые души? – позвал инь-чианин, пиная гулкое эхо. – Я ведь и сам управлюсь, вы ж меня знаете!

Они действительно его знали, и угроза была нешуточной. Маги кратко взглянули друг на друга, улыбнулись и подсели к костру. Над огнем плевался пузатый, видавший виды котелок, шумно дышал земляничным листом, и малиной, и мятой, и зверобоем. Рядом на дорожном плаще была разложена нехитрая снедь из запасов вечно голодного великана: сыр, добрые ломти ветчины, хлеб и перья зеленого лука. Строго по центру пристроилась баклага с терпким вином Мельтских гор, иного Викард в поход не брал, хотя в ю-чиньских трактирах пил бочками всякую гадость. Нашлась у варвара даже кружка, солидная, «сиротская», одна на всех, из нее и пригубили отвар, точно из братины.

– Знаете, а мне здесь нравится, – чуть смущаясь, признался Истерро. – Тихо, благостно, а ведь капище, алтарь кровавый, жертвы неотпетые… Странно это, да? Может, я схожу с ума, а рассудку мнится просвещение?

– Вы лучше ешьте, – от души посоветовал Эрей. – Побратим – он крайне прожорливый парень. Здесь действительно тихо и благостно. Любое капище – концентрат нерастраченной Силы, не пришедшейся впору Хозяину. Так что пейте Силу, используйте момент.

– Вы предлагаете мне, светлому, – монах от возмущения поперхнулся прихваченным куском сыра, – использовать остаток жизненных сил этих несчастных? – широкий, балаганный жест холеной руки указал на кладбище, а потом рука взвилась к Небесам, призывая в свидетели, – точно перед паствой, так, чтобы рукав помятой мантии упал, обнажая предплечье.

– Предлагаю, – спокойно согласился Эрей, наблюдая за суетными жестами Бабника. – Во что вы играете, Истерро? В святость?

– Я? – снова поперхнулся монах, роняя руку. – Играю?

– Ага! – жизнерадостно согласился жующий инь-чианин. – Все ваше Братство – такой балаган, шутов не надо! Мантии расшитые, копыта на ногах, парики, завитушки. Жесты да словечки мудреные. Забавные вы, черти!

Истерро растерянно заморгал.

– С таким талантом, с такой Силой, как ваша, редко рождаются в Братстве, а вы нам пьесы играете, – укорил Эрей. – Вы ведь не потомственный маг, простите за бестактность?

Монах взглянул на Эрея и тотчас вспыхнул, точно в зарю окунулся, пошел пятнами, растеряв половину ужимок и сразу сделавшись много красивее себя прежнего. Нашел в себе Силы, кивнул, соглашаясь, состроил скорбную мину в ожидании приговора, даже руки сложил на груди, но не дождался, да и себя подловил на игре. Фыркнул, то ли от смеха, то ли с досады. Подцепил еще сыру, запил отваром. Признался:

– Вы правы, советник, не из прямых, – снова подождал реакции, негативной, осуждающей, по крайности сгодилось бы удивление, но собеседник ему попался никудышный, не желал реагировать, хоть пытай его темную душу. Пришлось продолжать: – Простите, так уж получилось, но среди предков моих лишь кузина прапрадеда была замечена за белой ворожбой, но особым даром не блистала. Оттого всех поразило решение Пастыря и возмутило мое введение в сан, по таланту, по Силе, в обход первородства. Ведь родословная моя не безупречна…

– Забавно.

– Что?!

– Я не в обиду, сядьте. Выходит, что и в Братстве рождаются последыши.

– Последыши?

– Такие, как я. Не чистокровные маги.

– А среди ваших предков были темные, советник?

– Маги, вы имеете в виду? Не думаю. Но мои предки пришли в Хвиро вслед за Эттиввой. А весь Инь-Чиань от самого бунта лежит под Тенью и склонен к темной магии.

Истерро недоверчиво хмыкнул и отработанным годами широким плавным жестом указал на Викарда:

– Ну, варвар же не склонен?

Смутился под ехидным взглядом Викарда и руку опустил, даже сел на нее от греха. Викард расхохотался.

– Варвар как раз склонен, – с усмешкой возразил Эрей, наслаждаясь представлением. – Как и всякий мра… хм… мракоборец.

– Я, когда малой был, – вклинился Викард, – слыхал от стариков, какие дива в былые времена творили белые. Чуму движением перста изгоняли. Битву прекращали единым словом. А уж об устройстве мира знали – будто сам Господь все разъяснил перед Уходом, для чего у него какая мелочь приспособлена. А потом у нас много народу от чумы повымерло. Белых позвали – с трудом деревеньку отстояли, надорвались. Вот ты, Бабник, можешь словом единым? Ну хоть что-нибудь можешь?

– Может, – уверенно прервал его маг. – Я в него верю.

– Не смеши! Он сам не верит в себя, а куда им, пресветлым, без веры?

– Мы вырождаемся, – спокойно признал Истерро. – Мы слабеем. У нас нет Живой Струи, и Океан от нас гораздо дальше.

– Вы тратите Силы на пустяки, – возразил Эрей. – А Океан – един для нас, грешных.

– Мне нужно два дня усиленного поста и медитации, – вспылил монах, – а вы врываетесь туда в крови и копоти, между делом, прыгая по лестнице, не ради созерцания, сокращая путь! Не все рождаются магами Камней, советник.

– Вы думаете, вас обделили, но это тупик. Тупики не выведут в Океан.

«В Океане еще рассвет. Там время ленивое, тянется», – соблазнила нежданная мысль. Эрей прихватил Истерро за локоть, махнул побратиму и тотчас услышал заветный гул. Концентрация Силы забурлила, вспенилась игристым вином, выстрелив, что бутылочная пробка… Из капища всегда выходилось легче, короче на полшага. Из капища до Высшей Сферы – рукой подать.

Волна шелестела, радуясь новому дню, догоняла подружку, накатывала, снова отставала и пускалась в извечную погоню. Заря только пробивалась над Океаном, и кисея тумана подернулась розовым, сначала робким, как румянец девушки, потом все ярче, все опасней, яростней, миг! – и Океан пропитался кровью, еще, еще, снова, кровавая пена на губах убитого воина… Свет! И волны, и шорох, и шелест, и вспышки, огненная рябь по Воде, сияние пронзает толщи, и хочется петь, и смеяться, и плакать в тоске по бездумному детству. Магам недоступны эмоции, больным, кастрированным на души магам, и человек Шарно Э’Вьерр с громким хохотом упал в блаженные волны. Рядом самозабвенно брызгался инь-чианин; Викард бывал уже в Океане и теперь потешался над изумлением монаха, Викард, прошедший без медитации и, упаси Единый, без поста, живым примером веры в свои Силы.

Истерро смеяться не стал. Он предпочел заплакать. Неспешно нырнуть в глубину Океана, мешая слезы с бесценной влагой. Но было видно: Бабник счастлив, будто все девушки мира возлюбили его больше жизни.

Заря горела над Океаном, и томное, недоспавшее солнце лениво расправляло лучи. Было хорошо. Не безумно, не сладостно. Хорошо.

Этого ощущения им хватило надолго.

Веда о приходе Последышей

Бесновались в заточении дерзкие маги, бесСильные – за границей темницы своей, безумной Аргоссы. И в жалком упорстве возвели они новую Стену, не пускавшую в страну чужаков, сводящую с ума, убивающую сознание и телесную оболочку. Зажили, гордясь своей непокорностью, окончательно отгородившись от внешнего Мира.

А в Мире том стало твориться недоброе.

Стали в простых человеческих семьях рождаться – способные к колдовству, наделенные Силой, Последыши. Дремала в них Сила – до времени, но и жить – не давала.

Если хватало воли противостоять темному Зову, оставался человек – человеком, жил незамеченный Богами и умирал бездетным.

Иногда случалось и так, что бурлила внутри, не давала покоя частичка Тени, и Сила выплескивалась через край, и слушались слова камни. Становился такой человек жрецом, поклонившимся Князю, или Ловцом камней, или воином, изгоняющим Тень, мракоборцем.

Но если велика была тяга к неведомому, и могущество искрилось в бунтарской крови, лишая сна, – отправлялся изгоем к Тайной границе Аргоссы, и Стена пропускала Избранника, и радовались маги приходу Последыша.

За Гранью безумной Страны принимал он ученичество и, выдержав посвящение, умерщвленный и заклейменный, припадал губами к источнику Каменной Силы. С этих пор отступала от него Милосердная Дева, и всемогущее Время теряло над ним свою власть. Отрекалась от него старость, страшились Силы его болезни и раны.

Лишь тоска и усталость проникали в обновленное бездушное тело. И когда становилась их пытка невмоготу, могущественный маг прощался с учениками и с той же жадностью припадал губами к роднику БесСилья, осуществляя право Последнего Глотка.

10

Обелиск

Они собрались за день до начала турнира. Пощадив самолюбие Истерро, обошлись без осла, разжившись в ближайшей деревеньке очень красивой кобылкой. Викард сам занялся покупкой, выбирал и торговался столь отчаянно, что даже прижимистые сиволапые сдались и сбили весьма скромную цену до просто смешной. А узнав, для кого покупалась кобыла, и вовсе вернули ракушки, смиренно моля Белого брата излечить от неведомой хвори дочь кузнеца.

Истерро редко занимался целительством и потому отнекивался, сулил доплату за лошадку, страшась конфуза, но под насмешливым взглядом варвара закусил губу и согласился.

Их провели в просторный дом при кузне: издревле кователи, укрощавшие мертвые руды, почитались за добрых духов, причастных к благой ворожбе, и местный кузнец не стал исключением. Сам работяга купался в почете, был деревенским головой, вершил суд и карал ослушников, семью же его окружала непрестанная забота соседей. Вот и теперь случай с больной кузнецовой дочей сделался общинным горем, которое пытались отвести всем миром. Как рассказали сиволапые монаху, они уже нанимали двоих Братьев из соседнего монастыря, заплатили щедро да еще вперед, не поскупились, но те беду не оСилили. Уж они и руками вертели, и ругались по-мажьему, Единого призывали, все лазоревым сиянием затопили, палками пахучими провоняли, а толку чуть. Попустило вроде девку, а потом по новой.

Истерро от таких подробностей совсем пал духом, но отступить не рискнул. Насколько мог почуять Эрей, монах до смерти боялся заразиться.

Дочь кузнеца оказалась сомнительной красоты девицей, да и сам факт девичества монах чуть погодя поставил под сомнение. Отец тотчас засуетился, забегал, выставил вон соседей от греха. Под изумрудным взглядом Истерро, склонившись, смиренно признал: дык что ж, гуляла девка, совсем стыд потеряла. Обмолвились при ней пустословцы, мол, енто дело непристойное могет прыщи проклятые свести, вот и лечилась со всем прилежанием. Приданое-то богатое, а сватов днем с огнем. Совсем извелась. Дом кузнецов большой, к тому же он тут голова, вот и гостили, как в общинной хате, все заезжие. Ну и она, само собой…

Похоже было, благодетельный кузнец впал в транс, иначе таких пикантных подробностей Истерро из него клещами бы не вынул, а так, потихоньку, почти без нажима монах выведал, кто в последнее время гостил, откуда, куда направлялся. В числе прочих постояльцев был и дальний родич, давно перебравшийся в юциньские степи. Заехал навестить, ракушек одолжить да и вернулся обратно, кочевать, значит, с дикарями. Только вряд ли доча с ним, он же ж родич, да и рябой, как яйцо кукушки!

Из своего угла маг видел, что у девицы помимо прыщей сыпь по телу, язва на язве, жар; больная бредила, металась в поту, и дух от нее шел такой, что впору защиту ставить, ограждая тело от заразы.

Точно в ответ на его опасения, Бабник поставил защитное поле, окутав себя и больную изумрудным сиянием.

– Вам лучше уйти, – скорее попросил, чем приказал он, беспомощно оглядываясь на побратимов. – Я не слишком умелый лекарь и потому мне трудно работать… э… на публике.

– Вам понадобится помощь, – покачал головой Эрей.

– Послушайте! – нежданно вспылил Истерро. – Там, на капище, я внял вашим протестам. Страница перевернута, и здесь – моя территория, моя черта, за которой вы – досадная помеха!

– Но…

– Чем вы, темный, можете помочь? На что вы способны, кроме разрушения? Идите!

Эрей сухо улыбнулся уголками губ и остался сидеть, где сидел. Только посох передвинул чуть ближе.

– Не обращай внимания, братко, – встрял великан, с интересом изучавший заготовки под мечи, коих в девичьей хватало. Похоже, нахлебавшийся горя кузнец пытался делом, праведным, привычным, отогнать напасти, спугнуть звоном святого оружия. – Ну его! Он за нас переживает, чтоб заразу не схватили. А еще стесняется и не знает, за что хватать.

– Я так и понял. Тебе знакома эта болезнь?

– Вы так шутите, советник? – снова взвился Истерро. – Откуда варвару?!

– Это моровая язва Ю-Чиня, – прищурился Викард. – Пятьсот тридцать два года назад она пришла с островов истинного Ю-Чиня в степи, а оттуда переметнулась в Хвиро. Силами Братства пандемию (есть у них такое бранное словцо!) удалось погасить, но треть населения Хвиро сожгли на ритуальных кострах и зарыли пепел.

Челюсть Истерро отчетливо щелкнула и упала, стукнувшись о грудь. Белый маг так и остался стоять, с открытым ртом и вытаращенными глазами, забыв и о девице, и о сане, и о привычном Братству балагане. Даже руки не воздел.

– Что-нибудь еще? – уточнил Темный, не сводя любопытного взгляда с монаха. – Сказания?

Викард обстоятельно обдумал вопрос, стараясь поменьше пялиться на Бабника, – вспоминать мешал, – качнул было головой, но тотчас поправился:

– В степях растут корешки, название мудреное, но показать – узнаю, их отваривают и настаивают с нутряным жиром, не помню чьим. Если натирать этой дрянью язвы…

– Довольно! – оборвал его строгий голос Истерро. – Мы не в степях, мор снова в Хвиро, и мы должны остановить пандемию.

Монах пришел в себя и отвернулся к больной, по-новому изучая ее язвы. Но даже спина Истерро выражала греющее варварскую душу уважение:

– Спасибо за подсказку, Викард. Не знаю уж, откуда тебе ведомы подобные секреты прошлого…

– Тоже мне секреты! Да я в школе проходил!

– …но эта девушка перед тобой в долгу. Я охотно выслушаю рассказ о врачебных школах Инь-Чианя…

– Вот еще! Я послушник росской Школы боевых искусств. Просто раны, лихорадки там… Целый круг учили!

– …но после лечения, друг мой. Надеюсь, тебе будет кому рассказать об этой загадочной школе. Я много читал о данной болезни, советник, но по-прежнему не знаю, с чего начать.

– Когда не знаешь, с чего начать, – подсказал Эрей, – иди от истока. Начните с Океана, Истерро.

Монах подумал, согласно кивнул и постарался расслабиться. Эрей наблюдал за ним, готовясь подтолкнуть в момент провала, но миловал Княже, не пришлось. Поначалу Брат привычно стал молиться, суетно стучась в открытые двери, но Океан, единожды коснувшись, звал, раскатисто и мощно, тянул всей Силой прилива. Зов делался громче, все невыносимей, даже Темный слышал его так, что впился в посох, чтоб усидеть на месте, даже Викард расплылся в блаженной улыбке, и монах сдался, сделав робкий шаг в Высшую Сферу, дробя сознание на две неравные части.

Тело его застыло с распростертыми руками, и стало совершенно неважно, что рукава мантии задрались, сбились неопрятными, неканоническими складками, а голова запрокинулась так, что ходящий ходуном кадык уткнулся в незримое из горницы Небо. Изумрудное сияние окутало Белого Бабника, облекло в непробиваемый панцирь возросшей Силы, и жезл в руке уподобился кинжалу милосердия, готовясь взрезать девичье горло, дабы избавить от дальнейших мук. Впрочем, Эрей отмел пришедшее на ум сравнение – типичную для темных ассоциацию с жертвоприношением. Жезл светлого мага служил иному, и Силу концентрировал иную, направляя неведомыми путями вовнутрь, в измученное недугом тело, в сожженную жаром личной преисподней душу.

Истерро, аурой оставаясь в Океане, телом, тонкими, наполненными свечением руками взялся за исцеление.

Он впоследствии не раз пытался описать свои ощущения, рассказать о неведомых знаниях, родившихся из волн, о заклятьях и жестах, о притоке Силы, льющейся наугад, но в нужные точки, и всякий раз у него выходило по-новому. Сила его, личный неисчислимый запас, до поры схороненный в душе, обреченный на бездействие и гниль, рвалась наружу, разбуженная Океаном, шла горлом, складывалась в слова, жесты, гортанные выкрики; он впитал в себя чужую боль и отпустил по волне, вовне Океана. Он уловил тончайшие нити, связавшие девушку и скорых на заботу соседей, захватил зародыши хвори в телах многих горе-лекарей, дотянулся и до блудного родича, и до кочевого племени, рискнувшего вырыть колодец в запретном месте, поперек воли Белого шамана. Он готов был исцелить весь мир, окутать его защитным изумрудным сиянием, он…

– Назад! – рявкнул Эрей Темный.– Довольно! Вернитесь, Истерро!

Белый Бабник вздрогнул и открыл глаза.

– Вот это Силища! – осенив себя Единой Чертою, выдохнул потрясенный Викард. – Знаешь, братко, у меня все царапины затянулись, и тот шрам на спине, помнишь? – не чую. Впервые за десяток лет! И на пястье шов – да ты посмотри!

– Я вчера в кузне обжегся, – подал голос примолкший было хозяин, – так нету отметины, ушла как ветер. Спина опять же, – чуть что ломило, колено ныло… Сколь себя помню, – все что-то не так, ноет, жалует, а теперь вот – тишь. У дочи прыщи пропали, ты смотри! До чего ж красива девка сложилась! Святой человек, святой, храни тебя Ушедший!

Дочь кузнеца, похорошевшая, порозовевшая, медленно открыла глаза, оглядывая привычный и непривычный мир вокруг, присела на кровати, ища отца, но наткнулась взглядом на монаха, осторожно опускавшего руки.

– Какой красивый… – прошептала девушка, потянувшись к спасителю. – Надо же… зеленый! Смешной…

– Истерро! Вы в порядке? – резко позвал Эрей, нарушая всеобщий благостный настрой. – Побратим!

Викард опомнился в тот миг, когда монах качнулся и изумрудный нимб угас, и панцирь распался на куски; варвар успел подхватить, поддержать, мимолетно отмечая, что девушка права, и лицо монаха зелено, настолько, что надежды почти не осталось, и тело в могучих руках невесомо, прозрачно, просто сходит на нет, истончается, тает. Беспомощно оглянулся на мага в углу.

Хищным рывком Эрей очутился рядом, стиснул безвольную руку Истерро и, глядя в потолочные балки, выкрикнул заклятье Двойного Щита.

Это было сложно, едва ли не смертельно – оборвать на полпути ток Силы, не дать выплеснуться в ненужный Щит и удержать в угасающем теле друга, но ради этого момента, ради этого заклятья он просидел сиднем в углу, победил себя, не ушел в Океан, оставляя поле боя под темным контролем. Он вливал себя, душу свою в Истерро, мешал Силу, как иные мешают кровь, и перевернутый, никчемный Щит делался братиной, и Океан шумел свидетелем на грани сознания. Рядом тихо бранился Викард, тщась вернуть не успевшую рассосаться светлую Силу, искренне, яростно, как умеют лишь дикие сыны Инь-Чианя, опираясь на священное безумие, держал монаха – и смеялся от счастья, ловя привычную боль недолеченных ран.

Истерро хватило малой толики их усилий. Дернувшись загнанной клячей, он захлебнулся потоком воздуха, ловя его обожженными легкими, закашлялся, замотал головой, брызжа слезами и потом, забился, выдирая мокрые ладони из захвата инь-чианина. С сознанием вернулся и рассудок, включился вовремя, чтобы с грехом пополам загасить Щит. Его чудодейственный голос еще не вернулся, не ожил, он даже крикнуть не мог, он лишь хрипел, гудящая в венах темная Сила вымораживала насквозь, и монах дрожал всем телом, словно в ознобе. Удалось сморгнуть слезы, Истерро посмотрел на мир вокруг и выдохнул одними губами:

– Уходим! Эрей, хватит, нужно уходить!

Эрей сквозь туман и раздирающий голову звон взглянул на кузнеца, на его дочь, застывшую в молитвенном экстазе, прислушался к гулу за окнами. В горнице все ходило ходуном, звенели мертвые руды мечей, гудело пламя, подпрыгивали половицы. Весь дом дрожал, гася собой заклятье, уводил по бревнам, по древесным жилам в землю, дом был славный, он старался, спасал людей и магов, вздумавших трясти основы мира. Из-за стропил выглядывал перетрухавший домовик и злобно крыл все мажье племя. За слюдяными оконцами испуганно кричали, плакали дети, кто-то надрывал глотку, созывая то ли на драку смертную, то ли на пожар, но пожара не было, просто пламя вырывалось над трубой почти на метр. А вот с дрекольем народ подтягивался, бабы вдруг заголосили, что сожрал темный маг кузнеца и девку его беспутную…

– Уходим, – повторил он за монахом и потащил Истерро к дверям. Впрочем, и у него Сил было – впору одалживать.

Викард пришел в себя на пятом выдохе, резком, как учили в Школе, потер взопревшие ладони, послушал толпу за окном, осмотрел оцепеневших в священном трепете кузнеца с дурехой-дочкой, недовольно забурчал и встал на ноги. Тело охотника за нечистью справлялось быстро, восстанавливалось, мощи его хватило б и на пятерых, что ему Истерро! Пушинка, не монах. Да и братко со своими мажьими делами стал почти прозрачным, как тогда, у Храма.

– К конюшне, Берсерк! – Эрей тяжело оперся о протянутую руку побратима. – Дотащишь?

– Шутишь? – фыркнул великан и перехватил Истерро поудобнее. На пороге горницы оглянулся и прикрикнул: – Эй, кузня, дочь спасай! А ну как балки не сдюжат? Если дуру бревном придавит, к чему мы тут корячились? А нам мешать не моги! Дочу твою исцелили? В расчете! Берем кобылу и уходим тихонько.

Конюшня, хвала Единому, пустовала, взятая под опеку цельконом – крайне эффективной защитой от зевак. Дэйв радостно забил копытом при виде хозяина, подала голос крапчатая, и сивая лошадка монаха загарцевала за компанию, еще не зная, на что обрекла ее судьба.

Поехали потихоньку, как и обещал инь-чианин, степенно, будто и не спасались бегством от возможной драки с сиволапыми, а ехали себе дальше по мажьим делам, но за деревней все же пришпорили, заторопились, и зараженные спешкой седоков лошади попытались взлететь вслед за цельконом. Эрей придержал коня, заставляя сбивать копыта о грешную землю, не пуская в привычное небо. Темная тварь рыкнула, скалясь на солнце, пошла ровнее; крапчатая и сивая покорились воле вожака, перестали взвиваться свечками и скакать безумными козами, понесли вперед, что по небу соколы. Викард благодарно выругался, Истерро рискнул открыть глаза и покрепче вцепился в поводья, ища опоры. Эрею было проще: на широкой спине целькона, меж уютно сложенных крыльев, сиделось будто в кресле у камина; едва деревня скрылась за поворотом, маг осадил коня, объявляя привал. В конце концов, кому приспичит преследовать святых целителей и грозных магов, пожирателей кузнецов? Ради чего? Они ведь не из страха от дреколья уходили, жаль было сиволапых воителей.

Целенский конь, повинуясь приказу, застыл изваянием, будто вовсе скакать не умел, так, померещился гордый полет. Крапчатая всхрапнула, сотворив невозможный маневр, но разминулась с темной тварью, обогнула по дуге, плавно сбавляя скорость, щадя массивного седока. Серебристо-серая лошадка Истерро, темпераментная, гордая, совсем не крестьянская, вошла копытами в землю рядом с Дэйвом, и монах вылетел из седла в придорожный овраг.

– Экая девочка! – причмокнул ей Викард, не забыв побаловать лаской свою кобылу. – Ой, горячая! Кузнец сказывал, ее жеребенком купчина один в счет долга оставил, хороша оказалась да бестолкова, ни пахать, ни жернова крутить. Думал, дочери пристроить, а та верхами брезгует. Вот и отдал, как взял, в счет долга. Бабник? Ты там живой? На такой красотке нужно умеючи скакать, с душой, это тебе не девка гулящая. Не фрейлина, Императрица!

– Вот так ее и назову, – с кряхтением ответил монах, ползком выбираясь из оврага. – Чуть не зашибла, зараза титулованная!

– Лучше покороче, – посоветовал Эрей, изгибаясь и подавая страдальцу руку. – Има, например.

– Има так Има. Нормально, – согласился Истерро, с неодобрением косясь на лошадь. Та отвечала полной взаимностью, презрительно фыркая потерявшему контроль седоку. – Вы не хотите спешиться? Я бы отдохнул…

– Доедем потихоньку до дубравы, – маг указал на едва заметную зелень на горизонте, – там отдохнем и подкрепимся.

– Можно и поспать, братко, – урезонил Викард. – Надорвались вы малость, нет? Жару переждем, а по ночному холодку ухнем до крепости Торпин, оттуда до Мантрея рукой подать, к турниру аккурат поспеем. Здесь, в Хвиро, тракты хорошие, езженные, не собьемся. Да и звезды светят, что фонари.

– Посмотрим, – буркнул маг и тронул коленями бока целькона.

Истерро скривил страдальческую мину, всем видом стремясь напомнить, что едва не отдал Богу душу, спасая мир, но спутники попались бесчувственные и намеки понимать отказались. Отчаявшись заполучить хоть толику сочувствия, монах нехотя заполз в седло и надулся обиженным филином. Врожденная справедливость твердила, что надрываться на весь мир его никто не просил, напротив, вовремя остановили, от самой Калитки отвели, но уязвленное самолюбие отказывалось принимать доводы рассудка. Не так часто мы совершаем в жизни подвиги, еще реже получаем за них по заслугам духовным. За все отвечаем по смерти, когда приходит время последнего расчета, все видит и подмечает Единый Господь, за все воздаст по Возвращении, но при жизни… хоть клочок славы посмертной… Хоть ниточку в награду за труды!

– Вам плохо? – не оборачиваясь спросил Темный. – Потерпите до дубравы, там тень и вода, будет легче. Грейтесь пока.

Истерро прикусил губу и покорно кивнул, принуждая царственную Иму догнать своих спутников. Та в два прыжка нагнала Дэйва и затанцевала рядом, красуясь перед статным крылатым скакуном. Ревнивая крапчатая попыталась куснуть ее в бок; Има грациозно отпрянула, строя глазки Дэйву и норовя лягнуть нежданную соперницу. Истерро снова едва не вывалился из седла. Один лишь Дэйв не сбился с неспешной рыси: взгляд целькона был устремлен на дубраву, а душа парила в небе, высматривая добычу. Он не считал себя конем, скорее волком-одиночкой, давно отбившимся от стаи. И то, что скакало рядом, заигрывая и ластясь, было всего лишь кониной, аппетитной, но, увы, запретной. Временно.

– Вы видите проблему там, где ее нет, – сказал Эрей на полпути к дубраве. Он по-прежнему не смотрел на Истерро, рысил по дороге, озирая окрестности; он даже не разговаривал, так, размышлял вслух. – Вы, светлые, чересчур уподобились людям.

Истерро качнул повод, понуждая Иму прибавить шаг, та победно взглянула на соперницу и прижалась боком к крылу целькона.

– Проблема в том, что я устал, – вздохнул монах. – На этом фоне теряет смысл все остальное.

– Вы ищете то, что вам даром не нужно, – покачал головой маг. – Сочувствие. Чужую жалость и понимание. Бурные аплодисменты толпы. Зачем, задумайтесь? Вы ищете неприятности столь вдохновенно, что наш добрый Бог дает вам искомое. От щедрот Своей души. Вместо усталости мнимой вы получаете реальность и, как следствие, вполне законное сочувствие, без которого смогли бы обойтись.

Дубрава приближалась медленно, наползала, разрасталась кронами в стороне от дороги, и видно было, что это лес, могучий, древний, шумит здесь испокон веков, от сотворения мира. Прошепчет молитву, когда придет твой час, и забудет, и потянется дальше, к Свету, зашелестит, заигрывая со временем и ветром. И упокоится вместе с миром.

Странное знание родилось в Истерро: увидев лес, он ощутил себя старше и Сильнее, постарался отрешиться от скачки, от палящего солнца, и стал слушать, просто слушать дыхание мира, шорохи земли, топот копыт по пыльному тракту. Все завязывалось в какую-то неведомую музыку, будто играл виртуозный оркестр, где каждый солировал в многоголосье, но поддерживал общий мотив, не заглушал, но подчеркивал остальных, и симфония звучала, летела, била в самое сердце. Истерро улыбался, чувствуя каждым нервом, что жив, что слит воедино с миром, с небом, с ветром, с норовистой Имой, и усталость его таяла туманной дымкой, и он дивился собственной Силе самовнушения. Вся жизнь его была подобным самообманом; от этого озарения загорчила слюна, сделалось зябко и неуютно, захотелось упасть ничком на землю и разрыдаться. Но приступ отчаянной жалости к себе прошел, едва успев начаться: краткий урок Эрея не пропал втуне, и монах не стал искать ненужные проблемы.

Он задумчиво посмотрел на свои руки, сумевшие исцелить обреченную девушку, и родичей ее, и целое племя в неизведанных далях Юциня; он любовался ими, точно увидел впервые, будто стали они произведением искусства, достойным поклонения. Монах улыбнулся своим рукам и разжал сведенные на поводьях пальцы, твердо зная, что отныне Има никогда не сыграет с ним злой шутки и будет горда своим седоком. Он почувствовал к лошадке симпатию и уважение; сивая Има тотчас ответила тем же, сделав рысь ровнее и оглянувшись вполне дружелюбно. Истерро подмигнул ей и дубраве, точно старым знакомым.

– Мне вдруг подумалось, – сообщил он далекому горизонту, – что двадцать семь лет своей жизни я потратил впустую.

– Детство не в счет, – отмахнулся Эрей.

– Пусть так, – легко согласился монах. – Пусть двадцать, восемнадцать, пусть. Все равно я шел ложным путем, постигал ложные истины, а думал, что познаю ступени рая. В двадцать два назваться Гласом Рудознатца, глашатаем воли Его – не высшая ли ступень иных стремлений? Смешно и грустно. Теперь я понял: не для того меня слепил Господь, дал Силу не по рангу. На что я тратил эту Силу, Боже Всемогущий!

– Э, э! – вмешался Викард. – Эдак он отшельничать надумает. Мы обещали его испортить, но не до такой же степени. И не в эту сторону, вурдалак тебя заешь! Братко, сделай что-нибудь, а?

– Пускай, – хмыкнул маг. – Природа все равно возьмет свое. А по природе он – авантюрист и бабник.

– Эт точно! – поразмыслив, успокоился инь-чианин.

Дубрава поглотила их неожиданно. Еще недавно была у горизонта, манила желанной тенью; и вдруг накрыла, точно хищник в прыжке, и лошади зарысили в зеленых сумерках, шурша прошлогодней листвой под копытами.

Истерро продолжал хранить торжественно-печальный вид, однако от клятв и обетов воздерживался, должно быть искал подходящее место и ждал затмения. Как подсказывал богатый опыт Эрея, искоренить в себе привычку к излишнему драматизму, отказаться от пафоса и красивых поз светлым было непросто. Мишура церемоний заменила им истинную Силу, убывающую с приходом новых поколений. Они теряли мудрость, накопленные знания, забывали языки мира, но внешний лоск держали, будто знамя осажденной крепости. Это действительно было смешно и грустно, здесь Бабник не соврал, учуял; одного он не мог представить: насколько смешно и насколько грустно вырождение светлой породы смотрелось из опальной Аргоссы.

Доскакав до огромного дуба в четыре людских обхвата, маг скомандовал привал и позволил друзьям спешиться. Истерро прямо с кобылы упал в мягкую густую траву, пахнущую мятой и грибницей, совершенно не заботясь о светлой мантии, некогда парадной, шитой золотом, пачкая ее въедливым травяным соком. Казалось, он на миг провалился даже не в сон, в какое-то дремотное оцепенение, но когда очнулся, на полянке горел костерок, шло паром в котелке ароматное варево, а Эрей и Викард по очереди черпали оттуда ложкой.

– Двужильные вы, черти, – проворчал монах, подбираясь к костру. – Откуда столько энергии, вот скажите?

– Ты поешь лучше, Бабник, – Викард протянул ему ломоть черствого хлеба и деревянную ложку. – Братко – он же деспот и тиран, а дурными вопросами сыт не будешь. Вон, смотри, уже с цельконом возится, все, сейчас опять скакать.

Истерро торопливо заработал ложкой, благо, варево вышло не жирное, так, пустая зелень на воде с тремя дубовиками, зато горячее, изгоняющее из крови отголоски прошедшей по венам темной Силы, холодной, как ртуть.

– Не спешите, – кивнул ему Эрей, – время есть. Я пока прогуляюсь.

– Уверен, братко? – потянулся Викард и свистом подозвал грызущую желуди крапчатую. – Лесок больно странный, тихий такой, пустой, ни мыши, ни пичуги малой, одни грибы. Ага, вижу, уверен, погулять тебе приспичило. Тогда пойдем, прогуляемся. А Бабник пусть отдыхает пока.

Маг улыбнулся побратиму и вскочил на целькона, Викард оседлал кобылу, махнул рукой жующему монаху и больше на тылы не отвлекался; они потрусили по тракту, потом свернули в сторону, спешились. Эрей пошел вперед, повел коня по узенькой, едва приметной тропке, отводя рукой могучие ветви.

– Как интересно, – вполголоса хмыкнул инь-чианин. Маг глянул через плечо, кивнул: Викард был готов к мгновенному отражению атаки, к смертному бою, к броску на опережение. Вальяжное тело напряглось, заиграло рельефом мышц, глаза превратились в узкие щелочки-бойницы, задергалась на шее жилка в предвкушении схватки. Даже крапчатая подобралась, беззвучно скаля зубы, вертела умной головой, высматривая неприятеля.

– Вы знаете, друзья мои, – подал голос Истерро из-за могучей спины варвара, – у этого места странная аура. Какая-то червоточина, чертовщинка портит общую благую картину. Ведь дубрава по сути своей священна, дарует путникам силу и крепость…

– А еще славные веники для бани, – перебил инь-чианин. – Кстати, найдешь источник чертовщины, крикни, не подведи. Ты, главное, успей, а уж мы…

– Мы на охоте, – осадил их маг. – Не шумите. Что вам у дуба не сиделось, Истерро? Самое безопасное место в лесу.

Тропинка немного попетляла, покружила, будто след заметала, и вывела на прогалину, заросшую белым клевером. Посреди белопенной поляны высился огромный каменный столб, мертвый и живой одновременно. Маг потрепал по холке целькона, медленно разулся и побрел по щиколотку в клевере, читая заговоры и кроша в пальцах камни.

Монах и Викард спешно скинули сапоги и устремились вдогонку.

– Что это за монумент? – шепотом спросил любознательный Истерро.

– Похоже, чья-то могила, – рискнул предположить великан. – Смотри, опять с состраданием не лезь! О, тут даже начертано что-то… Фла… Флу… Нет, все же Флав…

– Флавиций I, – не удержавшись, ткнул его локтем Истерро. – Как странно: мне казалось, отец Императора похоронен в фамильном склепе.

Монах и варвар вопросительно уставились на мага, как на возможного участника событий, но тот молчал, погрузившись в себя и ведя бессловесный спор с далеким прошлым. Когда Эрей поднял голову, лицо его было бесстрастной маской, маской недоброго идола далеких юциньских степей.

– Это не могила, – ответил он на незаданный вопрос. – Это обелиск. Веха.

Где-то ревели рожки, били в бубны шуты-загонщики, мчался на последнем вздохе красавец-олень, увлекая государя все дальше от свиты. Только маг мог учуять тень, нависшую над роскошными рогами, заметить паутинку, залепившую влажные глаза. Только маг мог различить истинную жертву и истинного охотника.

Краем уха Эрей Темный, сторонний наблюдатель, подельщик Сильнейшего, слышал нарастающий волчий вой, не там, куда несся, растеряв рассудок, Флавиций, чуть в стороне, в другой тени, в маленьком сгустке иллюзий, старательно созданном аде – для иного участника драмы.

Можно – да что там! – нужно было остаться и досмотреть спектакль, поаплодировать в финале, замести возможные следы, но…

Воспоминания мага Камней едва коснулись сознания Бабника, спутавшись в туманный клубок. Но Истерро понял: он просит прощения. И пытается замолить давний грех, что до сих пор царапает сердце.

– Не держите зла, государь, – вновь склонил голову Темный. – Я мог спасти одного. Я сделал выбор и не жалею.

– Он что, погиб на этой поляне? – ахнул монах, торопливо осеняя себя Единой Чертой. – На этом месте? Боже!

Нежданное эхо подхватило имя Господа, заметалось с нелегкой ношей, забилось в истерике, а когда смолкло, угомонилось, на головы обрушился, предупреждая, вой целенского коня. Дэйв яростно колотил землю когтистым копытом, рычал и бил крыльями, норовя взлететь. Истерро даже не заметил, как оказался вжатым в дерево, надежно прикрытым спинами друзей, ощетинившихся мечом и посохом. Он снова взглянул на белый столб и вздрогнул. Попирая камень, на вершине стоял роскошный олень, тая в глазах паутину и кровавое буйство. Стоял, скалился, угрожал рогами. Червоточина древнего леса. Его чертовщина.

Через три удара ополоумевшего сердца бесстрашный целькон бросился в бой, отвлекая монстра от магов. Олень пронзительно взвизгнул и принял вызов.

Увернувшись от прямого удара волчьей пасти, он разодрал бок целькона рогами, за что тотчас получил копытом в колено. Темные твари сцепились в плотный клубок, но через миг разлетелись по краям поляны, тяжело и злобно дыша. Олень хромал на переднюю ногу, из открытой раны сочилась черная кровь; целькон судорожно дергал вспоротым брюхом и чуть слышно скулил от боли, но даже не думал об отступлении. Яростно взрыкнув, Дэйв взмахнул крыльями и взмыл в небо, выпуская из копыт мощные когти, атаковал оленя сверху, располосовал спину; захватив задними лапами страшенные рога, протащил зверя по земле, швырнул об дерево, добил пламенем и тотчас ушел в небо.

Дерево загорелось, будто век ждало этого часа; пламя охватило монстра, – и это было ошибкой. По шкуре пробежали синие искры, полыхнули язычками голубого пламени и исчезли. Истерро понадобилась пара бесконечно долгих секунд, чтобы понять: олень вырос до ужасающих размеров, и поляна ему тесна, и жалкие людишки – пыль под копытами.

– Отлично задумано, – пробормотал Эрей, крепче сжимая посох. – Огонь его питает. Забавный ход.

– Посмотрим, чем он ответит на серебро. Не может руда питать всяких уродов! – с этими словами неугомонный Викард – мракоборец, охотник за нечистью – метнул заговоренные сюрикены.

От первой звездочки олень ушел в прыжке, сокрушившем сожженное дерево, вторая застряла, отбитая веткой роскошного рога. Третья попала, вскрыла артерию; олень пошатнулся, и Викард бросился вперед, метя мечом в переносицу. Монстр парировал рогами, ударил, и инь-чианин отлетел прочь, бранясь по-гардски; маг и целькон пришли на помощь одновременно: могучие когти впились в круп оленя, волчьи челюсти выгрызли солидный клок шкуры, а смертоносный посох поддал в брюхо, человеческой силой, человеческим расчетом, не рискуя уСилить зверя магией.

Олень вывернулся, закружился, бешено визжа, залитый черной кровью, страшный, по-прежнему опасный – смертельно. Досталось и магу, и целькону, но тут снова вернулся в игру инь-чианин; на этот раз меч успел, приложился от души, но без толку, Истерро понимал, видел, что животное – это блеф, обертка. Побратимы разрывали обертку, вскрывая содержимое, они убивали – оленя, тень оленя, но не того, кто буйствовал в заросших паутиной глазах. Вот когда обертка спадет, – начнется веселье, даже варвару мало не покажется. Если выживет.

Истерро вмешался в бой неожиданно. Для друзей, для монстра. Для самого себя. Но он видел дальше и больше темного мага; его жалость, любовь к бессловесным тварям земным оказалась сильнее страха, и он ударил в монстра – любовью, сделав ее острием незримого меча. Отвечая на ярость – ласкою, на угрозу – приветствием, он пошел на чудовище с открытым сердцем, без злобы и упрека, он протянул руку тому, на чьем высоком лбу явственно читал ненавистную руну, снившуюся ночами. И под Силой светлых заклятий, под напором изумрудного сияния олень упал, истлевая на глазах. Одолевший его дух смерти забился в клетке из ребер, норовя пробудить хоть скелет оленя, но Сила любви монаха убивала вернее серебра и святой воды. Монстру удалось поднять лишь череп, рогатый череп, рвануть из глазниц наружу, круша все живое, но краткий бросок магического жезла, Светлого жезла, так похожего на кинжал, опрокинул его, пробив лобную кость и проклятую руну. Череп дернулся в последний раз и рассыпался в прах.

Воцарилась изумленная тишина, в которой как-то растворилось шумное дыхание воинов, шелест потревоженных деревьев, треск догорающих сучьев. Лишь отчетливо стучали разгоряченные битвой сердца, сбивчиво, отчаянно, норовя сорваться в аритмию, – отчетливо на фоне ровного, едва заметного биения мертвого сердца Эрея. Маг задумчиво разглядывал обезглавленный скелет довольно крупного оленя и размышлял о чем-то своем, находясь в иной реальности. Поднял ногу, тронул кости носком сапога, – они рассыпались вслед за черепом. Смертоносный посох вонзился в прах, ставя финальную точку.

– Забери меня Эттивва, – заулыбался Викард, глядя на Истерро. – Ай да Бабник! А на вид – тихоня тихоней!

– Я его убил? – дрожащим голосом спросил Истерро, не решаясь посмотреть на останки монстра.

– Да, чертяка, в самую точку метнул, я промазал, а ты слету попал, не ожидал, ну герой!

– Боже милосердный! – прошептал Истерро, падая на колени. – Сжалься, Боже Единый, над грешным убийцей, недостойным носить белую мантию, прости мне, Боже благостный, невольный грех мой, я поднял преступную руку на чадо Твое, я…

Эрей рыкнул с досады, отвернулся и, безжалостно топча остатки клевера, подошел к окровавленному целькону.

– Э, Бабник! – позвал растерявшийся Викард. – Брось дурить, а? Тоже мне, грешный убийца!

– Боже Единый! – повысив голос, воззвал Истерро, закатил глаза и простер к Небесам тонкие руки. – Прости мне, Боже, я уподобился этому варвару неразумному, в затмении рассудка сделался истребителем Тени, охотником за черной кровью, мне полагается остаток жизни искупать вину постом и покаянием, не покидая больше стен Храма Твоего…

– Пояс Ясаны еще далеко, – повысил голос Эрей, – оставьте ваши обеты. Лучше помогите, целькон ранен.

Пару минут монах продолжал казниться и посыпать голову незримым пеплом, но игнорировать просьбу о помощи не получилось. Потому ли, что просил Эрей, потому ли, что в помощи нуждался целенский конь… Но скорее потому, что позвали его как лекаря, а в свой целительский дар он успел уверовать свято и непреложно. Нехотя встав, Истерро отряхнул порядком посеревшую мантию и поплелся на край поляны, к скрипящему зубами целькону.

Рана была скверная. Рваная, успевшая загноиться, она все время расходилась, расползалась, будто неведомый яд разъедал шкуру. Дэйв пренебрежительно фыркнул, скосив глаз на монаха, но показная насмешка дорого обошлась: бок дернулся, хлестнуло кровью и в глазах целькона мелькнула мольба.

– Ему не повредит, если его коснется светлый? – тихо усомнился Викард.

– Хуже не будет, – вздохнул маг, потрепав верного коня по холке.

– В каждой твари Божьей есть частица Тьмы и частица Света, так повелось от начала времен, – нараспев проговорил Истерро, простирая руки над раной. – Нет абсолютной Тени и абсолютной Белизны, как нет абсолютного Добра и Зла.

– Есть, – возразил Эрей.

– Что? – равнодушный к реальности монах слегка качнул головой в знак вопроса.

– Абсолютное зло. То, что вы убили сегодня.

– Это была Тень. Всего лишь Тень, несчастное существо, закодированное на убийство вашим сородичем. Я должен был попытаться снять код…

Под руками монаха все ощутимее разгоралось сияние, нестерпимо белое, точно снег под солнцем на вершинах Мельтских гор, но горячее, точно пар над источниками Инэлли. До мага вновь донесся рокот Океана, чуть слышный, на грани предчувствия, озарения, на краткий миг и тотчас смолк, оставив налет сожаления. Целькон учуял целебную влагу и задышал ровнее.

– Существует способ снять руну Хээн-г, и вы нам его показали. Твари, подобной этой, – маг кивнул на прах оленя, – в природе не существует.

– И напал на нас призрак! – не удержавшись, съязвил инь-чианин. – Расскажи об этом своему коняге.

– То, что на нас напало, – сухо парировал маг, – называется «экспериментальная модель № 442», побратим. Экземпляр, выведенный в лабораторных условиях подобно цельконам, но не ради породы и не с целью разведения популяции. Это монстр на раз, машина для убийства, паразит, овладевший телом и разумом оленя. Мы освободили давно околевшего зверя, и он истлел.

– Как такое может быть? – в изумлении Истерро на миг отвлекся от пациента и тотчас получил копытом по ноге, легонько, но ощутимо. Судя по удару, целькон приходил в себя. – Сколько же времени нужно, чтобы вывести подобную особь, эдакий, простите за сравнение, экстракт, зло в чистом виде? Нужно ведь найти способ обмануть природу, опровергнуть Слово Божье, столько трудов, упорства – и ради чего? Банального убийства?

– Чем не займешься со скуки, – пожал плечом маг, с оттенком удовольствия наблюдая, как сводятся края рваной раны, образуя плотный розоватый шрам на боку коня. – Не в гляделки же с Вечностью играть.

Истерро отвел, наконец, глаза от раненого и с интересом посмотрел на мага:

– И что? Все маги Камней так развлекаются?

– Не знаю. Говорят, первые пятьсот лет мы живем, как все. Потом начинаем чудить и спорить с мирозданием.

– Все у тебя, братко, не как у людей! – хихикнул Викард. – И не как у магов! Все тебе неймется!

– Но если вы правы, – не принял шутки монах, – если кому-то удалось вывести столь любопытную и опасную форму нежити, почему этот монстр не пошел дальше? Если его целью стало уничтожение всего живого, почему…

– Потому что я поставил в дубраве обелиск, – Эрей явно устал от долгих разговоров, но не видел лучшего способа отблагодарить за помощь. – Первой целью хээн-га стало убийство Флавиция. Вселенный паразит одержал победу, но олени не предназначены для выгрызания сердец своих жертв из-под доспехов. Да простит мне убитый король: его сердце похоронено под обелиском, в серебряном ларце. Впрочем, я вовремя вскрыл могилу и поднял труп: хээн-г уже подбирался к столице.

– Вы закопали сердце государя в месте его недоброй гибели, – понимающе закивал Истерро.

– И тварь гибридная бродила тут в ожидании чуда: вдруг кто раскопает, откроет ларчик! – подхватил догадливый Викард. – И как это охотники за сокровищами не добрались до сундучка, как не прознали!

– Ну, мало ли кто сюда добирался, – скромно поправил Эрей, любуясь извлеченным из-под плаща ритуальным ножом. – Перед вами я снял и Круги, и заговоры с клевера. Кому-то повезло меньше.

Истерро посмотрел на нож и предпочел не задавать вопросов; любознательный Викард тоже промолчал, надо полагать, из сострадания к ближнему. На языке инь-чианина вертелось множество вопросов, а в глазах горела жажда кровавых подробностей, но спросил он совсем другое:

– Вот что, други, скоро стемнеет, не пора ли нам отсюда сваливать? Целькон сможет ползти?

Гордый конь сплюнул в сторонку пламенем, довольно твердо встал на ноги и выдал краткий звук, подозрительно похожий на ржание. Викард и Истерро переглянулись, устав считать таланты богатой волчьей натуры, в ответ на призыв из чащи донеслось ржание, и вскоре обе кобылы, крапчатая и сивая, покорно опустив холки, прижались к бокам хозяев. Когда лошадки успели удрать в лес, для друзей осталось загадкой истории.

Эрей осторожно повел целькона, медленно, шаг за шагом, будто учил ходить малое дитя. Истерро доверил Иму могучему варвару, а сам норовил подобраться к больному боку Дэйва, долечить, влить необходимую тварюге Силу, – за что и получал в лицо всеми ветками, что мог хоть как-то придержать целькон: ожившая целенская тварь в белой Силе уже не нуждалась. Ветки тоже не жадничали, хлестали наотмашь, от души, и к концу краткого пути до наезженной дороги Бабник выглядел, точно семидневок бился с дикими котами: растрепанный, в изодранной мантии, со свежими царапинами на лице.

– Держись, твоя светлость, еще денек, – и весь двор будет гадать, какая из кошечек так тебя приласкала! – ехидничал бредущий сзади Викард. – Ничего, пусть не шрамы, царапины, все равно украшение!

– Посади его на лошадь, – прикрикнул маг. – И поддерживай.

Приказ чуть припозднился, будто Истерро, уловив опасения темного друга, преисполнился решимости воплотить их в жизнь. Собственных Сил у монаха оставалось так мало, что впору сравнить с каплей на дне осушенного бокала, и этой толикой он норовил поделиться с цельконом. От очередного удара хлесткой ветки Истерро упал и подняться уже не смог, уснув в падении.

Викард бережно поднял Бабника, уютно устроил на мощном плече; немного поспорив с заартачившейся с перепугу Имой, приточил ее повод к широкому поясу и неспешно зашагал по тропе. Шагов через двадцать показался, наконец, тракт, идти стало легче, да и целькон приободрился, но маг опять объявил привал у памятного дуба в четыре людских обхвата. По его совету великан пристроил спящего Истерро среди корней, спиной к стволу, точно в гигантское кресло усадил медитировать.

– А во сне он может выйти в Океан? – спросил инь-чианин чуть позже, у костра, когда вдосталь налазившись по дубраве, они насобирали хворосту, а великодушный целькон смачно плюнул в древнее, ухоженное кострище. У них еще оставалось немного хлеба и мяса, варвар надрал каких-то кореньев и пытался скостролить из них похлебку, и питательную, и вкусную одновременно.

– Он все может, – равнодушно бросил маг, поджаривая на прутьях грибы, – но не верит, а потому просто спит, норовя ухватить лоскут Силы у дерева.

– Это правильно, – улыбнулся инь-чианин. – Это он верно придумал, зря ты, братко. Деревья – они щедрые. А Чаша Океана имеет Дно, сам учил!

– Боже Единый! – пробормотал сонный Истерро. – Иногда этот варвар изрекает на удивление здравые мысли. Если при этом не видеть его глумливой рожи, – впечатление самое приятное.

– Нет, ну ты подумай! – хлопнул себя по ляжкам Викард. – В чем душа держится, а ирония хлещет, как вино из открытой бочки! Ты, Бабник, спи, а лучше просыпайся, пожуй, что Господь подкинул, и снова баиньки!

– Как целькон? – все так же сонно промурлыкал Истерро, не открывая глаз.

– Лучше, – заверил маг.

– Не пожадничайте, смажьте раны противоядием, тем, из глиссархов, очень уж нехорошие были рога у оленя. И варвара обмазать не забудьте…

– Подумаешь, царапины!

– Я сделал.

– Вот и славно. Он ведь за нас сражался… Знаете, я начинаю искренне любить вашего ручного монстра.

– Сам ты монстр!

– Викард, я о цельконе. Странно, что он кинулся в бой. Исконные враги целенских коней – глиссархи, прочие науке неизвестны.

– Науке неизвестны и хээн-ги, – пожал плечом Эрей, поднося ко рту монаха ложку с тремя каплями аргосской воды. – Цельконы не выносят паразитов.

– Как и весь здравомыслящий мир! – Светлый жадно слизал лекарство, щеки его тотчас порозовели, даже волосы заискрились от резкого прилива Сил; он отнял у Эрея ложку и засунул за щеку, точно ребенок леденец из жженого сахара; заговорил, причмокивая и коверкая слова: – Вегет ге вам, Тенным, такой элексиг под гукой, пей, не хоку!

– Голос Рудознатца! – прокомментировал маг, улыбаясь от души. – Потрясающая дикция! Вы все его указы так озвучивали?

– Да ладно! – отмахнулся Истерро, с сожалением вытаскивая вкусную ложку и потягиваясь. – Не так уж часто Лик Рудознатца баловал вас, грешных, указами. Так, молился во спасение душ. И все же я вам искренне завидую, советник. Впитывать совершенное безумие Аргоссы, пить из ее бесценных источников! Почему мы лишены этого блаженства?!

Эрей многозначительно хмыкнул и не стал в сотый раз поднимать вопросы прошлых дней. Поразмыслив, он сказал другое:

– Кто вам мешает, Истерро? Вы маг от рождения. Стена Аргоссы вряд ли вас остановит.

– Вы что, – от изумления Истерро вскочил, не доиграв смертельного недуга, – хотите сказать, что если я вдруг подойду к Стене, она меня не ударит, не откинет во внешний мир, оставит в реальности и даже пропустит?

– Вам проще, – заверил Эрей. – Вам, светлым, все дается проще. Быть магом вам не стоит ровным счетом ничего.

– Да, – чуть помедлив, согласился монах. – Нам достаточно родиться и захотеть развить способности во благо мира.

Эрей вздохнул:

– Нам нужно отречься от всего, что дорого. И умереть.

– Дед, я не знаю, что делать, как быть, помоги мне, дед!

Шарно Э’Вьерр, славный рыцарь, пал на колени у кресла старого Браганта, зарылся лицом, мокрым от слез, в ладони деда, не стыдясь слабости и не пытаясь ее скрыть:

– Что мне делать, дед? Моя жена умерла, мой сын отрекся от меня, что-то растет во мне, страшное, черное, я слаб перед этой Тенью, в человеческих ли силах одолеть ее?

– Ты не человек, – вздохнул старый Э’Вьерр, – ты уж прости.

– Я знаю, дед. Монахи просветили.

Брагант промолчал, дрожащими пальцами ероша волосы внука.

– Когда-то ты спас мне жизнь, – прошептал Шарно, устало садясь на пол подле кресла. – Лучше б убил. Ты думал о себе, о продолжении рода, об одинокой старости. Почему ты не подумал обо мне?

– Мой мальчик, я…

– Почему я не умер вместе с родителями?

Брагант в гневе притопнул, забыв о гнущем тело ревматизме:

– Я воспитал тебя один, поднял на ноги, победил, да, победил одолевавшую тебя Тень, сделал рыцарем, гордостью королевства, ты одержал достаточно побед, чтоб ныть и скулить тут безродным щенком! Встать!

Шарно вприщур посмотрел на деда, но подчинился.

– Не важно, что ты отныне знаешь, мой милый! Не важно, что думают о тебе другие. То, и только то имеет значение, что ты стоишь на самом деле. Узнай себе цену, мальчик, и если она невысока, не жалуйся на глупую судьбу. За все, случившееся с тобой, ответ – только твой.

– Да, дед, – рыкнул, вскинув голову, Шарно.

– Что ты хочешь, внук?

– Умереть человеком.

Брагант помолчал, потом улыбнулся:

– Ты всегда выбирал не дела, а деяния, мальчик. Ты слишком нечеловек.

– Спрошу еще раз: что мне делать?

– Выбрать достойный путь. Хочешь свести счеты с жизнью, внук? Перейди Границу Аргоссы! Если ты неугоден, Стена убьет. Сначала Тень, потом человека. Если же ты пройдешь…Ты все равно умрешь человеком, внук. Человеком. И станешь Сильнее.

Чтобы стать темным магом, нужно лишь умереть. Сделать глоток из Чаши и подыхать тринадцать дней, в конвульсиях и припадках, в блевотине, испражнениях, в грязи и крови, в боли адской и скрежете зубовном, мутируя, каменея, теряя рассудок и чувства. Он согласился, он не рассчитывал выжить, но хватило и Сил, и воли, кто-то внутри него, упорный, злой, скребущий по полу когтями, выжил назло Шарно Э’Вьерру, искавшему одной лишь смерти, звериной хваткой вцепившись в полотно бытия. Он продержался и умер в дозволенный срок. Чтобы очнуться бессмертным выродком. Магом. Эреем.

– Это бывает так трудно сделать, – добавил Темный после затянувшегося молчания. – Умереть добровольно, единым глотком. Да и мутация отвратительна. Ладно, – оборвал он сам себя и взглянул на затосковавшего Викарда, – оставим словоблудие и займемся обедом.

– Лучшая пища Белого брата – молитва и благие разговоры, – вздохнул огорченный монах, но от похлебки не отказался.

Они пообедали, достаточно плотно, хотя вечно голодный Викард вылизал походный котелок и смел крошки с самодельной скатерки. Инь-чианин кинул пару выразительных взглядов на целькона, но благоразумный Дэйв предпочел прикинуться смертельно больным и отлежаться в тенечке. На охоту целенскую тварь не тянуло; его сшитый из нездоровых фантазий организм счастливо обошелся дубовой порослью, горьковатой на вкус и спасающей от лихорадки.

Чтобы зря не тревожить раны целькона, решили заночевать в дубраве, даже с дороги сходить не стали. Истерро присел к древнему дубу, объяснив всем желающим слушать, что он (в отличие от некоторых) не может использовать Океан будто проходной двор при трактире, для него Высшая Сфера – храм, и входить в нее он намерен с подобающей храму торжественностью.

Эрей пожал плечом, – мол, вольному воля, – и спорить не стал. Устроился у костра, кутаясь в походный плащ, и задремал. Неугомонный Викард отправился в ночь за добычей, но вскоре вернулся ни с чем: после хээн-га в лесу почти не осталось живности.

Ночь выдалась славная, звездная, Истерро пытался рассуждать об астрономии, приводя примеры и тыча пальцем в небо, но Эрей после многих лет общения со Свальдом и сам мог поучить кого угодно, а у Викарда на все легенды имелась собственная байка и название звезды. Истерро взялся спорить и доказывать, но оба побратима в один голос попросили его заткнуться и не застить небо. Проявилась Эя Лорейна, Одинокая птица, и инь-чианин снова заговорил со звездой, делясь событиями прошедшего дня. Монах посмотрел на него, на звезду, снова на варвара, вздохнул и передумал язвить. Что до Эрея, он привычно окунулся в рыжее сияние и уснул до утра под звуки далекого менуэта. Снилась ему прохладная осень.

Наутро всех разбудил целькон. Темную тварь еще вело на резких поворотах, бок отзывался колотьем и нарывами, но конь готов был к новым подвигам и рвался в путь, заскучав от безделья.

Умылись рассветной росой (к вящему восторгу поэтичного монаха), позавтракали, точно птички Божьи, росою же (к угрюмому неудовольствию инь-чианина), подмели последние крохи, даже корой с голодухи не побрезговали – и отправились в путь. Эрей устроился между крыльями твари с предельной осторожностью, стараясь не задеть раненый бок целькона, кобылы фыркали, утешая вожака; равнодушный к их ласкам Дэйв как мог держал марку перед хозяином, а потому задал вполне приличный темп. Рысь оказалась для отважного коня слишком тряским аллюром, он быстро перешел в галоп, норовя оторваться копытами от земли; крапчатая и сивая приняли вызов, устроив между собой соревнование, и хотя Викард был существенно тяжелее низкорослого монаха, его кобыла ни на йоту не уступила сопернице. К обеду они уже были в Торпине, где славно и сытно погуляли в знакомом Викарду трактире и, решительно отказавшись заночевать, к затмению разглядели вдалеке ворота славного ристалищем Мантрея.

Из главы «Этносы Кару. Маги. Смерть и Бессмертие»

…Ошибаются те, кто считает Магов – бессмертными. Подлинного бессмертия нет в Мире Кару.

Ибо вне Аргоссы можно убить и Мага, сведя на нет его Силу, способную лечить собственные раны телесные. Маг, колдующий вне границ Безумной страны, рискует прежде всего жизнью, уходящей по мере того, как тает Сила, ибо источник у жизненных и магических Сил – один. Оттого Маги редко покидают Аргоссу, удаляясь от заветных источников.

Ошибаются те, кто считает, что нет смерти – в Аргоссе. Ибо Маги убивают Магов, выходя на поле волшебного поединка, растрачивая себя до последней капли, творя камни и их Силой одолевая противника.

А потому, сколь ни прискорбно, автор этих строк вынужден признать темный Магический Этнос самым бесполезным и бесцельным сообществом Разумных в Мире Кару. Потому что имея Силу – тратят ее лишь на себя. И имея Знание – не выносят за пределы своей темницы. Обладая бессмертием – лишают жизни себе подобных…

Муэдсинт Э’Фергорт О Ля Ласто

«Суть вещей»

11

Родственные души

Истерро в город входить отказался, резко засобиравшись в Столицу, в забытый в суете мирской, покинутый Храм. Он долго и красноречиво говорил о своем долге, об ответственности, возложенной на его плечи, о доверии и милости Императора; побратимы искренне восхищались его проникновенной речью, но не верили ни словам, ни голосу. Викард попытался уговорить, как уговаривают ребенка, но даже обещанные игрушки – трактиры и толпы потаскух – не возымели силы над решением монаха.

Истерро хотел побыть один, подумать, помолиться, ему было над чем подумать и что отмаливать, и это обесценило все посулы.

Чтобы не затягивать прощания, Белый Бабник вскочил в седло, в сердцах подхлестнул поскучневшую Иму; кобыла безропотно подчинилась, поворачивая к Ю-Чиню, лишь пару раз тоскливо вывернула точеную шею, ржанием призывая полюбившегося Дэйва, но быстро смирилась и набрала подходящий хозяину темп. Серебристая красавица стремительно скрылась за поворотом дороги, унося усталого седока в грязно-серой сутане.

В тот же миг солнце сверкнуло прощальным, запоздавшим лучом, и прозвучал сигнал закрытия городских ворот.

Эрей и Викард знали десяток способов проникнуть в город после затмения, один забавнее другого, но, огорченные отъездом монаха, они не стали мудрить. Викард посвистел под окнами инь-чианьской сторожевой башни, где привычно несли караул сородичи; что до Эрея, маг поднял Дэйва в воздух и попросту махнул через стену, закрыв коня в плотном кольце защиты: он помнил о безопасности и о количестве белых Братьев, державших магический купол над городом.

В Мантрее Дэйву стало хуже, темная тварь храпела и взбрыкивала, норовя повернуть обратно, прочь от бесчисленных светлых Кругов. Эрей проехал лишь пару кварталов и был вынужден отпустить целькона на вольный прокорм за крепостной стеной. Конь жалобно ржал, норовил ухватить зубами плащ, утянуть за собой хозяина, прочь от чуждой и обильной белой магии, но Эрей, в противовес коню, почувствовал себя лучше и уверенней, будто обрел желанного союзника там, где не ждал вовсе. Дэйв упирался и спорил, разрываясь между долгом и необходимостью покинуть хозяина, но Круги давили на сознание все сильней, бок болел нестерпимо, и конь сдался: ласково ткнувшись мордой в плечо мага, точно прося прощения за неведомые грехи, целькон резко взмыл в небо и на предельной скорости понесся прочь из города.

Эрей посмотрел ему вслед, досадливо дернул щекой и пошел через город пешком, выстукивая посохом замысловатую дробь, превращавшую сны горожан в кошмары.

Далеко за полночь он добрался, наконец, до дворца. Тот только начинал отходить от шумного бала, где-то еще играли ошалевшие, падающие с усталости музыканты, сад украшали провисшие ленты серпантина и лужи пролитого вина, чьи-то сорванные маски и перчатки; из кустов доносились звуки поцелуев и сладострастные стоны, до того откровенные, что даже маг завелся не на шутку. Ускорив шаги, он одолел исходящий похотью сад и вошел в открытые настежь, лишенные охраны ворота дворца.

Потратив толику Силы и щепоть каменной пыли, он сотворил пару призраков в гвардейской форме; те вытянулись в струнку и встали на часах, будто только сменили подвыпивших товарищей.

Если во дворец попытается проникнуть некто, несущий реальную опасность, Эрей узнает об этом первым. Он осмотрел вояк и остался доволен.

– О, наш грозный маг все также следит за порядком, – раздался насмешливый голос за спиной. – Следит – и опекает, следит – и опекает, опекает, опекает!

Конец фразы перешел в краткий злобный рык, и Эрей поспешно обернулся, ловя себя на том, что не почуял приближения противника. Совсем. Такое с ним случалось нечасто.

– Здравствуй, Лин, – тихо произнес он, склоняясь в полупоклоне перед принцем. – Рад тебя видеть.

– В самом деле? – не поверил Линар, саркастически изломив брови. В бороде его искрилась ранняя седина, темные кудри приминал венец, не уступавший императорскому.

Эрей пожал плечом и вместо ответа попытался пройти дальше.

– Ах, да! – удержал его брат Императора. – Наш грозный маг предпочитает правду. Как глупо с его стороны!

– Зато проще, – Эрей не без труда снял со своего запястья пальцы Линара; рука принца оказалась невероятно сильной и тяжелой.

– Тогда скажи мне правду, темный советник! – угрожающе прошипел принц, надвигаясь лицом на Эрея. На краткий миг магу удалось взглянуть в глаза Линара, прорвавшись сквозь фальшивый приторно-веселый блеск, и он отшатнулся от полоснувших по сердцу болотных огней. – Ответь мне: как я тебе нравлюсь – таким?

Маг резко отпрыгнул в сторону. Линара дернуло; принц почти упал, будто получил незримую пощечину или утратил опору, он ухватился за перила и тяжело задышал, пытаясь унять сердцебиение. Перед Эреем снова был человек, просто человек на грани сердечного приступа.

– Мне плохо, – прошептал Линар, протягивая дрожащую руку, – помоги мне, советник!

– Уже помог, – жестко ответил маг. – Поверь, таким ты мне нравишься больше.

– Беспомощным?

– Нормальным. И впредь держись от меня подальше.

Линар невесело рассмеялся, оттирая пот; было видно, что ему становится легче, и он цепляется за разговор, как за спасательный канат.

– Ты всегда держался подальше, советник. Я давно хотел спросить: почему ты спас моего брата? Не меня?

Эрею самому мучительно хотелось разобраться в давнем прошлом, но сейчас было не место и не время:

– Прости, Лин, мне жаль. Поговорим об этом позже.

Линар снова рассмеялся, теперь искренне, взахлеб:

– Ты полон противоречий, маг. Как мой любезный братец тебя терпит? Советник! Надо же!

В изнеможении принц сел на ступень, прислонившись спиной к массивной балясине. В сущности, он был уже немолод, младший брат Императора, и сорокалетний рубеж прошел четыре года назад, но он держался, всегда держался, не позволяя себе раскисать; он был борцом и заслуживал уважения. По мнению Эрея, уважение включало в себя поСильную помощь.

– Мой Круг защиты сейчас очень Силен. Не могу же я позволить Братству контролировать мое сознание.

Линар замолчал, задумавшись, потом кивнул:

– Я понял. Впредь я не войду в пределы твоего Круга, хоть искушение заслониться от Братства велико. Мне хорошо быть просто человеком.

– Верю.

Эрей поклонился и пошел дальше. Он миновал первый пролет лестницы, когда вслед долетел умоляющий крик:

– Ты такой же урод, я это чую! Как остановить реакцию?

Маг застыл, потом крикнул в пространство:

– Сними все золото, Лин. Золото и рубины. На тебе слишком много катализаторов. Носи побольше серебра. И топазы. Они оградят от Тени.

Он успел подняться на третий этаж, пачкая дорожными сапогами дорогие ковры парадной лестницы, когда уловил далекий вздох:

– Спасибо.

И ответил одними губами:

– Боюсь, не за что.

Они вернулись на восьмой день. У Эрея, мага и воина, не хватило слов, чтоб описать все пути, которыми пришлось им пройти и вернуться. Зачарованный лес, маленький ад для избранных, вывел их в слишком дикие и непонятные миры, чтобы рассудок справился с подобной ситуацией. Его рассудок попросту выбыл из игры, посмеиваясь с оттенком безумия.

Восемь дней, сотканных из нескончаемого ужаса и борьбы за право дышать, восемь бессонных, голодных ночей на грани отчаяния. И там, где у мага, убитого и отнятого у Смерти, не хватало Сил, там, где заканчивались упорство, и упрямство, и примитивное звериное стремление выжить любой ценой, а руки опускались, роняя посох, – мальчишка, сопляк, жалкий щенок тащил его на себе, открывая все новые двери.

Ни разу за весь путь Рад не выказал слабости. Ни истерики, ни банального нытья. Замкнувшийся в себе подросток, будущий властитель огромной Империи, в немом озлоблении продирался вперед, лишь изредка разрешая себе скупую недобрую улыбку. Эрей видел, что мальчишка рад выпавшим испытаниям, заставлявшим забыть о потере отца, позволявшим мстить, снова и снова. Эрей знал, что он держится на мысли о брате и матери, на том, что ему есть куда и к кому возвращаться.

У мага такой истовой веры не было. Но спасенный от стаи малец внушал уважение. Уважение же, по мнению Эрея, включало в себя поСильную помощь.

Он отбивал атаки, выплескивал Силу, крутился, сражался, нападал и уходил в глухую защиту, прикрывая собой государя, точно щитом. Он принимал на себя все удары, какие мог вынести и отразить. И неизбежно принимал те, что пробивали его Круг защиты, точно булавка скорлупу яйца. Он ощущал себя желтком, что каплю за каплей вытягивали чьи-то жадные губы. Некто пил его, не стесняясь, не церемонясь, неспешно, будто пьяный коктейль, причмокивал от удовольствия. Эрей вслух желал небесам подавиться и сдохнуть в припадке удушья. Возможно, Господь услышал мольбы, или Княже не к месту хлопнул по мантии дегустатора, но тот поперхнулся.

На краткий миг, решивший многое.

Маг не поверил себе, когда они вдруг оказались под крышей дворца. Подозревая ловушку, он добрых пять минут тупо пялился на гвардейцев, окруживших трон, и они с завидным согласием платили ему тем же.

Когда способность соображать проснулась и осторожно постучалась в висок, Эрей понял, что они вернулись. И вернулись до боли вовремя.

– Мама! – позвал Рад вдовствующую королеву, застывшую на троне. – Что здесь происходит, мама?

– Коронация вашего младшего брата, государь, – вполголоса проговорил Эрей, занимая позицию за спиной мальчишки, готовясь и к обороне, и к немедленному отступлению.

Рад гневно поискал глазами брата. Эрей указал рукой на смешавшийся строй вельмож Совета, и пытавшийся скрыться за богатыми плащами принц тотчас стиснул зубы и сделал шаг вперед.

В зрачках Линара что-то угасало, неуловимое, жестокое, и вместе с этим слабым блеском таяла его уверенность в себе и понимание законов мира, так удивившее Совет, познания, необъяснимые для семилетнего ребенка. Должно быть, во всей зале не нашлось человека, пропустившего взглядом Линара.

Кроме мага Эрея Темного. Тот смотрел на тень несостоявшегося узурпатора. Тень стремительно уменьшалась до нормальных размеров. Тень снова походила на мальчика семи лет от роду.

– Рад! – разрыдалась, наконец, королева и кинулась к спасенному сыну. – Мальчик мой, сыночек! Живой!

Все тотчас смешалось, все загалдели, кинулись к Раду, забывая про Линара, замельтешили…

Два взгляда застыли, скрестившись над всеобщим гвалтом. Два тонких взгляда, острых, как клинки мечей.

Два брата, не отрываясь, смотрели друг на друга. Молча расставляя все камни по местам.

– Мама! – звонко выкрикнул Рад, и хор поздравлений и славословий умолк, точно мир оглушило. – Познакомься, мама, это маг Эрей Темный. В прошлом рыцарь Шарно Э’Вьерр, спасший деда, восемь дней назад спасший меня, а отныне – мой советник и опекун. Что же ты молчишь, улыбнись ему, мама!

Улыбку королевы Сильвы маг запомнил. Так улыбаются на эшафоте жертвы своим палачам. Впрочем, уже через пять дней Сильва благословила выбор сына, доверив магу спасение столицы от хээн-га, кошмарного оленя, явившегося за сердцем ее мужа. Государыня так никогда и не узнала, какой ценой был остановлен хээн-г, и до самой своей смерти доверяла советам темного мага, редко слушая Белое братство.

Что до Линара, все постарались забыть о преступной поспешности Совета, как-то вдруг, нежданно для себя решившего короновать семилетнего принца в обход всех законов. Все, кроме самого Линара, успевшего познать тяжесть короны на голове и войти во вкус.

Все, кроме мага Эрея Темного, чуявшего пробудившуюся в принце Силу.

И кроме государя Рада, отказавшегося заковать брата в серебряные цепи и выслать в Святую Венниссу без права возвращения в Ферро.

«Жаль, – в который раз подумалось Эрею, – как жаль, что люди просят совета, чтобы не следовать ему. Эдакое неуемное любопытство плюс желание во всем поступать по-своему. Люди даже в импровизациях предсказуемы, Княже!»

Он добрался до своих покоев. В его любимом кресле мирно спал паж, подмяв под щеку конверт с печатью Императора. Маг знал, что в нем приказ явиться по прибытии в любое время суток, а потому не стал тревожить мальчика и обошел его широким полукругом, бормоча под нос:

– Как прикажете, государь, разумеется! Уже бегу.

Тихонько приоткрыв дверь спальни, Эрей скрылся в ее темноте. Вдоволь напарившись в ванне с отваром из болотных трав, он полистал «Кодекс ритуалов» и к рассвету провалился в глубокий сон без сновидений.

А наутро, как ни в чем не бывало, спустился к завтраку.

Императрица обрадовалась ему, как отыскавшейся игрушке, подскочила с места, роняя стул, захлопала в ладоши, но под изумленным взглядом Линара и гневным окриком мужа застыла и чинно, в соответствии с этикетом села и уставилась в тарелку. Лишь в быстрых взорах Рандиры, исподтишка бросаемых на мага, читалась неподдельная радость и облегчение. Государыня улыбалась и сияла, будто получила, наконец, поддержку, о которой молила небеса.

Это настораживало, хотя Рандира всегда недолюбливала Линара.

Император, хмурясь, осмотрел мага с головы до пят, убедился, что от него и не пахнет уже дальней дорогой, скривился еще больше, изо всех сил изображая раздражение, но было видно, что Рад фальшивит и доволен его возвращением. Эрей дернул щекой.

– Явился, не запылился, – буркнул Император, нарочито медленно пригубив вино и обращаясь в основном к брату. – А спросишь, где его черти носили, отмолчится, притворяясь статуей.

Маг дождался, пока слуги принесут столовый прибор и без дозволения государя сел одесную.

– Как вас любит сестра! – сказал ему Линар, сама любезность. – Какие разительные перемены! На твоем месте, бесценный брат, я бы призадумался.

– Призадумайся на своем, не помешает, – жестко ответил Рад, и Линар с легким поклоном признал, что шутка вышла неудачной.

Рандира покраснела, кляня себя за несдержанность, но гордость снова заставила позабыть этикет:

– В моей стране не принято лицемерить в присутствии вернувшихся из странствий друзей. В Инь-Чиане не стыдятся радости.

– Я полагал, ваша страна – это Империя, прекрасная сестра, – с улыбкой парировал Лин и промокнул губы салфеткой.

Эрей спокойно наблюдал. Младший брат Императора вышел к завтраку в сером камзоле, расшитом серебром. Под предлогом хорошего тона на нем не было ни единого золотого украшения, даже любимый перстень с рубином принц оставил в шкатулке. Впрочем, не было на Линаре и серебра, лишь крохотная серьга в левой мочке – слеза топаза в кружеве пресветлой руды. Слишком мало, чтоб оказать воздействие, жалкая попытка обмануть судьбу; впрочем, начало было положено.

– Твои воины примут участие в турнире? – спросил Император, когда слуги вновь наполнили бокалы.

– Я похож на глупца? – возмутился Лин. – Ввязаться в свару между Ферро и Сельтой? Упаси меня Единый! Да и не сдюжить моим молодцам против твоей хваленой Роты.

Принц кривил душой. Еще недавно его личная гвардия была лучшей на Светлой стороне и могла потягаться с армиями иных стран. До тех самых пор, пока молодой, честолюбивый Гонт не взялся за дело. И у Линара чесались руки испытать новоявленную Серебряную роту, доказать, что он по-прежнему лучший, а юный выскочка – не соперник в великом искусстве стратегии.

Впрочем, он был не только хороший воин, он был политик – не из последних в Хвиро – и твердо следовал старинному правилу: двое дерутся, третий делает выводы.

Эрей то и дело ловил себя на том, что бесцеремонно разглядывает этого странного человека.

В четырнадцать Лин поднял первый бунт против всевластия брата. Его жертвой стала любимая гончая Рада, безжалостно растоптанная копытами разгоряченного коня. Наученный жизнью молодой король охотился редко, подчиняясь лишь церемониалу встречи посольств, поощрявшему подобные забавы. И гончие для таких безнадежных случаев подбирались особые. Еще щенками они забирались от матери и отвозились лично Эреем в дубраву на прокорм хээн-гу. Те кутята, что исхитрялись выползти до рассвета к сторожевому дубу у тропы, до конца дней своих помнили дух абсолютного зла, скрытого в обыкновенном олене. Вместе с запахом крови растерзанных братьев они впитывали знание, что внешность бывает обманчива, и обретали чутье на Тень, как тело обретает иммунитет к болезням. Эрей вводил им сыворотки, подсыпал в корм различные яды, насылал мороки, он готовил их, как иной полководец готовит бойцов к грядущим битвам. И те псы, что выживали к концу обучения, становились незаменимыми сторожами, люто ненавидели темных магов, но Рада, извечного заступника и кормильца, обожали до судорог.

Линара гончие псы не любили. То и дело ворчали, скаля клыки, дыбили шерсть на загривке и отказывались повернуться хвостом. Эрей мог понять собак, но Лин выходил из себя всякий раз, когда затевалась охота.

В тот день его конь, чуя раздражение седока, потерял осторожность. Ведомый твердой рукой, он напал на лучшую из учениц Эрея, поджарую суку с потрясающим чутьем. Собака не успела увернуться и пала жертвой чужой кровожадности. Живо просчитав последствия, Лин собрал приверженцев и заперся в охотничьем доме, взяв в заложницы свою мать, вдовствующую королеву.

Взбешенный Рад в переговоры вступать отказался, взял приступом дом и примерно выпорол младшего брата на глазах у потрясенной матери.

В шестнадцать лет Линар отбил у брата фаворитку, первую серьезную любовь после многих шалостей и увлечений. Увел девицу прямо из спальни сгоравшего от страсти Рада, посадил на коня и дунул в заблаговременно укрепленный Аматон, город в провинции Антанна. Город продержался шесть дней, после чего сдался на милость победителя. На этот раз Рад церемониться не стал, кинул брата в подземелье, девицу же выдал замуж за шута – в наказание.

Из каземата Лин сбежал и вымолил убежище в Венниссе, поскольку отмерила ему судьба родиться с даром к светлой магии. Преследовавший беглеца король вспомнил, что Эрей когда-то настоятельно советовал сослать любимого братца именно в Венниссу, и хотя к тому моменту маг скептически отнесся к былой идее, Рад умерил свой гнев и позволил Линару начать обучение.

Святая земля утихомирила бунтовщика на три года, а в девятнадцать Лин опять пошел войной на брата, норовя испытать полученные навыки. Потерпев очередное поражение, он, наконец, высказал все, что наболело, и потребовал от брата хоть части отцовской земли под вотчину. Справедливый Радислав признал его право на клочок разросшегося королевства и пожаловал во владение ту самую Антанну, что когда-то укрывала бунтаря.

Линар такому исходу обрадовался. Антанна была бедной окраиной великого королевства, ни на что не годной, не имевшей ни камней, ни руд, с тремя жалкими городками да пятью деревеньками. Но Лин взялся за дело с умом, выказав стратегические таланты, коими впоследствии непомерно гордился.

Для начала он вооружил крестьян и лавочников и сколотил из них отряд, отбивший у кочевых племен выход к ю-чиньскому морю.

Исчерпав до дна невеликую казну, Лин приказал строить корабли. Кособокие плоскодонки с малым количеством парусов и неумелыми матросами составили боевой флот Антанны, никчемный в мире, чьи державы разместились на единственном материке, и затею принца подняли на смех многие из дальновидных и прозорливых политиков Хвиро.

Но Линара всегда тянуло к неведомому. В богатой раритетами библиотеке Венниссы, в тайных архивах нашел он сведения о чудесных оледеневших островах истинного Ю-Чиня, бывших тысячелетия назад центром древнейшей цивилизации мира. На поиски этих островов и отправил любознательный, жадный до запретного принц свои нелепые корабли.

Большая часть флота Антанны сгинула, не одолев сопротивления злого холодного моря, а те суденышки, что сумели вернуться, островов, по счастью, не нашли. Не потому, что Лик Рудознатца, Первосвященник Венниссы предал анафеме каждого, посягнувшего на берега островов, хотя и это имело значение. Просто отчаянные мореходы отыскали для господина нечто лучшее, чем осколок старинной легенды.

Два судна, уцелевших в скитаниях, привезли Линару богатство.

В безуспешных попытках отыскать острова, одолевая преграды и терпя лишения, как было впоследствии спето во многих балладах, корабли наткнулись на ракушечную отмель.

В мире, где камни и руды почитались, как творения Божьи, отголоски воли Его, были сердцем и кровью Сущего, им редко отводилась роль расхожей монеты: на них покупались троны и крепости, а чаще – оружие, достойное легенд. Для более прозаичных нужд Единый создал ракушки. Два корабля, груженных под завязку ракушечником, едва не черпали воду бортами, почти не двигались, ползли, норовя опрокинуться при малейшем порыве ветра, но дотянули, добрались, прочно сев на мель у самых берегов Антанны.

В единый миг область, никчемная и нищая, сделалась богатой и почитаемой. Крупные суммы разом уладили основные проблемы политики, а активные вложения в торговлю и сельское хозяйство лишь увеличили благосостояние Линара. Он собрал лучшее войско в Хвиро, отстроил флот, укрепил Аматон и прочие города; ряд новых завоеваний позволил ему расширить границы своей вотчины вдвое, а затем и втрое. При этом он неизменно платил щедрую дань Ферро, всей внешней политикой намекая, что и впредь не намерен нарываться на неприятности.

Но само существование богатой и сильной Антанны сулило принцу многие беды. Насмешки прочих держав над Ферро, вдруг ставшего разросшимся придатком малой области, потеря Радиславом авторитета в решении вопросов мира и войны, утрата многих союзников решили судьбу Хвиро.

Рад принял вызов. Вместо того чтоб корить брата и сетовать на злую участь, он собрал войско и за два дня занял Альтавину. Он прошелся по Хвиро, затыкая насмешникам рты. Возможно, ему не хватало денег и людей, но дарованный Богом талант полководца с лихвой покрывал недостачу. Эрей шел бок о бок с государем, привычно служа щитом и опорой, потому он был одним из немногих, кто знал: прежде чем слать сватов в дикий Инь-Чиань, Рад обратился за помощью к брату. И Линар ответил отказом.

Письмо, пришедшее с вороновой почтой, было убийственно кратким.

«Нет!» Одинокое слово припоминало Радиславу все обиды.

«Выпутывайся сам, братец! – шуршало дорогой бумагой ненаписанное послание. – Ты в жадности своей позарился на многое, жуй теперь, не подавись! А я посмотрю, как сельтские волки станут рвать тебя на куски!»

В тот день Сэнни впервые за семидневок заговорила с Эреем.

– Осада бессмысленна! – прошептала она, глядя в туманную даль. – Линар кормит Сельту, поит, вооружает. Многие его воины бьются сейчас на том берегу реки…

– Откуда ты знаешь? – насторожился маг.

– Он подождет еще пояс и пойдет войной на опустевшее королевство, на Ферро, понимаешь? Ему осталось совсем немного…

– Откуда ты знаешь? – с нажимом повторил Эрей.

– Мой брат служит у Линара, – чуть слышно прошептала фаворитка. – И сейчас я предаю его ради короля. Прошу тебя, советник, уговори Рада отступить. Мы потеряем многое, престиж, честь, славу – но не все! Я прошу…

– Не утруждай его, дорогая, – оборвал фаворитку появившийся из темноты Рад. – Я в состоянии справиться с проблемой. Я отправлю посольство в Сканву.

– Отведайте этих рябчиков, советник! – позвал Линар, любезно указывая на принесенное блюдо. – В своих благих для государства размышлениях вы рискуете уйти из-за стола голодным.

Эрей поклонился, отблагодарив за заботу, и сделал знак слугам. Те поспешили наполнить его кубок и тарелку.

– На кого бы ты поставил в турнире, брат мой? – обратился к Линару Император. – Съехался цвет рыцарства, я, право, растерян и раздавлен открывшейся перспективой.

Линар рассмеялся:

– Ну, мой государь, если нет достойнейшего в твоем собственном войске, я бы смело поставил на молодого Даго-и-Нора. Воителя, равного Эмберли, среди молодежи не найти. А главное, судя по слухам, мы знаем, кого славный селт изберет королевой турнира! Право же, он не промахнется и в этом!

С загадочной улыбкой Линар посмотрел на притихшую Рандиру, и государыня покраснела, точно девчонка.

Эрей прикончил рябчика и проговорил, обращаясь к пустому креслу перед собой:

– Кстати, государь, мы избавились от хээн-га.

Какое-то время царственные родичи продолжали разыгрывать свой невинный спектакль, потом застыли с открытыми ртами, уставившись на мага, меланхолично ковырявшего салат. Рад опомнился первым:

– Как ты сказал? Что значит: избавились?

– Устранили физически. Больше он вас не потревожит.

– Такое возможно? – недоверчиво уточнил Линар, разом растеряв любезный сарказм.

Маг кивнул.

– Но ты же сам утверждал, что не найдено пока способа… – начал было Рад, но Эрей перебил:

– Монах нашел способ. Ты просил пристроить его к делу? Я пристроил.

Он продолжал давний разговор, и Император не сразу понял, о ком идет речь, но быстро вспомнил о шутливой просьбе и согласно кивнул, потрясенно качая головой и отказываясь верить в избавление от давнего кошмара. Рандира смотрела на мага с привычным восхищением, и было ясно, что хээн-г пугал ее куда сильнее, чем государыне хотелось показать. Лин был потрясен настолько, что не донес до рта вилку с куском ветчины.

Таким Эрей видел его второй раз в жизни.

Впрочем, первый был не в пример забавнее.

Обретя союзника и разделавшись с Сельтой, Рад, успевший объявить себя Императором Хвиро, повернул войска на вероломную Антанну. В столице Сельты, Эминге, было найдено немало подтверждений словам фаворитки, Рад жаждал мести и крови, а потому не дал войскам передышки.

Младший сын Флавиция мог стать величайшим полководцем, выдающимся стратегом Светлой стороны, если бы не Рад. Старший брат был на голову выше во всем, за что брался.

Он взял хорошо укрепленную Антанну за тридцать дней, пустив в ход все свое дарование. Когда пал Аматон, и Император со свитой проехал в сорванные тараном ворота, на центральной площади поверженного города Эрей увидел плененного Линара, со связанными руками, на коленях перед братом-победителем. Маг так и не смог подобрать нужных слов, чтоб описать выражение лица склоненного принца. Занятная выходила гримаса.

Еще занятней стало, когда, не вняв совету мага, Император проехал мимо эшафота со словами: «Я не могу его казнить. Мне без него скучно станет!»

Антанна лишилась флота, армии, накопленных богатств; оставленному в живых Линару пришлось начинать с нуля, в чем он, по обыкновению, преуспел, но одно маг знал наверняка: скучно Императору при живом брате не было.

Было ему страшно интересно. Иногда просто страшно.

– Что побеждает хээн-га? – сипло спросил Линар, нажимая интонацией на каждое слово. – Что, советник?

Эрей пожал плечом:

– Все то же, ваше высочество, оружие старо как мир.

– Мне кажется, я догадалась! – захлопала в ладоши Рандира, и на этот раз никто ее не укорил; напротив, венценосные братья жадно уставились на государыню, требуя объяснений. Рандира открыто улыбнулась им и пояснила: – Что в светотени всегда побеждает зло и смерть? Конечно, рождающее начало, любовь! Ну что же вы рты раскрыли, скептики коронованные? Спросите у Эрея или… – императрица с сомнением осмотрела мага и вздохнула: – или лучше не спрашивайте. Что эта ледышка может знать о любви?

– Ну, он же был женат, – вступился за советника Император. – Давно, правда, еще человеком…

– Жениться и любить – не одно и то же, – философски заметил Линар, не упустив случая кольнуть государя. – Разные бывают обстоятельства.

– Женитьба без любви немногого стоит, – тихо возразила упрямая Ранди.

– О да, – согласился покладистый Лин. – Спасенного королевства, например, победы в войне… Не стоящие внимания мелочи.

– Брат, не зли меня, – предупредил Император и набросился на Эрея, как всегда отыскав крайнего: – Так что же убило эту тварь, говори!

Наслаждавшийся беседой маг промокнул губы и отбросил салфетку. Выдержав паузу, ответил:

– Светлый жезл. И конечно, – он слегка склонился в сторону Рандиры, – и конечно любовь, государыня.

После завтрака Император отправился на ристалище.

Там заканчивались последние приготовления, на многих трибунах еще стучали плотницкие топоры, подгоняя массивные скамьи, но императорская ложа была достроена: обитые бархатом и расшитые самоцветами седьмого ряда троны ждали высокородных гостей, развевались флаги держав, принявших участие в турнире, сияли на солнце гербы и девиз правящей династии, выложенный бериллами: «Ферро Инстави! Ферро и Бог во веки веков!»

Когда плотники завершили подгонку трибун и спешно удалились, освобождая дорогу жаждущей зрелищ знати, под громогласный вой начищенных труб, под рокот барабанов, в сопровождении маршалов турнира, Император Рад I шагнул под парчовый балдахин, защищавший ложу от беспощадного полуденного солнца. Восторженный рев толпы на миг заглушил трубы, и все, кто был на турнирном поле, на трибунах, в ложах, у ограждений как один склонили головы и колена. Вслед за Императором в ложу проследовали его венценосная супруга и принц Линар, герцог Антаннский. Взошел на свой престол отец Диксот, заменивший Истерро на высоком посту Гласа Рудознатца, расселись по местам представители вассальных держав.

Император поднял руку, подавая знак, Диксот встал и призвал собрание к благодарственной молитве Господу Единому. Специально привезенный из Венниссы хор затянул подобающий случаю гимн, на поле же вышли Сильные очищающей магией Братья, дабы оградить бойцов и зрителей от искушений и магических воздействий. По завершении светлого Круга все споры на ристалище решали только доблесть и быстрота оружия, так что зрители с понятным одобрением следили за монахами, с долей ехидства поглядывая на советника, стоявшего за правым плечом государя.

Эрея взгляды толпы забавляли, не цепляя даже краешком: эту строку в сценарий турнира вписал лично маг, согласовав с отцом Диксотом и Императором. Диксоту подобная честь польстила, что до Радислава – государь открыто поощрял любые меры предосторожности.

Пока монахи чертили Круг, советник без помех оглядел трибуны.

Распорядители расстарались, чтобы учесть иноземный политес и обычаи, вплоть до подставок под трости и шкатулки с противоядиями для склочной Альтавины, вплоть до плевательниц особой формы для олетской знати, заведшей странный обычай жевать смолу дерева Ям. Трибуны были разбиты по секторам и так умело подогнаны одна к другой, что главные противники были разведены по разные стороны ристалища, а между ними расположились страны, не принимавшие активного участия в турнире.

Как полагалось в любом приличном церемониале, значились в списках глашатаев зачинщики и ответчики. Вызов бросали знатные рыцари бывшего королевства Ферро, принимали его воители Сельты.

Эрей, щурясь от яркого солнца, осмотрел трибуны Сельты, Олеты и наконец задержал взгляд на воинах Антанны.

Мятежный брат Императора прибыл с малой свитой, но с такой впечатляющей охраной, будто боялся немедленного заточения. Правильнее сказать, он прихватил малое войско возжелавших принять участие в турнире, однако считанные единицы боевой сотни рискнули выйти на ристалище.

Свита Линара была совсем уж неброска и открыто старалась затеряться в толпе, слиться с креслами, дабы не мешать господину веселиться. Антанна не была богата истинной знатью, возносившей родословные едва ли не к Эттивве-Разрушителю; эта сонная окраина дала приют десятку мелкопоместных дворян сомнительного происхождения да с полсотни просадивших состояние купцов, весьма сходных обликом с дворянами. Подобную мелочь на императорский турнир, понятно, не приглашали. А вот с войском случай был особый.

Войско Линара в большинстве своем состояло из наемников, весьма знатных, родовитых, младших сынов известных фамилий. Костяк его составляли неугомонные селты, унюхавшие войну с Ферро и не упустившие шанса в ней отличиться. Вот эти-то селты не решались теперь шагнуть на ристалище, дабы не сражаться с братьями за ломаную ракушку, не переходить дороги прославленным Даго-и-Норам. Они свято верили в победу Эмберли и возносили за него молитвы Единому.

Налюбовавшись сотней, рассевшейся в креслах с самострелами на коленях, маг скользнул рассеянным взглядом чуть выше и потянулся к мешочку на поясе. На миг пригрезилось: высокий статный мужчина, темноволосый, медноглазый, сидит, будто наместник, над свитой, у ног его девушка с бледным лицом, теребящая черную косу, они говорят о турнире, о схватках и шансах… Видение схлынуло талой водой, оставив привкус угрозы. Верхние кресла вновь стали пусты: ни мужчины, ни девушки.

«Ни Лорейны! – невпопад подумалось Эрею. – А ведь обещала!»

В то же мгновение ему привиделся огромный змей; он летел по небу, тяжелый, неповоротливый, блестел на солнце аспидной чешуей. Что-то мешало его полету, клонило к земле; воочию маг увидел жало оперенной стрелы, нацеленной в самое сердце крылатого гада, ощутил себя несущим смерть наконечником, но тут Эрея окликнул Линар, и он вернулся в реальность.

На поле тем временем герольды зачитывали список зачинщиков.

Большинство выезжавших на ристалище рыцарей маг знал, иных даже с младенчества. Наслышан был о родителях, о славных наставниках, о регалиях и заслугах духовных. Сильны были рыцари Ферро, ничуть не уступая воинственным соперникам; и реяла над полем Алая Корона, ставшая стягом Империи.

– Доблестный рыцарь Эствик.

– Доблестный рыцарь Фигизмунд, сын Ратлика Меченосца.

– Доблестный рыцарь Праллет…

Имена, имена… Одних этих имен было достаточно для вызова на поединок. Они подобны были латной перчатке, брошенной под копыта коня. Сельтские трибуны шумели, гудели, поперек герольду прославляя своих, суля недругам многие неприятности. Ферры со своих мест отвечали на оскорбления хулой и издевкой, но до драки не дошло, и загодя заготовленные комья грязи в противников не полетели, хотя гвалт стоял невыносимый.

– Доблестный рыцарь…

– Доблестный…

– Доблестный рыцарь, пожелавший остаться неизвестным и на время турнира принявший имя Даритель.

Маг нахмурился, и почти тотчас к нему повернулся Император, требуя объяснений. Объяснения были излишни, да и ответчик выбран неверно, но то, что случилась импровизация в столь тщательно отрепетированном спектакле, сомнений не оставляло. По правилам каждый рыцарь, доказавший свою родовитость и храбрость, имел право принять участие в императорском турнире. Но если того требовали обеты или иные обстоятельства, имя рыцаря оставалось неназванным, и храбрость он доказывал уже на деле, рискуя жизнью и пытаясь снискать славу и чины на поле брани. Рисуя заново судьбу острием копья, как пели, не скупясь на сравнения, трубадуры.

В давние времена, когда турниры случались чаще, а странствующие рыцари не были в диковину, такие храбрецы, бывало, меняли ход истории. Эрей помнил, как безымянный рыцарь по прозвищу Хмель завоевал маршальский жезл кратким ударом копья, и воинственный Гарон обрел самого верного из союзников, Амидо Тан-Верби, победителя при Сарранторе и местечке Рахд. Помнил он, и как в Ростерском турнире дочь наместника досталась бедному дворянчику, возмечтавшему о великой доле, а оставшийся без жены барон Ле-Фогт пошел войной на область Льен, почившую под сапогами его армии.

Эрей крайне неодобрительно относился к безымянным храбрецам, но…

– Мы не можем его выгнать, – только и сказал он государю.

– Похоже, рыцарь будет биться на вашей стороне! – ядовито хмыкнул Линар. – Поздравляю с сюрпризом!

– Неужели он метит сразиться с сыном моим? – поддержал его Варт Даго-и-Нор, азартно потирая руки. – Тем интересней, черт возьми, тем веселее!

– Не оскудели земли Ферро героями, – философски вздохнул государь, слабым кивком принимая рыцаря.

– Это дело поправимое! – едва ли не в голос ответили Линар и сварливый Варт, мигом почувствовав симпатию друг к другу. О том, что Линар помогал Сельте в борьбе против Империи, эти двое предпочитали помалкивать, скрывая былой союз.

Представленных герольдом рыцарей славной Сельты встречали свистом и овациями, хулой и хвалой, как извечно водилось между селтами и феррами. Лишь Эмберли Даго-и-Нор выехал в круг в почтительной тишине и неторопливо раскланялся по сторонам светотени, как требовал обычай. Спешившись у императорской ложи, он обнажил красивую голову и склонил колено пред государем, пред своим отцом и прежде всего – пред дамой сердца. Волнуясь из-за красоты и важности момента, Рандира встала и повязала ленту на древко протянутого ей копья, благословляя оружие воина.

Трибуны тотчас ответили прославляющим ревом и здравицами в честь государыни и ее верного рыцаря.

После представления рыцарства Олеты, Альтавины, Антанны и ряда мелких княжеств, чьи витязи случились в Мантрее скорее случайно, чем приехали по приглашению, Император дал сигнал маршалам, и те объявили турнир открытым. На поле тотчас высыпали лицедеи, для народа выкатили бочки с пивом и молодым вином. Веселье понеслось, и до самой ночи продолжались гуляния.

На следующий день, в первый день состязаний, рыцарство показывало свою удаль на ристалище.

На полном скаку бойцы ловили копьями закрепленные на шестах кольца, стараясь превзойти соперника и уцепить за раз побольше, не потревожив опор. Срубали головы соломенным чучелам, поражали щиты в указанных точках, подхватывали прутики, разбросанные по ристалищу, не покидая седел.

Творимое действо слегка отдавало экзаменом; нечто подобное всем участникам пришлось пройти сразу по прибытии, чтоб получить жетон и доступ к основному турниру. Невозможно было выйти на ристалище, не доказав, что умеешь сидеть в седле, владеешь копьем и мечом, можешь двигаться в тяжелых латных доспехах. Уставом императорского турнира не одобрялось кровопролитие, и новички, едва взявшие в руки оружие, отсеивались довольно жестко.

Теперь же распорядители, как могли, усложняли задачи, выявляя способности участников с тем, чтобы в дальнейших сражениях свести воинов, равных по опыту и силе.

В том, что предварительные состязания выиграет Эмберли Даго-и-Нор, не сомневался никто; даже ферры отдали ему должное, когда он подцепил сразу двадцать колец, орудуя наконечником копья, что швея иголкой, и горделиво объехав ристалище, преподнес их государыне. Рандира понятия не имела, что делать с таким подношением, хотела связать кольца атласной лентой, но маг недаром стоял за тронами их императорских величеств, подсказал, не разжимая губ:

– Просто бросьте их обратно, государыня, в поле одно за другим. Эм их снова соберет на копье. Любимая забава сельтской молодежи.

Разволновавшаяся Рандира встала и под ласковым, почти родственным взглядом Варта, при поддержке мужа и отца сильно метнула кольца на ристалище. Отсутствие опыта не замедлило сказаться, снаряды полетели вразнобой, но Эм, превратясь в полуразмытую тень, исхитрился собрать все двадцать, будто чувствовал сердцем каждый бросок государыни.

Публика аплодировала стоя.

А затем, к вящему удивлению знатоков, никому не ведомый Даритель проткнул девятнадцать колец, и было видно даже поклонникам Даго-и-Норов: лишь отсутствие опыта и постоянных тренировок не позволили безымянному рыцарю превзойти фаворита турнира.

Больше Даритель не уступил сопернику ни в одной дисциплине, и к концу дня от общей группы отделились два явных лидера. Они возглавили категорию мастеров, и зрители вовсю шумели, делая ставки на претендентов. Все мечтали увидеть поединок эпохи, как моментально отозвались трубадуры, но все решал теперь жребий.

Завершился славный день, как и полагалось, фарсом. Десяток лицедеев, разодетых в пестрое тряпье, выскакали на ристалище, оседлав кто осла, кто палку, кто своего же товарища, и устроили состязания на метелках, до того потешные, что сам Император хохотал до слез.

Лишь ночью, после утомительного бала и затянувшегося пира государь призвал к себе мага и поделился с ним опасениями.

– Мои разведчики не смогли выяснить, кто же осчастливил нас присутствием, – вполголоса посетовал Рад, неодобрительно косясь на дверь, сквозь которую просачивался шум буйного веселья. – Они проследили, как он въехал в город, более того, один из них слышал, как Даритель назвал пароль на въезд. Но в Мантрее эти бездари его потеряли. Они клянутся исправить ошибку завтра же, но времени мало, маг, я должен знать, с кем имею дело. Турнир служит политике, мне самодеятельность не нужна, черт бы побрал этих охотников за чинами!

– Не горячись, – вскинул руку устроившийся в кресле Эрей. – Пускай пока позабавится. В том, как рыцарь собирал кольца, было что-то знакомое. Полагаю, я вычислю, кто он. У каждой школы свой почерк.

– Все говорит о том, что он местный, но на Ряд выше всех здешних вояк. Если б не косой удар сверху (помнишь? по чучелу?), я заподозрил бы девушку: этот рыцарь строен и гибок, как ива. Маг, я клянусь, я сгною распорядителей в вонючей яме, я их лично освежую твоими ножами! Прозевать девицу! Покрыть позором все рыцарство Ю-Чиня! Так и вижу: прославленный Даго-и-Нор сражается с бабой! – Император сдавленно зарычал и в ярости пнул поленницу у камина. Ароматные сосновые бревнышки раскатились по всему кабинету, стремясь уйти подальше от огня и разгневанного государя.

Маг приостановил поленце носком сапога, улыбнулся краешками губ и покачал головой:

– Не горячись, – повторил он государю с нажимом. – Ты ничего не знаешь, а выводы сделал и примерно наказал виновных. Есть способы удалить противника с поля, и не срывая масок.

– Эта дрянь вырвалась в мастера. Ты представляешь, что сотворит толпа, если почует, что Дарителя убрали?

– Толпа любит победителей, государь, – поднялся с места маг и потянулся. – Доброй ночи, завтра мы будем знать о Дарителе больше.

Веда об Ушедшем Боге

Жили Боги – каждый на Своей Стороне. Действовали согласно, управляя во благо, обустраивая и наставляя, оберегая от зла и несчастий, творя – на радость.

Долго правили Миром Боги. Пока не возжелали друг друга. Пока не спаяло Их единым целым горнило вечной Любви. Свет переплелся со Тьмою – скрутило и Мир. Потянулась Светлая сторона к Темной, сплющило каплю Мира, сместило магические полюса. Огонь вырвался из недр на Светлую сторону, Темную затянуло ядовитыми льдами.

Не выдержало сердце Ясаны, взорвалось; обломками верной спутницы заслонило солнце, и мерзлый холод овладел Кару.

И решили Боги, спасая Мир: раз нельзя вместе и порознь нельзя – уйти прочь. Единым целым. Единым Богом.

И сделалось по решенному.

А напоследок породили Они двух Сынов: Каменщика и Рудознатца – Князя Тьмы и Первосвященника. И еще Дщерь, Седовласую Деву, посредницу между Светом и Тьмой и привратницу при последней Калитке.

И было начертано в Высших Скрижалях – памятью Сыновьям: когда Руда познает Камень, и оправа найдет содержимое, когда встретятся Кольцо Некованое и Камень Мира – родится амулет Пустоты.

12

Турнир в Мантрее

Так начался знаменитый турнир в Мантрее, воспетый позже доброй сотней баллад, но каждой страной – по-своему. И годы спустя о нем много спорили, и дворянство драло глотки, доказывая правоту, вспыхивали ссоры и малые войны, и рассказы очевидцев ходили в списках по рукам. Эта неиссякаемая суета, сплетни, домыслы лишний раз доказывали понимающим людям, что не зря старался великий Император, и турнир удался как никогда. О нем говорили: приснопамятный турнир в Мантрее.

На второй день турнира пришла очередь именных поединков.

Разбитые на отряды рыцари тянули жребий, избирая себе соперника. Начали с новичков, которых публика принимала с тем же настроем, что давешних лицедеев, со смешками и язвительными выкриками. В данной шумихе было важно сохранить присутствие духа, не растеряться, не разобидеться, но показать, на что способен, и победить, завоевав пусть малую, но все же славу и известность. На одном из таких «желторотых» турниров некто Дар Гонт получил в награду чин лейтенанта личной гвардии Императора, и это грело души многих новичков, заставляя собрать в кулак выдержку и волю к победе.

Эрей не смотрел за новичками, хотя Линар постоянно цеплял его и спрашивал совета, не стоит ли обрядить рыцарей в шутовские колпаки для вящего увеселения публики, а прорвавшийся в императорскую ложу Викард не скупился на едкие комментарии, от которых Рандира то краснела от сдерживаемого смеха, то бледнела от открытого негодования. Богатырь устроился справа от Ральта, точно оруженосец при господине, даже меч придерживал для порядка, но Император и не думал его гнать, радуясь нежданной потехе.

Маг пристально оглядывал трибуны Антанны, надеясь снова выследить незваных гостей. Он чуял их присутствие и досадовал, что не может обнаружить странную парочку. Они были среди антаннов, но их там не было; Эрей не мог прорваться сквозь морок, наваждение, сотворенное несмотря на старания Белого братства, он прожигал взглядом трибуны напротив, изучая их с тщанием, достойным отдельной баллады, но наконец отступился, отвел глаза на скамьи склочных альтавов и в удивлении собрал охранный знак.

Они были там, медноглазый витязь и черноволосая красавица, закутанная в шкуру рыси даже в полуденный зной; удобно расположившись на богатых парчовых коврах, они вели неспешную беседу и наблюдали не за турниром, нет. Они бесцеремонно разглядывали императорскую ложу, к которой подобрались непозволительно близко, и обсуждали собравшуюся там знать. Встретившись взором с Эреем Темным, девушка прикрылась меховым веером, и тотчас маг потерял их, будто они провалились сквозь землю, ушли на Темную сторону, обернулись разгоряченным воздухом над ристалищем.

Маг потянулся за ними, пустил по следу каменную пыль, но его снова окликнул Линар, громко интересуясь мнением по поводу дерущихся юнцов. Вопрос был до того нелеп и наигран, что Темный не стал отвечать, но время оказалось потеряно, и незнакомцы ушли – не без помощи принца.

За новичками сражалась средняя группа рыцарства, и здесь уже всерьез ломались тупые копья, оружие вежливости, звенели мечи и первая кровь – досадная случайность – окропила утоптанный песок ристалища. На рыцарей этого этапа тоже делались немалые ставки, публика гудела, стучала сапогами, стараясь подбодрить избранников, вновь слышались проклятья селтов и ферров, а Император с Даго-и-Нором не таясь подсчитывали победителей и побежденных. Эрей за их спинами откровенно забавлялся ситуацией, зная наперед, что Рад стремится проиграть не слишком много, а Варт, точно читая мысли государя, выиграть с минимальным отрывом. То, что исход турнира уже предрешен, не было секретом для столь искушенных воителей.

В их планы неожиданно вмешались иноземные воины Линара, ломая расчеты. Они составили третью сторону, приняв под свою руку небольшой отряд Олеты и двух рыцарей, порожденных Альтавиной, – столь непривычных в мире, что на них пялились не хуже, чем на одинокого темнокожего бойца из великой Пустыни. Малоизвестные дворяне мелких княжеств Циня, отмеченные Светлой кровью и Силой, тоже старались держаться стягов благостного принца, воспитанника пресветлой Венниссы. Все вместе они представляли довольно грозный союз, бились с большим мастерством и азартом с теми, на кого указывал жребий. Их вмешательство свело на нет главный сценарий и разбило задуманное противостояние двух держав, не разрешивших основные споры во время войны.

Многие в императорской ложе и на трибунах понимали это, с нетерпением и тревогой ожидая схваток мастеров.

По обычаю Хвиро, мастерским боям отводилось лучшее время, пять часов до затмения, когда солнце сменяло свой гнев на милость и норовило укрыться за белесыми искрами пояса Ясаны, легкой пылью, окружавшей основное скопление камней.

Жара переставала мучить зрителей, жажда не отвлекала от главного действа; на трибуны подтягивалась знать, не захотевшая потеть на солнцепеке. Опоздавшие устраивались шумно, с руганью, сгоняя с законных мест обрадованных их отсутствием соседей, и все орали так, что не было слышно герольдов. По распоряжению Императора страже пришлось утихомирить особо буйных: решать тяжбы у бравых вояк не было ни малейшей охоты, поэтому они скоренько вывели с ристалища и правых, и виноватых, после чего споры на трибунах утихли сами собой.

Благородные рыцари Ферро и Сельты тянули жребий. Среди мастеров по благоволению судьбы не оказалось воителей иных стран, так что десяток сражался против десятка вкруговую.

Первым вытянул жребий Эмберли Даго-и-Нор, любимец публики многих стран. Ему достался не самый сильный соперник, славный рубкой на мечах Этьен Лагот. Рыцарь слегка побледнел, кланяясь фавориту, остальные заметно оживились, радуясь, что блистательный Эм разомнется не на их шкурах.

Лишь безымянный рыцарь по прозвищу Даритель досадливо хмыкнул, когда Эм проехал готовиться к копейному удару. Видно было, что и Даго-и-Нору не терпится проверить выскочку на прочность, но Эмберли привык уважать любого соперника и не дергаться по пустякам.

Маршалы турнира проверили оружие славных рыцарей, и по сигналу герольдов оба пришпорили коней, разгоняясь для атаки. Вот они опустили копья, закрепляя в упорах, вот сошлись на расстояние удара… В первый миг показалось, что Этьену Лаготу удалось увернуться от знаменитого таранного удара Даго-и-Норов, но через пару секунд рыцарь завалился на бок и вылетел из седла, неудачно застряв сапогом в стремени. Благородный Эм не бросился добивать противника, терпеливо дождавшись, пока того поставят на ноги оруженосцы, спешился сам, отбросив копье, и предложил сражаться на мечах, но Лагот не принял великодушия Эмберли и признал свое поражение.

Верный обещанию Эрей с интересом наблюдал за Дарителем. Тот пренебрежительно дернул плечами и чуть приподнял забрало, точно сплюнуть хотел, но передумал.

Когда пришла его очередь тянуть жребий, он не слишком утруждал себя выбором, помня, что среди отчеканенных на жетонах имен уже не было Эмберли Даго-и-Нора.

Ему выпал Сат Ван-де-Болм, довольно сильный рыцарь, славный многими победами, как на ратных полях, так и в спальнях прекрасных дам. Высокий статный воин, образец для многих поединщиков, он буквально излучал уверенность в исходе схватки, но, к удивлению Варта, Императора, беснующейся публики – и к своему собственному несказанному изумлению, – проиграл ее со второго удара. При первой сшибке рыцари сломали копья, их тотчас заменили оруженосцы, пропел рожок, в такт ему дрогнул неизменный плюмаж на шлеме селта, лошади взяли разгон, и даже Сат не понял, каким образом оказался в песке ристалища.

С трудом поднявшись, он не стыдясь поклонился победителю, благодаря за поединок и науку, признавая в нем великого бойца. И, едва доскакав до своих, принялся о чем-то рассказывать Эму.

Среди потрясенных зрителей лишь Эрей сохранял спокойствие и холодную голову. Ему приходилось видеть удар, сразивший Ван-де-Болма, последний раз лет эдак пятьдесят назад, когда Рад еще не родился, а молодой Флавиций любил потешить душу охотой и турнирами. Удар был доведен до совершенства, додуман, выверен до мелочей и подогнан под новые турнирные копья, но не узнать «Львиный Коготь» маг не мог.

– Ты учил меня чему-то подобному, – задумчиво проговорил Рад, обращаясь к советнику. – Ведь он опустил копье чуть ниже, будто метя в седло, а потом ударил снизу по верхней кромке щита, сначала рукой, потом всей силой лошадиного разгона. Я ошибся?

– Нет, государь, – ответил маг.

– И многих еще ты учил сражаться? – ревниво уточнил Император.

– Одного, – нехотя признал Эрей. – До вашего рождения, государь.

– Кто же удостоился этой чести?

– Мой сын. Но он оказался неважным воином и плохо усвоил науку. Он редко выезжал на ристалище.

Благородные рыцари продолжали тянуть жребий, избирая себе соперников, и славный Эствик одержал красивую победу над Васс-Прелингом, сельтским ротмистром, а доблестный Праллет уступил в схватке с О’Дьенном.

Закрывать турнир выпала честь Фигизмунду, сыну Ратлика Меченосца, известного в Ферро рыцаря. Он сшибся с благородным Голдером И-дель-Питтом, знатным копейщиком, но супротив ожиданий сумел выбить противника из седла и вынудить к бою на мечах, завидуя отцовской славе. И-дель-Питт и сам был лихим рубакой, так что удача отвернулась от зарвавшегося рыцаря, но ценой довольно сложного финта и вывихнутого предплечья Фигизмунд выбил оружие из рук Голдера, тем самым положив конец затянувшемуся поединку.

Зрители были в восторге, Линар кусал тонкие губы и переглядывался с раздосадованным Вартом, Император не знал, хмуриться или ликовать. Вопреки его расчетам ферры с незначительным отрывом повели в категории мастеров.

На второй и третий день турнира продолжались поединки по жребию. Рыцари меняли противников, сшибались, отдыхали, сходились снова. Те несчастливцы, что проигрывали три схватки подряд, выбывали из турнира. В перерывах между битвами знати простой люд состязался в стрельбе из лука, в кулачных боях и боях на дубинах. Здесь были свои любимцы, свои превозносимые до небес имена, и споры разгорались пожарче, чем в застеленных коврами ложах.

К концу третьего дня, в первых тенях затмения, герольды прокричали имена победителей турнира в группе мастеров.

Ими оказались Тойт Фигизмунд, Жатин О’Дьенн, Эмберли Даго-и-Нор и темная лошадка Мантрея, безымянный рыцарь по прозвищу Даритель.

Из этой четверки лишь у двоих, у прославленного Эма и никому не известного Дарителя, не оказалось на счету ни одного поражения.

Рад обреченно вздохнул, состроил приличествующую случаю торжественную мину и громогласно возвестил, что назначает предводителем армии Ферро, олицетворяющей Империю, славного рыцаря Дарителя, помянув его вполголоса недобрым словом. Что до армии воинственной Сельты, то ее поведет знаменитый вождь, сын маршала Варта, Эмберли Даго-и-Нор.

По обычаю Ю-Чиня на четвертый день начинались состязания, названные «малыми турнирными войнами» или общим турниром. Назначенные Императором полководцы набирали отряды из заявленного в списках рыцарства и вели их на врага, прилагая все старание и все таланты, чтобы добыть победу.

Эмберли Даго-и-Нор, прирожденный полководец, признанный вождь, недостатка в добровольцах не знал. Ему достаточно было кинуть клич и вытянуть руку с жезлом, как рядом с ним выстроились все рыцари, заслужившие право биться в финале, все, кроме желторотых юнцов, по негласным законам Сельты не допускавшимся к подобным баталиям.

Рыцари один знатнее другого, славные именами и деяниями предков, ротмистры, сотники, полковники регулярной армии воинственной державы выезжали и склоняли копья перед Эмом, клянясь сражаться по кодексу и не уронить чести полководца. Эмберли Даго-и-Нор принимал их величественным, королевским жестом, указывая подобающее званию место в строю, и был несказанно хорош, так, что дамы на трибунах ахали и утирали слезы платочками. К Эму под начало пошли рыцари Антанны, урожденные селты, а вслед за ними все те, что составляли основу третьей турнирной армии.

Когда войско его было собрано, Эмберли Даго-и-Нор, слегка рисуясь, подскакал к балкону императорской ложи и испросил благословения дамы своего сердца. Покрасневшая от смущения Рандира, оказавшаяся в крайне щекотливой ситуации, была вынуждена осенить Единой чертою вождя вражеской армии. Но поскольку данный жест вполне отвечал замыслам Императора, тот промолчал и благосклонно кивнул сельтскому воину.

У Дарителя дела шли хуже. Ферры смотрели на незнакомого выскочку с вполне понятным неодобрением, они привыкли, что в бой их вели Фигизмунды или на крайний случай Эствики, древние фамилии, покрывшие себя бессмертной славой. Подчиняться темной лошадке, какому-то безымянному нахалу знатные рыцари не собирались без особого указа Императора.

Даритель подождал секунд восемь или десять, больше для приличия, после чего, чуть ли не радостно, поскакал к рядам новичков и бросил клич, давая желторотым редкий шанс проявить себя в деле. На его призыв тотчас откликнулись все, кто не дурак, как один ткнули шпорами коней, загалдели, не веря своему счастью. Зычным криком Даритель успокоил самых буйных и взялся за наведения порядка. Оказалось, он довольно пристально следил за их поединками, и добрых копейщиков определял в один отряд, показавших себя мечниками – в другой. В особый отряд попали ловкие наездники, творившие на лошадях чудеса изворотливости. Юнцы обнажали головы пред командиром, клянясь идти за ним к славе и победе, и Эрею даже из императорской ложи видны были их глаза, горящие жаждой битвы и святой верой в полководца. За один его призыв они готовы были души заложить темным Силам, за удар по именитым рыцарям враждебной державы они собирались эти же души отдать Милосердной Деве, но не подвести командира.

Из основной группы рыцарей отделялись то один, то другой, озираясь на товарищей по оружию, скакали к новому полководцу в надежде заменить младшего брата или сына, а то и просто пристыженные тем, что провозглашенный Императором вождь вынужден вербовать войско среди желторотых. Замены Даритель не принимал, и дяди, отцы, братья становились ротмистрами, присягая на верность полководцу.

Добрый пример, равно как и дурной, в военном деле имеет великую силу, способную менять ход сражения. Воодушевленные смелостью соседей, в строй становились прочие рыцари, клялись в беспрекословном подчинении и делились на отряды без разбора чинов и званий.

– Какого черта происходит? Что творит твой сукин сын? – не выдержал Линар, нагибаясь к брату едва ли не в угрожающем жесте.

– Войско, – спокойно парировал крайне довольный таким поворотом Император. – Регулярное войско, мой милый.

– Посмотрим, каково это войско в деле, – усмехнулся умудренный Варт. – Сможет ли сладить с таранным ударом нашей кавалерии?

Действительно, Эмберли Даго-и-Нор, понаблюдав за действиями противника, столь же обстоятельно занялся своими бойцами. Отделив должный резерв, он выстроил конницу согласно сельтской традиции, как говорили зубоскалы, плюмаж к плюмажу, и ристалище на стороне воинственной Сельты запестрело павлиньими перьями, зазвенело на ветру бубенцами. При виде знаменитого клина, нацеленного на таранный удар, трибуны затаили дыхание, почти обреченно оглядывая ферров: лучшая конница Хвиро готовилась к атаке.

– Забавно, – сказал Эрей. – Ему бы лучников да пару катапульт…

– И от хваленой кавалерии… – хмыкнул Рад, но продолжать не стал, щадя чувства державных гостей.

Викард открыто издевался над всем ристалищем, не деля на своих и чужих:

– Сюда бы малый отряд со Скалистого острова!

– И что? – заинтересовался Император, неравнодушный к боевым возможностям Инь-Чианя.

– Всех бы положили, – без тени сомнения выдал Ральт Рваный Щит, – да еще бы в городе позабавились. Ох уж эти ваши игрища. Баловство одно!

– Легко вам вздор нести! – неожиданно рассердился Варт. – Что ж вы, например, – бесцеремонно ткнул он в Викарда, – простаиваете за спиной своего государя, вместо того, чтобы спуститься на ристалище да бросить вызов лучшему из лучших? Или на худой конец этому Дарителю треклятому?

– Что, прям щас? – хмыкнул великан, хитро щурясь на солнышко. – И оставить народ без забавы? Да за ради Единого, только крапчатую свистну!

– Завтра, – осадил его Эрей. – Я говорил уже. Потерпи.

– Да ладно, успеется обоим бока намять! – отмахнулся Викард, фыркнув в усы. – Тоже мне забота!

На ристалище тем временем Даритель дал последние указания воодушевленной молодежи, и оба войска подали сигнал готовности к сражению. Маршалы приняли сигнал, герольды протрубили, призывая публику к полнейшей тишине.

Император встал и, с удовольствием осмотрев малые армии Дарителя и Даго-и-Нора, разрешил начинать.

Эмберли Даго-и-Нор церемониться не стал, решив покончить с балаганом единым ударом. У него были причины для столь самоуверенного хода, и кавалерия, берущая разгон, идущая смертоносной лавой, красиво, мощно, точно убийственный многоногий дракон, не оставляла соперникам шанса.

– Хорошо идут! – не выдержав, прошептал Император, впиваясь пальцами в подлокотники. – Эх, черти! Держать, держать удар!

Навстречу именитой коннице, набирая ход, рванул небольшой отряд копейщиков, тоже неплохо, слаженно, легко, но столь явно проигрывая в мощи, что трибуны разочарованно взвыли, а чувствительные дамы прикрылись веерами. По сигналу рожка упали копья Сельты, выискивая жертвы в рядах противника, ферры ответили тем же; в тот же миг, точно осознав ошибку, Даритель выслал второй отряд латников, те нещадно пришпорили коней, догоняя товарищей, но было поздно. Первые ряды столкнулись.

В первый миг невозможно было понять, что творится на ристалище.

Селты ударили, жестоко, беспощадно, беря числом и умением; часть ферров приняла удар копья, молокососы попадали, пытаясь уцелеть под копытами боевых коней, но большинство увернулось, отказываясь бить по врагу, прянуло в стороны, заставив многих селтов оглянуться в недоумении и досаде, – и эта досада привела их к поражению. Пущенный вдогонку второй отряд бил наверняка; за финтом последовал прямой атакующий удар, и на острие шли ветераны, достойные рыцари, прошедшие с Императором многие войны, бившие селтов в боях за Империю. Сзади напирала жаждущая схватки, жаркой сечи молодежь, готовая добить любого усидевшего в седле, и от ее ударов валились на землю бывалые воины.

– Что же это, Господь Единый! – прошептал побледневший Даго-и-Нор.

– Он щедр, – проворчал Эрей. – Еще бы! Даритель!

– В чем дело? – кратко спросил Император.

– Он подарил соплякам «Львиный Коготь».

– Зараза! – одобрительно ругнулся Рад и больше от схватки не отвлекался.

Выдержки Эмберли Даго-и-Нора хватило на то, чтоб не послать в общую свалку резервный отряд.

Скрестив руки на груди, молодой полководец с мрачной улыбкой наблюдал за творимым безобразием и ждал продолжения. Его воины, закаленные в походах и битвах, выбирались из свары малыми группами, хватаясь за мечи, но их уже ждали. Те самые, отобранные Дарителем мечники, покинувшие седла еще до боя.

Такого не ведала традиция «малых войн», такого еще не знавали в рыцарском мире, а потому и запрещающих указов в списках герольдов не значилось. Даритель не дал повода остановить турнир, но обрел немалое преимущество. Свежие, не побывавшие в деле бойцы брали в оборот оглушенных падением селтов, зачастую лишенных щитов, атакуя уверенно, наверняка. Феррских мечников надежно защищал закон, запрещавший конникам атаковать пеших воинов, и под его прикрытием они вывели из игры многих знатных рыцарей Сельты.

Часть кавалерии обеих армий усидела в седлах и двинулась к своим позициям, стремясь выровнять ряды и снова атаковать, но селтов и здесь ждал неприятный сюрприз. Те самые молокососы, ловкачи и трюкачи, что рассыпались перед ударом лавы, выровняли строй и встретили малые группы всадников подобием таранного удара. Завязалась новая схватка, новая отчаянная сеча, где копье встречало копье, меч сходился с мечом, где не будь противник вымотан первой атакой, у юнцов не осталось бы и малого шанса, а так они сражались почти на равных.

Даго-и-Нор не позволил хозяйничать на своей территории: часть резервного отряда двинулась на наглую молодежь, и ту точно ветром сдуло в такт сигнальному барабану ферров. Тогда резерв двинулся на мечников Ферро, готовый спешиться и мстить за товарищей, но навстречу двинулась резервная кавалерия Дарителя, и под ее прикрытием мечники отступили к лошадям. Запели рожки, зарокотали барабаны, и общая свалка в центре ристалища понемногу рассосалась, оставляя на песке раненых и помятых копытами. Таких оказалось великое множество, и монахи, пользуясь перерывом в сражении, поспешили выслать на поле целителей. Появились носилки, увечных унесли в лазареты; было несколько серьезных ранений, но на этот раз обошлись без жертв, чем Император остался доволен.

Когда обе армии выровняли строй, оказалось, что численный перевес на стороне ферров, к тому же Даритель сохранил почти всех своих ветеранов. Безымянный рыцарь времени терять не стал, занявшись перестановкой войска, и теперь уже рыцари подчинялись ему беспрекословно, уверовав в гений своего предводителя.

– Ты знаешь, кто это? – вполголоса спросил Император, обернувшись к Эрею Темному.

– Да, государь, – с легким поклоном ответил советник.

– Так расскажи мне!

– Не теперь, государь, – отрезал маг.

Император нахмурился, но, осмотрев притихшую ложу, согласно кивнул:

– Ладно, как хочешь. Ответь только: я прав?

– Нет, – маг кратко хмыкнул и указал рукой на ристалище, точно хотел показать, что на такую изобретательную жестокость женщина не способна.

Эмберли Даго-и-Нор тоже позволил себе ряд нововведений. Изумленный поначалу столь явными вольностями в турнирном регламенте, он с энтузиазмом принял правила игры и взялся за дело, горя нетерпением испытать себя в новой забаве. По трибунам пронесся тревожный шепоток.

– Э, любезный брат мой! – подал голос Линар. – Похоже, теперь оба полководца готовятся к нешуточной схватке. Посмотри, сын нашего друга Варта тоже формирует полк пехоты. Видишь, он отделил резервный полк, теперь разбил кавалерию на два фронта. Так и представляю себе поле битвы, и не жалкие десятки под началом Даго-и-Нора, а знаменитую сельтскую армию во плоти! Клянусь Возвращением Господа, сейчас твоему хваленому выскочке не поздоровится!

– Не туда ты смотришь, возлюбленный брат, – весело ответил на это Император. – Поверни венценосную голову левее. Что он делает, советник? Какого вурдалака, прости Единый, с лошадей снимают доспехи?

– Он облегчает часть конницы, государь. Видишь: рыцари оставляют копья оруженосцам? Они будут сражаться мечами.

– Ну хоть щиты им оставил! – расхохотался напряженный Варт. – Как они выстоят против моих копейщиков?

– Нет смысла идти в лоб против твоей кавалерии, маршал, но если легкой конницей ударить с фланга… – Император заулыбался, с нескрываемым интересом поглядывая на Дарителя, но тотчас гневно нахмурил брови: – Хей, стража! Остановить лакея! Ну что же вы, маршал, позорите сына! – укорил он раскрасневшегося Варта. – Упредить пытаетесь, а зачем? Пусть мальчик сам добудет победу. Если сможет. Надо же: легкая турнирная конница! Да он гений, кем бы ни оказался!

– Сдается мне, братец, ты-то должен знать своего полководца, – не сдержался Линар. – Не откроешь ли нам секрета?

– Знать все – так утомительно, – протянул Рад, подмигивая брату. – Эрей, похоже, слышал о нем, спроси советника, если желаешь.

Спрашивать Эрея о чем бы то ни было Линар не пожелал.

Позабытая всеми Рандира кликнула служанку, велев принести льда с ледника. Шустрая девушка кинулась исполнять приказание, но была перехвачена магом. Эрей придержал служанку, проткнув посохом долгий подол, и протянул Рандире чашу со льдом, пожертвовав толику Силы.

– К вашим услугам, государыня, – тихо, но твердо сказал он, пристально глядя на Рандиру. – Пусть девушки служат вам в ложе, ни к чему им сновать среди солдатни. Нет нужды.

Императрица кратко взглянула на мага, на перепуганную до полусмерти служанку, потом на мужа, увлеченного творимым на ристалище, покорно приняла чашу и кивнула.

– Спасибо за заботу, советник, – в ее голосе, точно в поданной чаше, плавился лед. – Что бы мы делали без вашей опеки?

Эрей поклонился и отступил, но за мага ответил Ральт Рваный Щит:

– Пировали бы в чертогах Эттиввы. Не научил я тебя благодарности, дочь!

– Да ладно, вождь! – встрял в беседу и Викард. – Женское дело нервное. Смотри, они готовы начать. Будет теперь потеха!

Доселе молчавший отец Диксот с тревогой обратился к Раду:

– Господин мой, я вижу, рыцари намерены драться на смерть, отстаивая честь и победу. Не остановить ли сражение в эту минуту, пока не пролита напрасная кровь и цвет рыцарства Хвиро находится в полном здравии? Наше Братство не поощряет подобных кровавых зрелищ.

– И в самом деле! – усмехнулся Император, обращаясь к Варту. – Еще передерутся сгоряча. Может, ну их к лешему, остановим турнир и пойдем пировать назло недругам?

– Ну уж нет! – вспыхнул старший Даго-и-Нор, подскочив в праведном гневе. – Пусть сражаются до конца, и Ушедший Господь нас рассудит!

– И вы не против нововведений? Право, я сомневаюсь, нет ли оснований для прекращения битвы, все это так непривычно…

– Не вижу причин останавливать бой! – отрезал Варт, прекрасно понимая, что в данный момент победа останется за безымянным выскочкой из Ферро.

Император удовлетворенно кивнул, не скрывая, что иного ответа не ждал, и подал сигнал начинать.

На этот раз Даритель ударил первым. Не дожидаясь хода прославленной кавалерии, он двинул вперед пехоту, наметившую атаку по флангам, а потом по центру прошла конница, набирая разгон.

– Точно мечом удар упредил, – одобрительно прошептал Император, жестом подозвав Эрея. – Выставил щит и ударил на опережение.

Маг не ответил.

В этот миг пронзительно запели сельтские рожки, и мощной волной стронулись с места латники, опуская копья для удара, колыхнулись знаменитые на весь мир плюмажи из павлиньих перьев, зазвенели бубенцы, лава пошла, все быстрее, быстрее, и тут стало понятно, что и Эмберли ввел ряд новшеств в привычный турнирный бой. Могучие кони Сельты, особая порода, гордость страны, шли точно летели, поражая воображение, за счет скорости сводя на нет преимущество в атаке Дарителя. Красивым рывком они одолели середину ристалища и устремились дальше: уязвленный Даго-и-Нор навязывал противнику бой на его территории. Император схватился за подзорную трубу и не удержал восхищенного вскрика:

– Он облегчил свою кавалерию! Варт, ваш сын создал нечто среднее, полутяжелый полк! Он оставил лошадям лишь маски да нагрудники, Боже Единый, какого же черта они не валятся от смещения центра тяжести!

– В бою случается всякое, – пояснил польщенный похвалой Императора Варт. – Бывает, лошадь теряет доспех. При вашем деде, короле Гароне, мы проиграли сражение лишь потому, что у одной из кобыл на пике атаки слетела часть панциря. Зараза на всем скаку, на разгоне лавы рухнула, потеряв равновесие, завалила соседок, сбила задние ряды и сломала атаку кавалерии. После этого случая мы обучаем лошадей…

– Сошлись! – рявкнул азартный Викард. – Всем ударам удар! Сейчас начнется! У-у-у-уух!

Лязг и скрежет на миг заглушил вопящие от восторга трибуны, истошно заржали лошади, послышались стоны и боевые кличи, в которых «Корона» странно мешалась с «Тремя Крестами». Удар был страшен. На полной скорости, лоб в лоб встретились два тарана, столкнулись, задрожали и рассыпались в прах. Селты выиграли в скорости, они всегда побеждали в точности и красоте удара, но разгон Ферро оказался мощней: закованные в полную броню всадники и кони задавили противника тяжестью доспехов. «Львиный Коготь» и здесь дал ряд преимуществ, хоть и не столь серьезных, как мнилось Дарителю. В большинстве своем Сельта усидела в седлах и прошла сквозь строй Ферро, оставив на поле выбитых копьями рыцарей. Точно так же и ферры, теряя товарищей, проскакали дальше, метя атаковать Даго-и-Нора, но тот погнал против них резерв.

Положение Дарителя сделалось незавидным. Первый выигрыш в скорости дал Эмберли заметное преимущество: отвоевав ценой многих жертв возможность биться на территории врага, он подарил второму отряду место для разгона и маневра. С трудом восстановивших строй ферров атаковала та самая, знаменитая тяжелая кавалерия, полностью закованная в броню, беспощадная, точно серп Седой Девы.

Линар, забыв о приличиях, вырвал трубу из рук Императора, расхохотался, кусая губы от нетерпения, от предчувствия разгрома ненавистной армии, но…

Гулко зарокотали походные барабаны Империи, выстукивая незнакомый доселе сигнал к отступлению. Шедшая в атаку конница совершила изящный маневр, прянула в стороны, неожиданно обнажая сплотившиеся за ней ряды пехоты, и, щетинясь копьями, наметила атаку с флангов.

– Он жертвует пехотой! – закричал пораженный Линар.

– Он побеждает, – отрезал Эрей. – У селтов нет выбора.

В ложе воцарилась тишина, лишь Варт, стиснув голову, просипел:

– Храни их, Единый! Это жестоко… жестоко… Они не нападут на пеших!

Сельтские рыцари не смогли раздавить пехоту, довольно умело изображавшую полную растерянность и топтавшуюся на месте. Турнирные правила запрещали атаковать пеших, выбитых из седла противников, а если те отказывались признавать поражение, принуждали спешиться и биться на мечах. Первые всадники натянули поводья, осаживая разгоряченных лошадей, сбивая лаву в неприглядную кучу, теряя копья, щиты, падая от столкновений и напора задних рядов. Рожки пели, надрывались, Эмберли видел опасность, но и привычные сигналы не могли предотвратить катастрофу, не могли остановить на полном скаку лошадей: грозная сельтская атака захлебнулась собственной мощью и благородством. Когда селты хоть как-то утихомирили коней и пришли в себя, они были полностью окружены феррами.

В это время первый фронт кавалерии прорвался к ставке безымянного рыцаря. Атака была настолько слаженной, что смела резерв и почти дотянулась до Дарителя, но тот недаром сотворил чудо под названием «легкая кавалерия». Маневренная конница успела ударить по флангам, по тем самым незащищенным крупам лошадей, что подарили столь заманчивый выигрыш в скорости. Селты побросали никчемные копья, завязался ряд поединков на мечах, и в строю ферров блистал Фигизмунд, славный мечник, сын Ратлика.

Видя это, Эмберли Даго-и-Нор воем рожка послал пехоту на выручку окруженным товарищам, сам же во главе остатков конницы пошел на Дарителя.

Вновь зарокотали походные барабаны ферров, уцелевшие конники резерва выстроились за спиной полководца; тот опустил приподнятое забрало и тронул пятками коня, посылая в атаку. Трибуны охнули: наступал момент, которого так ждали три дня без малого. Вожди обеих армий сходились в поединке.

Тишина повисла над ристалищем, тяжелая, точно перчатка латника, ушли куда-то стоны и звон мечей, грохот идущей битвы, застыли люди с перекошенными в ожидании лицами, и лошади беззвучно выбивали копытами затейливую рунную вязь, неслись, скаля узкие морды в предвкушении столкновения, напрягаясь все больше. Длинные турнирные копья упали разом, точно по команде, хищно нацелились, выискивая брешь в доспехах, малую, точно камень в полкарата, точку нестыковки человека и животного, ту щель, в которую нужно попасть, чтоб рычагом, Божьей дланью разорвать несовместимое… Отделить живое от живого.

Кони отвернули морды, щуря глаз на помутневшее солнце. Подчиняясь жестоким шпорам, прибавили шаг, еще, еще…

– Ах! – пронесся слабый выдох по трибунам.

Вожди встретились. Ударили. Послышался треск.

– Боже! – простонал многоголовый зверь, именуемый толпой, и тотчас тишина взорвалась аплодисментами.

– Ваш сын ударил первым! – поделился Император, отрываясь от подзорной трубы. – И селты выиграли поединок. Если подсчитать выбитых ферров.

– Они просто сломали копья! – рявкнул Варт. – Всего лишь!

– Нет, – утешил старого рыцаря маг. – Эмберли совершил невозможное.

– Вот как? – Варт с жадностью уставился на Эрея.

– Он разгадал «Львиный Коготь» и отразил его. Это непросто.

– Что еще за «Коготь»? – ревниво затребовал подробностей Даго-и-Нор.

Эрей промолчал, наблюдая, как рыцари на ристалище меняют коней и копья, в то время как с поля уносят раненых воинов. Но Варт ждал, с нетерпением ждал Линар, да и вся императорская ложа затаила дыхание от любопытства. Маг недовольно поморщился, кляня себя за сочувствие, но отступать было поздно:

– В прошлом веке удар «Когтя» считался неотразимым. И рыцарь, владевший им, получал завидное преимущество. Только что Эмберли Даго-и-Нор изобрел защиту от «Львиного Когтя», сразившего многих достойных воинов.

– Подумаешь, прошлый век! – протянул старый Варт, но было видно, что он доволен.

Наконец герольды протрубили сигнал, и вожди обеих армий снова двинулись навстречу друг другу. Немногие воины сопровождали их, сводя какие-то личные счеты, большая часть войска предпочла остановить сражение, на полуслове, полуфразе; воины застыли с занесенными мечами, точно кто-то щелкнул пальцами, творя заклинание, заставляя ристалище окаменеть. Рыцари жадно следили за поединком полководцев, забыв о собственных сражениях, они творили молитвы и не отводили глаз, горящих неистовой верой в победу.

Нарастающий топот копыт, адский треск, пыль по ристалищу…

Чей-то одинокий тоненький вскрик:

– Снова! Снова!!

– Боже Единый! – пробормотал Линар. – Да кто же этот витязь, способный дважды выстоять против Даго-и-Нора?

После того как Даритель и Даго-и-Нор в третий раз сломали копья, герольды объявили начало поединка на мечах.

«Посмотрим, – подумалось Эрею, – как ты усвоил прочие главы».

Мечом Эмберли Даго-и-Нор владел мастерски; он был чертовски быстр и подвижен даже в длинной сельтской кольчуге, заменявшей панцирь и блестевшей точно чешуя в последних лучах затменного солнца. Селт снова импровизировал, сняв поножи и предпочтя сапоги из мягкой оленьей кожи, бесшумно ступавшие по песку ристалища. Глухой шлем защищал голову, колыхался павлиний плюмаж, оплечье с железными вставками усиливало кольчугу. Он был так прекрасен, что дамы в ложах падали без чувств на руки служанок, едва меч Дарителя оказывался в опасной близи от чешуйчатой кольчуги.

За Дарителя так же переживали, чуткий слух Эрея улавливал жаркие речи, восхвалявшие скрытую красу либо скрытое уродство безымянного рыцаря; и то и другое было весьма привлекательно в глазах знатных дам и интересовало куда сильнее самого поединка.

Начало боя толпа, пресыщенная зрелищем недавних баталий, посчитала скучным. Но знатокам эти неспешные с виду атаки говорили о многом.

Нередко рыцарские бои на мечах были битвами одного удара: все решал удачный замах, вовремя подставленный щит, но чаще – быстрее проведенная атака. Они начинались торопливо, пока поверженный противник не оправился после падения, и так же торопливо завершались публике на потеху, оттого долгие обмены ударами были у нее не в чести. Меч всего лишь завершал начатое копьем, и чем скорее, тем лучше.

Но данный турнир многое ставил с ног на голову. И вожди, сошедшиеся в поединке, заставили по-новому оценить всю красоту звенящих клинков.

Эмберли Даго-и-Нор был силен, творя своим клинком невозможное, но и Даритель ему не уступал. Он оставил поножи, не рискнув в битве с незнакомым мечником открыть голени и колени, и поначалу все приняли это за очевидную прореху в защите. Но зрители ошиблись: лишние наслоения металла попросту не мешали Дарителю, он двигался так же легко, как, должно быть, скользил по паркету в бальной зале, он танцевал по песку ристалища и выделывал презабавные па, задавая вопросы противнику. Эм вторил ему, двигаясь все быстрее; они затеяли тактический разговор, редко пуская в ход мечи, ибо не видели подходящего момента для решительной атаки, но когда, обсудив все, стоящее внимания, условившись о тактике поединка, все же сошлись, и зазвенели клинки, яростно разрубая стонущий воздух, показалось, что марево поднимается над ристалищем, и нечем дышать от небывалого зноя. Публика повскакала с мест, захваченная невиданным доселе зрелищем, заорала беззвучно, глотая слова раскрытыми ртами, а они все кружились, все танцевали, наращивая темп, до изнеможения, истекая потом, точно кровью, и казалось, рыцари вот-вот рухнут замертво, задохнувшись, не уложившись кратким выдохом в секунды между ударами, но бой все длился, все продолжался, и не было ему конца…

А потом конец все-таки наступил.

На ристалище упала тьма, непроглядная, ослепительная тьма летнего Хвиро. Запели трубы герольдов, отмечая затмение солнца и финал четвертого дня турнира. По знаку маршалов запылали тысячи факелов, освещая трибуны и ристалище с остановленным поединком, лишенным Божьего надзора, переставшим быть святым правым боем. Белые братья поспешили на поле брани, разводя разгоряченных бойцов, так и не добившихся победы, раздираемых досадой и восхищением, жаждущих битвы, но не смевших более противоречить законам. Эмберли Даго-и-Нор первым отсалютовал сопернику и протянул руку в знак уважения и симпатии; Даритель после секундного колебания ответил крепким рукопожатием и с поклоном растворился в темноте.

– Пожалуй, что ничья, – стараясь выдержать тон, подвел итог Император, но в свете факелов была видна его довольная хищная улыбка.

– В вашу пользу, – буркнул Варт Даго-и-Нор, но и он был вполне доволен таким исходом. – Жаль, солнце затмилось, сын бы показал…

– …дракону камни! – встрял из полумглы неугомонный Викард. – А славные у вас тут рубаки, как я погляжу. Мечами вертят, что крыльями машут.

– Мне показалось, – робко заметила Рандира, – что сегодня был не слишком честный бой. Эта выходка с пехотой…

– Сегодня была война, дитя мое, – одернул ее Ральт Рваный Щит. – Война не бывает честной.

– Интересные у варваров понятия о войне, – хмыкнул Варт, не скрывая иронии. – То-то мои бесчестные молодцы не стали топтать пеших воинов!

– Вы все тут заморочены на правилах, – снова не утерпел инь-чианин, – они мешают вам биться в радость, на счастье!

Пир, по обыкновению, затянулся до утра; особо усердствовали рыцари, не принявшие участия в битвах, вынужденные удаль свою доказывать с чарой в руке, сражаясь с забористым вином из императорских подвалов. Главные же участники действа разошлись довольно скоро, едва утолив голод и жажду.

Эмберли Даго-и-Нор был не то мрачен, не то задумчив, рассеяно кивал головой на привычные славословия, но мысли его были далеко, там, на ристалище, и руки хватались за окрестье легкого меча у пояса, а ноги норовили довести до финала оборванный танец. Лишь когда рыцарь поднимал голову, оглядывая гостей, и щурился, точно ища кого-то, становился заметен тяжелый восторг, горевший в воспаленных от усталости глазах.

Пару раз взгляд Эмберли останавливался на Эрее, тая подозрение и не созревшую до конца угрозу. Маг рисовал подобие улыбки на каменном лице, и горячий селт не выдерживал, отводил дерзкий взор, выныривая из убийственных провалов глаз советника Императора.

Впрочем, Эрей не злился, напротив, он, как никто, понимал юного Даго-и-Нора. Положение складывалось незавидное. Если рыцарь Шарно Э’Вьерр, славный тем, что одолел в турнирном бою его пращура, если сам Эрей Темный, маг Камней, решился допустить к битвам ученика, чего же стоил тогда весь турнир и особое приглашение Императора, слишком лестное, чтобы быть искренним? Что это? Ловушка, измена? Особо изощренный способ унизить Сельту и ее рыцарей, ее вождей?

Гнев душил молодого витязя, он стискивал рукоять и делал шаг к магу, точно требовал объяснений, всей душой стремился вперед, но оставался на месте, соблюдая приличия. Потому что ярость и обида мешались в Эмберли с восхищением и благодарностью. Потому что победа, оказавшись не столь доступной, стала еще желаннее, потому что дело, ради которого стоило потрудиться, вызывало больший интерес, потому, наконец, что он, Эмберли Даго-и-Нор, оказался равен ученику Эрея и получил шанс проверить себя в честном турнирном поединке, отомстив за поражение предка!

Эрея забавляли противоречивые чувства, бушевавшие в душе младшего Даго-и-Нора, а угрозы он не принимал всерьез: во все времена Сельта ценила достойных противников, способных создать войско из краткого призыва, способных ухватить шлюху-удачу за подол и развернуть к себе лицом, задирая юбку. Безымянный рыцарь, назвавшийся Дарителем, был из такой, почетной в Сельте, породы. И все же…

И все же положение было серьезное, ибо касалось не столько турнирной этики, сколько политики. Недаром Император, хмуря густые брови, искал Дарителя в толпе пирующих с не меньшим азартом и рвением, чем Эмберли Даго-и-Нор. И знавшие государя придворные старались держаться подальше, в тени, за колоннами, страшась привлечь разгневанный взгляд Императора.

Рада раздирали все те же эмоции, что и сельтского витязя, противоречивые до крайности. Его распирала гордость за Ферро, взрастившее, наконец, полководца, утершего нос Даго-и-Норам, его мучили сомнения и неизвестность, а над всем этим царила злость, едва сдерживаемая злость алхимика, в чей выверенный эликсир упала с крыши лишняя капля воды.

Наконец, не утерпев, он жестом подозвал к себе Эрея. Маг нехотя подошел, жалея, что подобно придворным не спрятался в углу потемнее. Рад помолчал, многозначительно поглядывая по сторонам, но, поскольку советник не выказывал стремления к беседе, спросил сам:

– Он здесь?

– Да, государь, – вздохнул маг.

– В этой самой зале? – не поверил Рад.

– Да, государь, – терпеливо повторил Эрей.

– Где?!

– У трона ее императорского величества.

У трона Рандиры стояли многие, фрейлины и наиболее приближенные кавалеры, звездочет и с ним – высшие чины Братства, ведущие неторопливую ученую беседу, топтались и рыцари, не сводившие глаз с государыни. Император долго, пристально изучал эту нестройную толпу, пока не нашел, наконец, того, о ком говорил советник. Рост, фигура, разворот плеч, – все говорило о том, что перед ними Даритель.

– Быть этого не может! – прошипел Император. – Да как же эта змея осмелилась! В колодки, на вечную каторгу!

– Ты не посмеешь, – оборвал государя Эрей. – Замолчи.

– Что?! – Император привстал, готовый метать громы и молнии, призывать кару Господню и людскую на дерзнувшего, но перед ним стоял не человек, маг Камней, по собственной прихоти ставший верным союзником, советником и опекуном. Рад сипло вздохнул, раз, другой, потом задышал свободнее и осторожно опустился в кресло, отворачиваясь от Эрея.

– Простите, государь, – поспешно склонил голову маг. – Я забылся. Но, право, не стоит зарывать подобные самородки в землю.

Император смолчал и жестом потребовал принести вина, в то время как мысли и чувства его – Эрей это знал! – непокорно бились в висок, требуя немедленной мести. Впрочем, Рад был человеком дела и быстро справился с сумятицей в душе: в прежние времена советнику прощалось и не такое.

– Чрезмерная забота, не находишь? – усмехнулся он уголками губ, копируя улыбку мага. – Так это и вправду твой ученик?

– Нет, – Эрей по привычке пригубил вино из серебряного кубка, прежде чем передать Императору.

– В самом деле?!

– И да, и нет, государь.

– Изволь уже объясниться! – снова вспылил Император.

Маг сморщился, но ответил честно:

– Все дело в книге.

– А если еще подробнее?

– Едва став магом, я создал книгу, больше ради забавы и пробы Сил, но с тайной целью отослать ее сыну. На память. Я говорил, что воин из него получился неважный, он рос человеком мирным, душой противясь войне и насилию. Мне было жаль, что воинская выучка, все знание, накопленное поколениями Э’Вьерров, исчезнет, и я сделал книгу, безделицу, в которой чернильные фигурки двигались, сражались, объясняя суть приемов, прославивших наш род на протяжении веков.

Император посмотрел с интересом:

– Ты не рассказывал о книге.

– Она касалась лишь меня и сына, государь.

– Где же теперь это чудо? Как попало в преступные руки Дарителя? Почему книга не у меня, черт тебя побери!

– Зачем вам кипа бумаги, государь? У вас есть я. Со времен составления кодекса я создал немало ударов, многие – только для вашей руки.

Император смягчился, точно ребенок, получивший игрушку взамен утерянной. Как ученик Эрея он мог не бояться соперников в славном рыцарском мастерстве.

– Я хочу на нее взглянуть, – распорядился упрямый монарх.

– Воля ваша, мой государь, – согласился маг и отступил, наконец, от трона.

Скривив губы, Император долго смотрел ему вслед, бормоча невыполнимые угрозы – для успокоения души. После чего, осушив залпом кубок, отправился отдыхать, завершая затянувшийся пир.

Эрей задержался в зале, пристально изучая гостей.

Линар о чем-то спешно договаривал с Вартом Даго-и-Нором, Эмберли провожал печальным взглядом упорхнувшую вслед за мужем Императрицу, капитан Гонт с кислым видом обходил посты, сменяя гвардейцев Серебряной Роты на караулы дворцовой стражи. Было видно, что он устал, отчаянно хочет спать, но службу ставит превыше усталости.

Маг продолжал осматривать редеющие группы гостей, допивавших вино, торопливо жующих и говорящих о всякой всячине, почти потерял надежду и повернулся, чтобы уйти, но тут вдруг увидел ее и тотчас забыл о прочих заботах ушедшего дня.

…Девушка совсем не смотрела в его сторону. Черные волосы разметались по плечам, ветер сорвал с них яркую рысью шкуру, и неброский походный камзол почти сливался со скалами, точно змеиная кожа. Незнакомка пристально смотрела в небо, безнадежно кривя красивые губы. Весь вид ее выражал отчаяние, обреченность, она не ждала помощи, не верила в победу, но готова была биться до смертного хрипа…

Эрей сморгнул, и наваждение сменило цвет.

Черноволосая незнакомка в рысьей шкуре стояла в проеме дальнего окна, надежно скрытая тяжелой портьерой, пристально смотрела в ночное небо и неторопливо потягивала вино из хрустального кубка, кривя красивые губы. Меховой плащ чуть сдвинулся, обнажая стройное загорелое бедро, едва прикрытое кожаной курткой, лодыжку, обтянутую высоким мягким сапогом, и ножны с десятком метательных ножей. Это оружие, так же как и непременный ритуальный плащ выдавали в ней уроженку далекой Викки, дочь жреца, прочие же вольности в одежде объяснялись частично немыслимой для Сурового края жарой, частично – нравом молодой ведьмы.

Она была так притягательна, что маг невольно шагнул вперед, она звала его, тянула то ли общей судьбой, то ли общим проклятьем, обещая разделить то ли жизнь, то ли смерть, но у Эрея не было желания разбирать этот сложный клубок мотивов. Он ждал, что она обернется, едва он двинется к ней, и точно – красавица дернулась от окна и посмотрела ему в глаза, и во взгляде ее была упоительная двойственность, изумление и испуг, и что-то еще, от чего соблазнительный образ колыхался, плыл, таял, сливаясь с тьмой за портьерой…

Когда Эрей дошел, наконец, до окна, от чаровницы остался лишь аромат медовых яблок, как послевкусие вина, как отголосок менуэта. И за окном, там, в непроглядной темноте, сияла нестерпимым светом Эя Лорейна, звезда надежды.

Маг поймал себя на том, что улыбается звезде.

Кем бы ни была эта девушка, размышлял он, стоя в оконном проеме, он, несомненно, связан и с ней, и с ее медноглазым кавалером. Он слышит их присутствие, ощущает в пространстве, чует, точно зверь, отголоски запаха и беды. Он боится этих встреч, насколько вообще маг может бояться, но и жаждет их всей душой, ждет, будто в эти минуты соединяется разбитая на части мозаика, складывается кусочек к кусочку, сплетая новую судьбу, недобрую, но цельную.

Он не мог понять, отчего это с ним происходит.

Он очень не любил чего-то не понимать, а потому отложил решение проблемы до утра. На рассвете Эрею думалось лучше, будто освобожденное солнце придавало новые Силы заблудившемуся разуму, подстегивало, точно всадник скакуна. До рассвета оставалось не так много времени, стоило употребить его с толком и попытаться отдохнуть.

Маг одолел половину пути к своей спальне, запрятанной в самый дальний, труднодоступный угол дворца, как пронзительный женский крик, услышанный скорее сердцем, чем ушами, заставил его опрометью кинуться обратно.

Он помчался по коридорам, почти не касаясь паркета, прыгая через три ступеньки, сбивая придворных и слуг, внушая ужас одним своим появлением; он проносился мимо столбенеющих людей, двигаясь на грани способностей. Оттого, что другие остались глухи, продолжали веселиться или неспешно беседовать, делалось еще страшнее. Ему казалось, он сходит с ума, теряет единственное, чем всерьез дорожил, – рассудок! – и все же рвал жилы, выкладываясь в дикой звериной скачке. Не сбавляя скорость, он раскидал стражу Серебряной Роты и выбил ногой дверь в покои Императора; застыв на миг перед растерянным Радом, скинувшим камзол и отдавшимся во власть куаферов, он ринулся дальше, в тот конец коридора, где была опочивальня государыни.

Перед бравыми гвардейцами, скрестившими алебарды, нерешительно топтался отец Свальд, пытаясь убедить упрямцев, заслонившихся от него серебром. Светлый тоже почувствовал что-то, поймал Силой дара и тщетно пытался упредить опасность. Из-за тяжелых створок раздался вскрик, слышимый, реальный, за ним едва уловимый стон, полный муки; гвардия дрогнула, невольно оглянувшись, и налетевший маг кратким заклятьем снес охрану вместе с дверью.

Он не сразу разглядел Рандиру, скрытую царившей в комнате мглой и упавшим на ложе балдахином, но, повинуясь щелчку руки с длинными чернеными ногтями, захлопнулись все окна покоев и по стенам побежала огненная рунная вязь, замыкая комнату в магический кокон. Прорвавшийся следом Свальд торопливо сдернул полог и склонился над потерявшей сознание Ранди, пробуя нащупать заветную жилку на шее.

– Жива! – кратко доложил он вошедшему в опочивальню Императору. – Все в порядке, полог на нее упал, она испугалась… Уже приходит в себя.

– Снова ты! – рявкнул взбешенный Рад советнику, швыряя в стражу полотенцем в остатках питательной маски. – Какого черта ты вытворяешь!

Возможно, маг и ответил бы, кратко и предельно доступно, но тут, услышав голос мужа, очнулась государыня.

– Помогите! – прошептала бледная как смерть Рандира, обводя комнату ополоумевшим взглядом. – Пощадите меня, пожалуйста!

– Успокойся, душа моя, – Рад поспешно присел на кровать к жене и крепко обнял, замыкая в кольце рук. – Это сон, всего лишь сон. Все хорошо!

– Да, – покорно закивала Ранди, понемногу приходя в себя, – сон… Какой страшный сон, друг мой, какой ужас, у меня до сих пор трясутся руки.

– Что вам приснилось, государыня? – отец Свальд снял с пояса кошель с травами, выбрал придирчиво пару стебельков, растер в пальцах и принялся массировать виски Императрицы. – Вы нам расскажите, и вам сразу станет легче и спокойнее, все забудется, вот увидите!

– Да, – снова вздохнула Рандира, с наслаждением втягивая терпкий травянистый запах. – Конечно, отче, только… Только защитите меня от него! Сон, всего лишь сон, Боже Единый, какое счастье, что это сон, я чуть с ума не сошла, когда он вышел из стены и протянул ко мне свои страшные руки!

– Он? – осторожно переспросил Император, но смолк под гневным взглядом звездочета.

– Он! – подтвердила государыня и задрожала всем телом. – Может, оно, но думаю, все-таки… И руки, руки его… Они тянулись ко мне, тянулись, все росли, становились длиннее, я заслонилась портьерой, но руки его прошли через ткань и коснулись меня! Я знала, чувствовала, что эти пальцы пройдут сквозь мою плоть так же просто, как сквозь бархат, что они кинжалами вонзятся в мой живот, раздерут в клочья внутренности и вырвут вместе с утробой зародыш моего ребенка, я пыталась кричать, но воздух точно загустел, не пропускал звуки, я едва могла дышать, захлебывалась и тонула, а эти пальцы…

– Тише, любовь моя, – как маленькой зашептал ей Император, с тревогой поглядывая на магов. – Что же здесь произошло такое?

– Полагаю, мы оба услышали этот мысленный призыв о помощи, государь, – Свальд оглянулся на окаменевшего Эрея и поспешил ответить на вопрос Императора. – Я находился неподалеку, что до советника, то, приняв на себя часть судьбы Императрицы, он способен теперь чуять грозящую ей опасность, явную или мнимую; впрочем, упавший на государыню полог вполне мог задушить ее, пока она была без сознания.

– Даже так? – нахмурился Рад и еще сильнее прижал к себе Рандиру. – Что ж, остаток ночи супруга проведет под моей защитой, уж я позабочусь, чтобы на нее не падали всякие тряпки. Идем, душа моя!

– Одну минуту, если можно, государь! – остановил их светлый маг. – Государыня, прошу вас: откуда у вас эта безделица?

Рандира задумчиво осмотрела амулет, извлеченный Свальдом из-под подушки. Пожала плечами.

– Это опасно? – гневно спросил Император.

– О, Боже Ушедший, нет! Просто мне кажется, его прислала моя дочь, а я не видел ее с тех самых пор, как…

– Точно! – всплеснула руками Рандира, обращаясь скорее к мужу, чем к склонившемуся звездочету. – Вещицу прислала Лорейна, дня три или четыре назад! Это шутка Лори, господин звездочет, и с ней все в полном порядке!

– Почему вы считаете этот подарок шуткой? – спросил Эрей.

– О, она советовала спать в обнимку с этой фигуркой в отсутствие мужа, – оправившаяся от испуга Рандира лукаво взглянула на Рада. – И тогда он обязательно навестит меня в спальне. А ведь она оказалась права!

Император нежно поцеловал ей руку, но тут Ранди призадумалась и изумленно посмотрела на странный силуэт, сплав неведомых руд:

– Боже Единый, этот человечек присутствовал в моем сне! Он охранял меня, отводил проклятые руки существа, был моим щитом! Как интересно…

– Идем, дорогая! – потребовал Император, и больше никто не посмел задерживать венценосную пару. Вслед за государем удалилась и гвардия.

В покоях государыни воцарилось молчание, а потом, когда тишина сделалась невыносима, Свальд спросил:

– Вы нашли то, что искали, друг мой?

– Он ушел.

– Жаль… Покажите мне, откуда он явился?

– Вот здесь. Видите, цвет рун меняется на синий?

– Вода?

– Скорее всего. Трудно разобрать. А вышел он сквозь наружную стену, за какие-то секунды до заклинания.

– Не поймать?

– Ищи демона в поле.

Свальд грязно выругался, ничуть не стесняясь высокого сана, повертел в руках позабытый Рандирой амулет, вздохнул:

– Как ни прискорбно сознавать, друг мой, но моя дочь и ваша воспитанница – воровка. Лишь воровством и обманом можно вывезти из Святой Земли эту вещь, именуемую также Ловцом демонов. Господи, я чуть не умер со стыда!

– Умрите, если вам угодно, пресвятой отец, но дочь оставьте в покое: если б не Ловец… В общем, Рандира жива, и это главное.

– Одного не могу понять, – прошептал, качая головой, отец Свальд. – За что так крепко взялись за государыню, ведь это ангел во плоти, пресветлый эльф!

– Знаете, друг мой, – предложил Эрей, – а проведите расследование. Возможно, мы ошибаемся, и ответ лежит в деяниях предков государыни. Если бы вы, имея доступ к архивам Братства, составили гороскоп, а попутно родовое древо Рандиры, тогда…

– Я немедленно этим займусь! – вскричал Свальд, но Эрей удержал монаха:

– Вы немедленно отправляетесь спать. Нам всем нужен отдых, завтра предстоит трудный день.

Свальд подергался, повздыхал, но покорился судьбе.

Маг, довязав охранный круг и расставив новые караулы, добрался, наконец, до своей спальни, повалился на кровать и тотчас уснул.

Ночь, неспокойная и короткая, не принесла ему ни ответов, ни облегчения, лишь поманила отдыхом и, неторопливо потягиваясь, уступила место новому дню, финальному дню турнира в Мантрее. Хмурый и злой на всю светотень Эрей неохотно встал, освежился в дворцовой купальне и поспешил на ристалище, куда загодя стекалась жадная до развязки публика.

Рандира улыбалась подданным и, хотя была бледнее обычного, успела позабыть о ночных кошмарах. Император недовольно щурился на солнце; вторя ему, Варт Даго-и-Нор клевал носом в кресле и отчаянно зевал в широкую ладонь. Ночная суета вокруг государыни не прошла мимо селтов: люди Эмберли стояли стражей неподалеку от покоев Императрицы и подали сигнал тревоги командиру, задержавшемуся во дворце. Горячий селт тотчас явился и взялся лично помогать Эрею, подняв большую часть своего гарнизона, и угомонить его стоило магу неоправданно больших усилий. Спасло ситуацию лишь появление старого Варта, который, вняв увещеваниям мага, сменил сына на посту и решительно погнал юнца спать и набираться сил перед главным сражением. Но вот удалось ли Эмберли уснуть, оставалось загадкой. Впрочем, как небеспочвенно подозревал Эрей, сопернику Даго-и-Нора, Дарителю, тоже не пришлось спать в эту неспокойную ночь.

Герольды объявляли имена рыцарей и приглашали их на ристалище. Доблестные герои турнира выезжали в круг, показывали себя, красовались перед трибунами и направляли коней к специально воздвигнутым барьерам, на которых уже держались щиты с гербами зачинщиков.

Тем и славен был последний день императорского турнира, что с одной стороны допускались к нему лишь избранные, показавшие себя в битвах, снискавшие славу и почет, а с другой стороны в поединке мог принять участие любой желающий, даже рыцарь безродный, не сражавшийся в основном состязании по причинам личным или государственным.

Фаворитами по-прежнему были Эмберли Даго-и-Нор и Даритель, сумевший на протяжении турнира сохранить инкогнито, соблюсти тайну и накалить интерес публики до предела. Все жаждали повторения давешнего поединка, способного выявить истинного победителя, ибо никто не верил всерьез, что найдется смельчак, способный бросить вызов вождям.

Поначалу все шло обыденно. Охотники из оставшихся не у дел воинов били копьями в щиты тех, кто выглядел послабее, сшибались, падали, иногда доходило до мечей. Доблестный селт Тирп Де-Шоллер сумел выбить из седла зачинщика из ферров, чем снискал овации заскучавших трибун и признательность самого Варта Даго-и-Нора. Тот одарил победителя повышением в чине, что не только в Сельте служило лучшей наградой воину, и, слегка очнувшись от дремы, остановил задумчивый взгляд на Викарде. Возможно, сказалась бессонная ночь, притупившая разум и осторожность, возможно, селту захотелось поддеть несостоявшегося союзника, но Варт обратился к Рваному Щиту с упреком:

– Вот этот молодец, суровый брат мой, давеча похвалялся явить нам воинское искусство варваров. А сегодня, когда судьба дает ему шанс, вновь жмется за твоим креслом, изображая оруженосца с усердием, достойным иного шута. Нам, право, любопытно узнать, что же это за школа, взрастившая столь отважных воителей!

Допущенные в императорскую ложу воины сдержанно засмеялись, Рандира покраснела от обиды, сжала кулачки, но краткий жест Эрея удержал ее на месте. Сканваны неодобрительно зашумели, готовые сами кинуться на ристалище.

Ральт нахмурил брови и кратко глянул на Викарда. Великан улыбнулся и повел могучими, стосковавшимися по делу плечами:

– Ну дозволь, вождь! – пробасил он, склоняясь к Ральту. – Дозволь, государь! – протянул он молящую руку к Императору.

– Иди уже! – отмахнулся грозный сканван. – Сами напросились, будут знать, как порочить святое место! Покажи, на что способны подмастерья Скалистого острова.

Император кивнул. Что до Эрея, тот счел долгом предупредить побратима:

– Смотри, тебе придется драться по правилам Ю-Чиня.

– А мне единый черт, как драться! – весело возразил Викард. – Могу и по правилам! Благослови слугу своего, государыня! – он склонился перед Рандирой и протянул к ней двуручник.

– Не слугу я благословляю, а друга и заступника! – искренне поправила его Императрица и осенила меч великана Единою Чертою.

Викард, загодя облаченный в легкую, но прочную кольчугу работы славных росских мастеров, тотчас надел гардский шлем с кольчужной бармицей и легко махнул через перила ложи прямо на ристалище.

– Он собирается биться в этом колпаке без забрала? – изумился Линар, до того избегавший колкостей и иных комментариев. – Воины Инь-Чианя либо безумцы, либо отчаянные храбрецы.

– Одно другому не мешает, – пожал плечом маг и больше на разговоры не отвлекался.

Богатырь между тем громким свистом подозвал любимую кобылу. Крапчатая, нетерпеливо бившая копытом у ограды ристалища, вырвала повод у младшего конюха и помчалась к хозяину, сверкая на солнце доспехами. Кобыла не слишком жаловала все эти блестящие штуки, призванные защитить бока, но лишь утяжелявшие и без того нелегкую ношу, но покорно облачалась в них всякий раз, когда хозяин видел в этом нужду. Она была на редкость выносливой и сильной и даже не присела, когда Викард вскочил в седло, направляя ее в угол ристалища. Выбрав в избытке копий копьецо по руке, инь-чианин развернул кобылу и погнал к зачинщикам.

Вопреки ожиданиям разволновавшегося вдруг Варта, могучий варвар первым делом ткнул копьем в щит Дарителя, да так, будто мечтал свести старые счеты. Щит дрогнул и вдруг упал с опоры, тяжко ударившись о землю. Вместо герба на щите значился орел, несущий в когтях тяжелый меч; от удара по изображению пошла трещина, будто молния перечеркнула меч, сломала ненадежной былинкой.

– Эффектно, – кивнул Варт Рваному Щиту, радуясь, что не его герб подвергся такому испытанию.

– Этого у него не отнимешь, – не стал спорить Ральт.

Даритель неторопливо выехал из рядов феррских зачинщиков, осмотрел свой парадный щит, гневно ударил кулаком о кулак.

– Извини, – пробасил инь-чианин, изображая смущение. – Я не хотел, оно само! – Смущение подходило его лицу, как кровожадность монаху.

– Жизнь, похоже, тебе не дорога, – мрачно и гулко посетовал из-под забрала Даритель. – И что же ты нарываешься все время?

– Я? – искренне удивился Викард.

– Впрочем, – не замечая его возгласа, продолжил безымянный рыцарь, – отчего бы не попробовать на зуб инь-чианьскую котлету?

– Славно пошутил, – порадовался варвар, – нам еще чуток продержаться, а там и солнце затмит, ничью протрубят.

Инь-чианин возвышался над противником подобно горе, едва ли не в полторы головы превышая его ростом и вдвое превосходя в плечах. И хотя конь Дарителя свысока косился на низкорослую кобылу, самому рыцарю приходилось задирать голову в беседе с варваром. По трибунам пронесся нервный смешок, и, точно внемля ему, воины наконец разъехались и принялись готовиться к битве.

– Вот ведь вымахал, детина, чтоб ему! – благодушно выругался Ральт. – Поднялся дубок над порослью. Эй, там! – внезапно крикнул он своим сканванам. – Смотреть у меня! Потом подробно расспрошу, как дело было!

В приказе не было нужды: против фаворита турнира выезжал подмастерье росской школы Скалистого острова, легендарной во всем Суровом крае; зрелище стоило того, чтоб обернуться изваянием, неживой скалою. В нестройной толпе варваров стихли разговоры и смешки, многие припрятали до поры каленые орехи, коими с безделья баловались на протяжении турнира.

Между тем рыцари на поле разъехались, подтянули подпруги, проверили брони и дали маршалам знак, что готовы начинать. Сверкающие латами маршалы турнира лично осмотрели их вооружение и кивнули герольдам.

Те затрубили, призывая в свидетели стороны светотени и благое солнце, смолкли на миг, но тотчас по знаку Императора дали новый сигнал, побуждающий к действию. Воины ударили пятками в бока коней и понеслись навстречу друг другу.

Знаменитый «Львиный Коготь», не единожды за этот турнир выручавший Дарителя, Викард отразил без труда; напротив, ответ великана едва не выбил из седла обнаглевшего в безнаказанности ферра. Даритель качнулся, но усидел, не потерял ни стремян, ни поводьев, сладил с конем и погнал его на второй круг.

«Что ты делаешь, мальчишка! – выругался про себя Эрей. – Противник много выше и тяжелей тебя, мракоборец, черт возьми, а ты выезжаешь как на прогулку?! Думай, зараза!»

Даритель подумал, хорошенько подумал, неторопливо подтягивая подпругу и придирчиво выбирая новое копье. Викард тем временем забавлял толпу, вращая в ручище копьецо, точно фигляр тросточку, подбрасывал, ловил, метал и пускал за ним крапчатую вскачь. В общем, отдыхал, как умел.

Вот снова протрубили герольды. Рыцари пришпорили скакунов и помчались, набирая скорость. Упали в упоры копья, вскинулись руки со щитами, ближе, еще… Удар был столь силен, что лошади осели на задние ноги, жалобно вскидывая точеные морды, адский скрежет заставил публику зажать уши.

Копья треснули, разлетелись, норовя ранить осколками поединщиков.

Едва Даритель опустил копье перед атакой, Эрей понял, что рыцарь затеял «Укус Змеи», что позволял крушить весьма громоздких соперников. Но Викард и сам был гибок и подвижен, текуч как ртуть, скользок, как змей, Даритель снова недооценивал соперника, не признавал за ним достоинств, кроме роста и непомерной силы. В последний миг он даже сделал финт, переведя копье чуть выше, метя в незащищенный забралом подбородок варвара, намереваясь не то смутить, не то запутать, но Викард не повелся, и маг был уверен: за подобные шутки побратим накажет сурово.

Противники сменили копья и в третий раз пошли на сближение. Трибуны затаили дыхание, какая-то впечатлительная дама испуганно вскрикнула…

А потом все произошло так быстро, что ни вожди в императорской ложе, ни герольды, ни жадная до зрелищ публика не смогли понять, что же случилось. Отчего-то всем показалось, что инь-чианин потерял копье, оно взлетело высоко над головами, и Даритель ударил, прямо, мощно, красиво до судорог, но точно сам наткнулся на стену и вылетел из седла, а варвар поскакал себе дальше, с разгону посылая копье в покрытый трещинами щит противника. Пока соображали, откуда он вытащил копье, следили, как падает насквозь пробитый щит, проклятый варвар успел повернуть свою лошаденку, подскакал к опрокинутому в песок Дарителю и приставил к шее рыцаря внушительный двуручник.

Император тотчас остановил поединок и, после кивка Диксота, следившего за духом и буквой закона, признал инь-чианина победителем.

Эрей был полностью согласен с Гласом: хотя побратим позволил себе вольности, коих и так достаточно скопилось за историю турнира, победа была чистой, по правилам просвещенного Ю-Чиня. Просто схватка была неравна. Слишком мало знавали в светотени приемов, способных выбить из седла грозного варвара, и щит ему скорее мешал, чем защищал могучий торс, и копье служило досадной помехой. Оттого и подкинул он копьецо, чтоб перехватить под самую пику, и, когда Даритель, неосторожно и неумно позволивший себе прямой удар, едва не сломал руку, столкнувшись с каменным идолом вместо человека, и скривился от боли, и отшатнулся, освобождая кисть, – Викард ударил сам, скорее рукой, чем оружием, по варварской привычке доверяя кулаку. Острие копья коснулось щита в точке, предписанной кодексом правил, дальше в ход пошло плечо, неукротимым рычагом выталкивая недруга, снимая из седла вместе с лопнувшими стременами, выкидывая на песок ристалища.

– Боже Ушедший! – потрясенно прошептал Варт Даго-и-Нор.

– Ну вот, подразмялся малыш, – довольно хмыкнул Ральт Рваный Щит, – поглумился над ю-чинянином. Теперь, помолясь, возьмемся за дальнего родича. Ибо, как шепчет мне сердце, – повернулся он к побелевшему Варту, – исходим мы от единых корней во славу Господа и Эттиввы!

И в самом деле: Викард, не обращая внимания на приветственный, ликующий гул толпы, не дожидаясь, пока ристалище покинет Даритель, прихватил свежее копье и лихо скинул щит Эмберли Даго-и-Нора. Сердце варвара радовалось битве, и на открытом лице светилось неподдельное счастье, еще больше заводившее толпу.

– Берсерк, Берсерк! – вопили горожане, мешаясь со знатью, неведомо откуда вынув это прозвище и превратив его в воинственный клич.

– Ваш побратим, похоже, не отличается ни аккуратностью, ни вежливостью! – вскричал Варт, указывая магу на сбитый щит.

– На этот раз он обошелся без царапин, – пожал плечами Эрей.

Эмберли Даго-и-Нор успел подготовиться к поединку; более того, наблюдая за Дарителем, он сделал выводы и принял к сведенью его ошибки. Он признал в варваре великого мастера и к поединку подошел, как к битве с равным.

Впрочем, начало поединка, торжественно возвещенное герольдами, Эрей не увидел. Как раз в этот миг один из пажей Императора подобрался вплотную к трону и сунул в руку мага сложенный вчетверо лист бумаги. Прошептав охранное заклятье, Эрей вскрыл записку и позволил себе жест удивления.

В записке значилось:

«Ни в коем случае не отпускайте Линара. Пусть останется при государе гостем ли, пленником, братом любимым, но будет под надзором, в Столице, лучше всего в подземелье. И храни нас Единый Бог!»

Подписи не было, но маг и без нее узнал руку Лорейны.

Дождавшись, когда противники на ристалище разъедутся менять сломанные копья, маг протянул записку Императору.

Рад небрежно пробежал ее глазами, дернул бровью и вернул с выражением равнодушия и скуки на лице. Потом неторопливо кивнул.

Маг оглядел императорскую ложу, интересуясь реакцией. Но все взгляды были прикованы к арене. Варт Даго-и-Нор шумно дышал, точно вынырнувший на поверхность пловец, Рваный Щит подшучивал над ним и сулил многие беды за хулу на Скалистый остров. Похоже, что Эмберли просто чудом остался в седле, об этом говорили и испуганные глазищи Рандиры. Линар же был настолько безучастен к творимому на арене, что казался другим человеком, незнакомым, чужим. Чувствовалось, что опротивели ему и турнир, и кресло в императорской ложе, и собственная незавидная роль. Душа принца рвалась на простор, стремилась сотрясать основы Империи и мира, но была обречена на бездействие.

Между тем герольды протрубили сигнал, и витязи вновь сошлись. Маг заметил, что Эмберли Даго-и-Нор стремится не столько выиграть, сколько усидеть в седле, не поддаться на козни богатого уловками Викарда. Похоже было, что молодой селт мечтал свести поединок к бою на мечах.

Викард точно подслушал его мысли и, сломав очередное копье, во всеуслышанье предложил молодому Даго-и-Нору сразу перейти к пешим забавам. Толпа обиженно загалдела, завыла, но мощный бас инь-чианина мигом утихомирил самых буйных, охочих до крови зрителей:

– Становится скучно! – гаркнул богатырь во всю силу могучих легких. – Не пожалеете, клянусь Эттиввой! Зачем лошадок зазря гонять?

Маршалы турнира могли пресечь самодеятельность Викарда на корню, воззвав через герольдов к Императору, но противник инь-чианина был не против. В пику варвару Даго-и-Нор запросил небольшой отдых, что было даровано ему ввиду ситуации, выходящей за страницы турнирного кодекса.

Пользуясь передышкой, Эмберли удалился в шатер и, сменив пропитавшуюся потом рубаху, натянул кольчужку, усиленную оплечьем, но легкую, струящуюся, точно шелковый платок, богато украшенную чеканкой и филигранью. Поразмыслив, он оставил поножи, похоже, не слишком доверяя варварской манере вести поединок, подогнал покореженный копьем шлем, с которого снял кавалерийский плюмаж. Надежно примотав темляк, селт вышел на воздух и закрутил рукой, разминая уставшую кисть, готовясь к новым подвигам во славу Сельты и государыни Рандиры, теряя меч и заставляя рукоять вернуться в ладонь, точно сокола на перчатку.

Викард тем временем обстоятельно занялся крапчатой.

Он лично проводил взмыленную кобылу в тень навеса, неторопливо снял с нее лишний груз доспехов, пожурил за неповоротливость, но, к вящему восторгу публики, наградил морковкой, извлеченной из шлема. Он не готовился, не разминался, стоял себе в тенечке, хрустел второй морковкой не хуже крапчатой и в ус не дул. Такое безразличие впечатляло народ едва ли не сильнее приготовлений Даго-и-Нора.

Наконец, они снова сошлись, и тут же произошла очередная заминка. Едва громадный Викард буквально навис над изящным Даго, маршалы поспешили остановить поединок и воззвали к суду Императора. Рад не без интереса выслушал новую проблему и призадумался.

Выяснилось, что инь-чианин отказался менять любимый двуручник на более легкий меч, и рядом с ним полуторный меч Даго-и-Нора казался детской игрушкой. Богатырь и так имел немалое преимущество в росте и силе, поэтому длина меча могла заметно повлиять на исход поединка. Маршалы турнира отказывались брать на себя ответственность.

Император, поразмыслив, тоже не рискнул.

Он предпочел обратиться к старому Варту.

– Нет во всей светотени народа, лучше разбирающегося в вопросах рыцарской чести, чем селты, – любезно заметил Рад, улыбаясь старшему Даго-и-Нору. – Рассудите же по совести вашего сына и славного варвара, маршал, и все мы с поклоном примем ваше решение.

Варт Даго-и-Нор думал недолго:

– В кодексе сказано, что супротивники должны биться равным оружием. Полагаю, слово «равный» в пояснениях не нуждается. Пусть э… славный варвар возьмет легкий меч и бьется одной рукой.

– Вы все слышали! – кивнул Император герольдам, и те поспешили возвестить его волю народу. Народ одобрительно завопил.

– Дело ваше, – фыркнул в широкую ладонь Ральт Рваный Щит, – он пытался уровнять шансы. Что для его лапищи ваша фитюлька? Былинка, не больше.

Эрей согласно кивнул, и Варт побледнел как песок центральной пустыни.

На ристалище тем временем выступал неукротимый Викард. Показав для начала, что он и так собирался драться одной рукой, варвар довольно долго крутил двуручником восьмерки, подбрасывал и ловил, перекидывал из ладони в ладонь, делал выпады и уходил в защиту. Когда толпа прочувствовала, на что способен он с тяжелым мечом и заревела в предвкушении, великан чуть оглянулся на императорскую ложу и покорно сменил оружие. Встал, как полагалось, поклонился, как велел дурацкий ю-чиньский обычай, и кивнул противнику – нападай, мол.

Эмберли Даго-и-Нор прищурил глаза и провел пробную атаку.

Маг зацепил краем глаза Дарителя. Поверженный рыцарь не ушел с ристалища и ревниво следил за соперником. Эмберли Даго-и-Нор сумел пройти дальше и теперь играл партию, в которой по праву считался мастером. Неважно, чем закончится поединок с варваром, Дарителя селт уже победил. Безымянный рыцарь проиграл турнир, обещавший стать первой ступенью триумфа и мести.

«Дурак! – беззлобно подумал Эрей, отворачиваясь и наблюдая, как побратим издевается над прославленным фехтовальщиком Сельты. – Тебя сама судьба пощадила, а ты и не понял. Дурак. Быть выбитым из седла не позорно. Прием был не слишком честным, да и конь мог споткнуться некстати. Тот, кто верит в свое мастерство, как в Возвращение Господне, неизбежно забывает о грубой силе и платит за забывчивость. Меч – дело другое, меч в руке мастера способен на чудеса. Сила здесь ничего не решает».

На ристалище тем временем творилось небывалое.

Эмберли Даго-и-Нор, признанный мастер клинка, не успевал за противником. Клинки звенели так, что покрывали неистовый рев толпы, свист, брань, топот, но все выпады Эма шли в пустоту, хотя Викард замер на месте истуканом, даже чуть зарылся сапогами в песок, – для верности. Перехватывала клинок неведомая сила, возникавшая из ниоткуда, направляла по ложному следу, вертела рукой достойного селта как хотела, и было до слез обидно: ведь своя рука, не чужая, а не властен над ней, хоть вой. Варвара же руки слушались, и клинком он работал, что монах пером, чиркал себе строчечки, одну, другую, точки, рифмы, чем ответишь, Эмберли? Нечем ответить. Снова выпад поймал, едва перехватил острием, насмешливый такой, нацеленный в кончик носа, не ради жизни и победы, ради баловства, ради смеха направленный. Вот, мол, тебе, вояка, и так тебя испробую, и сяк, и наперекосяк. Бахвалился, меч ронял, ловил? Давай еще побахвалимся?

Чуть освоившись, едва вздохнув, Эм попробовал сменить тактику. Попытался выбраться из глухой защиты. Исхитрился даже провести пару неплохих атак, заработать одобрительный кивок проклятого варвара, а затем тот сорвался вдруг с места, точно час пришел или сапоги отклеились, и закружил рядышком, хищно скалясь и играючи жаля клинком, терпеливо обозначая незащищенные точки. Будто несмышленого мальчишку научить хотел уму-разуму.

Эмберли был благодарным учеником и умел признавать поражение. Он понял, что судьба свела его с великим мастером и, отбросив мечты о победе, просто впитывал все то, что щедро дарил ему инь-чианин. Он перестал думать об исходе сражения, о том, как расстроится отец, как нелепо выглядит он сам в глазах толпы и Рандиры, и отрешившись от суеты мирской, сумел успокоиться и сосредоточиться на главном. На вопросах Викарда и на своих ответах.

– Умничка! Ай, молодца! – даже в императорской ложе был слышен лихой свист инь-чианина. – Ай, добрый боец вырастет, знатный воин! – и Эрей понял, что Даго-и-Нор сумел выровнять бой.

Он успел подумать, что если Эмберли сумеет продержаться до затмения…

Жаль только, что у Викарда были свои планы на день.

Финал поединка был печален, но ярок.

Выйдя на краткий миг из-под контроля, варвар сумел натворить немало дел. Отразить выпад Эмберли, закрутить его меч мощным смерчем, зайти сбоку и слегка помочь противнику потерять равновесие, аккуратно подхватить, почти отечески уложить в песок и собственным мечом прикрыть.

Падение во время боя. По турнирным законам светотени – поражение.

Повинуясь немой мольбе Варта, Император дал знак, приказ его подхватили герольды, во всеуслышанье объявляя победу неистового инь-чианина.

Викард тотчас ткнул в песок свой клинок и протянул руку Даго-и-Нору. Эмберли крепко пожал протянутую ладонь и от избытка чувств преклонил колено, признавая инь-чианина учителем и моля продлить обучение.

Викард отрицательно мотнул головой: обет, данный в дни юности, запрещал подмастерью Школы брать учеников вне стен монастыря, – так пояснил его отказ Рваный Щит взъярившемуся Варту.

Толпа ревела полюбившийся клич:

– Берсерк! Еще, еще!

И Викард пошел публике навстречу.

Вновь заковав в броню кобылу, он стал вызывать на поединок прочих зачинщиков, попеременно ферров и селтов, всех до единого, и каждого без церемоний клал в песок, выбивая с одного копейного удара, легко, будто орехи сшибал с дерева. Разделавшись с вождями, он не угомонился до тех пор, пока последний из участников турнира не ткнулся носом в землю, признавая поражение, и был доволен, что управился со всеми до затмения.

Когда не нашлось ему больше противников, Викард скинул поднадоевшую броню, стянул промокшую насквозь рубаху, вызвав бурю эмоций у прекрасных дам, и буквально пролетел по трибунам, едва касаясь ногами резных перил. Сделав таким образом положенный круг почета, он сильно оттолкнулся от земли, взмыл в воздух, трижды перевернулся через голову и приземлился на одно колено перед императорской ложей. Восторгу зрителей не было предела.

Из многих тысяч, заполонивших трибуны, пожалуй, один Эрей был недоволен и пробурчал сквозь зубы:

– Возьми копье, сядь на кобылу и сделай все, как полагается, чучело.

Викард пожал могучими плечами и снова прыгнул, кувырнулся, понесся по трибунам к своей ненаглядной крапчатой. Та встретила победителя довольным ржанием и горделиво забила копытом. Умница кобыла всем своим видом старалась показать, что победа хозяина – и ее заслуга. Великан снова побаловал ее морковкой.

– Хорош, разбойник! – засмеялся Император, весьма довольный исходом поединка. – Когда при деле, то и хлопот с ним никаких.

– Теперь я понимаю, – скривил губы Варт, – почему вы, государь, так жаждали союза со Сканвой. Сотня таких молодцов вполне способна заменить собой тысячное войско.

– Ну, сотни у меня не было, – возразил развеселившийся Ральт. – Во-первых, в Школе учат не только сканванов, а те же россы и гарды не в ответе за мои договоры. Во-вторых, Мастера уперлись, не захотели отпускать послушников в канун дня Святого Эльбера. Десяток собрал, и то добро! Этот десяток, кстати, взял вашу прославленную крепость Ле-Гронт на границе…

– Довольно! – прервал опасный разговор Император. – Не будем сейчас ворошить былое. К тому же Викард – гард по рождению и не принимал участия в битве. Доблестный маршал, вы должны извиниться перед Рваным Щитом и его дружиной за недобрые слова о Скалистом острове.

Старый Варт пробурчал извинения, но, не сдержавшись, упрямо добавил:

– Сдается мне только, что учили его не ваши хваленые Мастера, а некий маг, в прошлом рыцарь с громким турнирным прошлым.

Все тотчас уставились на Эрея, не пытаясь скрыть любопытства, но он не стал отвечать. За советника некстати вступилась Рандира:

– В хрониках Школы упоминается послушник Шарно, спустившийся с Мельт по тропе Райдак и принятый в знак уважения к роду Э’Вьерр, исходящему корнями из Россы. Послушнику не хватило трех поясов, чтобы стать подмастерьем, он самовольно покинул монастырь, а всему виною была война, что ваш дед, Сарт Даго-и-Нор, объявил королю Гарону. Я говорю это к тому, что подмастерью Школы нечему учиться у послушника, маршал. Только и всего.

– Он и здесь успел! – хлопнул себя по колену Император. – Но откуда ты знаешь об этом, родная?

Рандира покраснела и прижала ладони к губам, почти испугавшись сказанного и раскаиваясь в излишней болтливости. Эрей с нескрываемым сарказмом посмотрел на нее, на побелевшего от досады Ральта и, наклонившись к уху Императора, пояснил:

– Старший брат госпожи является Мастером, государь. С тех пор, как он принял сан, он стал гордостью Рода, но утратил право наследования.

– Ясно, – кивнул ему Император, удивленный явлением нового родича. – Как его зовут?

– Мастин, государь. И он нарушил устав, вскрыв архивы монастыря, чтобы утешить отца. Узнав, что я был послушником Школы, Ральт с легким сердцем отпустил со мной дочь в Ю-Чинь.

Рваный Щит буравил Рандиру гневным взглядом.

Тем временем Викард вновь взгромоздился на крапчатую и, прихватив копье, проскакал, подбоченясь, положенный круг. Он не мог считаться победителем всего турнира, поскольку не участвовал в прочих сражениях, но столь безоговорочная победа последнего дня давала ему право выбрать королеву, о чем возвестили герольды. На копье витязю прицепили золотой венец с агатом, камнем счастливой судьбы, и расправили кружевное покрывало. Викард тронул пятками кобылу, без колебаний и размышлений направив к императорской ложе; крапчатая взвилась свечкой, понеслась стрелой, взяв с места, точно сорвавшись с тетивы, резко осадила бег возле самого балкона и загарцевала, красуясь собой и седоком. Варвар, невольно вторя ей, подкрутил роскошный ус и опустил копье к самым коленям Рандиры.

– Я не знаю иной королевы, госпожа! – улыбнулся инь-чианин под гром оваций. Служанки Императрицы тотчас подхватили венец, чтоб увенчать короной ее косы, а Викард спешился и преклонил колено пред государыней.

Взревели трубы, вслед за трубами взревела впечатлительная публика; Император сам проводил супругу на заранее подготовленный трон, и то, что королевой турнира ее выбрал совсем другой воин, не играло никакой роли в срепетированной заранее пьесе. Важен был только итог.

Когда всеобщее ликование стихло, и именитые гости от души поздравили государыню, признавая решение варвара единственно верным, Рандире поднесли тяжелый кубок, полный молодого веселого вина. Она пригубила вино в честь Истока лета и плеснула жертвенной влаги Ушедшему Богу на небольшой алтарь, освященный Диксотом, и пустила кубок по кругу, позволяя гостям причаститься к святому празднику.

Последним из кубка пил Император, завершая круг, замыкая на себе долгую цепь преемственности, отождествляя себя с Единым Господом светотени.

Едва коснулась его губ последняя капля, вновь загремели трубы, и герольды охрипшими от усердия голосами возвестили, что Исток лета настал и турнир в честь его состоялся.

Пред ясные очи государыни предстали три победителя, жаждущие награды. Безымянный рыцарь по прозвищу Даритель, варвар Сурового края, гард по прозвищу Викард, и вождь славной Сельты, сын маршала Эмберли Даго-и-Нор. Лишь королева турнира могла разрешить их спор и вручить вожделенную награду.

– Помоги же нам, душа моя, – улыбнулся супруге Император. – Вот три славных витязя, радовавшие нас своим непревзойденным искусством. Вручи кубок тому, кого считаешь достойным высокой чести быть занесенным в скрижали летописцев как победитель турнира в Мантрее. Но для начала пусть рыцари обнажат головы и преклонят колена, соглашаясь с твоим приговором.

Эмберли Даго-и-Нор и Викард охотно стянули шлемы и кое-как пригладили мокрые от пота волосы, склоняясь перед государыней. Стало заметно, что Эм благодарен варвару и счастлив видеть королевой турнира даму своего сердца. Викард чувствовал себя лишним на церемонии и явно тяготился новой ролью. Мыслями он был далеко, в пронзительно холодном горном потоке возлюбленных Мельт; во взоре великана читались скука и безысходная тоска по завершившейся потасовке.

Безымянный рыцарь по прозвищу Даритель помедлил, раздумывая над приказом Императора, но военная привычка сделала дело, и рыцарь неохотно снял глухой шлем и упал на одно колено. Завороженная толпа ахнула.

– Да он совсем мальчишка! – возмутился Варт Даго-и-Нор. – Как посмел он пролезть на турнир в обход чинов и правил?

– Он не мальчишка, – сурово осадил его Император. – Перед вами рыцарь Дар Гонт, капитан Серебряной Роты, а со вчерашнего дня – полуполковник моей личной гвардии. Запомните это имя, маршал Даго-и-Нор, уверен, вы услышите его не единожды! Сему юноше доверяем мы защиту Империи от врагов внешних и внутренних.

Дар Гонт слегка приподнял голову, тая в глазах гремучую смесь торжества и разочарования. В своих честолюбивых мечтаниях он зашел дальше и обнимал уже твердой рукою маршальский жезл, но чин полуполковника и личная похвала Императора дорогого стоили и позволяли гордиться достигнутым.

– Я вижу, – улыбнулась Рандира, поднимая тяжелый кубок, – что двоих славных рыцарей уже вознаградила щедрая судьба. Брат мой Викард был счастлив нежданной битвой, возможностью отстоять честь Скалистого острова, подмастерья Школы не ищут иных наград. Капитан Гонт доказал свою преданность Императору и Империи, готовность защищать их до последнего вздоха, за что получил немалое повышение в чине.

Господь справедлив, ибо каждому воздает по заслугам, оставляя последнее слово за самым достойным. Хочу напомнить именитым гостям, рыцарству, знати и простому люду, что в первый день полуполковник Гонт уступил рыцарю Даго-и-Нору в состязании с кольцами. На второй и третий день они были равны, выказывая чудеса отваги и мудрости. В последний день турнира Эмберли Даго-и-Нор продержался дольше отважного Гонта, уступив Викарду лишь в поединке на мечах. Думаю, я не пойду против совести и не покривлю душой, отдав первенство в турнире достойнейшему, рыцарю Даго-и-Нору, сыну маршала дружественной нам Сельты.

Старый Варт Даго-и-Нор первый подскочил с места и закричал «Славься!» государыне. Трибуны рыдали от избытка эмоций, зрители заключали друг друга в объятья и поздравляли с победой, забыв про чины и политические распри, и каждый признавал, что турнир удался как никогда.

Эмберли Даго-и-Нор, победитель императорского турнира в Мантрее, принял кубок чистейшей меди из рук своей королевы, высшую награду, символ лета, его Исток, знак удачи и благоденствия той страны, что завоевала талисман в ритуальных схватках. Рыцарь пытался хмурить брови и держать торжественный вид, но сиял ярче кубка, и во взгляде его, устремленном на Рандиру, читалось неприкрытое обожание. Добивался подобного поворота событий Император или его планы так далеко не заходили, но отныне грозная неспокойная Сельта делалась ручным тигром у ног своей повелительницы, ловящим каждый жест хозяйки и готовым разорвать любого обидчика.

Император смотрел на супругу с гордостью и любовью.

Оба соперника Эмберли поддались всеобщему ликованию, орали громче всех и норовили дружески хлопнуть победителя по плечу. Эм не противился, впрочем, Эрей не был уверен, что он вообще хоть что-то замечал, поглощенный созерцанием Рандиры.

Когда восторг поутих, маршал Варт отер слезы и обессиленный упал в свое кресло. Довольный Ральт ткнул его в бок и хмыкнул в густую бороду:

– Что, хороша моя дочь? Прирожденный вождь!

– Об одном жалею, – признал утомленный Даго-и-Нор, пытаясь хоть как-то отдышаться, – что не прислал сватов раньше Рада. Небось не отказал бы дальнему родичу?

– Гнать не стал бы, – степенно кивнул Рваный Щит.

Эрей слушал их разговор вполуха, щурясь на беспощадное солнце. По окончании турнира и объявлении победителя он перестал интересоваться происходящим на ристалище и теперь не сводил глаз с Линара, старавшегося слиться с креслом. Дважды принц делал попытку встать, но натыкался на взгляд мага и падал обратно, впиваясь пальцами в подлокотники. Его рыцари не сдержались, кинулись на арену чествовать победителей, его слуг перехватила бдительная стража Императора, хваленая Серебряная Рота. Линар с тоской поглядывал на небо и кусал губы, растянутые в кривой понимающей улыбке.

Когда он вновь предпринял попытку уйти, по знаку Эрея гвардия окружила принца плотным кольцом и доставила во дворец, в личные апартаменты. Арест мятежного родича прошел незаметно и безболезненно для окружающих.

Завершало турнир пышное пиршество и потешные бои лицедеев, было выпито море вина, рекой лились клятвы в вечной верности и дружбе, дело дошло до братания и обмена оружием. За общим ликованием никто не заметил отсутствия принца, а если кто заподозрил неладное, недосуг было утолять неуместное любопытство.

Исход

Так закончился приснопамятный турнир в Мантрее, славный и спорный, открывший новые возможности и новых полководцев, оправдавший основное свое назначение. Сельта отказалась от очередных нелепых претензий и заключила мир с могучим сюзереном. Рандира обрела новых друзей и заступников, и, как полагали многие, Эмберли Даго-и-Нор обещал стать частым гостем Стольного города, что предвещало новые забавы, и турниры, и пиры.

Император вызвал к себе Дара Гонта и разговаривал с юношей не меньше часа. Честолюбивый полуполковник вышел из кабинета пунцовый как рак, то ли от гнева, то ли от удовольствия: Рад умел распекать подданных, превознося их заслуги, так что иной нагоняй государя становился дороже ордена.

Понемногу гости разъезжались, оставляя Мантрей. Снялись с места альтавы, вспомнившие о близкой жатве, за ними потянулись посольства Олеты и отдаленных провинций. Через седмицу тронулись в путь сканваны. Рандира рыдала и рвалась провожать отца до самых Мельт, предчувствуя долгую разлуку. Император не стал противиться путешествию, оговорив лишь жене, что доедут они до сельтской границы и повернут обратно. Слыша такие речи, в дорогу засобирались и селты, так что в путь отправились целым войском, будто шли войной на неведомого врага в славном и добром союзе. Во главе малой армии Императора стоял полуполковник Дар Гонт.

Эрей не поехал, с легким сердцем отпустив в поход Викарда, лишь настоял, чтобы Рад прихватил с собой древний Меч, а Рандира – подарок Лорейны. Он вернулся в Столицу вместе с эскортом Линара, лично устроил принца в камере и приставил надежную стражу. Навестил Истерро в его Храме, пересказал последние новости, а потом заперся в Цитадели и не выходил две седмицы, занимаясь научными изысканиями.

Записка Лорейны хранилась им в особой шкатулке как доказательство того, что девушка сдержала слово и посетила турнир. Впрочем, как убедил себя маг, это не имело значения.

Спустя полтора пояса Император прислал ворона с пространным письмом: малое войско благополучно достигло Сельты, где и сам государь, и его свита, и сканваны задержатся для продолжения празднования Истока лета. Намечены новые состязания и пиры, малые войны с участием Гонта и Даго-и-Нора, селты стремятся показать гостям из Инь-Чианя многочисленные храмы Эттиввы, а Рандира в сопровождении отца отправится к чудотворному источнику в скалах Готтана, предвестницах могучих Мельт на плодоносной равнине Хельд. Источник, по словам местных Братьев, способствует легким родам и укрепляет в утробе плод, глава сельтской общины, настоятель Храма в Эминге, разрешил государыне совершить омовение в целебных водах.

В конце письма Рад требовал оповестить знать о своем решении, призывал вельмож и сановников последовать за ним и веселиться вместе с государем, управление же Стольным городом и Империей временно передавал в руки Эрея Темного, советника.

Как ни велико было желание мага порвать письмо и сжечь обрывки, рыцарская привычка к повиновению сделала черное дело: пришлось подчиниться и прочесть приказ на большом государственном Совете.

С всеобщего согласия Эрей принял власть и первым делом заточил мятежного принца в темницу, о которой мечталось многие годы: в покои из серебра, с посеребренной мебелью и серебряной посудой. Волей его Линар ежедневно носил вериги из пресветлой руды, и тени, вновь собравшиеся за спиной венценосного пленника, потихоньку растаяли.

В остальном в светотени было тихо, настолько, что впору сравнить с фамильным склепом. Эрей старался предугадать все возможные ходы противника, ни на миг не забывая, против кого ведет свою нехитрую партию. А потому на фоне полного покоя во всеоружии ожидал обещанных неприятностей.

Content

Надежда Ожигина
Руда. Возвращение. Скрижали о Четырех

Предтеча

Веда о сотворении Мира

1 Советник

2 Белый Храм

Трактат о камнях

3 «Пегий дракон»

Трактат о рудах

4 Темные твари

Трактат о сторонах Светотени

5 Четыре ступени очищения

Легенда о Ясане

6 Прекрасные дамы Империи

Веда о сотворении Разумных

7 Черная башня

Веда о порченой расе

8 Рыцари собираются

Глава о восстании Магов

9 Тени древнего капища

Веда о приходе Последышей

10 Обелиск

Из главы «Этносы Кару. Маги. Смерть и Бессмертие»

11 Родственные души

Веда об Ушедшем Боге

12 Турнир в Мантрее

Исход