Евгения Овчинникова

Сквозь огонь

Глава 1

– Вам пора.

– Александра Валерьевна, ну еще чуть-чуть!

– Уезжайте. Родители будут беспокоиться.

– Ха, наши – не будут!

– Гы-гы-гы, точно не будут!

– Давайте-давайте.

Они нехотя поднялись, разминались, по очереди сходили в туалет и обулись, вышли на крыльцо.

В зале они вели себя идеально. Другие тренеры удивились бы, увидев, как они ведут себя у меня дома. Я никогда не одергивала их и ничего не запрещала, не обижалась на грубость. Они рассказывали мне, когда их родители уходят в запой, а я помогала найти, где перекантоваться пару ночей им и их братьям и сестрам.

Я провожала их до калитки на противоположной стороне большого участка.

– А что вы сейчас пишете? – спросила Рита.

– Сборник страшилок для веб-сериала. А вы мне мешаете.

– А давайте мы вам поможем!

Я вытерла капельки пота с верхней губы.

– Попробуйте.

– Вот мне отец рассказывал, как в деревне, где он жил, одних девочек выгнали из автобуса в мороз в поле, потому что у них денег заплатить не было. Они вышли, и никто их больше никогда не видел!

Я почувствовала, как в раскаленном воздухе по ногам поползли вверх ледяные мурашки. Оглянулась на входную дверь – травинки у веранды не шелохнутся, на полу – косое солнечное пятно от проема. Восемь вечера.

– А у нас на кухне все время вода капает. Капает и капает. И закручивали, и чинили – все равно капает. Так вот, я думаю, у нас там…

– Живет Темный Капальщик?!

Они расхохотались.

– А у нас из окна видно детский сад. И я все время смотрю на прогулке, особенно зимой, когда уже темно и фонари, что дети забегают в один темный угол, ну, играют они так. И кажется, что оттуда не все возвращаются.

– А-а-а, страшно!

– Давайте не про детей, – попросила я. По ногам снова поднимались ледяные мурашки. Пахнуло дымом. На краю зрения мелькнуло что-то красное. Я оглянулась – ничего.

– Вот вам не про детей. К нам весной сосед сверху приходил. Просил сигарет в долг. Я через дверь разговаривала – батя не велел открывать. Ходил так много дней подряд, каждый день. А потом умер.

– Ты вообще, что ли? Это же не страшно.

Скоро я вытолкала всех за калитку, вручив остатки печенья и чипсов, которые купила к их приезду. Девчонки полезли обниматься. Я обнимала их, отводя глаза. Когда мы начинали тренировки, они ловили мой взгляд, недоуменно переглядывались, когда при разговоре я смотрела в сторону, но скоро привыкли.

Я вышла на дорогу, чтобы убедиться, что они пошли в сторону станции. Разумеется, работать я не собиралась, но замерзшие девочки и покойник-сосед уже залезли мне в голову и, перебивая друг друга, рассказывали свои истории. Я собрала и запихнула разбросанные разорванные упаковки в мусорный мешок, унесла в спальню надувной матрас и немного поддула его. Коврики – в ванную, овечьи шкуры – в кладовку, не до них в такую жару.

Солнце переместилось ниже, и крыша уже не защищала как днем. Оно прожигало дом насквозь, и снова едва заметно запахло гарью, я готова была поклясться, что запах чувствую только я. На кухне громыхнуло, и я вздрогнула (Темный Капальщик). Пошла посмотреть, обходя раскаленные полосы света. На кухне все было в порядке, но в кладовке что-то (или кто-то?) заворочалось, захрипело.

Я рванула дверь, и из темноты выпали весла. Они стукнули меня по лбу ободранными пластиковыми лопастями и, пока я в ужасе размахивала руками, рухнули к ногам. Я обругала их матом, подняла и положила вдоль стены, чтобы опять не упали. Весла задели байдарку, и она с противным шуршанием, прочертив дугу на стене, свалилась на альпинистские веревки. Карабины звякнули и скатились на пол. После этого все стихло, и к запаху гари добавился запах непросушенных ковриков, хвои и речной воды. Я осмотрела кладовку, проверяя, не собирается ли упасть еще что-нибудь. Непромокаемые костюмы смирно висели на крючках. Доски для сноуборда и лыжи придавлены ботинками и касками.

– Иди ты тоже подальше, – сказала я байдарке.

Еще немного постояла, глядя на свой экстремальный скарб, и, когда сердце перестало грохотать, захлопнула дверь.

В ту же секунду по крыше забарабанили. Удары раздавались часто, будто падал град или камни. Солнце продолжало сиять.

* * *

Адское пекло началось в первых числах июля. Центр города раскалился так, что даже в короткую белую ночь асфальт оставался мягким. Бродящий по лабиринтам песков сквозняк нагревался за день и горячо обдувал нас ночью, когда мы выходили на улицу в поисках прохлады. Солнце издевалось над нами. За месяц над дождливым городом не показалось ни тучки. В нашей квартире на мансарде не помогали ни открытые окна, ни кондиционеры, ни вентиляторы. Едва, закатываясь за горизонт, солнце вставало снова, начиная очередной безнадежно жаркий день.

С наступлением жары мы отправили детей к дедушке в Репино. Там, в доме, укрытом тенью сосен, они бездельничали и ежечасно присылали фотографии: вот мы обедаем, вот дедушка читает детектив, вот мы купаемся в заливе. Мы с Сергеем смотрели, умилялись и чувствовали себя хорошими родителями.

В другое время, оставшись вдвоем, мы гуляли бы по городу, как в двадцать лет, и встречали рассвет. Но жара выпарила всю романтику. Обливаясь по́том, вечерами мы сидели в гостиной и смотрели сериалы один за другим, один за другим. Череду сменяющих друг друга лиц разбавляли холодный лимонад, холодное пиво, холодная окрошка. Они не помогали. Чудовищная жара проглатывала нас, она проглотила весь город, и он, задыхаясь, барахтался в ее раскаленном чреве.

Федеральный канал тянул с решением по сценарию, присылал нелепые правки. Я молча вносила правки и отправляла сценарий, и еще раз, и снова. За возможность засветиться в ночном эфире со второсортным сериалом я готова была править сценарий хоть до пенсии. Продюсер психовал и названивал знакомым в Москву, просил подергать за ниточки, напомнить, написать, позвонить. В ожидании я взяла работу над веб-страшилками.

Время тоже плавилось на жаре. Я ложилась подремать в тягучие обеденные часы. Тогда она снова стала приходить ко мне. В состоянии между сном и явью я видела одновременно рисунок на обоях и ее – как она идет по разбитому тротуару между нашими домами. То я бежала за ней и звала по имени, но она удалялась, удалялась и исчезала в дыму. В ту же секунду дым густел, чернел, забивался в горло, и я просыпалась от собственного кашля. То вдруг она появлялась рядом с пугающей ясностью и близостью. Мы стояли на крыше общаги, и все было как тогда: и жара, и запах гари, и дым, заволакивающий небо. Я протягивала руку, чтобы прикоснуться к ней, но она пятилась от меня, запиналась о невысокий парапет и падала вниз, и тогда я просыпалась в слезах.

Она приходила в мои сны всегда грустная, с болезненным видом, с синяками и ссадинами, с неровно остриженными под корень волосами, такая, какой я увидела ее тогда на асфальте. То вдруг мы вместе оказывались в горящей тайге, на просеке – и опять она уходила, а я догоняла. Вокруг полыхали деревья, искры летели мне в лицо и на голые руки, передо мной падали горящие кедры, я перелетала через них, а она уже исчезала за холмом. И, поднявшись следом, я понимала, что это не холм, а край крыши, и становилось ясно, что увижу, если посмотрю вниз. Серый двор. Обшарпанную детскую площадку. Палисадник без ограды. И ее тело на асфальте: лежит на животе, руки раскинуты, одна нога подогнута, роскошные волосы неровно острижены. Кошмарный сон переносил меня прямо к ней, я вставала на колени, касалась ее лица и в тот же миг просыпалась.

– Это из-за жары, – говорил Сергей.

Он покупал мне валерьянку, настойку пиона, пустырник, корвалол. В бокал с водой падали пахучие капли, расплываясь темными облачками.

Но Сергей ошибался, дело было не только в жаре. Чему-то предстояло случиться, поэтому она так настойчиво врывалась в мои сны. Все было как тем летом, и я ждала, чем закончится нынешнее пекло.

– Поехали на дачу, – как-то сказал Сережа. – Там прохладнее.

Огромный дачный дом был уже достроен, но еще стоял без мебели. Мы провели электричество, холодную воду и даже стационарный телефон. Дома мы отключили его лет десять назад. Красный дисковый телефон усатый бригадир привез из своих закромов проверить линию, да так и оставил нам. Номер на куске газеты был приклеен скотчем под диском. В трубке слышалось низкое гудение, словно стонали все провода мира.

Утром Сережа уезжал в офис, возвращался поздно вечером.

Я надеялась, что переезд излечит меня от кошмаров. Но она стала приходить в каждый мой сон и изредка – в реальность. Иногда, краем глаза, я замечала мелькнувшие огненно-красные волосы. Мне казалось, что она смотрит на меня ночами из незашторенных окон, прикладывает ладонь к стеклу и шепчет мое имя. Она не пугала меня, и я ждала, что она скажет, зачем приходит, до того, как психиатр назначит очередные антидепрессанты. Флувоксамин, амитриптилин, сертралин. Ламотриджин – чтобы не скакало настроение.

«Аномально высокая температура третью неделю держится в Ленинградской области», – сообщали заголовки газет, которые я покупала в сельском магазине.

* * *

В тот день Сережа уехал в семь утра. Я не могла уснуть и ходила по дому, ежесекундно решая то вернуться в город прямо сейчас, то поехать на дачу к свекру, то надеть купальник, пойти на речку и смешаться с людьми на деревенском пляже, куда набились и местные, и дачники.

Тренькнул телефон, я подошла и взяла трубку, там раздались хрипы, а затем – короткие гудки. Я подтащила матрас к телефону и легла, ожидая второго звонка, и снова позвонили. И опять – хрипы и короткие гудки.

Кто-то прорывался ко мне издалека, хотел услышать мой голос. Я решила никуда не идти и ждать, когда мне дозвонятся. Почему-то это казалось важным. Я сходила в душ, выпила воды, но телефон молчал.

Сережа написал, что сегодня обещают сорок градусов жары и мне стоит сходить на речку или пригласить банду подопечных из зала.

Банда в составе пяти человек – три мальчика и две девочки – явились через два часа после моего сообщения. Они маялись от безделья без школы и занятий в зале. Между мной и руководством клуба установилась негласная договоренность: я тренирую бесплатно, а они закрывают глаза на наши чересчур близкие для тренера и подопечных отношения. Они приходили ко мне домой, смотрели фильмы, я отдавала им ненужные вещи. Иногда после тренировки вела всех в «Макдак». Не смотрела в глаза и отводила взгляд от нестриженых ногтей, показавшегося из-под одежды заношенного белья и дырок на носках. Они смотрели на меня внимательно, ожидая похвалы.

Разумеется, я и не думала работать после их ухода. Хотелось лечь на матрас, расплавиться вместе с ним и утечь в землю. Но по крыше застучали камни, и я бросилась к выходу. В распахнутую настежь дверь влетел темный комок, ударился об пол и, оставляя кровавую дорожку, прокатился и остановился у моих ног. Воробей. Когда он замер в изломанной позе, удары по крыше прекратились.

Я присела и потрогала воробья – мертвый. Теплый, но мертвый. К горлу подкатила истерика. Поняв, что именно стучало по крыше, я вылила четверть пузырька пустырника в стакан, разбавила водой и выпила. Походила туда-сюда, пока желание разрыдаться не сменилось вялым отупением.

Пол на веранде был усыпан мертвыми птицами. Воробьи, трясогузки, жаворонки, мухоловки, вьюрки. Я закрыла глаза. Ласточки. Трава на участке вздрагивала – кто-то еще боролся за жизнь. Вокруг дома по периметру – кровь и холмики перьев. Убрать, скорее убрать. Нельзя оставлять на жаре.

– Опять, зачем они опять, – бормотала я себе под нос.

Я нашла черные пластиковые мешки для мусора, дырявые строительные перчатки и стала трясущимися руками собирать птиц в пакеты. Первый быстро наполнился, пришлось взять второй, потом еще. Собирала, пока не онемели руки. Ладони вспотели в перчатках, и я, плюнув на гигиену и безопасность, сняла и швырнула их в пакет к птицам. Солнце еще палило, хотя почти скатилось за горизонт.

Мимо шли соседи, возвращавшиеся с речки. Семья – бабушка, дедушка, двое дочерей с мужьями, четверо внуков.

– Здравствуйте, Алекс… – начала бабушка и осеклась.

Я повернулась к ним и не сразу поняла, почему они ошарашенно замерли, а потом матери схватили за руки детей и потащили прочь. Я хотела сказать, что это все птицы, подняла руку и сама в ужасе уставилась на нее – по локоть в крови. В крови были и ноги, и шорты, и футболка. Пока я рассматривала себя, соседи скрылись за своей калиткой.

Я бросила птиц и пакеты, вернулась в дом и залезла в душ. С трудом отмыла кровь и запах. Выглянула в кухонное окно – соседи на своем участке бурно обсуждали что-то, оглядываясь на наш дом. Ну вот. Стану теперь «сумасшедшей-теткой-руки-в-крови».

Телефон пару раз звякнул, но я швырнула в него полотенцем, трубка соскочила, и он замолчал. Отправила эсэмэс Сергею, чтобы срочно возвращался. Тряпок для уборки не было, поэтому я замерла на веранде, глядя, как высыхает кровь на полу.

Телефон краснел из-под полотенца. Я положила трубку на место, и он тут же зазвонил. Я схватила трубку. Шипение, стон.

– Перезвоните, вас не слышно, – сказала я.

Может, тот, кто пытается дозвониться, услышит меня и поймет, что я здесь, что я жду звонка.

Гул в трубке сложился в слова:

– Саша, Сашенька, это ты?

Я схватилась за стену, качнулась вперед-назад. В голове вспыхивали и гасли картинки огня, дыма и развевающихся на ветру красных волос.

– Да… – прошептала я.

На том конце провода старая женщина всхлипнула, и этот звук мгновенно обрушил на меня запах вареной картошки, картинки бедной квартиры с полированной стенкой, вечно включенным телевизором, пестрым ковром на полу. Я увидела, как там, за восемь тысяч километров, она плачет, прислонившись спиной к стене.

– Саша, Сашенька… Сашуля… Они нашли ее. Они ее нашли.

Глава 2

Безумный девяносто девятый. Вере исполнилось шестнадцать в январе, мне должно было исполниться осенью. Мы окончили десятый класс. Последнее свободное лето. С мая установилась – по радио так и говорили: «установилась» – жара, непривычная даже для нашего города. Из-за нее не успели зацвести растения, которые обычно цвели в мае или июне. Деревья стояли потерянные, листья на них скрутились от горя. Пахло сухостью, пылью, раскаленным асфальтом. Тут и там на тротуарах блестели горячие битумные пятна. На асфальте оставались следы от обуви, он размяк до того, что можно было надавить пальцем – и оставить ямку. На дачах все посадки засыхали сразу, как только выбивались из-под земли под гибельный солнечный зной. Дачники жаловались, что не будет ни редиски, ни огурцов, ни даже зелени. Не будет ни домашних закруток, ни тыквенного сока, ни картошки. На картошке трагически замолкали: совсем непонятно, как прожить без картошки.

Во всех домах распахнулись двери и окна, иначе пережить пекло было невозможно. Разговоры, и без того слышные через тонкие стены хрущевок, выдувало сквозняками, и соседская жизнь становилась общим достоянием. Надрывно дребезжали вентиляторы.

Вдобавок ко всему закрылся завод. В мае назначили нового директора из Москвы, но в первый же рабочий день у дверей проходной на него свалилась ракета. Не настоящая, конечно. На фасаде «Полифема» взлетали вверх три бетонные ракеты. Одна из них обрушилась. Обломки бетона и кирпича упали на голову москвича, и он умер на месте. Новость разнеслась по Гордееву со скоростью света. Еще до того, как труп увезли, мы с ребятами со двора уже толкались в толпе, окружившей пятачок, пробивая себе путь, чтобы разглядеть получше. Место не оградили сигнальной лентой – наверное, у милиции ее попросту не было. Когда зрители слишком уж приближались, один из милиционеров делал круг, отгоняя нас:

– Так, отходим, отходим, не мешаем следствию.

И хотя все было понятно, за расследование взялись серьезно. Местные тихо злорадствовали, что, мол, хотели разобрать и продать завод китайцам, да, видно, есть бог на свете. Директором назначили главного инженера, но через две недели завод все-таки закрыли.

По городу разлилась безнадега: «Полифем» был градообразующим предприятием. К тому же жара не давала передохнуть.

Солнце раскалило землю, высушило реки, озерца и канавы. В самый разгар лягушачьего сезона, когда их вечернее пение заглушает даже звуки трассы, было непривычно тихо: икра лягушек высохла вместе с лужами, и выжившие одиночки тоскливо квакали в ночи, вызывая на разговор таких же несчастливиц, рассеянных по редким тинистым канавам.

– Соловьи поют, – говорил в другие годы отец заезжим туристам, когда мы привозили их на экскурсию в тайгу.

Тягучее лягушиное кваканье можно было по незнанию принять за птичьи трели. И лица столичных богатеев разъезжались в благостной улыбке: ясно, когда соловьи поют, положено благостно улыбаться. Отца это смешило до слез. Он каждый раз рассказывал матери эту историю, вытирая слезы кухонным полотенцем:

– Дураки, ну дураки! Соловьи поют! Этим лохам че хочешь впаришь.

Туристы приезжали редко, раз-два за лето. Мы вывозили их в лес за сопкой с телевышкой. Отец петлял на старенькой «Ниве» по окрестностям, потом ставили палатку на сухом тенистом склоне. Гости думали, что они в настоящей тайге. Но большего и не требовалось. Я водила их на рыбалку, вечером жгли костер, а отец рассказывал страшилки. Изредка стреляли уток и тетеревов. Ночами из палатки не выходили, запуганные нашими байками о медведях-людоедах. Ночи через две-три счастливая и искусанная комарами компания убиралсь восвояси.

В другое время отец охотился и рыбачил, часто пропадал в настоящей тайге. Мать запрещала приносить домой неразделанную дичь, и я прибегала в гараж помогать ему. Мы кипятили воду в котле на треноге над ямой с костром, который разжигали сразу за гаражом. В нем при свете тусклой лампочки он ощипывал и потрошил птиц, освежевывал зайцев. Мне нравилось заниматься зайцами. Кровь отец выпускал сразу в тайге, поэтому мне оставалось снять шкуру и выпотрошить тушку. Нужно было сначала подвесить зайца за одну заднюю лапу, надрезать ее по кругу ниже колена, потом подрезать до хвоста. То же самое – со второй лапой. Потом я снимала шкурку с хвоста и задних лап. С передними было иначе. Передние колени требовалось перерубить, чтобы они остались в шкуре. Потом – надрезы у ушей и вокруг глаз, чтобы снять шкуру с головы. После того как заяц оставался без шкуры, делался надрез на брюхе, и оттуда вываливались внутренности. Отец приносил воду из колонки на углу, и я смывала кровь с зайца и со своих рук, полоскала сердце, печень.

Мы приносили дичь домой. Мать сама разделывала тушки, раскладывала куски по пакетам и замораживала. Шкуры отец продавал сразу, не сушил и не выделывал. Говорил, хлопотное это дело.

Ближе к лету жара стала невыносимой даже в тайге, а отец был уже немолод и остался в городе. Помогал одним знакомым строить баню, потом другим – строить гараж. За деньги. Он никогда никому не помогал просто так.

В колыхающемся, как огонь, воздухе ничто не выживало. Цвел только шиповник под окном Веры. Они с матерью жили в доме напротив, на первом этаже. Окно ее комнаты выходило во двор. Иногда я видела, как утром она высовывалась из окна и выливала на кусты ведерко воды. Спасенные кусты в благодарность развернули ядовито-розовые цветы. Их запах разносился по всему двору. Шиповник осыпал двор каплями лепестков. Иногда утром она задерживалась, чтобы провести пальцами по цветам, и я чувствовала, как лепестки прогибаются под ее рукой, и смотрела, как она заправляет за ухо свои красные волосы.

В июне подул ветер. Мы радовались: с ветром стало легче переносить жару. Но от раскаленного ветра вспыхнула тайга. Пожары начались далеко, у Хабаровска. Сначала низовые. Горел торф, но он горел каждое лето, это было нормально, привычно. Все заволакивало дымкой, которая почти не пахла, да и горели равнины далеко от нас. Но ветер раздул искры, и они взметнулись вверх, на смоляные лапы елей и кедров, и те бешено заполыхали.

Мы смотрели новости по «ОРТ» и надеялись, что пожарные службы остановят огонь. Но тушили один пожар, а через день вспыхивало в другом месте. Пламя подбиралось к нам, пожирая километры тайги. Сосны и лиственницы загорались, поджигали друг друга и падали, еще горящие, увлекая за собой своих гигантских сестер.

– Пожарами охвачены сотни гектаров тайги в Хабаровском крае и Амурской области, – тревожно говорила ведущая новостей.

Я ненавидела ее всей душой за приторную тревожность, безупречную одежду, за то, как она накрашена и как на самом деле далека от нас.

Она не знала, что от небывалой жары и ожидания, когда огонь доберется до города, местные начали сходить с ума. Наша восьмиполосная черно-белая газета, которая вмещала и новости, и программу передач, и объявления, каждый день смаковала сообщения о драках, сожженных цветочных киосках, бандитских разборках с десятками пострадавших, семейных стычках, закончившихся разбитыми головами.

Единственный городской морг был переполнен. Мэр выступил с заявлением, что вспышка жестокости в городе находится под контролем. Но его лицо на зернистой фотографии на первой полосе выглядело неуверенным и очень несчастным.

С началом пожаров в город завезли китайский спирт. Его продавали с машин в канистрах, и работы в морге прибавилось: в некоторых канистрах вместо этилового спирта оказался метанол.

Ведущая с безупречным макияжем не знала, что огонь выгонял зверя с насиженных мест. Пожар спускался с хвойных сопок в долины. Они выгорали мгновенно, огонь выжигал траву и птичьи гнезда, в нем гибло мелкое зверье. Животные покрупнее успевали бежать впереди огня. Они бежали сутками, измученные голодом и жаждой, и в конце концов выбивались из сил. Обезумев, они выходили к человеку в городки и поселки. Изюбры, колонки, секачи, туповатые глухари, медведи бродили по улицам, пока кто-нибудь милосердный не пристреливал их.

Горели даже просеки. По тем, что еще не были охвачены огнем, ходили экскаваторы. Они выворачивали пласты земли, чтобы пламя не могло перекинуться дальше. Но торфяная почва, подсушенная жарой, тоже вспыхивала. Наш сосед по площадке, дядя Женя, работал на экскаваторе на пожарах. В свободные вечера он приходил к нам, и отец поил его виноградным вином.

– Идут за экскаватором, представляешь. Я выйду, отгоню их, а они опять. Да и куда им податься-то, бедным.

Слезы текли по его щербатым щекам и терялись в щетине. Дядя Женя вытирал их ладонью. У него были потрескавшиеся почерневшие пальцы простого работяги.

– Все горит. И лес, и земля. – Он ставил нетронутое вино обратно на стол.

За экскаватором гурьбой шли птицы и животные. На только что перепаханной земле они были защищены от огня. Тетерева, колонки, лисы, полевые мыши, соболи, рябчики, зайцы шли вместе, позабыв о вечной вражде.

Огонь подбирался к Гордееву. На улицы наползла пелена удушливого дыма. Солнце пробивало себе путь в дыму, обжигало нас и ободряло бушующее в лесу пламя. Ночью сквозь пелену дыма светила зловещим светом красная луна.

Одним душным дымным утром весь город оказался усыпан мертвыми птицами. Дороги, тротуары, крыши. Застрявшие в ветвях деревьев. Лежащие на козырьках подъездов. Городские и лесные птицы, мелочь и покрупнее. Изможденные жарой, жаждой и голодом, они сдались. Мы вышли на улицу и собирали их. Часть мертвых птиц вывезли на городскую свалку, часть закопали на пустырях.

К нам стянули все пожарные службы, но они не справлялись. Стали привлекать добровольцев и служащих из военных городков. Мужчины Гордеева слонялись без дела – завод только-только закрыли. Они собирались во дворах, пили купленный на последние деньги паленый спирт, отчаянно дрались и зверели без дела. Путина еще не началась, там-то они могли бы выплеснуть злость, убивая камнями беззащитных нерестящихся лососей. Их привлекали к тушению пожаров, но от них было больше вреда, чем пользы.

Вместе с дымом из горящей тайги приносило пепел. Он падал с неба, как снег. От него на одежде оставались серые полосы, а волосы будто седели. В плотном дыму сновали люди-призраки, а дороги и дома старели на глазах, словно готовились вот-вот умереть и превратиться в руины. Городок задыхался и сходил с ума.

Глава 3

– Полиция, наверное, возобновит расследование, – говорю я.

Тащимся в пробке по направлению к заливу. Кондиционер не справляется, и мы обливаемся по́том.

– И что? Будешь помогать?

Я уже собрала чемодан. В нем непромокаемые штаны и кофта: знаю, что обязательно окажусь в тайге. Одежда с длинными рукавами: сейчас сезон комаров. Я собралась будто в поход, хотя Гордеев – маленький, но все же город.

– Она снова снится. С обрезанными волосами, как тогда.

– Есть таблетки.

– Она все равно вернется.

Я купила билет на ближайший прямой рейс до Хабаровска. Восемь часов в пути. Позвонила отцу, попросила встретить. Он уточнил время прилета и номер рейса. Да, конечно, он меня встретит. Отключая телефон, подумала: могла бы добраться на такси. Неискоренимая привычка провинциалов: встречать должны непременно свои.

Мы ехали навестить детей перед моим отъездом. Поток медленно продвигался к заливу. Нева отражала солнце, от света слезились глаза.

Через три часа мы въехали на небольшой забетонированный пятачок, со всех сторон окруженный идеальным газоном. От пятачка вилась дорожка, украшенная декоративной травой и кустарниками. Как только хлопнули двери машины, из дома выскочили дети и повисли на нас.

В гостиной на первом этаже были уютно разбросаны игрушки, стоял построенный из стульев шалаш, край его крыши придавили тяжелыми бронзовыми статуэтками к поверхности обеденного стола. На пол внутри шалаша бросили (опять она) оленью шкуру. Окна открыты.

Свекор спрашивал, почему мы не предупредили, ведь они готовили завтрак только на троих. Дети висели на нас, дергали, целовали, спорили, ругались, мирились и капризничали.

Я рассказала им, что лечу в Гордеев и что, скорее всего, задержусь там надолго. Дочка попросила взять ее с собой. Я ответила, что не могу, лечу по делу. Она надулась, но сын спросил, какие подарки я им оттуда привезу, и она мгновенно забыла, что обиделась, и стала просить настоящего живого лосося: она посадит его в ванную и будет кормить. Сын попросил просто машинку. Дочка возразила, что такие глупости можно купить в любом магазине, надо просить что-нибудь такое, чего нет нигде, например шкуру медведя:

– Мама умеет охотиться. Убьет медведя, снимет шкуру и привезет тебе!

Сын испугался и расплакался.

– Фу, плакса, – сказала она, слезла с моих коленей и направилась в шалаш.

Сын тут же успокоился и пошел следом за ней. В шалаше включились фонарики и раздалась возня.

Мы были в доме свекра до вечера. Выезжали около десяти. Дети висели на нас до последнего, пока мы не сели в машину, потом махали, пока я выруливала с участка, потом стояли на дороге и опять махали, и я думала, что мы точно хорошие родители.

* * *

Не уезжай, не уезжай, не уезжай, останься, останься, останься, зачем тебе это, ты же знаешь, что будет хуже.

Сергей перестал повторять слова, как заезженная пластинка, но вся его фигура и выражение лица просили меня остаться. Я делала вид, что не понимаю.

– Давай я тоже поеду, – предложил он в сотый раз.

– Не нужно, – в сотый раз ответила я. – Все улажу и вернусь. Останься с детьми, чтобы не заскучали.

Я поцеловала его и вошла в «зеленый коридор».

Кресла были отдельные, с телевизором, встроенным в спинку впереди. В бизнесе летели только я и бодрый дедушка. За первые пять минут он предложил мне жвачку, воду и экскурсию по Хабаровску. Я вежливо кивала головой, взяла жвачку и отвернулась к окну. Стюардесса поднесла соседу бокал шампанского.

– Ваше здоровье, – сказал он.

Я снова вежливо кивнула.

Он выпил шампанское залпом. Самолет стал выруливать на взлетную полосу. Потом меня вдавило в кресло, и земля стала отдаляться – дороги, дома, телефонные столбы и линии электропередач, перелески, поля, озера, реки. Потом земля исчезла, и осталось только пронзительно синее небо.

– Летите по работе? – Дедушка никак не унимался.

– Да… по работе, – запнувшись, ответила я.

– М-м-м, – покивал он. Уже опьянел от шампанского. – А работаете кем?

– Пишу сценарии для ужасов.

Он сглотнул, поморгал – не знал, как реагировать.

– И что, страшно получается?

– В основном от того, как ужасно написано и плохо снято, – сказала я дежурную шутку и отвернулась к иллюминатору. К счастью, на этом дедушка перестал меня донимать.

Я всегда беру псевдонимы. Коллеги спрашивают, почему я пользуюсь вымышленными именами. Обычно я отвечаю: это интересно – придумывать себе имя. Алиса Амартиросова, Павел Крепышев, Диана Деревянко. На самом деле я прячусь. В сериалах, согласно требованиям каналов, сильные самостоятельные женщины строят карьеру и борются с судьбой в лице начальника-антагониста. В них добрая библиотекарша воюет с меркантильной подружкой своего сына, которую он намеревается повести под венец, и находит ему правильную невесту, в которую он, само собой, сразу влюбляется. В них честный мент распутывает незамысловатые загадки и ведет диалоги, богато пересыпанные профессиональным жаргоном, таким, каким его представляет обобщенный зритель телеканала. Они кочуют из одного сериала в другой, эти добрые следователи с небритыми лицами и маленькими зарплатами, и преступники всегда получают свое наказание. В них русалки, люди-рыбы и другая подводная нечисть утаскивает в глубину одинокого рыбака. Чудовища вылезают из шкафа или из-под кровати и замирают за спиной, наблюдая. Призраки мертвых подружек приходят во сне и шепчут имя главной героини.

Большая часть этих историй, к счастью для зрителя, остается на бумаге, но список моих работ пестрит второсортными ужасами и третьесортными мыльными операми, которые до каналов-то добираются не всегда, а до кинотеатров и подавно.

Но я стараюсь не унывать. Чтобы зритель верил в мои истории, нужны детали. Я смотрю на стюардессу – как она везет тележку с напитками, как смеется в ответ на комплименты моего соседа. Как отшучивается и как наливает еще бокал шампанского. И знаю, что они когда-нибудь появятся в рассказе или сценарии. Сцены поселяются у меня в голове и обрастают подробностями. Может быть, главный герой будет лететь навстречу своей судьбе, или стюардесса и пассажир проживут последние минуты на экране перед тем, как самолет разобьется. Дед останется дедом или превратится в импозантного бизнесмена и хорошего человека, с которым главная героиня найдет свое счастье.

Когда за окном потемнело и показалась луна, а небо усыпали звезды, салон затих. Пассажиры уснули, стюардессы приглушенно болтали и смеялись за шторкой. На моем экране показывали интерактивную карту с самолетиком и городами. Мы летели над ледяной пустыней, вдалеке маячили Нижневартовск, Томск, Новосибирск.

В Новосибирске я была шесть лет назад. Были безумные натурные съемки, совершенно ненужные: такую натуру можно было найти и в Питере, и в Москве, и в любом другом городе. Полный метр, драма из жизни простых людей. Меня порекомендовали знакомые. Сценарий был слабый, я это видела, но все-таки первый полный метр, до этого по мне снимали только короткометражки, даже не сериалы. Продюсер-новичок, режиссер – сын владельца завода по производству пластиковой тары.

Деньги на фильм прожигались огромные, съемочная группа жила в шикарном отеле. Взяли даже меня, сценариста, для консультаций на съемочной площадке, хотя наше мнение никогда и никого не интересует. Час в день я проводила на съемках, в остальное время работала над другим сценарием, отказываясь от приглашений на вечеринки. Когда я была на площадке, продюсер красноречиво меня разглядывал. Я задавала себе вопрос, не против ли я, и выходило, что не против. Дети были маленькие, я впервые уехала из Петербурга надолго – от них и от Сергея. Одним вечером продюсер завалился ко мне в номер, вдрызг пьяный, с бутылкой «Круга». Я молча вытолкала его в коридор и захлопнула дверь. С полчаса он бубнил под нею, просил пустить его обратно, а потом его увела охрана отеля. Эта кинокомпания не делала мне больше предложений. А фильм в прокат так и не вышел.

Я достала ноутбук и подключила самолетный вайфай, проверила почту. Пришло письмо от продюсера Коли. Он писал спрашивал, когда закончу заявку на сборник для веб-сериала. В голове пронеслась череда картинок. Птицы, пустой дом, Славик, Рита, Васек, Мила, Витя. Я видела их и себя со стороны: сидим кто на чем, а рядом стоят и наблюдают за нами бедные замерзшие девочки.

Я создала новый файл и стала делать наброски, но начало не шло, история не клеилась, не лилась свободно ни на бумаге, ни картинками. Тогда я сделала то, что чаще всего делаю в таком случае.

Нажала на кнопку вызова стюардессы и, когда она явилась, попросила воды, мельком заглянула в глаза, прочитала ее и выцепила самое яркое зимнее воспоминание.

Низкие холмы, словно белые волны, уходят за горизонт, сколько хватает взгляда. Ни огней, ни дорог, ни деревьев – ничего. Солнце скрыто за тучами, но светло. Снегом сечет лицо, ветер сбивает с ног.

Я знала, что летом в таких местах растет жесткая короткая трава, во влажных впадинах – ковыль. Похоже на Казахстан или Забайкалье. Надо уточнить, есть ли требования по месту действия от канала. Если нет, то поселить их куда-нибудь в степь, посмотрим на бюджет. Или хотя бы отснять виды, должно быть достаточно.

Что там говорил Славик? Высадили из автобуса? Отцу Славика лет пятьдесят; допустим, он пересказывал историю, услышанную в детстве. Что мы имеем? Девочки выходят в темнеющей степи. Скорее всего, возвращались из школы. Для достоверности поместим их в пятидесятые годы.

Три пионерки возвращаются домой из школы в соседней деревне. До их деревни недалеко, четыре километра, и обычно они ходят пешком. Но сегодня разыгралась метель. То есть буран. Они останавливают рейсовый автобус, входят, автобус трогается. Но когда вытряхивают карманы, оказывается, что могут заплатить только за двоих. Они просят довезти их за два билета, но кондуктор – мясистая грубая тетка – не соглашается. Несколько других пассажиров безразлично смотрят в окно, пока девочки выходят.

Люблю второстепенных персонажей, к ним требований меньше; может, поэтому они получаются живее главных героев. Так вот.

Девочки выходят из автобуса и, держась за руки, идут домой, сопротивляясь ветру. Худенькие, лет по двенадцать, одетые плохо и бедно. Темнеет. Электричество в их деревню еще не провели, и не видно огней, на которые, как на степной маяк, можно было бы идти. Нет и проводов вдоль дороги. Поэтому они очень быстро сбиваются с пути, бредут по степи. Одна начинает плакать: она замерзла и устала. Наступает темнота. Они, конечно, понимают, что заблудились, поэтому, наткнувшись на стог сена, решают зарыться в него и переночевать, а утром идти домой.

– Уважаемые пассажиры. Мы приступили к снижению и примерно через сорок минут приземлимся в аэропорту Хабаровска. Сейчас в Хабаровске двенадцать ночи. Температура двадцать градусов выше нуля, – раздался голос капитана. Он повторил то же самое на английском и включил табло «Пристегните ремни». Я пристегнулась и продолжила.

Утром вся деревня собирается на поиски. Уже известно, что девочек высадили на дороге, и все понимают, что произошло, но родители надеются, что дети дошли до другой деревни и заночевали там.

Их находит парень, симпатичный – скорее всего, первый красавец на селе. Он живет по соседству с одной из девочек и знает ее родителей и братьев. Он идет между скошенными стогами к заброшенному дому (или коровнику, любая заброшка сойдет), думает, что девочки там. Снегу навалило выше колена, и он с трудом поднимает ноги. Вдруг у одного из стогов он видит что-то ярко-красное. Он дрожащими руками смахивает снег – это вязаная шапка. Раскапывает страшную находку. Девочки сидят у стога с открытыми глазами, взявшись за руки.

– Еще покойника высматривают, – шепчутся собравшиеся деревенские бабы.

Ночью в окно парня, нашедшего девочек, раздается стук. Он выглядывает – там девочки. Машут ему: иди к нам.

Нас хорошенько тряхнуло в облаках, потом, как на ладони, показался горящий огнями город: по освещенным желтыми фонарями дорогам двигались игрушечные машинки, в воздухе мигал маячком на хвосте патрульный вертолет.

Я вышла из зала прилета, выискивая глазами отца в нетерпеливой толпе встречающих. Справа позвали:

– Доча!

Я повернулась и увидела его. Отец вскинул руки и заулыбался. Мы обнялись. Он был рад моему приезду, не скрывал этого и без остановки говорил радостно и бессвязно. Я шла за ним к машине, с одобрением замечая, что он изменился. Конечно, постарел, но белые волосы подстрижены, вместо золотых зубов – металлокерамика или вставная челюсть, не видно в темноте. Наколки на шее и руках скрыты под ветровкой с высоким воротом. Старенькую «Ниву» сменила безликая белая «японка».

– Не новая, новую не потянул бы, – ответил он на мой вопрос.

Мы тронулись по пустынным улицам – Хабаровск всегда рано ложился спать. Ехать на север четыре часа. Будем на месте почти к утру. Отец зевал, ничего не спрашивал, но говорил, говорил, говорил.

– Правил назаводили. Раньше хорошо – сам взял, сам пошел, мля. Теперь разрешение на утку бери, на зайца бери! Чушку только на подкормках или с вышки. А на сохатого – так вообще с егерем, мля. В путину, – распаляясь, он поворачивался ко мне, и машину опасно тянуло то вправо к отбойнику, то влево на встречную полосу, – в путину вообще ничего нельзя! Удочками, говорит, ловите! Удочками, мля!

– Ну, хоть не руками, – пошутила я, но отец не услышал.

– Донки нельзя, подвески нельзя, в заездках глаголь не ставь. Сетку можно одну на человека. А егерей развели!

Я поправила руль: мы почти выехали на встречку. Хорошо, что машин на трассе почти нет.

– Понавыпускали из училища, из универа. Больше, чем охотников, я говорю. И ходят, и ходят по лесу – куда ни плюнь, в охотоведа сраного попадешь. Два штрафа в этом году уже влепили! – Он потряс в воздухе указательным пальцем.

– А туристов еще водишь?

– Да какое там. Разрешение на разрешении. То нельзя, это нельзя, подготовку туриста сделай, ответственность за него неси, зад ему вытери. Я лучше по уткам да по зайцам. Сама-то как? – спросил он.

– Хорошо, – ответила я.

Он спрашивал о Сергее, о работе, о детях. Я отвечала «да», «нет» и «хорошо», рассказала о съемках в Новосибирске, умолчав об эпизоде с продюсером, рассказала, что старшей хорошо даются языки (отец охнул и присвистнул, он уважал тех, кто знает языки), а с младшим пока непонятно: постоянных кружков нет, еще не нашел свой. Немного рассказала о загородном доме.

– Знаю, знаю, – ответил отец. – Серега мне рассказал, когда без тебя созванивались, ну, с детьми, по видео.

Разговор притух. Отец зевал, мне спать не хотелось. Мы остановились в зоне для отдыха водителей, без заправки. На хорошо освещенном пятачке с тремя столами под круглыми крышами выбрали один. Отец присел на скамейку, поставил на стол жестяную коробку с печеньем, налил кофе в крышку от термоса. Я села напротив него.

– Ее нашли.

Отец кивнул, не поднимая на меня глаз.

– Ольга сразу позвонила. – Закрыл термос, смахнул крошки со столика. – Зачем приехала? Без тебя бы разобрались.

Я пожала плечами. Потом посмотрела в темноту окружавшего нас леса.

– Она мне снится.

До города отец молчал. На безымянном пальце правой руки я заметила обручальное кольцо, и от удивления долго смотрела на него, не отрываясь.

Мама умерла девять лет назад, а он все еще носил кольцо. Друг друга родители, пожалуй, любили. Она была тихой женщиной, постоянно озабоченной, хватает ли у нас денег, тепло ли я одеваюсь, успеет ли она приготовить ужин. До сокращения работала медсестрой, потом арендовала место на городском рынке. Я никогда не слышала, чтобы они ругались. И сама с ней никогда не ругалась, даже в подростковом возрасте. Она тихо жила и тихо умерла, а ее дочь не прилетела на похороны, потому что рожала свою дочку.

Небо с востока порозовело, и трасса, мелькающая разделительная полоса и лес по обе стороны перестали быть пугающими. Верхушки деревьев зубристой линией врезались в темно-синее небо. Потом по обе стороны дороги потянулись болота – обманчиво устойчивые зеленые кочки с торчащими там и тут тонкими стволами мертвых осин. На болоте лежали разорванные куски тумана, больше похожие на упавшие с неба на землю небольшие облака. Затем – снова лес. Тайга. Лианы дикого винограда, высокая трава. Бурная речка, берега завалены непроходимым валежником.

После крутого поворота открылся город, окруженный лесистыми сопками. Он лежал в котловине с плоским дном, защищенный от ветра, кое-где в окнах горели огни. Сначала шли частные домики, за ними поднимались пятиэтажные хрущевки, в центре стояли три свечки-многоэтажки и два девятиэтажных корабля заводских малосемеек.

На въезде возвышалась бетонная стела: большие белые буквы «Гордеев» на фоне трех кроваво-красных флагов.

Глава 4

Вера сошла с ума еще весной. За зиму она похудела и превратилась из забавной толстушки в красотку. Свои роскошные пшеничные кудри выкрасила в красный, теперь ее пылающая голова была видна отовсюду. Она заливисто хохотала на переменах в толпе старшеклассников. Я пробивалась к ней, но сразу звенел звонок, она подхватывала меня под руку, и мы шли в класс. В классе Вера попросила пересадить нас с первой парты на последнюю. На «камчатке» вела себя тихо, но ничего не писала в тетради, рассеянно смотрела в окно или разглядывала портреты классиков на стенах. Когда я переспрашивала у нее, что сказал учитель, – ласково улыбалась и гладила мою руку, ничего не отвечая. От ее прикосновений у меня сначала останавливалось, а потом часто ухало сердце. Я утыкалась в тетрадь, закрывала лицо волосами и еще несколько минут не слышала ничего, кроме своего сердца. Пережидала, занеся ручку над листом.

Весной Вере стала велика старая одежда. У ее матери не было денег, чтобы купить что-нибудь новое по размеру. Но Вера не унывала. Она ловко подвязывала свитера так, чтобы был виден живот. Застегивала потуже ремни на юбках и джинсах. Смеялась, подтягивая повыше колготки. Раньше мы были парой «толстушка и простушка», теперь – «красотка и ее невзрачная тень». Вера по-прежнему много и часто смеялась, но иногда ее лицо и глаза становились испуганными, растерянными, подбородок дрожал. Но скоро она снова улыбалась. Никто этого не замечал, кроме меня, – так мне казалось.

Я украдкой рассматривала ее. Тонкий нос с маленькой горбинкой – упала с лестницы в саду. Серые глаза. Малиновые, чуть припухшие губы в черточках синей пасты – у нее была привычка грызть ручки, и иногда она совала ручку в рот не тем концом, оставляя следы на губах. Я смотрела, как она наматывает красные пряди на ручку, как вынимает ее, и прядь лениво разворачивается, касается парты и соскальзывает вниз, Вера подхватывает ее и снова наматывает. Нежные пальцы со всегда ободранным лаком, на запястьях – голубые пульсирующие вены… Затаясь, я смотрела на ее профиль на фоне окна, и сердце снова то ухало, то замирало, то горел низ живота, то на глаза набегали слезы.

Раньше Вера была только моей, а сейчас я делила ее с чужими людьми. Мужчины, мальчики, парни – все цеплялись к ней. По дороге домой, в узких школьных коридорах, когда мы вечером выходили прогуляться по вечернему Гордееву – до центральной площади и обратно. Я ревниво смотрела, как мужчины пожирают ее взглядом. Девчонки тоже липли к ней, притворно восклицали, встречая Веру, лезли обниматься и целоваться, чего не могли позволить себе мальчишки. Вера никогда меня не прогоняла, но теперь не звала с собой. Меня оттирала от нее толпа, выталкивала из ее жизни. Я наблюдала за ней со стороны: вот она откидывает волосы назад, смеется, тыкает пальцем в живот Паши Стебельцова, самого красивого одиннадцатиклассника, пловца и гордости школы, он притворно сгибается, будто от боли, выпрямляется, перехватывает ее ладони, она притворно их вырывает. Меня скручивало то от желания, то от ненависти, кидало туда-обратно тысячу раз в день.

Еще был Рафаиль. Мы учились вместе с первого класса. Лет в десять он притащился на день рождения Веры с огромным букетом роз, напыщенный и смешной. С тех пор он считался кем-то вроде постоянного Вериного поклонника. Носил ее сменку, занимал нам очередь в столовке, подавал ей руку, когда она поднималась по скользким ступеням школьного крыльца. Рафаиль был ручным джентльменом, маячившим за спиной.

Появление конкурентов его обескуражило. Как и я, он не сразу сообразил, что произошло, и какое-то время исполнял привычные рыцарские обязанности. Над ним начали посмеиваться. Девчонки хихикали и шептались, насмешливо глядя в его сторону.

Как-то на перемене наш класс высыпал в школьный холл. Там уже толпились одиннадцатиклассники. Стебельцов развязно подошел к Вере и шлепнул по заду. Вера недовольно откинула его ладонь, а Рафаиль, сжав кулаки, угрожающе двинулся на Пашу:

– А ну, руки убери!

Паша посмотрел на него и рассмеялся. Не знаю, что он ответил, но отчетливо запомнила эпизод: Паша держит Рафу за шиворот, а тот, красный от злости, машет кулаками и не может дотянуться до Пашиного лица, а все вокруг хохочут. Я искала Веру. Оказалось, она ушла, не дожидаясь конца.

Я нашла ее в классе. Она сидела за нашей партой, рассеянно накручивая локон на ручку, в то время как из холла доносились хохот и сдавленные крики Рафаиля.

– Там Рафу… – начала я.

– Ай, глупости, – раздраженно ответила Вера и отвернулась к окну.

С того дня Рафа перестал служить ей. Он смотрел, как к Вере липнет то один, то другой однокашник, отворачивался и чуть ли не скрипел зубами. Когда я видела, как он злится и страдает, мне становилось легче.

Родители не понимали, что со мной творится, и даже говорили, что Вера (моя Вера!) испортилась и лучше бы нам не общаться. И вообще, сесть за разные парты. Я угрюмо молчала в ответ. Хорошо, что отец бо́льшую часть времени был в тайге, а мать не решалась предпринимать что-то конкретное сама.

Я приходила домой к Вере и сидела в ее комнате часами, ждала, когда она вернется. Тетя Оля обзванивала знакомых, если Веры не было совсем уж долго. Та приходила расстегнутой куртке, растрепанная, улыбающаяся.

– Где опять шлялась? – кричала на нее мать. – У тебя же язык заплетается!

– Ну мам, ну что ты в самом деле, – коротко отвечала дочь и уходила в свою комнату, где сидела я, всем своим видом выражая молчаливый упрек.

– В ПТУ пойдешь? – кричала тетя Оля в другой раз. – Медаль просрала! Сашка вон над учебниками целыми днями сидит!

Я на самом деле сидела над учебниками все время, которое не ждала Веру в ее комнате и не помогала матери торговать на рынке. На следующий год мы хотели поступать в Хабаровске в политех или в мед. Договорились учиться вместе там, куда получится пройти по баллам.

Вере без конца звонили. Бывало, даже на мой домашний телефон. Совали записки в коридоре:

– Передай Верке.

Я разрывала записки на куски, чувствуя, как сама разрываюсь вместе с бумагой.

Я таскалась за ней молчаливой тенью, но она успевала ускользнуть от меня. Что делать без нее, я не знала, ведь мы всегда были вместе. Мы ходили в один садик, потом в школу. Я знала Веру столько же, сколько себя. Теперь она жила отдельной от меня жизнью. Таинственные улыбки, умолчания – я задыхалась от них так же, как от гари, которую ветер приносил из тайги.

Когда началась жара, Вера совсем потеряла разум. Почти не появлялась в школе, домой приходила только ночевать. Изредка заглядывала ко мне, всегда без предупреждения. Садилась с ногами на кровать в моей комнате и молчала. Я пересказывала школьные сплетни и сюжеты книг, которые прочитала. Но Вера слушала из вежливости, рассеянно блуждая взглядом по комнате. Она жила уже взрослой жизнью, и мои детские глупости ее не интересовали. Когда я заканчивала монолог, она усаживала меня перед зеркалом и расчесывала, потом, если было настроение, включала плойку и завивала мне волосы по мочку уха. Получалось всегда смешно, и Вера перебирала мои торчащие в разные стороны кудри и улыбалась, а потом быстро прощалась и уходила.

Я видела ее тут и там в городе, в разных компаниях, всегда мужских: в крошечном городке встретить знакомого совсем несложно, стоит только выйти на улицу. Она никогда не рассказывала о своих мужчинах, щадила мою невинность. Я перестала подходить и здороваться с ней на улице, но издалека замечала неприкрытые в жару голые ноги, плечи, просвечивающие соски. И ненависть вспыхивала, горела во мне и не находила выхода.

Ночью я бросала матрас на балконе и ложилась спать на воздухе. Тем летом комары не беспокоили меня – ненависть отравляла кровь. Я слышала, как с темнотой начиналась другая, горячая, запретная, невозможная днем жизнь. Скрипели кровати в квартирах. Из гаражей доносились приглушенные жестяными стенами стоны. От этих звуков низ живота напрягался и горел огнем. Мужские фигуры останавливались под окном Веры, тихо свистели или стучали по стеклу. Не включая свет, она открывала окно и спрыгивала, ее подхватывали, ставили на ноги – и вдвоем они уходили. Я скорее чувствовала, чем видела, что мужчины были разные.

Однажды вечером я запаслась камнями и, как только раздались шорох кустов и тихий стук в окно, швырнула наугад несколько. Один из камней попал в цель, потому что мужчина, а это был голос взрослого мужчины, ойкнул, выматерился и поспешно ушел. Вера распахнула окно и несколько секунд смотрела в темноту. Я ликовала: хотя бы раз она осталась со мной.

Глава 5

Безумие, творившееся в Гордееве в девяносто девятом, было заразным. Оно проникало в головы горожан и выплескивалось вспышками ненависти. Меня оно тоже отравило. Я поняла это, когда убила кабаргу.

В тот день мать отпустила меня с рынка пораньше, чтобы я приготовила ужин. Я возвращалась домой по безлюдным улицам. Пелена дыма стала такой плотной, что очертания домов и дорог терялись в нем, как в тумане. Чудовищный жар от едва различимого солнца пробивался сквозь пелену, по лбу и телу стекали ручейки пота. Пепел забивался в горло.

Во дворе за составленными вместе двумя столами, на притащенных из дома разномастных стульях сидели мужики, бухая дворовая компания. Пришлось обойти их, чтобы не привязались с разговорами.

Я чистила картошку на кухне и смотрела телевизор, когда со двора послышались крики.

– Давай-давай!

– Загоняй на меня!

– Заходи слева, гони ее от гаражей!

Я выглянула на улицу и увидела, как во дворе между пятиэтажек мечется обезумевшая кабарга. С одной стороны ей не давали убежать гаражи, с другой – пьяные мужики. Они наступали на олениху, расставив руки.

– А-ар-ргх! Уходит, уходит!

– Камнем ее!

В кабаргу полетели камни. Она заметалась. Пыталась запрыгнуть на гараж, отталкиваясь от горы старых шин, но не получалось. Снова и снова кабарга ударялась головой о крышу, падала, вскакивала и карабкалась на покрышки. Силы у нее закончились, и она замерла, прислонилась к жестяной двери гаража, выкрашенного серебрянкой. Мужики подходили ближе.

Внезапно кабарга повернула голову и посмотрела в мою сторону – я наблюдала с балкона на втором этаже. Она дрожала. Она была в ужасе. В ту же секунду я закричала:

– Стойте, вы ее пугаете! Отойдите, уроды!!!

Но оглушенные спиртом и охотой мужики не услышали.

Кабарга подпрыгнула вверх, снова ударилась об острый жестяной край и беспомощно припала к земле. Я сорвалась в зал, нырнула под диван и достала оттуда коробку с ружьем. С трудом вытащила его, сгребла несколько патронов.

Выскочила в пахнущий дымом и вареной картошкой подъезд, на ходу переворачивая ружье блестящим брюхом кверху. На площадке остановилась – заело кнопку патронника. Я боролась с ней, потом с трудом втолкнула патрон, ломая ногти. Навстречу поднимались соседи с пятого этажа, мать с младенцем на руках. Увидев меня с ружьем, женщина замерла, прислонившись к обшарпанной стене. Она прижала головку младенца к себе, смотрела без страха, но растерянно.

– Не бойтесь, – сказала я.

Мои дрожащие руки наконец справились с патроном, он щелкнул, скрываясь в металлическом животе ружья. Остальные патроны попадали на пол, пока я вставляла первый. Я отшвырнула их ногой, загоняя в угол, и бросилась вниз, во двор.

Мужики подобрались ближе к кабарге. Они все еще не схватили ее, хотя оленек была крошечной, ростом чуть выше коленей. Клыков, какие бывают у самцов, у нее не было.

– Пошли вон отсюда! – крикнула я.

Они опять не услышали. Зато зрители, высунувшиеся из каждого окна обоих домов, завизжали и стали захлопывать окна.

– Разойдись, пристрелю! – хрипло заорала я.

Мужики, а их было пятеро, обернулись. Майки, трико с вытянутыми коленями. Небритые морды дико вытянулись при виде девочки с ружьем. Перекошенные лица казались одинаковыми, как у близнецов, хотя возраста они были разного.

– Ты че, мля, рехнулась?

Они жутко матерились, но ружье напугало их. Я переводила дуло с одного на другого. Передернула затвор. Они попятились от меня и оленька.

Кабарга была свободна, но не уходила. Слезы оставляли дорожки в шерсти. Правый бок сильно подпален. Я взглянула ей в глаза и услышала треск горящих веток, гул огня, стон падающих деревьев. Раскаленный воздух несся со смертельной силой, вслед за ним хлестали огненные реки. В огненном потоке гибли медведи, харзы, высокое пламя доставало птиц, летевших к спасительной воде. Кабарга бросила оленят и бежала из огненной бури несколько дней, пока не вышла в город.

Я вскинула ружье на плечо, мушка никак не находилась, руки дрожали. Ветром принесло пепел, от него глаза залило слезами, и я нажала на курок наугад. Отдачей меня откинуло назад. Не знаю, сколько времени я пролежала на спине, откашливаясь и корчась от боли в плече. Босые ноги елозили по сухой и пыльной дворовой траве. Постепенно мир стал четче. Я приподнялась на руке, огляделась. Зрители снова торчали из всех окон. Ружье валялось в метре от меня, а у гаража лежала неподвижная серая шерстяная куча.

Мужики опасливо подходили ближе. Их отрезвил выстрел, они обрели лица и голоса. Соседи по дому.

– Ты как?

– Вставай. – Один подал мне руку, но я, повиснув на ней, бессильно опустилась обратно в пыль.

– Ты чего сорвалась-то? – Он присел на корточки возле меня.

– Это же Сашка, Валерки Никифорова дочка!

– И ружье его.

Я перевалилась на живот, искупав в пыли нос и щеку, поднялась на четвереньки. Все отступили на шаг. Помогая себе руками, встала. Голова кружится, но сознание ясное. Переступила через ружье, подошла к кабарге и опустилась на колени. Она еще дышала, под ней разливалось бурое пятно. В боку – страшная развороченная рана, из нее каплями сочились остатки крови. Кровь подобралась к моим голым ногам, испачкав колени. Только сейчас я поняла, что выбежала из дома в трусах и футболке, хорошо хоть длинной.

Кабарга вздохнула в последний раз, потом вздрогнула всем телом и замерла. Я опустила ее веки, немного подержала, чувствуя тепло уже мертвого животного, убрала пальцы.

– Прости меня.

Я оглянулась. Зрители были на месте, хоть и молчали. Справа полыхнуло – это Вера выпрыгнула из своего окна на первом этаже. Она подлетела огненным ураганом, подхватила меня под руки, стала оттаскивать от оленька, но я отбивалась. Так мы, перемазанные кровью, толкались, пока рассудок не вернулся ко мне. Я свалилась на колени перед кабаргой и заплакала.

– Идем, идем, хватит, – повторяла за спиной Вера.

Она схватила меня за руку и потянула. Я встала, хрипло попросила:

– Возьми ружье.

Вера со второй попытки подняла его – оно было очень тяжелым, – неловко обхватила обеими руками и несла дулом вперед. Я шла за ней, но развернулась и бросилась обратно к кабарге.

– Идем отсюда, – позвала Вера.

– Надо ее забрать, – ответила я.

Я взяла оленька поперек туловища, прижала раной к футболке. Ее ноги и голова безжизненно свесились. Так, под молчаливыми взглядами соседей, под звуки работающих телевизоров, мы поднялись в мою квартиру.

Вера положила ружье в распотрошенную коробку, потом пошла к выходу. Я хотела попросить ее остаться, но поняла, что она идет за патронами. Вера спустилась вниз, подобрала их, потом бросила в коробку с ружьем и задвинула ее обратно под диван.

– Ты совсем с катушек съехала? – спросила она.

Я не нашлась что ответить.

Мы положили кабаргу в ванну. Она лежала, склонив голову в лужицу в ржавой выемке.

Я ждала наказания за стрельбу во дворе, но пришедший вечером участковый нарвался на отца.

– Говорю тебе, эти бакланы сами виноваты, – говорил отец, сверкая наколками на руках и груди. – Я б им по чану надавал. Начальник, выпиши штраф да иди своей дорогой.

Милиционер, тоже одуревший от жары и дыма, в расстегнутой рубашке, взглянул на меня, на лежавшую в ванне кабаргу, спросил:

– Правила хранения оружия почему нарушаем? Сейф где?

– Да вот он, – ответил отец, указывая в угол, где стоял сейф, накрытый вязаной салфеткой.

Участковый раздраженно фыркнул:

– Ружье в сейф. Несовершеннолетней, – он метнул в меня взгляд, – кода не давать. Через две недели приду, проверю. Будете нарушать – оштрафую!

И просто так, без штрафа, вышел из квартиры.

– Вот так, – сказал отец, захлопывая за ним дверь.

Дома, с нами, он говорил нормально. Наколки, ощеренные зубы и блатной жаргон были для устрашения чужаков.

Отец всегда просил прощения у мертвой дичи, как какой-нибудь амурский абориген. Он и вправду жалел каждую убитую птицу.

Отец учил меня стрелять и иногда брал с собой в тайгу.

– Что, Сашка, не пришлось тебе зверя на охоте добыть? – спросил он, глядя на оленька в ванне. Глаза его слезились, и я снова не понимала, от дыма или от жалости к погибшей кабарге.

Глава 6

Отец припарковался прямо у подъезда. Я посмотрела в Верино окно – привычка никуда не делась за девятнадцать лет. Почерневшие рамы просят покраски. А занавески другие, раньше висел узорчатый тюль. Во дворе – новая детская площадка, подарок депутата, сказал отец, но асфальт все такой же разбитый.

Мы поднялись в квартиру. Свежий ремонт, ничто не напоминает прошлой обстановки. Из моей бывшей комнаты исчезли тахта и письменный стол, постеры с Ди Каприо и Backstreet boys. Она стала стерильной и безликой: кровать, тумбочка со светильником, шкаф. Теперь здесь была спальня отца.

– Я в зале буду, – сказал он. – Живи в своей комнате.

Отец лег на диван в зале и тут же уснул. Я приняла душ и тоже легла, в Петербурге как раз наступила ночь. Посмотрела на светлеющее небо, закрыла глаза.

Бух! – хлопнула входная дверь, и я подскочила на кровати.

В квартире тихо. Три часа дня.

Я выглянула в окно. От нашей пятиэтажки тянулись частные дома с огородами, за ними начинались сопки. Слева поднимался дым. Я открыла окно, высунулась по пояс. Горел один из стоявших позади дома мусорных баков, в небо несся уверенный серый столб. Немного в стороне группка подростков снимала видео. Воняло паленой пластмассой.

Завыла, приближаясь, пожарная сирена, и через минуту из-за угла выехала пожарная машина. Из нее выскочили два человека в форме и касках. Издалека роста они казались невысокого, а форма была велика обоим, поэтому выглядели они комично, а не героически. Пожарные раскрыли задние створки машины, вытянули оттуда шланг. Один побежал к баку, переключил рычаг, и из шланга долбанула струя. Ее сила заставила пожарного-лилипута отступить на несколько шагов, но он совладал со шлангом и стал заливать мусорный бак. Когда тот перестал дымить, он облил водой два других.

Подростки закричали «Браво!» и зааплодировали. Пожарный неожиданно повернулся к ним, повернул рычаг в режим распылителя и побрызгал над их головами. Они завизжали и с хохотом убежали.

Я закрыла окно, усмехнувшись, что нам за такое надавали бы по шее, а родители бы еще добавили.

Отца дома не было. Я рассмотрела обновленную квартиру. Блестели белые натяжные потолки, в них слабо отражалась обстановка комнат. В спальне на стене напротив кровати – фотообои, площадь святого Марка в Венеции. В зале на одной стене – тоже фотообои, изображающие тропический лес, а прямо на них – старое чучело, голова изюбра с рогами. Шерсть изюбра была порядком попорчена, в некоторых местах совсем осыпалась. Стеклянные глаза тускло смотрели прямо в душу. Отец рассказывал, что сам завалил этого изюбра, а друг потом изготовил чучело. Это случилось еще до моего рождения. А мне скоро тридцать пять. Стеклянный верх межкомнатных дверей украшен выпуклыми завитушками, цветочками и листиками.

В зале – богатая люстра со множеством подвесок; проходя под ней, я задевала нижнюю подвеску, и она звякала. В тщательности ремонта виделась женская рука: отец не стал бы подбирать бра в прихожей в тон обоям. Но в ванной в стаканчике с рыбками и морскими звездами стояла только его зубная щетка. Значит, живет он один. И кольцо до сих пор не снимает. Никогда не замечала в отце излишней романтичности.

В крошечной кухоньке на плите я нашла остывшую яичницу в закрытой крышкой сковородке. Три яйца, посыпанные сверху грубо нарезанным зеленым луком. В заварнике – спитой чай. Заварка нашлась на прежнем месте, в жестянке в верхнем ящике, на первой полке.

Пока закипал и заваривался чай, позвонила домой. Сначала Сергею (по-прежнему стоит жара, и он приедет, если я хочу), потом детям (сделали из шишек и пластилина белочку и волка). Фотки поделок они прислали мне по «Вотсапу». Рассматривая жутковатых зверей, я вышла прогуляться.

Гаражи во дворе снесли. Надо же, вчера не заметила. Вместо них – порядком истоптанный газон. К тому же неумело сделанный, определил мой опытный глаз. На нашей улице понастроили магазинчиков, они торчали бельмами с аляповатыми вывесками. Тополя подстрижены и покрашены известкой, машин стало больше. Вот, пожалуй, и все изменения.

От центральной площади шел проспект, по обе стороны усаженный пирамидальными тополями, на пешеходном переходе с него открывался лучший вид на сопку с телевышкой. Вершины тополей плавно переходили в зелень сопки, а дорога будто продолжалась почти до ее вершины – такой эффект создавался из-за пробритой на горе полосы горнолыжной трассы.

Я неторопливо дошла до центрального рынка. Там из одежных палаток выпирали грубо сделанные этажерки с обувью, тоже грубой, коричневого и черного цвета. Покупатели мерили одежду в самодельных кабинках, из которых все было видно. Лифчики примеряли по-старому: продавщица загораживала покупательницу простыней или тонким покрывалом.

Дальше шли продуктовые ряды. Продавали запрещенный в России глутамат натрия – белые кристаллы в пакете с китайскими иероглифами. Добавлять во все, где могут раствориться, чтобы усилить вкус. Соевое мясо кусками. Варить несколько минут, потом можно есть просто так, можно пожарить с луком и томатной пастой. Раньше его ели вместо обычного мяса, сейчас – по привычке, наверное. Корейский майонез, «милкис», соус чили, соевый соус, сухое корейское молоко, которое вкусно есть ложкой. Острое печенье «смерть печени» – жареные в масле арахис и куски острого перца. Копченые куриные лапы, конфеты «Великий Мао» с портретом самого Мао на обертке. Я взяла конфетку, сфотографировала. Никто не верил мне, что они существуют, а у меня не было возможности доказать.

У выхода ютилась маленькая грязная чифанька[1]. Я взяла «милкис» и села в углу. На витрине были выставлены лотки с едой. Продавец-китаец ловко выхватывал из каждого щипцами и бросал в белую коробочку. Маринованные грибы, морковка, неопознанное нечто, похожее на гигантских прозрачных червей. Окно забегаловки выходило на перекресток одежных рядов. Торговлю уже сворачивали, рынок закрывался в шесть. Продавцы палками с крючками снимали подвешенные друг над другом вещи, складывали товар в полосатые сумки, ставили на тачки, связывали. Покупатели тянулись к выходу.

Чифанька тоже закрывалась. Китаец-продавец легко дотронулся до моего плеча, сказал несколько слов по-китайски. Я кивнула и вышла к остановке. Решила доехать на микрике, но вместо него подошел небольшой корейский автобус.

Чтобы не просили передать за проезд, я села на последнее сиденье. Маленький автобус приседал и ухал на ямах, от болтанки тошнило, но пересаживаться было лень. Маршрут номер один петлял по городку. Самый популярный, он может забрать тебя откуда угодно и довезти куда хочешь. От дома до школы. От рынка в парк. Из роддома на кладбище. Его извилистый путь убаюкивал.

Автобус остановился на остановке у завода, лязгнула дверь. Двое пассажиров вышли. На площади перед заводом пестрели цветочные клумбы, а прямо в центре стоял памятник Ленину. На фасаде по-прежнему летели вверх три бетонные ракеты.

Завод выглядел работающим. Обвалившуюся ракету отреставрировали. Заплатка внизу выделялась более ярким цветом.

Рядом сел мужчина, я спросила у него, работает ли завод.

– А как же! – оживился он. – На Москву, на Пекин работаем. Вот недавно швейцарцы приезжали, говорят, заказ будет.

Он начал рассказывать, что именно и кому делают, хотя по рабочему контракту, я знала, разглашать эту информацию запрещалось. Собеседник работал токарем, его пальцы были сплошь в черных трещинах. С сидений спереди к нам обернулись еще двое. Я узнала, что заказы есть, но, конечно, не то что раньше. Что в прежние времена на завод утром текла река людей, а сейчас – так, ручеек. Что цветмет раньше таскали, и сейчас таскают, и всегда будут. И что литейка выдает сплошь брак, мудаки, а сборка собирает из того, что наклепали эти безрукие и безголовые.

Сосед вышел через остановку. Я снова стала смотреть в окно – и поняла, что было не так. Город потерял цвета. Сделался скучным и блеклым, как выцветшая фотография. Деревья подстрижены и побелены. Буйная трава скошена. Матери степенно гуляют с колясками. Жары нет. Ветер дует будто вполсилы. Все вокруг какое-то непроснувшееся, незавершенное. Из города ушла неистовая сила. В нем больше не полыхало пламя.

Уже у подъезда меня окликнули по имени. Я обернулась, увидела человека в полицейской форме, шагнула навстречу и крепко обняла его.

Глава 7

Леня снял фуражку в подъезде и на ходу смахнул с нее пылинки. Мы поднялись в квартиру.

– Не был у меня ни разу?

– Нет, – ответил он, присаживаясь на пуф в прихожей, чтобы снять ботинки.

– Полиция теперь ходит в форме по гостям?

– Что? – Он удивленно посмотрел на меня снизу, замерев с ботинком в руках. – Посмотрел на свой пиджак. – А, это. Нет, ходим как хотим. На награждении был, там по форме.

– Кого награждали?

– Меня. – Он зашел в зал и осмотрелся.

– Серьезно?

Леня рассматривал голову изюбра, висящую на стене. Их глаза были на одном уровне – наверное, ощущение не из приятных, но Леня оказался нечувствительным к жутковатому мертвому взгляду.

– Да. Чемпион по раскрытым делам.

– Все раскрываешь?

– Почти, – ответил он и подергал ссохшийся изюбриный рог. – Отец добыл?

– Не знаю. Всегда тут был. Отец говорит, его. Но, наверное, выдумывает. Он никогда не брал крупняка. Только зайцев и птицу.

Леня помялся, будто хотел что-то сказать, но не решался.

– Чаю?

– Давай.

На кухне он уселся на стул, зажатый между батареей и столом. Я поставила чайник на огонь, налила заварку в разномастные кружки. На его была надпись «С днем рождения!!!» и выпуклые воздушные шарики, на моей – волчья голова с подписью «Тамбовский волк».

– Лимонник есть? – спросил Леня.

Я полезла в холодильник. Баночка с красным соком лимонника стояла на полочке в дверце. На дне болтался осадок – шкурки ягод и мелкий травяной сор. Я плеснула сока в кружку Лени, потом подумала и налила себе.

– Так что? Находишь воров чугунных ванн? Или устроители мордобоев сознаются сами?

Он рассмеялся:

– А, это нет. По чугункам в дознании до сих пор заявы висят. Я теперь в уголовке.

Засвистел чайник.

С Леней мы познакомились, когда нам с Верой было по четырнадцать. Он только окончил школу милиции в Хабаровске и работал дознавателем в городском управлении. Мы приходили к нему во время дежурств. Камер тогда не было, коллеги Лени с пониманием относились к тому, что мы болтались в участке. Отправляясь на выезд, Леня оставлял нас, потом возвращался. Пока он ездил, мы читали дела, смеялись над грамматическими ошибками и иногда помогали набирать отчет на тормозном компьютере с выпуклым экраном. В верхнем ящике стола он хранил изъятые у городских нариков анашу и химку. Они были собраны в пакетики и аккуратно подписаны: дата изъятия, номер дела, фамилия. Когда пакетиков скапливалось больше, чем могло поместиться в ящике, Леня вытаскивал его и ставил перед нами, мы находили и выбрасывали самое старое.

Однажды мы с Верой увязались с ним на выезд по краже. В сумерках, под проливным сентябрьским дождем приехали на один из безымянных дачных участков. Старик-хозяин проклинал «все разваливших дерьмократов» и показывал дырку в земле от украденной старой чугунной ванны, которую он вывез на дачу. Леня психовал, составляя акт. Старые ванны таскали на металлолом, и заявлений по ним у дознания накопилось больше сотни.

– Стоимость ванны как оцениваете? – строго спрашивал он у старика.

Старик мялся, не зная, как оценить.

– Триста рублей примерно, да? – подсказывал Леня.

– Да какие триста. Тут тысячи на две! – говорила Вера, подмигнув мне.

– Да-да, не меньше, – подтверждала я. – Тяжеленная, чугуна много.

Мы знали: если украденная вещь оценивается в триста рублей, то дело не заведут, слишком маленькая сумма.

– Ну давайте тысячу, – говорил старик. – Стажерки ваши правильно говорят.

Леня злобно смотрел на нас и едва не скрипел зубами, а мы давились от смеха. Минут через десять он уговорил старика, что ванна стоила триста рублей, и мы уехали. С тех пор Леня больше никогда не брал нас на выезды.

Он рассказывал, что родители обещали подарить ему квартиру, когда он женится. И что он, когда закончит школу, будет получать больше – в этом месте он искоса смотрел на Веру. Мы ржали от его прямолинейных подкатов.

Когда у Веры появилась другая жизнь, я очень скучала по ней, по Лене и по нашим посиделкам. Я несколько раз собиралась в управление на окраине города, но, передумав, возвращалась.

Во время пожаров я встретила Леню во дворе дома: он был на выезде. Он окликнул меня, с волнением спросил, видела ли я Веру. Я ответила ему, что у нее теперь другие друзья.

Сейчас, в настоящем, на кухне у отца, я выбрала момент, когда он снова поднял на меня глаза, и всего за секунду без труда прочитала его. Хороших, добрых людей читать легче всего.

Работа, работа, работа. Молодая женщина, похожая на мужа доверчивым взглядом, что-то говорит двум девочкам, играющим на полу. По комнате разбросаны игрушки.

Я собиралась с духом задать главный вопрос, за которым приехала сюда, но поняла, что не могу. Мне чертовски страшно узнать, что произошло на самом деле.

– Кто сказал, что я в Гордееве?

– Коллега видел вас с отцом в аэропорту. Мы же занимаемся ее делом.

Значит, еще до того, как я приехала в город.

– Чем занимаешься? – спросил Леня.

– Пишу сценарии ужастиков.

– Ух ты! Хорошо получается?

– Ужасно.

Леня рассмеялся.

– Как она выглядит?

Леня мгновенно понял, о ком речь, и, перестав смеяться, уткнулся в кружку.

– Девятнадцать лет в земле, как думаешь?

– Уверены, что это она?

– Мать опознала по колечкам. Да и так было понятно. Женский скелет, подросток. Все помнят ту историю. Тела из морга не каждый день крадут… Знаешь, у нас тут даже сочинили страшилку о девочке с остриженными волосами, которая ходит по Гордееву с восьмого на девятое июля и ищет, кто ее убил. Подростки собираются и гуляют всю ночь, пугают прохожих. Пытались гонять – не помогло. Ты чего?

Я соскочила со стула, уронив кружку. Чай разлился по столу, Леня отшатнулся. Я бросилась к раковине, схватилась за нее. Сердце ухало. Я отдышалась, глядя на свое отражение в серебряном кране. Вера, моя Вера, лишенная своих чудесных волос, ходит по городу, дрожит от ночного тумана и росы, ищет своего убийцу.

Леня молча дождался, когда я вернусь на место. Взял полотенце, промокнул разлитый чай.

– Это точно она? Мать могла плохо помнить колечки.

– Потом провели ДНК-анализ. Друзья и коллеги скинулись на всякий случай, сделали за свой счет. Твой отец, кажется, тоже.

Я сглотнула комок в горле.

– Почему ты не спрашиваешь, где ее нашли?

– Какая разница где? Она давно умерла.

Лене мой ответ не понравился. Наверное, я тоже по какой-то причине в списке подозреваемых.

Хлопнула входная дверь. Отец заглянул в кухню. Протянул Лене руку:

– Здоро́во!

– Здравствуйте.

– По делу или так?

– По делу. Вот. – Леня вынул из кармана и протянул мне смятый листок. – Решил вручить лично. Завтра сможешь?

Я развернула листок. Это была повестка на допрос в связи с повторным открытием и дорасследованием уголовного дела.

– Решил начать с тебя. Ты ее видела последней.

– Дело ты ведешь?

Леня кивнул. Я проводила его до двери. Он улыбнулся мне на прощание.

Утром отца опять не оказалось дома. Такое впечатление, что он меня избегает. Может, ему самому тяжело вспоминать.

Встреча с Леней была после обеда, поэтому я посидела за ноутбуком, перекидывая в него заметки из блокнота, написанные вручную.

У ужасного сборника прибавилось героев.

Главный герой, сорок пять лет. Живет в коммуналке после развода. В квартире шесть комнат, он занимает одну. Соседи странные – не здороваются, не разговаривают. Сидят по своим комнатам, будто никого нет. Вечером никто не выходит.

У героя бессонница, он мучается от головных болей. Ночью он слышит, как капает кран на кухне (питерская коммуналка с ванной на кухне, за шторкой). Он пытается поговорить с соседями, чтобы скинуться на сантехника, но соседи отказываются это обсуждать, скрываются в своих комнатах. Кажется, кухней вообще никто не пользуется, кроме героя. Герой вызывает сантехника, потом еще раз. Но кран продолжает капать и нервировать его.

Герой на грани срыва – он не может спать. Соседи утверждают, что не слышат никакого капания. На кухне под ванной расплывается темное пятно. Однажды ночью неспящий герой слышит шум. Он идет на кухню, отдергивает занавеску, а там…

Я стояла у здания управления внутренних дел города Гордеева. Дверь была та же самая, бордовая, с потеками краски внизу. Я потянулась к дверной ручке, но дверь распахнулась сама, и из управления вышла стайка подростков. Мне показалось, что вчерашних, которые подожгли мусорку. Вблизи они не выглядели ни заброшенными, как дети из неблагополучных семей, ни развязными, как хулиганы. Две девочки и три мальчика. Весело переговариваясь, они завернули за угол. Когда до меня перестал доноситься их щебет и смех, я потянула ручку на себя. Помедлила, прежде чем войти.

– Давай же, трусиха, – крикнула Вера из-за спины и проскользнула внутрь под моей рукой.

От неожиданности я отпустила ручку, и дверь захлопнулась. Я быстро открыла ее и вошла. На меня обрушился гомон голосов – в управлении, которое я помнила пустым, темным и гулким, днем было полно людей. На первом этаже почти до двери тянулся хвост очереди в паспортный стол. Продравшись сквозь него и не отвечая на вопросы, в какой я кабинет и почему лезу без очереди, я поднялась на второй этаж. Здесь хлопали двери кабинетов, полицейские в форме и без проходили мимо с бумагами, задевая меня. На скамейке ожидали вызова трое ханыг. Я заглянула в кабинет, который раньше занимал Леня. Он сидел на своем прежнем месте. Обернулся, увидел меня.

– Заходи.

Я вошла и присела на свободный уголок кушетки, стоявшей у двери. Вся она была завалена стопками дел.

– Ниче не видел. Ниче писать не буду, – бубнил ханурик у Лениного стола.

Леня цокнул, пощелкал по клавиатуре одним пальцем. Зажужжал принтер, выбрасывая напечатанный лист. Леня поставил подпись и всучил лист собеседнику. Тот читал бумагу, поднеся к самым глазам.

– Эй, начальник, мы так не догова…

– Иди, иди, – сказал ему Леня не глядя.

Ханурик быстро, как ящерица, соскользнул со стула. Я знала эти движения бывалого заключенного. На охоте отец был таким же. Мужчина вышел в коридор, обдав меня запахами перегара и немытого тела.

– Идемте, Александра Валерьевна.

Леня взял со стола листок бумаги, постелил его на стул и жестом указал на него.

Я села.

– Сейчас буду задавать вопросы. Отвечай коротко и по делу. Поняла?

Я кивнула.

– Давно знали потерпевшую?

– Дружили с детства.

– Когда последний раз видели ее живой?

Я назвала дату.

– Опишите тот вечер подробнее.

– Она зашла за мной в одиннадцать. Мы пошли на крышу малосемейки посмотреть на пожар.

– Видели кого-нибудь по пути?

– Да, но никого знакомого. И наверху перед лифтом какие-то подростки, тоже незнакомые. Потом были наверху. Потом вернулись домой.

– В котором часу?

– Не знаю.

– Видели, как она вошла в дом?

– Нет. Мы попрощались во дворе, она отправилась к себе, я – к себе.

– Но вы не видели, как она входила в подъезд?

Я задумалась и отрицательно покачала головой.

– Какие-то странности, что-то необычное? Говорила ли она о самоубийстве?

– Нет, не говорила. Только я…

– Что? – рука Лени, державшая карандаш, вздрогнула.

Вера убегает от преследователя в темноте, ей страшно, и я задыхаюсь от ее страха.

Я сжала зубы.

– Ничего. Ничего необычного.

У меня нет сил. Прости, Вера.

Глава 8

Ненависть и злость, горячо бушевавшие во мне, поутихли после убийства кабарги. Тем более что безумие вокруг приобрело апокалиптический размах. Огонь подобрался близко, он полыхал уже за сопками, окружавшими город. Его пока сдерживали просеки, которые делали сообща пожарные службы, воинские части и отряды трезвых добровольцев. В крае было объявлено чрезвычайное положение. Жителям рекомендовали покинуть дома, на время выехать в населенные пункты, не охваченные огнем. На юге гореть было уже нечему, поэтому все, у кого там жили друзья и родственники, наспех собирались и уезжали на бесплатных автобусах, которые каждые полчаса уходили от вокзала и центральной площади.

Весь город лихорадочно паковал вещи. Оставались совсем отчаянные и те, кому, как нам, ехать было некуда. Вера с матерью тоже остались. Отец присоединился к отряду тушения пожаров. Он появлялся дома на несколько часов – мылся, брал с собой еду и воду и снова уходил.

Тем утром уезжали семьи, которые ждали до последнего, но все-таки решили бежать. Жара нарастала, в тени было сорок градусов. Мы кашляли и сморкались черной слизью. От дыма и гари слезились глаза. Ночью во всем городе отключили электричество, газ и телефоны. Нам не объяснили почему. Говорили разное. Одни – что пожары повредили линии электропередач. Другие – что электричество отключили намеренно, чтобы горожане решились уехать. Третьи – что далеко за городом рвануло газовое хранилище и нужно срочно ехать, пока не начали взрываться плиты в квартирах.

Во дворах стояли машины и мотоциклы. Соседи суматошно бросали в них свое добро. Чемоданы, поверх них – забытые в спешке, неупакованные вещи. Машины уезжали забитые: сидели друг на дружке, вещи свешивались из открытых окон. Пассажиры держали в руках взятый в последний момент домашний скарб – сковородки, одеяла, горшки с цветами. Всех влекла неведомая сила, заставляя хватать ненужное. Из люлек мотоциклов вываливались клетчатые китайские сумки. Люди везли с собой кошек, собак, хомяков и попугайчиков в клетках. Встревоженные семьи спешили на автобусы. Эти поспешные отъезды обнажали нищету города. Замызганные одеяла. Старую сколотую посуду. Вещи несли завязанными в застиранные и полинялые простыни.

Вера пришла ко мне тем вечером. Мать с тревогой и одновременно с осуждением смотрела, как я обуваюсь в прихожей. Конечно, ей не могло понравиться, что дочь уходит куда-то на ночь глядя с гулящей подружкой. Отца дома не было.

– Мы на полчаса, потом вернусь, – сказала я, мать поверила и сразу успокоилась.

Во дворах было темно, хоть глаз выколи. Мимо проходили одинокие тени и компании теней. Тени сидели на лавочках у подъездов. Тени смеялись и разговаривали на балконах, попыхивали красные точки сигарет.

– Пойдем посмотрим на пожар? – предложила Вера.

– Он же за сопками, – ответила я.

– Все равно, пойдем. Что-нибудь увидим.

Молча дошли до ближайшей малосемейки. Малосемейки, они же маласьки, были самыми высокими зданиями в Гордееве, по девять этажей. Раньше в них селили заводских, потом стали давать всем подряд. И два дома превратились в рассадник. Во дворе днем и ночью пахло анашой, иногда – химкой. Внутри на каждом этаже тянулись коридоры во всю длину дома, по обеим сторонам одна за другой шли двери. За дверями были одинаковые комнаты. Прихожая, бывшая одновременно и кухней, занимала два квадратных метра, слева – ванная: унитаз и прилепленная в нему сидячая ванна.

Я опасалась проходить мимо маласек даже днем. Но близость Веры давала мне храбрости. Я видела, что она ничего не боится.

Во дворе горело несколько костерков – люди готовили еду и кипятили воду. Скрипящий и визжащий изрисованный лифт стоял открытым. Мы прошли мимо него на лестницу, поднялись на последний этаж. На площадке бухала компания, в темноте не разобрать кто. На нас посветили фонариком.

– О-о-о-о! Девчонки! Давайте к нам!

Я почувствовала, как меня схватили невидимые в темноте руки.

Но Вера негромко приказала:

– Отошли!

Они мгновенно послушались – и отпустили нас. Мы поднялись по лестнице, ведущей на крышу. Город внизу затягивала пелена дыма. За сопками вокруг стояло зарево пожара, от него было светлее, чем обычно ночью. К запаху гари примешивались общажные запахи из вентиляции: жареной картошки, тушенки, доширака. Тут и там темнели пятна расплавленного битума.

Вера вскочила на парапет. Я, онемев от страха, наблюдала, как она на цыпочках прошлась по самому краю крыши и наклонилась вниз. Потом как ни в чем не бывало она спрыгнула на крышу и протянула мне руку. Я подошла. Рука была холодной, несмотря на жару.

– Ничего не видно внизу. Если прыгнуть, то падать будет не страшно.

Я посмотрела вниз – дымная чернота, сквозь которую прорывалось несколько тускло светящихся окон. Наверное, зажгли свечки.

Пока я завороженно смотрела в бездну с девятого этажа, Вера спрыгнула с ограждения и легко побежала вперед по бесконечной крыше. Чуть задыхаясь, я пошла за ней. Сегодня почему-то, глядя на нее, я хотела плакать, в горле стоял комок. Мы обе кашляли, глаза слезились, поэтому Вера не замечала, что мне плохо не только от дыма.

На середине крыше она стала кружиться. Вера могла сделать сотню оборотов без передышки. Потом она остановилась, раскинув руки и глядя в небо. Я не отрывала от Веры глаз. Хотелось схватить ее и никогда не отпускать.

– Скоро что-то случится. Очень страшное, – сказала она.

На ее лице полыхал зловещий красный отсвет. Она посмотрела мне в глаза, и тогда случилось странное. Я будто провалилась в другую реальность. Здесь было холодно и шел снег. Вера убегала от кого-то в этой холодной снежной пустоте, и я чувствовала ее ужас и ярость того, кто за ней гнался. Потом в голове будто что-то взорвалось, и я упала на колени, корчась от ужаса.

– Тебе плохо? От дыма? – Вера опустилась рядом, заглянула в глаза. – Скоро все закончится, я знаю.

И я опять провалилась, и она опять убегала, задыхаясь от ужаса. Я хрипло закашлялась.

Когда кашель и ужас прошли, Вера сидела рядом и обнимала меня. Но мыслями была не со мной, а где-то далеко. В своей взрослой жизни или там, где ее догонял невидимый человек. Не знаю, сколько мы просидели так.

Потом Вера провела пальцами по моей челке:

– Хорошо тебе. Сможешь стать какой захочешь.

От ее красоты, близости и прикосновения низ живота сначала сжался в комок, потом запылал.

Вера легла прямо на крышу, разметав рыжие волосы.

– Вот здесь горит. – Она прижала руки к солнечному сплетению.

Я опустилась на колени и приложила ухо туда, куда она указывала. Тишина. Холодные руки, даже через ткань футболки чувствовалась прохлада.

Я была напугана видением и ни о чем не спросила.

Поздней ночью мы спустились вниз, прошли по притихшему городу и попрощались во дворе. Я всегда смотрела, как она входит в подъезд. Но тогда было слишком темно, и я ничего не разглядела. Тем вечером я видела ее живой в последний раз.

Глава 9

Поутру мы поняли, что жара отступила. Мама встала первой. Я слышала, как зашуршала ее постель, стукнул складываемый диван. Двигалась мама всегда бесшумно. Потом щелкнул выключатель в ванной и полилась вода. И мама крикнула:

– Свет дали!

Я встала, вышла из комнаты. Лампочка в ванной горела. Мама в ночнушке выдавливала пасту на зубную щетку. По привычке я взглянула из окна на дом напротив: все тихо, двор пустой. Ветра нет, деревья стоят как мертвые. И тут я поняла, что не обливаюсь по́том. Высунулась в открытое окно: тепло по-летнему, но не более. Дымная пелена еще стояла, но стала легкой, прозрачной.

– Мам, жара закончилась! – крикнула я в сторону ванной.

Мама подошла ко мне – рот в пене, в зубах щетка, – выставила руку из окна, помахала ею. Улыбнулась, погладила меня по голове.

Мы собирались на рынок. На время эвакуации он не закрылся; правда, покупателей и продавцов поубавилось. Товар стоял в трех коробках в прихожке. Чтобы не надрываться, мы поднимали и спускали их вдвоем, потом грузили на тележку, перевязывали резинками с крючками на концах и везли.

У нас было место в отделе бытовой химии. Мы покупали на оптовке мыло, стиральный порошок, чистящее средство для посуды, зубную пасту, хозяйственные перчатки и прочую мелочевку, а потом продавали с небольшой наценкой. Мне казалась бессмысленной эта работа, приносившая копеечный доход. Каждый раз, когда по ту сторону прилавка появлялось знакомое лицо, я была готова провалиться от стыда.

Наш путь лежал мимо малосемейки.

– Опять кто-то прыгнул, – сказала мать, кивая на толпу во дворе.

Я отвернулась. Мы обходили собравшихся.

– Вставай, что ты разлеглась, вставай! – крикнул знакомый голос.

Я оглянулась и через просвет между ногами увидела белую руку с тремя фенечками. Широкая красная, с продернутой серебряной нитью – эту я сплела сама и повязала ей два года назад. И две тонкие, голубая и черная, подаренные одноклассницами. Вера никогда не снимала их, и они порядком поистрепались. Три фенечки на белой бескровной руке, лежащей ладонью вниз. Под ногтями с голубым лаком – запекшаяся кровь. Земля заколебалась под ногами, позади раздался грохот. Это упала моя тележка. Я метнулась к толпе, и люди расступились, пропуская меня.

Вера лежала в луже крови. Животом вниз, голова на правой щеке, правая ладонь – под головой, ноги согнуты и расставлены, будто она прислушивалась на бегу. Роскошные красные кудри исчезли. Вся голова была в кровоподтеках и порезах. Неровно остриженные волосы топорщились клоками. В некоторых местах острижено под корень, на затылке осталось несколько длинных прядей. Я опустилась на колени, хотела обнять ее. Протянула руки, но не смогла прикоснуться. Я понимала, что все, Вера мертва, ей не помочь, ее не оживить. Лицо с закрытыми глазами было спокойно, ни грязь, ни кровь не коснулись его. И мое сердце, глухо стучавшее в груди, тоже успокоилось: Веру больше не терзало пламя, она примирилась с ним.

Я села у ее головы и, как во сне, трогала руки, лоб, плечи. Никак не могла поверить, что вот лежит мертвая Вера, моя Вера, и она холодная, ужас какая холодная, совсем не так, как вчера. Теперь от нее веет самым настоящим холодом. Почему же так?

– Вставай, вставай, надо идти! – Паша, городской дурачок, топтавшийся рядом, хотел схватить Веру за руку, но его оттащили.

Он грохнулся коленями на асфальт и завыл, раскачиваясь взад-вперед. Его держали сзади, он отбивался. Потом вскочил и, дико размахивая руками, закричал в толпу:

– А-а-а-а!!! Уйдите, уйдите! Это вы девочку убили! Вы, вы все! – Он по очереди тыкал пальцем во всех, пока его палец не остановился на мне. – И ты тоже, ты убила!

Он обхватил голову, стал раскачиваться вправо-влево и выть все громче:

– У-у-у-у!!! А-а-а-а!!!

В толпе ахали, всхлипывали. Постепенно люди стали расходиться.

Пашу-дурачка мы хорошо знали. Наш с Верой ровесник, он жил в моем доме. Целыми днями болтался на улице. Даже в то дикое время никто его не обижал – наоборот, жалели и обращались по-доброму. Пашка привык, что его не гоняют, и мог запросто постучаться в любую квартиру и попросить еды. Однажды я видела, как Вера подает ему из окна своей комнаты кружку с водой. Когда мы встречали его, Вера давала ему карамельку, карандаш с резинкой или смешной фантик. И уродливое лицо Паши с вывернутыми ноздрями разъезжалось в улыбке.

Пашин вой был страшнее мертвой девушки в луже крови. Моего плеча кто-то легко коснулся, я обернулась – мама. Она плакала, прикрывая рот рукой, слезы стекали по пальцам и капали на асфальт. Оставшиеся люди молчали. Скоро возле нас со скрипом затормозила милицейская машина.

Два милиционера, худой и полный, разогнали людей – только я и Паша не отошли, – осмотрели тело, вяло переговариваясь с кем-то по рации.

– Труп. Девчонка. Сиганула с крыши, – сказал толстяк в хрипящую рацию. С той стороны так же хрипло ответили. – Вызывай экспертов с района. Каких? Да таких! Наши все на пожаре. Давай.

Он шумно вздохнул и вытер пот со лба. Спросил:

– Знаешь ее?

Я не сразу поняла, что это ко мне. Только когда милиционер повторил вопрос, ответила:

– Знаю.

– Покажешь, где живет?

Я кивнула.

– Ну пойдем.

Я поднялась. Второй милиционер попытался оттащить Пашу от Веры, но дурачок вырвался и встал в стойку, приготовившись драться. Милиционер вздохнул и легко треснул его по голове. Паша громко заплакал. Мама стала стыдить милиционера за то, что он обижает блаженного. Это был первый и последний раз, когда я видела мать сердитой и решительной. Но досмотреть мне не дали.

Полный милиционер тряхнул меня за плечо. Я очнулась и повела его дворами к дому Веры. Я шла впереди, толстяк часто останавливался, чтобы отереть пот со лба. В подъезде я показала пальцем на нужную дверь. Милиционер снял фуражку и нажал на звонок. Тот не работал. Он забарабанил в дверь:

– Откройте, милиция!

В подъезде пахло вареной картошкой. По ту сторону прошелестели шаги.

Дверь распахнулась, на пороге появилась тетя Оля.

– Здравствуйте, что случилось?

– Я по поводу вашей дочки, – сказал он, запнувшись.

– Сейчас позову ее. – Тетя Оля повернулась в сторону комнаты дочери. – Вера, Вера, иди сюда! А что случилось?

– Ее нашли во дворе малосемейки, – натянуто ответил милиционер.

– Нет, она дома, говорю же. – Тетя Оля направилась в Верину комнату, продолжая звать ее.

Милиционер вошел в квартиру и закрыл дверь, оставив меня снаружи.

Когда я вернулась, Веру уже накрыли черным полиэтиленом. Возле нее стояли несколько людей в милицейской форме, с одутловатыми и безразличными лицами. Один из них щелкал фотоаппаратом. На углу стояла машина скорой помощи, в ее сторону удалялись две женщины в белых халатах. Они запрыгнули внутрь, и скорая уехала.

– Хитрожопые врачихи. Знали, что на труп едут, приехали попозже, чтобы труповозку не ждать, – усмехались менты.

Я снова присела на асфальт возле Веры. Не хотела оставлять ее здесь, холодную и одинокую. Менты взглянули на меня, но ничего не сказали. Один чуть поодаль опрашивал синяка. Мент тихо задавал вопросы, а синяк испуганно повторял:

– Не знаю, ничего не видел, спал. Ничего не видел, правда.

Милиционер махнул рукой, и синяк торопливо потрусил вдоль дома, постоянно оглядываясь.

– Соседи ничего не слышали, не знают, – сказал мент, подходя к нам.

Он засунул ручку в папку, в которой делал записи. Заметил меня.

– Ты знала ее?

Я кивнула.

– Подружка, что ли?

У меня потекли слезы.

– Отстань от девки, не видишь, плохо ей, – оборвал другой милиционер. Но его взгляд не выражал ни сочувствия, ни сожаления.

Они все выглядели безразличными, отстраненными. Винить их в этом нельзя – сегодня все думали лишь о том, что жара ушла, значит, и пожары скоро утихнут. Дымовая завеса стала прозрачнее, тоньше, дышалось легче. Горячее дыхание пламени, приносимое из тайги, захлебывалось, утихало, ему оставались считанные дни или часы. Небо без пелены дыма снова стало голубым. Я смотрела на черный полиэтилен и проглядывавшие под ним очертания Веры. Она была последней жертвой, брошенной в пламя. Огонь поглотил ее и отступил. Или он хотел только ее, с самого начала? Я приподняла полиэтилен и взяла Веру за холодную руку, чтобы она знала: я здесь, рядом, не брошу ее, всегда буду с ней.

– Сама сиганула? – спросили у меня над ухом.

Я оглянулась. Милиционеры разговаривали между собой.

– Конечно. Уже десятая за год. У них модно сейчас.

Я хотела сказать, что это невозможно, так не бывает. Вера была такая веселая и так любила жить. И всех вокруг тоже любила: меня, Пашу, мать, всех своих мужчин. Но вдруг я вспомнила ее слова о том, что случится что-то страшное, ее отстраненные, чужие глаза, ее страх и того, кто гнался за ней по заметенным улицам, – и снова заплакала, тяжело всхлипывая и вздрагивая.

Подъехала машина из морга. В детстве нас пугали байками:

– Не будешь спать – приедет черная «буханка» и заберет тебя на тот свет!

Черная «буханка» с красным крестом на капоте. Остальные скорые были белые, они возили живых людей, которые нуждались в помощи. А когда мимо проезжала черная, мы знали – везут мертвого человека.

Машина притормозила возле нас. Водитель и единственный пассажир деловито направились к ментам, те отдали им какие-то бумажки. Потом они подошли к Вере, поддернули под нее черный полиэтилен, перевернули, ловко подняли ее в нем, как в гамаке, и понесли к машине. Я поднялась и смотрела, как они укладывают ее внутри на старую ржавую каталку с ободранными ручками. Водитель сел за руль, второй остался с Верой.

– Подружка твоя? – спросил он с сочувствием.

– Да, – прошептала я.

– Соболезную, – сказал он и захлопнул дверь.

Машина завелась, выпустив облачка серого дыма, развернулась и поехала в сторону морга.

На следующее утро тетя Оля попросила сходить с ней на опознание.

– Сашенька, Сашуля, помоги мне, пожалуйста, – всхлипывала она в трубку.

В городе у них никого не было, жили они всегда вдвоем. В милиции ей сказали, что протокол опознания вчера неверно составил следователь-новичок или что-то вроде того. Тетя Оля плакала в трубку и не могла ничего толком объяснить. Я не хотела видеть Веру с обрезанными волосами, окруженную безразличными людьми, но не смогла придумать, как отказаться. Почему-то ни меня, ни родителей не удивило, что тетя Оля попросила пятнадцатилетнюю девчонку сопровождать ее в морг. Мама без конца ахала. Отец собрался со мной, надел брюки и пиджак. Рубашек он не носил, поэтому под пиджак нацепил белую футболку с надписью.

Мы зашли за тетей Олей. Сначала ждали, пока она оденется, потом – пока накрасится у зеркала в прихожей. Она красила ресницы и плакала, тушь тут же стекала, она стирала черные ручейки салфеткой и снова красила. Верины стоптанные балетки валялись под полочкой с телефоном так, как Вера сбросила их на бегу в последний раз: одна поверх другой, лопнувшей подошвой вверх. На вешалке косо висела сумочка на блестящей металлической цепочке – я подарила на двенадцатилетие. Ее первая настоящая дамская сумочка, Вера гордилась ею и всюду носила. Со временем сумка обтрепалась, на новую денег не было, поэтому Вера брала ее редко, когда мы гуляли вечером или на дискотеку, где все равно темно и ничего не видно.

Тетя Оля вытерла последние черные дорожки со щек, причесалась и стала искать кофту. Мы говорили ей, что на улице тепло, она отвечала: да, конечно, сейчас лето, – но продолжала искать. Кофта нашлась в шкафу на своем обычном месте. Тетя Оля надела ее, потом сняла и повесила на крючок в прихожей. Причесалась, дрожащей рукой накрасила губы. Она без конца говорила, говорила, говорила: как же так, что же такое делается, ведь Верочка совсем молодая, такого не может быть, наверное, вчера она ошиблась при опознании, ей дали всего минуту в морге, не было времени проститься, как же можно так поступать с людьми.

Я старалась не встречаться с ней взглядом, боялась новых видений. Тогда, в Вериной прихожей, я поклялась больше никогда и никому не смотреть в глаза.

Тетя Оля снова стала искать кофту, мы с отцом не торопили ее, молча ждали. Дверь в комнату Веры была открыта. Выглядывала деревянная спинка кровати и висящая на ней майка с длинным красным волосом.

Потом мы ехали в автобусе на другой конец города, до городской больницы и морга. Тетя Оля не переставая повторяла, что не может быть, Вера не могла этого сделать, ведь все было хорошо, может, не слишком, но нормально, как у всех. Я сжимала поручень.

Среди белых корпусов стоял невыносимый запах. Вчерашний лейтенант-толстяк ждал нас у входа в морг, прикрывая нос и рот носовым платком.

– Позавчера заводские опять спиртом потравились, – сказал он через платок. – Холодильников не хватает. Хорошо, хоть свет дали.

Мы поднялись по разбитым ступенькам морга. Деревянная дверь, крашенная-перекрашенная коричневой краской для пола, оказалась заперта. Милиционер звонил, звонок противно верещал внутри, но никто не открывал. Потом он начал дубасить в дверь кулаком.

– Слышь, лейтенант, может, с обратной стороны постучать? – Отец тронул разъяренного мента за плечо. Тот кивнул.

Отец скрылся в зарослях и несколько минут стучал в окна с другой стороны морга. Внутри наконец послышались шаги, и дверь открыл помятый, отчаянно пьяный мужчина. В нос шибануло перегаром и запахом разложения.

Санитар едва держался на ногах, но все же прочитал бумажку, которую лейтенант тыкал ему в лицо, и повел нас по коридору. Мы проходили мимо открытых комнат, где на каталках лежали желтые люди с бирками на ногах. В комнате с холодильниками санитар сверился с номером на бумажке и открыл один. Металлически лязгнув, он выкатился, но там никого не было. Санитар на несколько секунд завис над пустым поддоном, а тетя Оля покачнулась и судорожно всхлипнула. Отец, цокнув языком, взял ее за локоть, чтобы не упала.

Санитар загнал отсек обратно и открыл соседний. В этом холодильнике лежала старушка. Санитар растерянно оглянулся на нас – сведенные брови, борозды морщин, лицо алкоголика – и стал судорожно открывать все холодильники подряд, их было не много, два этажа по четыре. Дверцы лязгали, он хватался за голову.

– Где девчонка, синяк? – Лейтенант с размаху влепил санитару пощечину, тот ударился головой о стенку холодильника. – Где тело, млядь?!

Санитар сполз на пол, закрывая голову от ударов. Отец размахивал руками рядом с ними, и непонятно было, помогает он лейтенанту или защищает санитара.

Мать Веры тоже сползала по стенке, хватаясь за горло. Я как чувствовала – взяла из дома пузырек с нашатырным спиртом, просроченным, но воняющим как надо. Отец чистил им ружье. Нащупала пузырек в кармане, отвинтила крышку и сунула его под нос тети Оли.

Глава 10

После визита к Лене мне захотелось с кем-нибудь поговорить – редко возникающее желание. Позвонила детям, Сереже. Включала видео, показывала городскую площадь, плакучую иву и фонтан.

Мама водила меня сюда фотографироваться на фоне кинотеатра. Это была моя любимая фотография с ней.

Я вернулась домой, чтобы найти ту фотографию. Она лежала в стенке вместе с другими – я, папа и мама, вместе и по отдельности. Захотелось посмотреть старые фотоальбомы, и я полезла в шкафы.

На стенах больше не висело моих фотографий в рамочках, только безликие фото букетов и сувениры, какие дарят на новоселье или Новый год: отделанная янтарем картинка Кафедрального собора в Калининграде, соломенный домовой с надписью «На счастье!». Точно, ремонтом занималась женщина. Поискала фотоальбомы в шкафах, под кроватью и под диваном. Их нигде не было; не нашла я и пакетов со старыми родительскими карточками.

Прошлое старательно забывали, убрали с глаз. Старые фотоальбомы увозили в гаражи, и фотографии портились там от холода и сырости. Погибшая девочка с обрезанными волосами превращалась в легенду, от нее оставался лишь бледный призрак.

– Да ладно тебе, не раскисай. – Вера появилась у меня из-за спины, и от неожиданности я вздрогнула.

Она прошла в мою комнату и растворилась. За ней потянулся запах дыма и разложения.

Выкашливая дым, я поспешно обулась и вышла из квартиры, чтобы не оставаться наедине с привидением. На тротуаре, ведущем к малосемейке, я остановилась. Навстречу мне, опустив голову и сутулясь, с пакетами в обеих руках шла женщина. Я мгновенно узнала ее и попятилась, надеясь исчезнуть до того, как она меня заметит. Но она подняла голову и воскликнула:

– Сашуля, ты приехала!

Тетя Оля привела меня домой, в маленькую двушку на первом этаже. Мы сидели на кухне, из окна был виден двор и балкон нашей квартиры. Вечное место встречи – кухня. Самое уютное и безопасное место.

На кухне все осталось по-прежнему. Кафель до середины стен, холодильник. За годы все обветшало, одряхлело и выглядело бедным, даже нищим. Тряпка для посуды на проржавевшей раковине, круглая жестяная коробочка для обгоревших спичек у плиты, переводная картинка с Волком и Зайцем на ножке стула – наша с Верой работа.

– Когда Верочка ушла, я несколько лет лечилась, ну, ты, наверное, знаешь, – сказала тетя Оля; я помотала головой. – Но теперь все хорошо. Работаю там же, на завод вернулась. Только вот Верочка…

Тетя Оля нервно дергала головой, сжимала и разжимала руки. Было видно, что не все хорошо. Все совсем не хорошо. Она так и не оправилась после смерти Веры. Подтверждая мое подозрение, она встала и сказала:

– Пойдем. Посмотришь ее комнату. Я ничего не трогала, только убираюсь раз в неделю.

Как во сне, я побрела за ней, с ужасом понимая, что не надо этого делать, надо бежать отсюда, срочно бежать, пока эта стареющая женщина не затащила меня в свое безумие. Она распахнула дверь в комнату, и мой взгляд упал на кровать. На ней сидела Вера, еще полненькая, в короткой ночнушке-футболке. Не обращая внимания на нас, она подпиливала ногти.

– Ничего не убирала, даже вот тетради, посмотри, оставила как были.

Она указала на письменный стол. На нем стояла желтая настольная лампа, вся залепленная наклейками с динозаврами. Выдвижной ящик был обклеен вкладышами с Барби. Мы налепили их в один день, когда решили больше не собирать наклейки. Я занималась лампой, Вера – ящиком. На столе сохранились следы синей пасты и нарисованная красным фломастером саблезубая мышь – мой рисунок. Китайская химия не стиралась никакими порошками. Вера ругалась, что мышь больше похожа на скрюченного зомби-скитальца. За годы мышь только немного побледнела. Полированный шифоньер, три створки. Я потянула на себя ближайшую. Вещи Веры. Как были раньше. На верхней полке – белье, ниже – футболки, за ней – полка с рваными колготками, растянутыми майками и лифчиками, с тем, что уже не нужно, но пока жалко выбросить. Вера оставила свои ногти и смотрела на нас. Я покосилась на тетю Олю, но она жила в своем мире и Веру не замечала.

Внезапно Вера оказалась прямо передо мной и сунула мне под нос руку:

– Смотри, красный лак, а сверху – серебряный, как будто ободранный слой. Уматно, да?

Я зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, Веры уже не было.

– Все игрушки, вся косметика – вот, как раньше, – продолжала тетя Оля.

Мне хотелось провалиться. На столике перед зеркалом – пузырьки с высохшим лаком, расческа с несколькими волосками. В уголке приткнулась наша полароидная фотография: стоим в обнимку, нам по десять. Фото с моего дня рождения, вспышка выхватывает куст шиповника на заднем плане. Одинаковые лосины, лица – счастливые и красные.

Наши с тетей Олей глаза встретились в зеркале, и я, не успев защититься, прочитала: она заходит в комнату дочери и плачет, плачет. Слезы затапливают комнату, и я тону в них, хватаю воздух ртом, но воздух здесь – вода, она попадает в легкие.

Резкий дверной звонок вытащил меня из морока, и я закашлялась. Тетя Оля, не обратив на это внимания, пошла открывать.

– Сашенька, иди сюда, – ласково позвала она из прихожей.

Держась за стену, я вышла из комнаты.

– Смотри, вот Витенька Круглов, ты же помнишь его? Приходит каждую неделю, умничка.

Витенька кивнул, как будто мы с ним не знакомы, поднял с пола сумки и пошел в кухню. Я двинулась следом, недоумевая, почему наш одноклассник, с которым мы разве что перекидывались остротами на перемене, приходит к тете Оле.

На кухне Круглов выкладывал продукты. Тетя Оля порхала вокруг и щебетала, будто она была подростком, а Круглов – ее поклонником. Как хорошо, как замечательно, что Витенька зашел именно тогда, когда здесь Сашенька, ведь вы так давно не виделись. Круглов молчал и хмуро выгружал пакеты, будто выполнял требующую высокой концентрации работу.

Потом он выслушал порцию благодарностей от тети Оли и попрощался. Он называл ее Ольгой Николаевной.

Она порой ненадолго выныривала из безумия, и тогда уголки ее губ ползли вниз, а лицо становилось похожим на плачущую маску. Но безумие возвращалось, и взгляд делался рассеянно-счастливым. Было невозможно наблюдать за этими преображениями. Поэтому я, сославшись на то, что меня ждет отец, стала собираться и выскользнула в дверь следом за Кругловым. Тетя Оля стояла в дверях и наблюдала, как мы спускаемся вниз.

Круглов по-прежнему хмурился, не понять – плохое настроение или разозлился, что я застала доставку продуктов. Я не могла поймать его взгляд, поэтому, задавая вопросы, увязалась следом.

– Носишь ей еду?

– Она ж сумасшедшая, не заметила? Раньше давали деньги, но она ничего не покупала. Она их Верке на учебу откладывала. В ее шкаф прятала. Мы потом поняли, стали продуктами давать, – он рассказывал ровно и невозмутимо. – Девчонки приходили к ней убираться, теперь у всех дети, некогда. Наняли уборщицу. На работе ее пока держат, мы с начальником поговорили, иначе совсем бы съехала. – Он покрутил рукой в воздухе. – Но работает, говорят, нормально. Только вот…

Я растерялась.

– Какие девчонки убирались?

Он впервые посмотрел на меня:

– Наши из класса. Ленка Степанова, Катя, да все по очереди.

Я молчала. Я была лучшей подругой Веры, но ее матери помогали чужие люди. Я все еще не могла поймать взгляд Круглова и прочитать, знает ли он что-нибудь о смерти Веры.

– Ольга Николаевна же в дурке пролежала полгода.

– Когда?

– Да почти сразу, как ты уехала.

– Не вылечили?

– Как видишь. Сказали, что острое состояние сняли, что не опасна и может работать. Как сама-то? – спросил он.

Раздражение от моего неожиданного появления отпустило его. Я пожала плечами:

– Нормально.

– В Питере, говорят, живешь? Чем занимаешься?

– Пишу сценарии.

Круглов впервые заинтересовался:

– Да ладно? Настоящие? Для фильмов?

– Для ужасов. Страшная дрянь получается, – сказала я дежурную шутку номер три.

Он рассмеялся и расслабился. И стал похож на Круглова, каким я его помнила.

– А я ужастики постоянно смотрю. Ни разу не видел твоей фамилии.

– Я пишу под псевдонимами.

– А я вот рыбой торгую.

– На рынке? – не поняла я.

– Да нет, магазин держу. Закупаю, продаю. Единственный в Гордееве магазин со свежей рыбой. – По тому, как он произнес это, стало понятно, что он гордится.

Мы как раз подошли к магазинчикам на краю центральной площади. Обшитые вагонкой, они были бы похожи на стоявшие в ряд бани, если бы не вывески: «Цветы», «Молочные продукты», «Конфеты», «Свежая рыба».

Мы поднялись по деревянным, плохо подогнанным ступенькам «Свежей рыбы». В углу за прилавком сидела продавщица в белоснежной косынке и клеенчатом переднике. Как только мы появились, она спрятала в карман телефон, вскочила и стала ворошить лед на витрине. Рыбины смотрели мертвыми глазами.

Витя зашел за прилавок, вытащил из-под него тетрадь и стал листать. Судя по замусоленности, товарная книга. Магазинчик был чистенький, хотя рыба не выглядела только что выловленной. Наверное, размораживают.

– Лосось заканчивается, – сказала продавщица.

Витя кивнул. Его телефон зазвонил, он приложил его к уху, выслушал, сказал «понял» и «сейчас буду». Когда мы вышли из вагончика, Круглов, немного поколебавшись, сообщил:

– Мы тут, это. Школа встречу выпускников делает. Все выпуски с девяносто пятого по двухтысячный. Придешь?

Я не отвечала, потому что пыталась поймать Витин взгляд и прочитать его. Но глаза Круглова не задерживались ни на чем. Едва я собиралась прочитать, как он отводил их. Его взгляд блуждал по мне, площади и прохожим. Выглядело это довольно нервически, и я почувствовала, что мои глаза тоже забегали, засуетились. Всегда так, начинаю копировать кого-то.

– Д-да, – ответила я, чуть запнувшись. – Когда?

– В эту субботу в школе. В три собираемся. Сначала линейка, потом попойка. Приходи, если хочешь. Могу добавить тебя в список. Я в оргкомитете.

Я кивнула.

– Слушай, еще. Похороны послезавтра.

Я молча сглотнула ком в горле.

– Мы хотели отменить встречу, когда узнали, но деньги уже потратили. И, кто не в Гордееве, билеты купили. Сложно, в общем. – Он поджал губы. – С похорон на гулянку, получается.

Телефон опять затренькал, Круглов принял вызов и слушал, что ему говорили, все больше и больше хмурясь, пока на лбу не проявилась глубокая поперечная морщина. Потом сказал:

– Сейчас буду. – И нажал отбой. – Мне идти надо. Волонтерю у наших поисковиков. Дети ушли в лес и пропали. Будем искать.

Круглов попрощался и пошел вдоль по улице с пирамидальными тополями. Быстрая походка, собранные движения. На ходу кому-то звонит. Кажется, говорит о втором магазине. Деловой человек.

Но отпускать его было нельзя. Невысказанная раньше мысль, что я приехала найти убийцу Веры, вспыхнула в голове и застыла, как название фильма на афише.

– Подожди! – крикнула я, бросаясь следом.

Витя остановился и обернулся. Красивый кадр – застывшее движение на фоне тополей и уходящей в небо сопки.

– Пойду с вами. Я же местный лес как свои пять пальцев… И спортивным ориентированием занимаюсь.

Круглов нерешительно смотрел на меня – не хотел брать, но отказать постеснялся:

– Ладно, давай.

Глава 11

Витя не говорил, куда мы идем, очень спешил, срезал дорогу – мы петляли по протоптанным тропинкам между домами. Во дворах стояли новые детские площадки, но белье по-прежнему сушили на проволоках, натянутых между поржавевшими Т-образными стойками. Внутри город остался почти таким, каким я его помнила. Протоптанные дорожки. Заросшие палисадники. Кусты жимолости и боярышника жмутся к домам.

Тропами мы пришли к двухэтажному зданию, окруженному метровым забором из железной сетки. Витя открыл незаметную глазу калитку, а потом закрыл ее на задвижку изнутри. Знакомые выщербленные бетонные плиты. Новые стеклопакеты поставлены неаккуратно: торчит пена, контур не заделан. Витя повернул за угол, а я засмотрелась на Веру. Она улыбалась мне за стеклом. Это было окно рядом с нашей партой, откуда мы когда-то вместе выглядывали в школьный двор: кто курит, кто с кем целуется, кто сбегает с уроков через заднюю калитку.

– Сашк, ты заблудилась? – выглянул из-за угла Витя.

– Нет-нет, – ответила я, отворачиваясь от призрака в окне. – Просто задумалась.

– Вы, сценаристы, типа такие же двинутые, как писатели?

Вопрос был так внезапен, что я тянула «э-э-э-э…», пока мы не вошли в школу, а там Витя, к счастью, о нем забыл.

В актовом зале сидели не школьники, взрослые люди. Им что-то рассказывал и показывал мужчина в комбинезоне.

– Садись пока, – шепнул мне Витя, а сам отошел вглубь сцены и зашуршал там.

– По предварительным данным, ушли сегодня утром. С момента выхода из дома, – мужчина в комбинезоне посмотрел на часы на руке, – прошло семь часов сорок шесть минут. Прочесываем лес по ту сторону сопки. Фото детей скинул на почту. Выезжаем через пятнадцать минут, автобус, как всегда. Проверьте заряд телефонов. Вопросы?

– Компас дадите? – крикнули из зала.

– Да, – ответил Витя. Он спрыгнул со сцены, держа в руках приборы и одежду. – И кто с работы-учебы, подходите, найдем обувь и куртки.

Все в зале встали и потянулись к нему.

– Берем фонарики, батарейки. – Витя раздавал и то и другое.

Включались-выключались фонарики, стучали, сменяясь, батарейки.

– Держи. – Витя кинул мне непромокаемую куртку невообразимой расцветки, такую, которую видно издалека. Потом ушел за занавес и вернулся с кроссовками.

– Подойдут? Если нет, придется домой идти.

Кроссовки подошли. Не успела я понять, что происходит, как нас уже посадили в автобус и повезли.

– Это все добровольцы? – прошептала я Вите.

– Даже не половина. Детей и охотников много теряется, старики и шизофреники – по весне. Сначала волонтеров было человек десять, потом, как нашли нескольких потеряшек, спонсоры подкинули денег на оборудование, дальше статьи в газетах, мэр награды вручил. И как-то потихоньку набралось под сотню. Директриса разрешила использовать актовый как штаб.

– И что, находите?

– Почти всех. Одного еле живого старика я сам нашел в марте. У них как кукуха съедет, так идут по тайге бродить… А нашего главного-то не узнаешь?

– Нет.

– Это ж Рафик, ваш с Веркой друган.

Я присмотрелась и узнала Рафаиля.

В маленьком городке сталкиваешься со знакомыми постоянно. Все друг другу приходятся родственниками или одноклассниками, бывшими или соседями или просто знакомыми, с которым видишься каждый день по дороге на работу. С кем служил, с кем рожала, у кого принимала роды, у кого покупаешь рыбу и стиральный порошок на рынке. В маленьком городе люди связаны невидимой сетью родства, дружбы, интриг и сплетен. Эта невидимая железная сетка держит крепко, связывает по рукам и ногам и одновременно защищает. А когда ты переезжаешь, тебя больше ничего не держит, но при этом ты становишься человеком без корней. Я так и думала о себе, особенно в первые годы после переезда: вот семя, подхваченное ветром, смытое дождем, принесенное на птичьих лапах на другой край земли.

Рафик продолжал давать инструкции, повысив голос, чтобы его слышали в шумном старом автобусе. Я никогда не узнала бы его. Он вытянулся, полысел и выглядел лет на пятьдесят, никак не на тридцать пять. На лбу – глубокие борозды морщин. Широкие скулы, живые внимательные глаза под нависшими бровями. Он был умным мальчиком, участвовал в олимпиадах по математике. Учителя говорили, что Рафаиль станет великим ученым.

Пытаясь поймать взгляд Рафа, я задавалась вопросом: что заставляет его заниматься поисками? Какие ошибки он исправляет? Его карие глаза похолодели, когда он увидел и узнал меня. Но я не смогла в них ничего прочитать: было слишком далеко, автобус раскачивался и подпрыгивал. Рафик продолжал давать инструкции. Отвечал на вопросы с невозмутимым лицом.

Мы остановились у рынка, в автобус зашли еще несколько человек, все одетые по-таежному: обувь до колена, сапоги или ботинки, штаны и куртки защитного цвета. На одежде – затяжки от клещей.

Места в автобусе закончились, и вошедшие остались стоять. Все добровольцы были разные, невозможно было представить более разношерстную группу.

– Кто у вас волонтеры? – шепнула я Круглову.

– Самые разные. Так не скажешь, – шепнул он в ответ.

Я прочитала тех, кому удалось заглянуть в глаза. Обычные люди, разные, но самые обычные. Пожалуй, хорошие, добрые, искренне желающие помочь.

– С нами едут родители мальчиков, Владимир и Анна, – продолжал Рафаиль. – Они будут прочесывать лес вместе с нами.

С переднего сиденья обернулись и кивнули мужчина и женщина, похожие друг на друга, одинаково хмурые. У мужчины через щеку тянулся шрам, по сторонам которого шли два ряда выпуклых точек от иголки. Небрежно зашитая рана превратила лицо, в общем-то симпатичное, в рисунок кубиста, конструкцию из прямоугольных и треугольных фигур. Засмотревшись, я не прочитала ни его, ни Анну, и они уже отвернулись. Мы выехали на дачную дорогу. От дач один рукав дороги поднимался серпантином на сопку, второй – мимо нее, глубже в лес и дальше от города.

Участки по шесть соток были огорожены разномастными заборами, где-то – сеткой, где-то – деревянными гнилушками. На месте некоторых дач выросли настоящие загородные дома, с высокими железными оградами и автоматическими воротами для машины. Но в основном здесь были картонные, доживающие свой век домики с заросшими огородами. Лишь кое-где виднелись ухоженные посадки картошки и ягодных кустов.

Мы проехали по берегу Гордеевки, в народе называемой говнотечкой, – даже не речки, а ручья с берегами, заросшими кустами ив и боярышника. Дальше пошли мои любимые виды: зеленые поля и сопки, на полях тут и там – одинокие дубы. Мы притормозили у детского лагеря; отряд детей с вожатой, державшей красный флажок, шел купаться на речку. Дети, лет по десяти, махали нам. Я помахала в ответ. Автобус тронулся дальше и остановился у серпантина.

– Идем на расстоянии голоса, – сказал Рафаиль.

– Что это значит? – спросил кто-то.

– Новичок? – уточнил Рафаиль.

– Я тоже не знаю, – сказала я.

Рафаиль раздраженно посмотрел на меня.

– На расстоянии голоса – значит, вы должны слышать людей, которые идут слева и справа от вас. Каждые сто или пятьдесят метров останавливаемся и зовем пацанов по имени. Мирон и Тихон. Прочесываем до водохранилища. Надо успеть до темноты. Все понятно?

– Да, – закивали добровольцы.

Я увязалась за Рафой, надеясь пойти с ним и прочитать его, но он отогнал меня.

– Ты ж в лесу как дома, – сказал он и велел идти по левую сторону от него.

За сопкой начинался чистый лес – именно лес, не тайга, домашний, парковый. Землю устилала мягкая опавшая хвоя и прошлогодняя листва. Ни валежника, ни непроходимых кустов, ни лиан лимонника и дикого винограда. Мы с отцом привозили туристов сюда, потому что здесь было безопасно. Непонятно, как кто-то мог тут заблудиться. Лес просматривался далеко вперед, спускался вниз от обзорной сопки к водохранилищу.

– Саша, – едва слышно позвал Рафаиль.

– Рафа, – отозвалась я и крикнула в другую сторону:

– Витя?

– Тут, – ответил он с небольшим опозданием.

Я прошла, как требовала инструкция, пятьдесят метров и громко позвала:

– Тихон, Мирон!

И с другой стороны Витя позвал:

– Мирон, Тихон!

Я остановилась, прислушалась. Никто не откликался.

Волонтеры спускались вниз, к водохранилищу. Солнце висело уже низко над горизонтом, оранжевый свет заливал лес. Дубы и ели с высокими кронами стояли далеко друг от друга. Я заходила под них и смотрела вверх: ни одного просвета. В дождь можно спрятаться под густыми кронами, они надежно защитят даже от ливня. Когда-то великое сибирское оледенение остановилось в Приамурье, оставило здесь растения и животных неогенового периода: реликтовые кедры и папоротник, лотосы и лимонник, леопардов и черепах. Великое оледенение надвигалось с севера, горы выпирающего льда тянулись к югу, все ниже и ниже, и, когда они добрались до Гордеева, замерло. Геологи считают, это случилось из-за океана: его горячее дыхание растопило лед. Но в детстве я думала, что это был храбрый Азмун.

Мама читала мне сказку об отважном нивхе[2], который победил голод. Он пришел к морскому старику и попросил рыбы для своего народа. Мудрый старик кинул в реку рыбу и приказал ей плодиться и кормить нивхов. И конечно, только у храброго Азмуна было достаточно отваги, чтобы одолеть холод.

Горы льда напирали с севера, сминая под собой леса, вынуждая животных бежать на юг, но все равно настигали их и хоронили под своей толщей. И тогда перед оледенением, перед горой разъяренного, все сметающего льда встал маленький нивх. Куртка и штаны из оленьей кожи, меховая шапка, сапоги. За спиной – деревянный лук и несколько стрел.

Азмун становится напротив громыхающей ледяной массы. За ним стоят дрожащие звери, они так устали убегать от холода, что прячутся за спиной человека.

Широкоскулое лицо Азмуна с узкими глазами ничего не выражает, но ему страшно. Он боится ледяной глыбы, боится, что она надвинется на него, сомнет, покорежит. Боится, что лед дойдет до стоянки нивхов – землянок с двускатными крышами, в одной из которых его жена хлопочет над близнецами, мальчиком и девочкой. А лед, переваливаясь острыми краями, подходит ближе и ближе, и Азмуну хочется бежать. Но он поднимает руку ладонью вперед и приказывает:

– Стой!

Лед замедляется, пока не останавливается прямо у вытянутой руки Азмуна. Никто прежде не разговаривал со льдом так дерзко.

– Убирайся обратно на север! – приказывает Азмун.

Лед замирает. Азмун пятится, сверху на него капает дождь. Он вытирает лицо, но дождь все сильнее. Азмун отступает, отступает и вдруг понимает, что это тает ледяная глыба. Следом за Азмуном пришел теплый поток воздуха, и глыба сдается под его натиском. С нее льет вода, глыба истекает слезами, пока от нее не остается озеро, похожее на Гордеевское водохранилище.

– Тихон, Мирон, – снова кричит Витя.

Я повторяю за ним, прислушиваюсь, но опять ничего. По стволу сосны передо мной спускается бурундук. Наверное, самочка – она кокетливо наклоняет голову вправо-влево и посвистывает. Потом спрыгивает на землю и без страха скачет ко мне. Не боится, привыкла, что подкармливают.

– У меня ничего нет, – говорю я бурундучку.

Зверек забирается обратно на сосну, садится на нижнюю ветку и возмущенно меня освистывает.

…Бурундуки, колонки, харзы, изюбры, горбоносые лоси и важенки, чушки и секачи, жирные сазаны и караси, кабарожки, клесты, медведи, бабочки-хвостоносцы, амба. Кабаньи тропы и гайны, берлога под мертвой липой, гигантские выворотни, липняки, ивники и омшаники, болотистые ключи, увалы, поросшие осиной. Речки с подмытыми глинистыми берегами, опаленные пожаром вырубки, выгоревшие распадки с черными стволами. Дым стелется по земле – низовой пожар, горящий торф обжигает ноги. Мертвые ели, мертвые кедры, все мертвое. Из мертвой земли пробиваются ростки дикого винограда и малины – выжили. Черемуха цветет густо, белые цветы пахнут приторно-сладко, кружится голова.

Одноствольные переломки, кулемки на колонков, глаголи, ячеистые сети, насторожки, капканы с рыбкой-приманкой, дробовики. Запах дыма и пороха, отдача долбит в плечо, юкола на завтрак, уха на обед, у палатки поднимается дым от костра.

Миллион воспоминаний закрутился пестрой каруселью, одно сменяло другое. Отец вскидывает ружье на плечо, прицеливается. Утки замерли на воде, смотрят в нашу сторону, но не видят нас; сейчас одна из них умрет. Я пробираюсь через бурелом, он цепляется к одежде, к голым рукам, не пускает, царапает кожу, рвет одежду, но я не останавливаюсь, мне зачем-то нужно пройти сквозь него.

Видения заслоняют собой реальный мир, я спотыкаюсь и падаю на мягкую землю. Переворачиваюсь на спину. Деревья над головой очерчивают квадрат на оранжевом небе. Видения отступают, я сажусь на землю и думаю, что надо спуститься на дачную дорогу, поймать попутку, заехать за вещами – и сразу в аэропорт. Взять билет до любого города, если не будет прямого до Питера или Москвы. И лететь, лететь подальше от видений и призраков мертвых девочек.

Я поднялась, отряхнулась, пошла вниз, позабыв, что нужно звать детей.

– Саша, Сашка, ты тут?

– Тут.

– Чего молчишь?

– Задумалась, – ответила я и крикнула: – Тихон, Мирон!

Опять тишина в ответ.

Небо стало совсем оранжевым, захотелось посмотреть на закат. Я забралась вверх по толстым еловым сучьям, долезла до середины и увидела солнце. Далекие облака, подсвеченные снизу закатным заревом, вверху были темно-серыми. Надвигался дождь. Внизу лежало водохранилище, а за ним – зеленые волны сопок, которые уходили бесконечно далеко, бледнели, серели и исчезали. Из водохранилища тянулась серебряная ниточка Гордеевки. Последние солнечные лучи ласково грели лицо. Мне хотелось оторваться от земли и полететь над зеленым морем, но слева донесся голос Рафаиля:

– Тихон, Мирон!

Темнота в лесу наступает быстро, поэтому я слезла с ели и стала спускаться к водохранилищу, выкрикивая имена пацанов. Думала о них и о своих детях, сидевших под надежной защитой деда и кирпичного забора, пока не дошла до кромки водохранилища. Тронула воду носком кроссовки. На берегу постепенно собрались все участники поисков. Молча переглядываясь, пили воду. Тут отцу мальчиков позвонили. Он долго слушал, потом отозвал Рафу. Рафаиль внимательно смотрел в глаза отцу, пока тот говорил. Оба вернулись к нам.

– Полиция выяснила, что их видели утром на железке. Шли на север.

Повисло тяжелое молчание. Мальчишки двигались на север, через сопку Перевальную, в ту сторону, где была настоящая тайга. Сказали, что идут за Обзорную, но направились в другое место. Значит, они не заблудились, а сбежали из дома.

По кромке воды ходила Вера, босая, в летнем платье. Плескалась и напевала.

Глава 12

Рафа больше не подбадривал и ничего не говорил. И так было понятно, что поисковики потеряли целый день. Мать мальчиков то охала, то начинала плакать, быстро успокаивалась или силой останавливала себя, но через несколько минут снова заливалась слезами. Когда все отдохнули и напились воды, наступила кромешная темнота.

Рафаиль повел волонтеров вдоль водохранилища. Скоро показалась дорога и ожидающий нас автобус.

– Кто не ориентируется в ночном лесу, оставайтесь дома. Идут только те, кто знает местность хорошо. В ночном лесу очень опасно! – инструктировал Рафа, когда автобус мчал по неосвещенной дачной дороге. – Кто идет, одеваемся для температуры двенадцать градусов. С собой рюкзаки, воду, репелленты. – Он загибал пальцы. – Обязательно зарядить телефоны. Час на сборы, соберем по обычному маршруту. Ждите на остановках.

Фары выхватывали из темноты узкую дорогу без разделительной полосы, заборы, калитки, кусты. Один раз автобус резко затормозил: на повороте дорогу переходила бабушка. Водитель посигналил, та разразилась руганью в ответ.

Волонтеры выходили на остановках.

– Тебе, получается, меньше времени на сборы, минут тридцать-сорок, – сказал Круглов. – Автобус стартует с твоей остановки. Или ты… – Он вопросительно посмотрел на меня.

– Нет, нет, я поеду, – поспешно отозвалась я, хотя минуту назад думала остаться дома. – Переоденусь и приду на остановку. Я хорошо тут все знаю.

– Так и подумал, – одобрительно кивнул Круглов. – Ну, давай тогда, до встречи.

Он выпрыгнул на своей остановке. Я осталась в автобусе одна, и водитель подвез меня прямо до подъезда.

Отец был дома, чистил ружье, постелив тряпицу на пол в прихожей. В зале работал телевизор. Пахло горелым.

– У тебя подгорает что-то, – сказала я и пошла в свою комнату.

Присела на кровать. Из-за неудобной обуви ноги ныли. Хотелось лечь и уснуть. Отец на кухне громыхал духовкой и открывал окно, тихо ругаясь. Я написала Сереже, что у меня все хорошо и чтобы передавал привет детям, если будет звонить. Потом поискала в чемодане одежду для ночной вылазки. Переоделась, умылась, нанесла крем.

– Пирог готов! – крикнул отец из кухни расстроенным голосом.

На кухне стоял сизый дым, но пахло вкусно. Рыбный пирог – единственное, что отец умел готовить, кроме яичницы. Наверняка приготовил, чтобы отметить мой приезд. Мы ели, я рассказала о мальчишках и поисках. Отец нахмурился:

– Плохо дело, запропадут пацаны.

Он дал мне свою куртку и штаны, репеллент от комаров и клещей и стал собираться сам.

– Ты куда? – удивилась я.

– Дак я же тоже… эт… помогаю, – ответил отец, натягивая такой же, как у меня, наряд.

Я изумленно молчала.

– А чего? Места знакомые. Сколько мы тут с тобой исходили. Сначала звали, теперь сам.

Он затянул шнурки на запястьях и лодыжках, надел сапоги.

– Тебе в этой обувке холодно будет. – Отец кивнул на кроссовки, выданные Витей.

Но дома обуви по размеру мне не нашлось, мои городские кроссовки не подходили, поэтому мы последний раз проверили, все ли взяли, и спустились на остановку.

Автобус уже ждал нас. Отец с водителем пожали друг другу руки. Я села на сиденье посередине, отец – на откидное сиденье рядом с водителем. До меня доносились обрывки их разговора.

– На чушку сейчас не пойдешь, лист мешает.

– На белку можно.

– Белка порченая пошла. Лишай али што.

Мы останавливались и собирали людей. Наконец автобус наполнился и свернул в сторону, где через Гордеевку перекинулся охраняемый железнодорожный мост. Ехали в тишине, нарушаемой негромким разговором водителя с отцом.

– Генку-то Ивановского прихлопнули.

– Да ну? Отобрали?

– Разрешение-то? Отобрали. Штраф вмазали.

– Да ну? Большой?

– На изюбра без бумаги-то да. Дак егерь-то сказал, ни на кого больше не даст. А у Генки-то своих трое.

Автобус трясся по грунтовой дороге между частными домиками, потом перебрался через автомобильный мост, который требовал ремонта уже лет тридцать. Шедший параллельно железнодорожный мост, ярко освещенный, с блокпостами по обоим берегам, уходил в распадок между сопками – разорванное звено цепи, окружавшей город.

Пазик остановился на круглой поляне, где находился настоящий лагерь. В двух освещенных палатках выдавали компасы и одежду, в третьей записывали добровольцев. Тарахтел электрогенератор. И, хотя здесь были люди, свет и живое тепло, хищная чернота тайги все равно пугала. От мысли, что сейчас придется в одиночку нырнуть в ее чрево, становилось дурно. Принцип поиска оставался прежним, инструкции я слушала вполуха. Витю и Рафу не было видно. Родители мальчиков стояли впереди, я видела вздрагивающую спину матери и медвежий силуэт отца.

Прикатил еще один автобус, высадил новую порцию людей. На нем приехали Рафаиль и Витя. Витя остался в толпе, а Рафа подошел к человеку, дававшему инструкции. Я не очень понимала, какая в отряде иерархия. Кажется, слушались самого опытного. Когда говоривший закончил, слово взял Рафаиль.

– По поводу диких животных. Они в лесу есть, – весомо произнес он.

В толпе раздались смешки.

– Но не так близко к городу. Во всяком случае, встретить медведя и тигра вероятность почти нулевая. Мы распределим вас так, что более опытные будут чередоваться с менее опытными. Вопросы?

Вопросов ни у кого не было. Начали распределять участки на карте. Нам предстояло разойтись веером на сто восемьдесят градусов от начальной точки – поляны. Крайние двинутся вдоль реки, которая петляет, но тем не менее течет почти по прямой. Так мы получали наибольший охват, но чем дальше в лес, тем больше добровольцы удалялись друг от друга. Насколько я знала, ночью поиски не ведутся – слишком велик риск. Но здесь, видимо, действовали свои правила.

Меня определили как опытную в паре. Поэтому со мной поставили не Витю или Рафа, а какую-то женщину, примерно моего возраста, в шапке и закутанную шарфом по самые глаза. Мы не понравились друг другу с первого взгляда, поэтому, обменявшись короткими кивками, двинулись по навигатору в нужную сторону. На кромке леса я остановилась и оглянулась назад. Слышалась негромкая речь, тут и там мелькали огоньки фонарей. Палатки, люди и автобусы отсюда казались ненастоящими, словно мираж надежности и безопасности. Мы вошли в тайгу.

Стоило сделать несколько шагов вглубь, как исчез свет от палаток. Никакие звуки, даже гул электрогенератора, не проникали в лес. Остались только мы вдвоем с напарницей, лучи фонариков и наше тяжелое дыхание. Изо рта вырывался пар, хотя было градусов двадцать тепла. Я знала эту лесную магию. С наступлением темноты лес превращался в гигантского черного монстра, поглощающего свет, звуки и запахи. Лес цеплялся за одежду колючками шиповника, бросал под ноги непроходимые кусты, переставлял болотные кочки, чтобы заманить в самую трясину. В детстве мне казалось, что он может даже перемещать сопки. Выйдя из палатки рано утром, я видела совсем не тот ландшафт, что помнила с вечера.

Фонарики у нас были мощные, охотничьи, плюс у каждой – светодиодный налобный фонарь. Но темнота съедала свет. Ему было негде отразиться, хотя он старался, как мог, – выхватывал из темноты кусты, деревья, высокую траву. Нас обступал пугающий хруст веток, скрип деревьев. Высоко в черном небе светила одинокая звезда.

– Мирон, Тихон, – вдруг закричала напарница, и я вздрогнула от неожиданности.

Мы замерли, прислушиваясь. До нас донеслись голоса волонтеров, идущих поблизости. Мальчики не отзывались.

Дальше пришлось продираться через кусты. Один раз мы полезли напрямик через валежник, вместо того чтобы обойти его, и моя напарница застряла. Пока я помогала ей выбраться из веток, разодрала штаны, которые не должны были рваться, и порвала завязку на запястье, защищающую от клещей. Напарница вылезла из валежника тоже порядком потрепанная, мы сели рядом и стали пить чай из ее термоса. Даже познакомились, пока я поливала хлоргексидином наши царапины.

Ее звали Наташей, дома ждали муж и дочка. Она училась в параллельном классе и узнала меня сразу, как только увидела. В темноте я не различала Наташиных глаз и не могла прочитать ее. Какое счастье – быть обычным человеком и не знать о людях ничего лишнего. Когда я только начала читать, я любила темноту за то, что она скрывает глаза.

Наташа спросила, что будет теперь, когда нашли Веру, и кто, по-моему, убил и украл ее из морга. В голосе моей напарницы звучало жадное любопытство и ни капли сочувствия. У меня прямо руки зачесались врезать ей в лоб. Но я ответила «не знаю» на оба вопроса и стала промакивать кровь на руке. Потом спросила у Наташи, зачем ее понесло в ночную тайгу. Она ответила неопределенно – «мальчиков жалко» – и перевела разговор на другую тему.

Мы встали и снова пошли по навигатору. Скоро уткнулись в сопку с крутым склоном. Получалось, что нам нужно подняться на нее или обойти. Сопка была высокой, мы выбились из сил, пока забирались на ее чистый, без единого дерева, гребень. В темноте смутно виднелись гребни соседних сопок, утыканные кедрами или елями, чьи острые верхушки смотрели в небо. Летом за них цепляются облака, висят и дозревают, а потом проливаются дождем. Отсюда был виден оранжевый отсвет города, сияла огнями телевышка. Мы отошли совсем недалеко, хотя прошло уже несколько часов, и мы совершенно выдохлись.

Температура заметно понизилась. Движение перестало согревать, и по телу поползли холодные змейки. Валивший изо рта пар мгновенно остывал и оседал на лице прохладой. Кожа рук заледенела, пока только снаружи – внутри еще носилась разогретая спусками и подъемами кровь. Я сгибала-разгибала кисти, но от этого стало хуже, и я спрятала руки в рукава куртки, которая, к счастью, была мне велика.

На других сопках мигали фонарики, до нас доносились далекие крики. Со стороны города приближался грохот вертолета. Вскоре показался и он сам. Мигая красными огоньками, вертолет петлял между сопками, едва не задевая вершины деревьев, и мощным прожектором светил вниз. Он сделал круг и над нами, подняв вихрь. В такт его рокоту застучало сердце.

Я позвонила отцу. Он шел с напарником недалеко от нас и должен был спуститься к Прозрачному ключу. Склон нашей длинной и узкой сопки, насколько я помнила, вел в распадок, где петлял вытекающий из ключа ручеек. Нам предстояло спуститься вниз по круче как можно осторожнее, уже выпала ночная роса, мои кроссовки и Наташины сапоги скользили по ней. Половину пути я попросту съехала на рюкзаке.

Однако внизу никакого ручья не оказалось. Он мог и пересохнуть, но, вероятнее всего, я перепутала сопки, и отец с напарником ждали нас где-то в другом месте. Связи внизу не было, и все, что оставалось, – идти прежним путем по заданной траектории и звать мальчишек. Мои уставшие глаза замечали: вот следы кабаньих копыт, вот припечатанные к земле тонкие кусты. Некоторое время мы шли по хорошо вытоптанной тропе. Я надеялась, что она выведет нас к ручью, но тропа петляла и никуда не выводила.

– Надо останавливаться, – сказала я. – Их тут нет, городские не ушли бы так далеко.

Наташа тяжело дышала – устала с непривычки. Зачем только потащилась в ночную тайгу? Но мы передохнули и пошли дальше по намеченному на карте маршруту. Взбирались и спускались с сопок. На одном из спусков Наташа не удержалась и проехала вниз по склону, раздался звук удара и негромкий вскрик. Я поспешила к ней. Наташа сидела на земле, налобный фонарик освещал оголенную ногу. Сначала мне показалось, что она в очередной раз порвала свои туристические брюки, но, подойдя ближе, я увидела кровь. На бедре Наташи чернела страшная рана с рваными краями. Острая обломанная ветка поваленного дерева пропорола ей ногу. Я кинулась к напарнице, на ходу снимая рюкзак. В рюкзаке не оказалось ничего, чем можно перетянуть рану. Но я продолжала бестолково рыться в нем, думая, что все, сейчас она умрет у меня на руках от кровопотери.

– Мой ремень возьми, – хрипло подсказала Наташа.

С виду она была спокойна, хотя, скорее всего, просто заторможена от шока. Она держала ногу выше раны и сжимала так, что пальцы побелели. Она не отпустила руки, когда я, неловко дергая и чертыхаясь, снимала с нее ремень. Тканевый, с пряжкой-креплением.

Я отцепила руки Наташи от бедра, та вскрикнула, а потом тихо завыла.

– Да заткнись ты, – рявкнула я.

Перетянула бедро ремнем – кровь уже не текла. Я с ужасом подумала, что это потому, что вытекать больше нечему. Я подложила ей под спину свой рюкзак, помогла откинуться на поваленное дерево, на сук которого она напоролась. Наташа была бледна, но на вопросы отвечала и не выглядела напуганной. Хорошо, что она в шоке и не понимает, в каком скверном положении мы оказались.

Стояла глубокая ночь. Телефон в распадке не ловил. Судя по тому, как хлюпала земля вокруг Наташи, крови она потеряла много.

– Поднимись наверх. Позвони оттуда, – сказала Наташа.

Я боялась оставлять ее одну. Низкие облака над головой дозрели, закапал легкий дождик, пока еще морось, водяная пыль. Нужно было срочно вызвать помощь, а потом – искать укрытие. Но сначала я дала Наташе чаю. Она сделала несколько глотков, бессильно откинулась назад и, кажется, задремала. Я поправила ей рюкзак, накинула на голую ногу свою куртку и стала карабкаться вверх по мокрому склону, ежесекундно поскальзываясь.

Подъем занял минут десять, еще столько же я прыгала по вершине, размахивая телефоном, где не появилось ни одной полоски сигнала. Я звала отца, потом Тихона и Мирона, никто не откликался. Внизу слабо светился налобный фонарик моей напарницы. Он не двигался, и я усилием воли отгоняла мысли о том, что она умерла. Небо посветлело. До восхода оставалось где-то полчаса. Дождь становился сильнее, но я беспомощно стояла на вершине сопки, боясь принять решение. Связь так и не появилась, но, когда посветлело еще немного, невдалеке я увидела два электрических столба. Я мгновенно скатилась вниз по склону, пробежала мимо спящей Наташи и, преодолев метров двести леса, обходя лужи и бурелом, отцепляя от себя ветки дикой малины, оказалась на открытой местности.

В низине когда-то была деревня. Жители покинули ее еще до пожаров. Потом огонь уничтожил брошенные дома. Сейчас природа уже брала свое. Пожарище зарастало. Кое-где среди травы и деревьев торчали печные трубы.

А вдалеке стоял дом. Покосившийся, заросший мхом, но все же дом, живой, каким-то чудом не тронутый ни пожаром, ни разрушением.

Из его трубы вился дымок.

Глава 13

Я стояла напротив дома довольно долго, не решаясь подойти. У меня не было с собой ни оружия, ни даже газового баллончика. Но усилившийся дождь придал уверенности, и я медленно двинулась к дому.

Я пристально смотрела в его пустые глазницы, но не могла ничего в них прочитать. Под проливным дождем казалось, что дом не приближается. Я шла и как будто оставалась все так же далеко от него. Оступалась, запиналась, скользила по высокой траве, к счастью проходимой.

И вот поднимаюсь по трем ступенькам крыльца.

Они заскрипели, и те, кто прятался в доме, притихли. Я вошла в крошечную прихожую. Проемы без дверей, по-деревенски. Направо – кухня с печкой, через закрытую заслонку поблескивал огонь. На плите стоял чайник. В доме было сухо и тепло, пол выметен не дочиста, но видно, что старались. Отсыревшие аляповатые обои. Налево – вход в комнату, откуда доносилась еле слышная возня. Я шагнула внутрь.

Мирон и Тихон сидели на железной кровати с сеткой, укрывшись пестрым покрывалом, видимо сдернутым дома с чьей-то постели в последний момент. Они не испугались и ничего не сказали, просто сидели и смотрели на меня. Засвистел чайник. Я пошла на кухню, убрала его с огня, кочергой подвинула чугунные кругляши на место. Мальчики вышли из комнаты, встали на пороге. Младший прятался за старшего, старший прикрывал его рукой.

– Подогрейте еще воды, – велела я. – И дайте ваше одеяло. Тут раненая женщина в лесу, сейчас приведу ее.

Когда я выходила, один из мальчиков спросил:

– Вы вернете нас обратно?

– Да, – ответила я и закрыла за собой дверь.

Наташа сидела в той же позе: откинувшись на дерево, голова набок. По бледному лицу стекали капли дождя. Я была уверена, что она умерла, но женщина открыла глаза и улыбнулась:

– Ты пришла.

Я перетащила ее через дерево. Наташа тихо вскрикнула. Но когда я укладывала ее на одеяло, опять улыбнулась и что-то забормотала. Я потащила ее, благодаря Кого-то наверху, что идет дождь, и синтетическое покрывало хорошо скользит по мокрой траве. Когда мы вышли в низину, где стоял дом, Наташа не то задремала, не то потеряла сознание, и я, пользуясь этим, потащила одеяло не так аккуратно, она подпрыгивала на кочках.

И снова мне показалось, что дом не приближается.

У крыльца я попыталась поднять напарницу на руки, но не хватало сил: то ее ноги, то голова падали, и я бессильно опускалась на траву вместе с ней.

– Давайте я возьму один конец, – послышался нерешительный голос.

Старший мальчик стоял на пороге.

– Бери, – кивнула ему.

Он взялся за тот конец, где были ноги. Я потащила Наташу головой вперед. С помощником это оказалось немного легче. Мы занесли ее на кухню – там было теплее всего – и оставили лежать на одеяле. Я свернула свою куртку и положила ей под голову. Наташа не проснулась. Пощупала пульс – сердце еще билось и гоняло кровь по телу.

Мальчишки подогрели воды в старой алюминиевой кастрюле.

– Где вы берете воду? – спросила я.

– Колодец во дворе, – ответил старший.

Я закатывала рукава кофты, одновременно пыталась дозвониться до кого-нибудь. Но связи не было, хотя до Гордеева отсюда недалеко, я помнила, да и пройти ночью мы много не могли.

– Не берет? – полюбопытствовал старший.

Я помотала головой.

– Ничего, через несколько часов найдут. Или с вертолета увидят дым. Главное, – я запнулась, – чтобы она дожила.

– Промой рану, хватит трындеть, – сказала Вера из угла кухни.

Я зажмурилась и вздохнула.

– Есть чем разбавить кипяток?

Старший показал на ведро с водой. Я, обжигаясь, взяла кастрюлю и вылила ее в ведро. Вода немного перелилась через верх. Я присела около Наташи, достала из рюкзака охотничий нож, отрезала измочаленную окровавленную штанину, к которой прилипли грязь и мелкий сор, отрезала кусок от своей футболки и стала осторожно промывать рану. Кровь уже остановилась. Судя по бледности Наташи, ее осталось немного. Но чистая рана все равно выглядела пугающе: рваная дыра в бедре, кожа свисает клочками. Я вылила на нее остатки хлоргексидина. Когда все было сделано, я отползла и привалилась спиной к стене, поближе к печке. Меня запоздало трясло от испуга и холода.

Пока я промывала рану, оба мальчика стояли в дверях. Когда я села, старший присел на корточки напротив.

– Вы можете не отдавать нас?

Я очнулась, посмотрела ему в глаза и, сама того не желая, прочитала его. Его память состояла из ярких картинок-вспышек. Так бывает у талантливых, эмоциональных людей. Сначала картинки кружились, потом замедлились и растаяли. Меня обдало волной страха и бессилия, и я увидела мужчину с лицом, составленным из треугольников и шрамов. Я вынырнула из воспоминаний мальчика. Спина и живот горели.

– Отец бьет тебя и брата. И мать знает, – сказала я.

Дети испуганно переглянулись и опустили глаза.

– Вы можете не отдавать нас? – повторил старший.

Я отрицательно покачала головой, и в тот же момент раздался шум вертолета.

– Расскажите кому-нибудь, кто поможет. Учителю или тренеру. Может, школьному психологу. Только не родственникам, – сказала я.

Мы выглянули в окно. Вертолет сделал круг над котловиной, повисел в воздухе, словно раздумывая, сесть или нет, потом стал осторожно опускаться. И вот его полозья коснулись травы, и он, качнувшись, сел. В ту же минуту с той стороны, откуда несколько часов назад вышла я, выбежали люди. Дождь закончился, опустился туман. В дымке я различила медвежью фигуру отца мальчишек и белеющую лысину Рафаиля.

Разглядев отца, старший испуганно вздохнул. Он все время умоляюще смотрел на меня, но я старалась не встречаться с ним глазами.

– И что вы собирались тут делать? – спросила я, не отрывая взгляда от отца мальчиков и Рафы.

Из вертолета выпрыгнули люди и тоже направились к домику. Лопасти еще крутились, и разнотравье вокруг вертолета расходилось волнами, колыхалось, как волосы на ветру.

– Жить. Вода в колодце чистая. И мы принесли одежду. Зимой можно собирать валежник. И скоро будет путина. Я могу ловить рыбу.

Мальчик говорил серьезно. Я сначала подумала: не шутит ли? Но он не шутил. Он на самом деле хотел перезимовать в этой хлипкой избушке, пить воду из колодца и ловить рыбу. Значит, дома все еще хуже, чем я прочитала.

В этот момент дверь распахнулась, Рафа и отец мальчиков ворвались в дом. Вместе с ними ворвались утренняя сырость, туман и холод. Отец бросился к старшему, в глазах – злость. Мальчишка шарахнулся в сторону. Но отец умел держать себя в руках при чужих людях. Он опустился к сыну и обнял его. К ним неуверенно подошел младший. Отец обнял и его, и тогда мальчик заплакал. Сказав что-то детям, медведь встал, повернулся ко мне, подозрительно разглядывая, не узнала ли я его тайну. Я с трудом сдержалась, но не отвела взгляд и сказала:

– Нашла их по дыму из трубы. Удивительно, что дом сохранился.

Медведь едва заметно выдохнул.

В дом вошли люди с вертолета, все в форме МЧС.

– У нас раненая, идите сюда, – позвала я и повела их на кухню.

Наташа не открыла глаза, когда в кухню вошло много людей, застучали по полу тяжелые ботинки. Она спала, повернув голову набок. У одного парня из вертолета был оранжевый чемоданчик, как у врачей скорой. Он открыл его, надел перчатки и стал перебирать ампулы, стоявшие рядами на внутренней стенке.

Второй присел возле Наташи, пощупал пульс на шее, потом на руке. Осмотрел рану, слегка надавил на нее. Наташа вздрогнула и открыла глаза.

– Как она поранилась? – спросил у меня тот, что проверял пульс.

– Напоролась на сук. Поскользнулась, наверное. Я не видела. Я перетянула ногу ремнем, потом промыла и обеззаразила.

– Вы всё правильно сделали, – кивнул врач. – Носилки, – сказал он своему коллеге.

Тем временем до дома добрались мать мальчиков и мой отец, перемазанные грязью и с расцарапанными лицами. Мать бросилась обниматься с детьми, отец, едва взглянув на Наташу, подошел к ржавому ведру, взял стоявшую на плите железную кружку, зачерпнул воды и жадно выпил две кружки подряд. Вода стекала по щетине, вниз по горлу под мокрую куртку. Дрова в печке уже прогорели, а открытая дверь выстудила дом. Меня зазнобило.

– Ты как? – спросил отец, напившись.

– Терпимо, – ответила я и показала изодранные руки, – только поцарапалась сильно.

Отец смотрел на мое лицо. Наверное, тоже расцарапано, безразлично подумала я.

– Сейчас автобус придет, – коротко сказал он и тоже сел прямо на пол, прислонясь спиной к стене.

Я встала, размяла затекшие ноги. Наташа приоткрыла глаза, моргнула. Ее щеки едва заметно порозовели. Она оглядывалась, не поднимая головы.

В соседней комнате на кровати сидели, прижавшись друг к другу, Тихон и Мирон с матерью. Их отец стоял рядом, нависая над всеми тремя своей медвежьей тушей.

– Не будете больше убегать? – спросила я первое, что пришло в голову.

Мальчики промолчали.

Из вертолета пришли еще двое, с носилками. Наташу осторожно переложили на них.

– Вы тоже полетите с нами, – сказал медвежьему семейству врач.

Мы с Рафаилем смотрели, как они по очереди поднимают носилки с Наташей, подсаживают детей и садятся сами. Вертолет завелся, подняв вокруг волны травы, и улетел в сторону Гордеева.

– Он бьет их, ты знал? – спросила я Рафу.

– Нет, – удивленно ответил тот. – Не может быть, я его давно знаю. Нормальная семья. Тебе они сказали?

– Да.

– Сочиняют, чтобы не ругали.

Удивительно, как быстро люди придумывают оправдания.

– Посмотрите под одеждой, – сказала я.

Надо было читать Рафу сейчас, он расстроился, а значит, открылся. Но после ночи в тайге я совершенно выбилась из сил. Я вернулась на кухню, села у печки, подбросила в нее несколько веток хвороста, но огонь уже погас.

Великан Азмун идет по заросшей дороге, приминая траву и кусты гигантскими ступнями. Трава покорно ложится под его ногами, кусты недовольно трещат. Он смотрит назад. Теперь дорогу можно различить по его следам. Он поворачивает в лес и скрывается в чаще.

За нами приехал автобус, он пробирался сюда довольно долго, дорога в заброшенную деревню сильно заросла. В итоге автобус остановился в километре, и мы пошли к нему под проливным дождем.

Глава 14

После исчезновения Веры из морга все наладилось. Как бы ужасно это ни звучало, но именно так и было. Добровольцы, пожарные и военные остановили огонь, подбиравшийся к городу. Адская жара больше не помогала ему. Всего за пару ночей исчезла дымовая завеса. Потом прошел сильный дождь, и запах гари выветрился. Через несколько дней ожили цветы и ягодные кусты. Все вокруг отходило от ужаса, дышало, шелестело, пило воду жадными глотками.

Люди тоже успокоились, перестали резать и бить друг друга. Сбежавшие от огня городские жители возвращались в свои дома. Город сбросил мертвое молчание, снова зашумел. Во дворах играли дети. По утрам набитые автобусы увозили бабулек на фазенды. Отовсюду слышались то стук молотков, то жужжание дрелей. Все хотели обновиться, починить старое, выкинуть ненужное, забыть ссоры, драки, злобу и бессилие перед природой, породившей огонь. Гордеев излечивался, раны затягивались, а о тех, что были неизлечимы, люди предпочитали забыть. Не смотреть, отвернуться.

Мы ожидали, что будет расследование, но у милиции и врачей хватало других забот. Морг был переполнен, в больнице – сотни добровольцев с ожогами.

– Самоубийство, – сказал нам следователь, когда мы с мамой и тетей Олей пришли в управление.

– Как же так – самоубийство? Она не могла, – растерянно пролепетала тетя Оля.

– Все так говорят, – ответил следователь.

Дело об исчезновении тела из морга все же возбудили, но Веру так и не нашли.

– Хорошо хоть, Ольга успела увидеть ее мертвую, – говорила мама. – А то бы всю жизнь с ума сходила.

Следователи отмахивались от нас, говорили, что розыскные мероприятия ведутся и с нами свяжутся. Но на самом деле Веру никто не искал. Мы с мамой перестали к ним ходить. Тетя Оля по-прежнему звонила в управление и грустно спрашивала – требовать она не умела, – когда же найдут ее девочку. Она грозила написать то президенту, то просто «в Москву». Но не делала ни того, ни другого, потому что не знала, куда и что писать. Поначалу я навещала ее, выслушивала бесконечную историю, всегда одну и ту же. Тетя Оля постоянно брала меня за руки и заглядывала в глаза, а я еще не умела защищаться и проваливалась в ее горе, в ее бесконечные слезы. Из этого круга не было выхода, и я ходила все реже, а потом совсем перестала.

Началась путина. Мужчины бросили спирт и домино и ушли из города добывать рыбу. Ее забивали тоннами, коптили в самодельных коптильнях. Кета, горбуша, нерка, копченые и соленые – все на продажу. Продавали в перерывах между ловлей и заготовкой. Барыши зависели от изворотливости – кто-то привозил на рынок в Хабаровске, кто-то продавал в Гордееве. Больше всего давали на железке. Пассажиры идущих на запад поездов скупали все подряд и за хорошую цену. Но торговцев гоняла транспортная милиция. Приходилось либо убегать, либо делиться деньгами, а тогда доходы выходили те же самые, что на рынке. Отец договаривался с владельцем рыбного магазина в Хабаровске и продавал ему дешево, но много, и в итоге сумма выходила приличная.

В путину мы с матерью торговали на рынке, а когда отец приезжал с полным багажником рыбы, круглые сутки перерабатывали и заготавливали ее. Я радовалась передышкам, когда можно было сидеть дома у телевизора и не читать покупателей, не желая того.

Я перебирала икринки по одной под ярким светом настольной лампы, принесенной из моей комнаты и, работая, непрерывно думала о Вере. Не о том, куда пропало ее тело и кто его украл, а о ней живой. В моих мыслях мы вместе ходили купаться, гулять – до памятника Ленину и обратно, и она снова сидела у меня на кровати, подпиливая обломавшийся ноготь. Не было ни мужчин, ни сплетен, ни записок и звонков с просьбой позвать ее к телефону. Были только мы с ней, как всегда. Кровь, вывернутые ноги и обрезанные волосы стерлись из моей памяти.

Я делала раствор для засолки. Пять столовых ложек соли с горкой на литр воды, выложить икру на марлю и опустить в раствор, выдерживать четыре часа и ни минутой больше, иначе икра получится пересоленной, и придирчивые покупатели, попробовав, не станут брать. Целые копченые кетины я заворачивала в бумагу, складывала в сумки, а икру вываливала в контейнеры и плотно закрывала крышками. Всю рыбу и икру мы спускали вниз, в старую отцовскую «Ниву».

Отец увозил в Хабаровск полный багажник. Он уезжал на рассвете, возвращался, когда было еще светло. Привозил нам серебряные колечки, торты и деньги. Оставлял деньги себе на бензин, остальное отдавал матери и никогда не спрашивал, на что она их тратит. Жили мы небогато, но и не так бедно, как Вера с матерью. На путине много было не заработать. Зимой дичи, которую добывал отец, хватало только нам, на продажу редко что оставалось. Иногда удавалось продать банку сока лимонника или выкопать ценный корень женьшеня, но много и за них не давали, поэтому денег всегда было впритык.

Маму мучал навязчивый страх: когда-нибудь что-нибудь пойдет не так, и мы начнем голодать. Она каждый месяц откладывала на книжку сколько получалось. Второй маминой навязчивой идеей было дать мне высшее образование, лучше всего – медицинское, потому что «у бюджетников всегда есть свой кусок хлеба». Я не знала, кем хочу стать.

В путину мы всегда относили Вере и тете Оле копченую и свежую рыбу, икру. Рыбы было много, а мы знали, как тяжело им приходилось. Зимой отдавали им пару лишних куропаток или заячью требуху. Они всегда принимали подарки и горячо благодарили за помощь, искренне, без смущения. Тетю Олю, работавшую в бухгалтерии, сократили еще до закрытия завода. Она устроилась санитаркой в местный роддом. Денег, как ни странно, у них прибавилось, потому что на заводе зарплату задерживали месяцами, а в роддоме платили исправно, да еще кухня отдавала недоеденное: кашу, оладьи, рис с редкими волокнами курицы.

Когда я приходила к ним во время обеда, меня непременно усаживали за стол и кормили тем, что было: жареной селедкой, картошкой с солеными помидорами, соевым мясом. Тетя Оля пекла свои фирменные печенья из овсяных хлопьев, одного яйца и сахара. Они всегда подгорали, мы над этим смеялись и грызли их у Веры на кровати, оставляя колючие крошки.

Однажды вечером мать собрала сумку и велела отнести тете Оле. Я придумывала причину, чтобы отказаться, но не придумала и просто сказала, что не пойду.

– Почему? – удивилась мать.

Я угрюмо молчала.

Она вздохнула:

– Хорошо, сама отнесу.

Мать начала обуваться в прихожей, но мне стало неловко, и я буркнула:

– Ладно, давай я.

Она стала объяснять:

– Вот тут свежие, скажешь, чтобы сразу в холодильник. Три копченых. Литр икры. Сама не съест – пусть на работе продаст. Хотя кому сейчас продавать…

С тяжелой сумкой я перешла через двор. Нажала на звонок у обитой дерматином двери. В квартире завозились, раздалось радостное тети-Олино:

– Сейчас, сейчас!

Дверь распахнулась. Тетя Оля – возбужденная, с накрашенными губами – впустила меня в прихожую.

– Сашенька, а у нас тут…

– Я рыбу принесла, – пробурчала я, стараясь не смотреть ей в глаза.

– Да, спасибо, – ответила она торопливо. – Положи на кухне, пожалуйста, и иди в зал, я вас познакомлю!

Я засунула рыбу в морозилку. Для икры места не было, пришлось переставить кастрюлю с супом и какие-то баночки на другую полку. Из зала доносился разговор, прерываемый восклицаниями тети Оли. Я заглянула туда и сказала: «Я пойду», надеясь, что она не станет возражать, но увиденное остановило меня.

За журнальным столиком, в кресле, спиной ко мне сидела молодая женщина, я видела ее нос и щеку вполоборота. Весь столик был завален фотографиями Веры. В руках женщина держала мою любимую: мы с Верой стоим, обнявшись, на фоне цветущего шиповника под ее окном, в смешных цветных футболках и лосинах, нам лет по двенадцать.

Женщина, скорее девушка, обернулась и посмотрела на меня внимательными умными глазами. У нее была рыжая шевелюра, заплетенная в косу, спускающуюся до середины спины.

– Сашенька, иди сюда! – Тетя Оля встала и потащила меня на диван. – Это Аня, она помогает узнать, кто Верочку скинул.

Я села на диван. Аня разглядывала фотографии, а я – ее. Симпатичная, хотя довольно-таки простенькая, в пестром платье. Меня поразили ее волосы. Длинные, вьющиеся, нестерпимо рыжие. Вера красилась, а у этой девушки цвет был натуральный: брови и ресницы отливали той же рыжиной.

Она положила фотографию, взяла другую: Вере тринадцать, сидит за школьной партой в куртке и улыбается.

– Что говорят в милиции?

– Говорят, сама, – прошептала тетя Оля, и из ее глаз ручьями потекли слезы, но она справилась с собой и продолжила: – Кто разбираться-то будет, всем не до нас. Но она же такая весе…

– А про морг что говорят? – перебила рыжеволосая.

– Да ничего. Санитар пьяный был, вот и все.

– Но санитара-то допросили?

– Ничего не помнит. Не знает, как Верочку…

– А кто-то видел, как она поднималась на крышу? Одна?

– Не знаю, молчат…

Тетя Оля снова заплакала.

– Ясно, – вздохнула Аня.

Мне захотелось выпрыгнуть в окно, чтобы никогда больше не видеть слез тети Оли.

– Значит, так. Кое-что я проверю, но гарантий дать не могу, – решительно сказала рыжеволосая. Она подняла ладонь вверх, потому что тетя Оля собиралась перебить. – Сначала поговорю с вашими ментами. У меня тут есть кое-кто знакомый, учились вместе. Проблем быть не должно. Потом пройдусь по этой малосемейке, поговорю с друзьями, загляну в морг.

– Вы уж посмотрите, пожалуйста, – попросила тетя Оля. – Вы найдите. Я только похоронить хочу.

Аня кивнула.

– Я заплачу больше, сколько скажете, – торопливо говорила тетя Оля.

– Не надо, – с досадой оборвала рыжеволосая. – Себе оставьте. По результатам поговорим.

Она порылась на столе и вздохнула:

– Фотографий как экстрасенсу навалили.

Потом взяла последний снимок Веры: май, она стоит в коротенькой юбке и топике, босая, на лужайке у школы, лукаво смотрит в объектив вполоборота.

– А что с ней случилось, она специально так похудела? – спросила рыжеволосая.

– Да нет. Зимой аппетит пропал. Настроение, что ли, было плохое. А потом уже нормально все стало, – ответила тетя Оля.

Аня взяла со стола несколько других фотографий за тот же год.

– Девочки обычно не худеют просто так, – сказала она, пожав плечами.

Тетя Оля закивала:

– Да, в последнее время что-то она загуляла. Вот Сашенька, ее подружка. Всегда вместе, с яслей.

Аня вскинула на меня глаза. Я поспешно отвела взгляд.

Она взяла фотографию, тоже недавнюю: на ней Вера сидела у меня дома на диване под головой изюбра и читала книжку. Спросила у тети Оли:

– Где это она?

– У меня дома, – ответила я.

– А ты? Говорила с ней? Может, что-то случилось, несчастная любовь, еще что-нибудь?

Я стеснялась говорить при тете Оле. Но та сама продолжила:

– Да она, говорю, загуляла в последнее время что-то. Никогда такого не было, хорошая, послушная девочка была, и вот…

– Загуляла – в смысле? Говорите конкретней, – прервала рыжеволосая.

– Ну, мальчики ходили. Иногда заявится пьяная, язык заплетается, – смущенно сказала тетя Оля.

– Ого. Много мальчиков?

Ольга Николаевна смущенно потупилась, а я кивнула. Аня вскинула брови.

– И ты ничего не знаешь? – переспросила она.

– Нет. Она не говорила со мной в последнее время, – сказала я, снова отводя глаза.

– Кто еще с ней общался?

– Много кто, – ответила я. – А раньше – только я, Рафа и Леня.

Аня вытащила из сумочки блокнот и ручку.

– Напиши имена и фамилии. И адреса, если знаешь.

Домашний адрес Рафаиля я помнила хорошо. Где живет Леня, не знала, поэтому дала адрес управления. Еще написала имя Стебельцова и вернула блокнот Ане. Та взглянула на него и сказала:

– И свое тоже.

Я послушалась. Аня встала, поправила платье. Тетя Оля торопливо вытащила из оттопыренного кармана деньги и протянула ей.

– Не надо, – резко сказала рыжеволосая, – я вам еще не помогла.

Она взяла с кресла сумку и пошла в прихожую. Мы с тетей Олей стояли в дверях, пока она застегивала ремешки на сандалиях.

– Буду держать вас в курсе. До свидания, – сказала она и вышла из квартиры, захлопнув за собой дверь.

– Денег не взяла, – сказала тетя Оля, снова доставая и показывая мне смятые бумажки. – Но Верочка же не могла сама, да?

– Не знаю, – честно ответила я.

До своего отъезда из Гордеева я больше ни разу не была у тети Оли. Я вообще старалась сидеть дома и не ловить случайных взглядов, пока не могла от них защищаться. Осенью тетя Оля несколько раз звонила, ласково спрашивала, почему я не захожу. В ее вопросах и голосе не было ничего особенного, она говорила как обычно, но я всегда пугалась ее звонков, отвечала односложно и старалась как можно скорее положить трубку. Потом звонки прекратились. Когда я столкнулась с ней на улице, она сказала, что телефон отключили за неуплату, да ей и некуда особенно звонить, а если что-то срочное – можно сбегать к соседям. Мы случайно пересекались еще несколько раз, я помню каждую из этих встреч. Но тогда я только получила свой дар – и делала все, чтобы не сойти с ума.

Глава 15

В начале августа отец попросил меня и мать помочь ему на путине. Настало самое горячее время. Кипели нерестовые реки, рыба беспрерывно шла, толкаясь боками из последних сил, каждая пара искала лучшего места для потомства. Охотники стали рыбаками – стрелять было некого. Зверье частью погибло, частью еще не вернулось на обжитые места.

Отец сказал, что мы отправимся севернее по Амуру, в низовье: ближе к Хабаровску рыболовов больше, чем рыбы. Мы встали с рассветом и ехали весь день. Не тронутые пожаром места зеленели, ничто не напоминало, как месяц назад здесь пронеслась смерть. Но вскоре зелень сменялась сплошным черным пейзажем: острые стволы – как иглы, ветки выгорели. Много упавших деревьев, придавивших собой те, что поменьше. Я попросила отца остановиться в одном из выгоревших мест, зашла глубже в лес. Вместо подстилки из листьев и хвои – сажа, такая глубокая, что утопают ноги. Мертвые стволы визгливо скрипели, словно воющие привидения. Но кое-где сквозь сажу пробивались зеленые ростки. Это, стряхнув с себя жару, ад и смерть, оживали самые стойкие.

К середине дня мы выехали к широко разлившемуся Амуру. Впервые я видела его не с набережной, не закованным в гранит, – дикие заросшие берега, то заваленные валежником, то обрывистые, то подходившие к воде песчаными пляжами. «Нива» ехала берегом, по грунтовой дороге. Рыбаков было много, на воде тут и там покачивались лодки. Мы тряслись вдоль реки, потом петляли между сопок, потом опять катили по болотистой равнине, где еще дымился торф.

К вечеру машина выехала на берег и остановилась у деревянной избушки, почти скрытой за несколькими елями.

– Вот и зимовье, – сказал отец, заезжая под гигантскую еловую лапу.

Мы выгрузили из машины вещи и вошли в дом. Одна комната с печкой. Стол и три табурета, все грубо сколочено из дерева. Две лавки вдоль стен. Мама присела на одну и похлопала по ней ладонью.

– Кровати, – коротко объяснил отец.

Я пошла к реке. Спуск был песчаным – маленький пляж в тайге. Течение обманчиво тихое, но далеко лучше не заплывать. Небольшой залив напротив зарос камышом.

Пожара здесь не было, все зеленело. По крыше зимовья скакала белка. Тайга дышала, жила, стрекотала, рычала. Смерть сюда не добралась, не обожгла лес своим раскаленным дыханием. За нами наблюдала лесная мелочь – непуганая, любопытная. Через несколько дней звери привыкли, что я подкармливаю их, и без боязни прибегали по утрам: белки, бурундуки, полевки, хомяки, мелкие серые птички, названия которых я не знала. Те, кто жил возле зимовья и чей покой мы потревожили. С насиженного места они не ушли, идти на руки боялись, но шмыгали прямо под ногами по своим делам. Отец ворчал, что я прикармливаю грызунов, которые живут под избушкой и когда-нибудь прогрызут ее насквозь. Я возражала, что прогрызут они ее и без меня.

Отец был постоянно занят. Вставал на рассвете, умывался холодной водой, чтобы проснуться быстрее. В домике было тепло, но снаружи – зябко и сыро. Когда он открывал дверь, я видела туманную дымку над рекой – иногда ровную, иногда клочковатую, словно разорванное ветром облако. Я дремала, вполглаза наблюдая, как отец надевает сапоги, засаленную непромокаемую куртку и выходит из избушки. Снаружи раздавался плеск воды – он ставил неподалеку от берега сеть, чтобы снять после обеда, полную рыбы. Потом слышались скрипы и стук – он переворачивал, волочил и спускал на воду лодку, которая по ночам отдыхала вверх дном в кустах на берегу. Потом доносились удаляющиеся всплески весел – он отплывал подальше, чтобы забросить блесны. Мы с матерью спали еще пару часов, потом вставали, растапливали печку и пили чай на улице под навесом.

Отец каждый день менял место ловли. Делать это было необязательно, рыба шла непрерывно. Мне казалось, что ему просто нравилось ловить в разных местах. Отец закидывал две или три блесны и через минуту вытаскивал солидную рыбью тушу. К тому времени, как мы с матерью вставали, он уже приплывал с горой рыбы в лодке. Начиналась наша работа – выпотрошить, выбрать икру. Потрошеные и чищеные тушки вешали в коптильню, одну партию за другой. Потом быстро обедали, всегда рыбой – то ухой, то жареной, то копченой, чтобы не приедалось. После обеда отец снова уплывал, а мы оставались на заготовке.

Через день отец забирал готовую рыбу и икру и уезжал. Мы не спрашивали куда. Возвращался он с деньгами – копейки, потому что путина была обильная и из-за прошедшего пожара рыбачили все. Мать переживала. Но мы продолжали, как заведенные, вставать рано утром, ловить рыбу, разделывать ее на полусгнивших мостках, скидывать внутренности и жабры прямо в воду, икру – в ведро, потом полоскать рыбу в реке и кидать на мостки.

В наших ежедневных повторяющихся действиях была какая-то правильность, предопределенность. Так жили амурские аборигены, потом – переселенцы с запада и вот теперь – мы. Рыбы жили почти так же: раз в год они пускались в свое путешествие, чтобы продолжить жизнь или погибнуть от рук человека.

Однажды я увидела двух лососей в тихой воде у мостков. Они кружили у небольшой ямки в песке. Самка метала икру, самец выпускал молоки. Потом самец закопал ямку, и оба поплыли вниз по течению. Я провожала их взглядом, пока они не исчезли в темной воде.

Порой, когда руки и спина начинали гудеть, я мылась, стряхивала рыбьи кишки с одежды, обувалась и отправлялась глубже в тайгу. Слева от избушки была тропинка, скрытая мелкими елками и высокой травой. Я обнаружила ее случайно, когда в один из первых дней пошла по нужде. Тропка виляла между деревьями. Местами она вела в обход непроходимой чащобы – деревьев, травы, кустов и лиан, стоявших стеной метра в три. И никогда не заканчивалась. А я, погрузившись в свои мысли, иногда уходила очень далеко. Однажды, в особенно глухом и непролазном месте, в глубине сплетения веток, травы и корней кто-то шумно заворочался, зафырчал, и я с замершим сердцем остановилась и попятилась. А из чащи выбрался, ворча, молодой кабанчик с еще не сошедшими с боков поросячьими полосками. Он увидел меня и бросился наутек, повизгивая и разбрасывая землю задними копытами. Я присела на тропинку и, пока не успокоилась, говорила себе, что это поросенок, всего лишь поросенок.

Ночью, дождавшись, когда уснут родители, я выходила из избушки и тихо притворяла за собой дверь. Шла к мосткам и ложилась на них, свернувшись как ребенок в утробе. Закрывала глаза и воображала, что плаваю в теплом эфире, в щадящей пустоте, которая не ранит ни тело, ни душу.

Родители не трогали меня, не лезли с разговорами и сочувствием. Я ожидала, что они, простые люди, будут со всей толстокожестью меня воспитывать, но ошибалась. Они молчали, даже между собой беседовали реже, чем обычно.

Раз в три дня мы устраивали баню – крошечный, обтянутый толстым полиэтиленом треугольник, ребра которого были сделаны из трех тонких сосенок, связанных вместе. Наверху – небольшое отверстие для дыма. Внутри, на земле, разжигался огонь, и из-за пленки получался паровой эффект. Обливаясь по́том, мы сидели в бане до дурноты, а потом открывали одну створку полиэтилена, прижатую снизу булыжником, в несколько прыжков оказывались на берегу и ныряли в реку. От перегрева вода казалась ледяной, и по всему телу бежали мурашки. После этого я возвращалась в баню, снова сидела до дурноты и снова прыгала в воду. Родители смеялись. Они выдерживали два-три захода, а я подкидывала дров в костер и парилась до темноты или до того, как заболит голова.

Странные видения – тогда я называла это так – отступили, когда мы уехали из Гордеева. Я могла без боязни смотреть в глаза родителям, не рискуя прочитать что-нибудь запретное. Я вообще ничего не хотела больше видеть – хотела закрыть глаза и вернуть все на свои места. Веру, тетю Олю, себя. Хотела, чтобы Паша-дурачок никогда не увидел ее мертвого тела, никогда не плакал над ним. Чтобы не было того дня, когда мы бесконечно долго ехали в морг, а тетя Оля говорила, говорила и говорила. Тот ее монолог снился мне бесконечно. Он пугал меня больше, чем пустой холодильник, желтые трупы и плачущий санитар-алкоголик, которого бил, склонившись, милиционер. Я хотела вернуть все как было. Хотела обратно в день, когда мы возвращались с купания в полуденном зное. Я шла следом за Верой и смотрела, как капли стекают у нее по спине. Я не знала, что моя способность никуда не делась: просто временная передышка, чтобы суметь пережить то, что видела.

Мы провели на путине три недели. Рыба начала сходить. Отец пообещал, что через несколько дней мы вернемся домой. Но внезапно хлынул дождь – такой сильный, будто с неба вылилось море воды.

– И чего тебе два месяца назад не пойти, – сказала мама дождю.

Мы стояли в проеме избушки и смотрели, как на середину реки торопливо выгребает отец. Из-за дождя, который заливал ему глаза, он не видел, куда причалить. Мы с матерью закричали в два голоса: «Сюда, сюда!» – и замахали руками. Но отец не видел: он, как слепой, крутился на середине, осматриваясь. Он не мог угадать даже берег – правый или левый? Я сорвалась из домика и побежала на мостки, крича: «Греби сюда, сюда!»

Отец наконец услышал и поплыл к нашему пляжу. Его руки соскальзывали, весла вхолостую били по воде. Я зашла в реку по пояс и довела лодку до берега. Вместе мы вытащили ее на берег и спрятали в кустах.

Потом мать растопила печку, и мы сушились в избушке. Дождь лил не переставая, всю ночь и все утро, а потом закончился так же резко, как начался. Мы за час собрали оставшуюся рыбу и икру, решив забрать их себе, упаковали вещи, погрузили все в машину и поехали домой, в Гордеев.

Глава 16

Вчерашний дождь порядком размыл дорогу. Ехали тяжело, «Нива» переваливалась из одной ямы в другую. Глинистый грунт развезло, приходилось то и дело выходить, чтобы толкнуть машину или подложить ветку под колесо. Наша старушка ухала и кряхтела. Кое-где попадались заасфальтированные участки, и машина катила шустрее, но потом асфальт кончался, и снова – гравийка или лесные тропы. Мне приходилось тяжелее всех, сзади болтало сильнее, и вдобавок невозможно было пошевельнуться, потому что на сиденьях громоздились ведра с рыбой и круглые пластиковые контейнеры с икрой. Даже в ногах стоял плетеный короб с грибами, которые я сама насобирала возле избушки. Приготовить и съесть мы их не успели, выбросить пожалели.

К темноте мы не проделали и половины пути. Отец остановил машину посреди дороги, ударил руками по рулю. Укрыться посреди тайги было негде. Сесть за руль вызвалась мать. Через час перед нами показались огни деревни. Отец постучал в первый же дом, и нас пустили переночевать. Это оказалась большая изба с огромной печкой. На полатях лежала старая шуба. Пахло рыбой. Горбушиные брюшки сушились, как грибы, нанизанные на нитки у печки. Современная мебель комично смотрелась на фоне старых бревенчатых стен. Обнаружился в избе и летний водопровод, и подобие душа за занавеской у печи. В большой бак заливали горячую воду, разбавляли стоявшей тут же холодной из металлической фляги.

Дома были хозяйка и две младшие девочки; хозяин и двое старших сыновей – на путине.

Пока мать принимала душ, отец быстро нашел общий язык с хозяйкой и дочками. Его голос разносился по всему дому. Девчонок послали в соседнюю избу за самогонкой. Я забралась на полати, легла на старую пахучую шубу. Вернулись девчонки с литровой бутылкой, потом залезли ко мне, шушукались, лукаво на меня поглядывая. Под их шепот и разговоры взрослых я уснула.

Утром отец разбудил нас рано, он хотел добраться домой за день. Скоро должна начаться асфальтированная дорога, сказал он, а по ней быстрее. Мы попрощались с гостеприимными хозяевами. Грибы я подарила девочкам. Отец сделал круг по деревне. Она оказалась довольно большой, с магазинами и школой, с непременным памятником Ленину на площади, по которой прогуливались коровы. Посреди площади была огромная лужа, и рогатые брели в обход. Отец посигналил, потому что коровы остановились прямо перед машиной и грустно смотрели на нас, словно спрашивая, когда же это все закончится.

«Нива» дребезжала по грунтовке не меньше двух часов. Меня тошнило, но я не просила остановиться. Метров за двести до асфальта пробило заднее колесо. Отец чертыхался, проклиная все на свете. Пришлось доставать домкрат, запаску. Наконец выбрались на асфальт. Не бог весть какой, в трещинах и выбоинах, в некоторых местах прерывавшийся той же гравийкой. Но все же машина побежала быстрее, то и дело запинаясь на ямах и вздрагивая на трещинах.

По обе стороны тянулась невыгоревшая тайга. Где-то в ее глубине шла извечная борьба: медведи выслеживали оленей, а те защищались от них рогами, тигры ловили кабанов, ежи вытаскивали мышей из укромных норок, грибы пробивались вверх сквозь полуистлевшую листву, дикий виноград цеплялся к толстым стволам кедров.

Часами мы не видели ни одной машины, кроме нашей – ни по пути, ни навстречу. «Нива» начала похрипывать, преодолевая подъемы.

– Еще час, и шмыгнем на трассу. Там уже бойче пойдем, асфальт лучше, – сказал отец.

Мы остановились в деревне на трассе. Нашли единственный магазин, совмещенный с кафе. Позади него находился деревянный туалет, а за метр до него – изгаженная земля, закиданная туалетной бумагой. Два столика в кафе были застелены клеенкой, липкой от жира. Недовольная официантка принесла нам три стакана чая и с грохотом поставила их на стол, так, что чай расплескался. Мы начали доставать пакеты с едой, но, услышав их шуршание, официантка тут же вернулась.

– Со своим нельзя! – мстительно сказала она и не отходила, пока мы не убрали пакетики обратно в сумки.

Мать с отцом засмеялись, когда официантка убралась за стойку и стала двигать там что-то тяжелое. Под грохот и недовольное сопение мы допили чай из граненых стаканов. Отец повертел свой в руках – хотел украсть, он держал такие в гараже. Но мать взяла стакан, поставила на стол и следила, чтобы ни я, ни отец не стащили его у нее за спиной. Она вышла из кафе последней и закрыла за собой дверь.

Мы ехали весь день и часть ночи. Машина плелась не «бойче», а так же медленно, как по грунтовке.

– Валера, может, остановимся? Отдохнешь, – то и дело предлагала мать, перекрикивая предсмертные хрипы мотора.

Отец кивал, но не останавливался. Было страшно, но все понимали, что если мы остановимся, то потом не заведемся вовсе.

В ночи проехали мимо стелы на въезде в Гордеев.

Как только мы оказались в городе, «Нива» начала тарахтеть и заглохла на первом же перекрестке.

– Ладно, айда пешком. Утром вернусь за барахлом, – решил отец, подергав ключ зажигания и рычаги.

Мы забрали документы и кое-что из вещей и потащились на другой конец города пешком.

Утром я проснулась от бормотания телевизора совершенно здоровая и счастливая, как раньше. Оделась и вышла из своей комнаты в зал. Родители сидели на неубранном диване и смотрели телевизор.

– Разбудили? – спросил отец, увидев меня.

Я отрицательно помотала головой и села рядом с ними. Отец прибавил громкость.

– Путина в этом году необычайно обильная, – говорила дикторша, – рыбу и икру продают практически за бесценок. Однако пожары уничтожили бо́льшую площадь леса, и перспективы шишкарей и многочисленных сборщиков папоротника, которые таким образом пополняли семейный бюджет, не кажутся радужными.

Кадры показывали перемазанных сажей людей, добровольцев на пожаре, шишкарей, грузивших в машины мешки с необработанными шишками.

– Трудно придется, – сказал отец.

– За машиной пойдешь? – спросила мать.

– Попробую, – ответил он, не отрываясь от телевизора.

Я собралась с ним.

Мы дошли до машины, но вспомнили, что не взяли, в чем нести рыбу.

– Тьфу ты, – в сердцах сплюнул отец.

Он попробовал завести машину, но она не подавала признаков жизни. Более того, за ночь нашу «Ниву» вынесло прямо на середину перекрестка, потому что отец забыл поставить ее на ручник, и нам раздраженно сигналили проезжавшие мимо.

Мы отдали несколько контейнеров с рыбой в соседние дома – просто постучали и вручили. Потом поймали «тойоту», которая согласилась дотянуть нас до гаража. Контейнеры с икрой достались водителю.

Глава 17

Днем после поисков Тихона и Мирона позвонил Круглов. Он просил сходить с ним к батюшке в церковь. Батюшка отказывался отпевать Веру, потому что официально она самоубийца.

– И что? – не поняла я.

– Ну как что. Отпеть же надо.

– Слушай, Круглов…

– Катька и Ленка не могут, а ты скажешь, что лучшая подруга, подмигнешь там…

Он скоро прикатил на своей раздолбанной «японке» без логотипа.

– Место на кладбище без проблем дали, там, типа, гражданское право и все дела, а с попом засада, – рассказывал Круглов по дороге.

Он был немного пьян, или так казалось из-за его блуждающих глаз.

– А без отпевания никак? Сейчас две тысячи восемнадцатый.

– Ну, мать очень просит. Она вообще, знаешь, что отмочила? Говорит, отдайте мне Верочку, чтобы омыть тело. Тело! Да я сказал, чтобы клали сразу в гроб и заколачивали. Там… там… кости одни остались. Но она вцепилась в меня, говорит, привезите ее хоть на ночь домой.

Круглов замолчал. От чудовищных подробностей у меня зашевелились волосы на голове.

– И что, привезли?

– Да, сегодня утром. Завтра уже хоронить.

Я отвернулась к окну, чтобы успокоиться. Тем временем мы подкатили к церквушке на окраине города. Круглов притормозил у деревянного забора. Через калитку мы вошли во двор. Перед белой церковью с синими куполами выкопали пруд, и она отражалась в воде, как в зеркале. Справа от храма стоял домик батюшки. Сам он рубил дрова у сарая. Мы пошли к нему, и священник, заметив нас, с размаху воткнул топор в колоду, обтер руки. Но потом узнал Круглова и грузно зашагал нам навстречу, хмурясь и развязывая на ходу передник.

– Зачем опять притащился? – закричал он издалека.

Я оторопела от такого приветствия. Впрочем, все тут же прояснилось.

– Я тебе сколько раз сказал – нет? Хватит ездить!

– Отец Михаил, завтра…

– Ну чего ты пристал? Не могу я самоубийцу отпевать, не могу! – С каждым слогом батюшка хлопал себя по груди.

Он снял передник через голову и отшвырнул его на поленницу. Передник не долетел, упал в метре от нее.

– Вот подружка ее, вместе с детства были, в один день родились, – врал Круглов, взяв меня под локоть.

Я вырвалась, с трудом удержавшись, чтоб не двинуть ему.

– Я тебе еще раз говорю…

– Ну отец Михаил…

Покрасневший от злости батюшка вошел в церковь, Круглов – за ним. Я разозлилась на Витьку так, что заскрипела зубами. Вдобавок болели натертые за ночь ноги, поэтому я не могла развернуться и уйти: пешком до дома не добралась бы.

Из дома вышла женщина в длинной юбке и с уложенной в пучок на затылке косой. Увидев меня, она остановилась и приветливо улыбнулась. Из церковки до нас донеслась перебранка: Круглов настаивал, отец Михаил упирался.

– Вы по поводу Храмцовой? – спросила матушка.

– Да, – ответила я. – Отпеть хотим.

Матушка перекрестилась.

– Может, и согласится. Нехорошо девочку-то так…

Она предложила мне войти в дом, но я отказалась и попросила воды. Она вынесла остывший чай в граненом стакане. На дне плавало несколько чаинок. Я присела на чурбан и слушала, как пререкаются внутри.

Так. О чем рассказывали ребята? Ах да, темный угол в детском саду.

Главная героиня (тридцать пять; хорошо зарабатывает, судя по квартире; одинокая) часто наблюдает в окно за площадкой детского сада, когда детей выводят на прогулку. Зима, темнеет рано. По периметру ограды светят фонари. И вот однажды героиня замечает, что один из фонарей, в самом дальнем углу, не работает. Его не заменяют. И героиня понимает, что время от времени в темный угол забегают дети, и она ни разу не видела, чтобы они оттуда возвращались. И детей на площадке с каждым днем становится все меньше.

Чтобы убедиться, что ей не показалось, она ставит камеру и убеждается, что один ребенок зашел в темный угол и не вернулся. Она идет в сад, но там на нее реагируют как на сумасшедшую. Звонит в полицию, там советуют смотреть поменьше ужастиков.

Отчаявшись, она следующим же вечером, дождавшись закрытия сада, перелезает через забор и входит в темный угол. Там героиню ждет нечто – ее персональный страх.

Пометка: возможно, персональное чудовище – это ее воспиталка в саду. С тарелкой манной каши с комками. В моем поколении много травмированных детсадом.

Какая пошлость, черт возьми, черт возьми, черт возьми…

Перебранка становилась все тише. Вскоре из церкви вышел довольный Круглов.

– Придет завтра. Пошли скорей, пока не передумал.

– Как ты его уговорил?

– Да нормальный дядька. Объяснил ему, что, может, и не самоубийца. И еще…

– Что?

– В церкви пол прогнил местами, подремонтирую.

И счастливый Круглов пошел к машине, задорно размахивая руками.

– А «родились в один день» я тебе еще припомню, – пообещала я его спине.

Утром в день похорон пошел дождь, потом распогодилось, но ненадолго. Ветер разорвал серые облака, они летели низко над землей. Того и гляди, снова польет. Похороны, вот и дождь. Я надела простое платье, которое привезла с собой, и, повинуясь какому-то подростковому порыву, накинула сверху толстовку с капюшоном. Она застегивалась на молнию, на «собачке» болтался металлический череп со скрещенными костями. «Очень к месту», – устало подумала я. Волосы собрала в хвост, царапины замаскировала тональным кремом и припудрила. Потом оказалось, что замазанные места выделяются по цвету. Пришлось наложить тон на все лицо и накраситься. Получилось вызывающе.

Ноги после ночных поисков были разбитые и опухшие, несмотря на то что я вчера почти весь день пролежала в постели. Там, где кожа не успела лопнуть, пузырились мозоли. Отец дал мне моток белого пластыря, самого простого, без подушечки – он закреплял им свои приспособления для охоты и рыбалки, так прочнее, чем изолентой. Нормальный пластырь, бактерицидный, с мягкими подушечками, остался в аптечке в машине. Бежать за ним в гараж времени не было, в аптеку – тоже. Отец нарезал мне неровных липких кусков, и я, прикладывая вату к мозолям, залепляла их сверху.

В туфли ноги не поместились, поэтому надела свои легкие городские кроссовки. Вот Вера смеялась бы, узнав, в каком виде я пришла на ее похороны.

Отец топтался в зале в домашних трениках и футболке.

– Ты не собираешься? – удивилась я.

– Да как-то не знаю, – ответил он неуверенно. – Ну могу, наверное…

И, подумав секунду, он пошел одеваться.

Скоро мы спустились во двор. У подъезда Веры собралась толпа. Наша классуха, кое-кто из школы. Дворовые бабки в платочках. Дедушки в кепках шумно сплевывали в палисадник. Отец остался внизу, я поднялась в квартиру. Там пахло ладаном и свечами. Захотелось протереть глаза: такие похороны я видела еще в детстве. Сновали женщины в платках, горели тонкие церковные свечи. В зале на трех составленных вместе табуретках стоял обитый черным гроб. Поверх крышки гроба лежало белоснежное свадебное платье с кружевными рукавами и декольте в стразах. У изголовья бормотал молитву отец Михаил. На журнальном столике стояли иконки и тоже горели свечи. Они были и на полированной стенке, и на подоконнике. Прежде чем уйти, надо всё погасить, не случилось бы пожара.

По другую сторону от батюшки, тоже у изголовья, сидела тетя Оля и рассеянно улыбалась, будто не понимая, что происходит. Я окаменела в дверном проеме, глядя на подвенечное платье.

Дверь стукнула, я обернулась. В квартиру вошли вездесущий Круглов, Рафаиль и два незнакомца.

– Как она? – спросил Витька, кивая на Ольгу Николаевну.

– Кажется, не понимает, – ответила я.

Тетя Оля, блуждая взглядом по комнате, остановилась на Круглове, кивнула. Витя подошел к ней и тихо проговорил:

– Пора.

Она послушно встала, отошла к стенке, прижимая ко рту платочек. Батюшка тоже встал и начал задувать свечи.

– Идите вниз, – сказал нам Круглов.

Мы все, кроме четверых мужчин, покорно вышли на улицу. Даже всезнающие бабки в платочках послушались. Толпа у подъезда увеличилась. Кроме знакомых, собрались и зеваки – ведь Вера была героиней городской страшилки. Я заметила подростков, которые подожгли мусорку. Они стояли прежней толпой и заинтересованно вытягивали шеи. Пришел даже фотограф, на шее у него болтался потертый бейджик с надписью «Таежный вестник». Он забрался на лавочку и щелкал все подряд, но было видно, как ему неловко. Мы встретились взглядом, и он опустил глаза.

Толпа расступилась, когда четверо мужчин вынесли из подъезда гроб. Возле дома стоял грузовичок с опущенными бортами. Гроб поставили в кузов, выровняли. Неизвестно откуда взявшийся порыв ветра взметнул белый подол платья, и все испуганно охнули. Но платье, пришитое или прибитое гвоздями, осталось лежать на гробу. Фотограф усиленно защелкал камерой.

Грузовичок медленно тронулся по тротуару вдоль дома. Мы пошли за ним. Впереди – Ольга Николаевна со счастливым блуждающим взглядом. С двух сторон ее поддерживали Рафа и Витька. Следом семенила толпа бабушек в платочках, дальше – все остальные. Грузовик, похрипев, повернул за угол и выехал на дорогу. Водитель и его помощник выскочили из кабины, ловко, привычно подняли борта и закрепили их железными задвижками, потом заскочили обратно, и грузовичок дал газу.

Люди стали расходиться, но большинство осталось. Витька поговорил с кем-то по телефону, потом объявил:

– Автобусы на кладбище через две минуты.

В молчании дождались автобусов. Небо заволокло темно-серой пеленой, грянул гром. Подъехало три автобуса, стукнули, открываясь, дверцы.

Круглов подсадил Ольгу Николаевну в автобус, кивком позвал меня. Я нехотя села с ними – уже не могла выносить ее блуждающий взгляд. Автобусы набились битком, как в час пик. Тяжело приседая, они двинулись в сторону кладбища. Небо почернело, и в открытые окна поплыл тяжелый влажный воздух. Мы резко затормозили на светофоре, и те, кто стоял, едва удержались на ногах, а сидящих качнуло так, что я едва не ударилась носом о спинку спереди. Тетя Оля начала неразборчиво бормотать. Я пыталась понять, но не могла, и от этого хотелось плакать.

Кладбище Гордеева находилось на одной из окружавших его сопок. Могилы поднимались вверх под резким углом, переваливали через гребень и скатывались вниз. Тут и там оградки приподнимало корнями деревьев. Автобусы петляли по серпантинной тропинке, вздыхали и ревели двигатели. Мы остановились почти на самой вершине. Вышли. Уютно и тепло, раскидистые кроны дубов защищают от солнца и дождя. Весь город – как на ладони: частные домики, многоэтажки общаги, с которой Вера упала. Я выбрала бы ей другое место – по ту сторону, откуда открывается убаюкивающий вид на волны тайги, словно на море, и сопки тают вдали. Но выбирать, по-видимому, не приходилось. Я заметила, что Витя тоже оглядывается на город и поджимает губы.

Могилы стояли редко, даты почему-то были перемешаны – свежие, этого года, и семидесятых-восьмидесятых. Среди надгробий зияла дыра будущей могилы. Все постепенно обступили ее, вытолкнули меня к самому краю, ближе к тете Оле и Круглову. Впереди, чуть вдалеке, маячила голова отца. Кладбищенские работники и водитель грузовичка с помощником начали осторожно, делая друг другу знаки, опускать гроб в землю.

Отец Михаил четко и чисто запел:

– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас.

Вокруг начали всхлипывать, зашептались:

– Самоубийцу – на кладбище…

Я быстро взглянула на тетю Олю. Она по-прежнему рассеянно улыбалась, с двух сторон поддерживаемая Рафой и Витей. Редкими крупными каплями пошел дождь.

Вдруг водитель грузовика неловко перехватил веревку – гроб накренился и стал падать вниз и вбок, пока не грохнулся о дно ямы. Толпа снова охнула. Я почувствовала, что кровь приливает к лицу и меня заливает по́том. Но гроб уверенно выровняли в могиле, теперь он стоял как положено. А сверху белело платье. Батюшка, ни на секунду не прервавший молитву, протяжно допел последние слова. Опять наступила тишина, в которой пронзительно закуковала кукушка. Тетушки переглядывались и крестились. Захотелось, чтобы эти похороны поскорее закончились.

– Что не бросает-то? – зашептали сзади.

Я обернулась, подумав, что речь обо мне, но человек, произнесший эти слова, смотрел на тетю Олю.

– Кидайте, кидайте, – подсказывали уже со всех сторон.

Тетя Оля улыбалась. Никто не отваживался кинуть первым. Я шагнула к могиле (мозоли заныли с новой силой), взяла горсть земли с холмика, несколько секунд постояла, не решаясь пачкать белизну платья, но потом все же бросила, и на подоле расцвел неровный черный цветок. Остальные как будто выдохнули и тоже потянулись к яме.

Люди кидали и отходили, спускались вниз, к автобусам. Рафа и Витя увели тетю Олю, которая так и не бросила землю. Все ушли, я осталась над могилой одна. Потом явились ребята с лопатами, начали закапывать. Тогда я медленно развернулась и тоже пошла вниз.

Надгробия, высокие оградки. Где-то – деревянные кресты. Я мельком взглянула на памятник, мимо которого проходила, и остановилась. С фотографии, полуприкрыв веки, раздвинув губы в попытке улыбнуться, смотрел Паша-дурачок со своей вечной челкой на глазах. «Павел Васильевич Казанцев» – гласила табличка, и ниже – «Пашка». Год смерти – две тысячи пятнадцатый. Фотография на фарфоре, старомодная, с черным венком по кругу. Значит, Пашка умер совсем недавно, и теперь они с Верой будут лежать рядом. И я, не верящая в загробную жизнь, в рай и ад, пожелала им встретиться там, на Небесах.

У Пашкиной могилы не было оградки, и я, опустившись коленями на холмик, трогала землю руками и плакала.

Глава 18

Я так и сидела у Пашкиной могилы, пока меня не тронули за плечо. Обернулась – отец. Он протянул руку, помог мне подняться, подождал, пока отряхну землю с колен. На них остались вмятины от мелких камушков.

Два автобуса уже уехали, третий ждал внизу. Мы с трудом влезли, пришлось стоять на ступеньках. Автобус тронулся, подпрыгивая на корнях, словно переползавших дорогу поперек. Потом за окном замелькали частные домики. Остановились мы в центре, у блинной. Уехавшие вперед ждали нас у входа. Курили группками, шушукались. На двери висело прикрепленное скотчем объявление, напечатанное на обычном листе: «Блинная закрыта на частное мероприятие». У входа я сняла толстовку и повесила на вешалку. Зашла в туалет, закрылась на разболтанную задвижку, оперлась на раковину и посмотрелась в забрызганное зеркало. Красные опухшие глаза, красный нос, по щекам тянутся черные дорожки от слез. Умылась и вытерла черные круги под глазами, как могла, туалетной бумагой. Из зеркала посмотрело бледное лицо призрака.

– Подружка, смотри ж ты, переживает, – донеслось из-за двери. – Говорят, из-за нее и уехала, ни разу не приезжала, только вот теперь.

Я резко открыла дверь, но за ней уже никого не было. Витька созывал всех с улицы. Я села за ближайший стол, подальше от Ольги Николаевны.

Блинная не изменилась, оставалась той самой «блинкой» с крошечным туалетом, заклеенным тут и там линолеумом, узорчатым тюлем на окнах и геранями на подоконниках. Поварихи на раздаче были полные, с лоснящимися щеками, в кружевных фартуках и белых наколках на волосах.

Соседи предложили мне водки, я отрицательно покачала головой. Речей не произносили. Витя, наверное, планировал, но я наблюдала за ним краем глаза и видела, как он напивается, опрокидывая в себя рюмку за рюмкой, как Рафа забирает у него выпивку и придвигает тарелку с едой. Еда была простая и вкусная: лапша с курицей и лежащей на дне половинкой вареного яйца, гуляш с пюре, салаты. На столе стоял кувшин с компотом. Я выпила стаканов пять и пошла на раздачу за добавкой. Справа от меня сидел отец Михаил. Он ел с аппетитом, роняя крошки на обтянутый черной рясой живот, стряхивал их поглаживающим движением, видимо выработанным годами. Соседи говорили о путине, о том, что ехать в Корею на заработки сейчас невыгодно – какая-никакая работа, за которую платят, есть и в городе. А жаль, ведь в Корее красиво. Обсуждали, что детских садов в Гордееве не хватает: сначала позакрывались, теперь никак не откроются. И где в Фуньке[3] хорошие рестораны, а куда и ходить не стоит.

Единственная официантка, тоже полная и нерасторопная, стала разносить блины, по тарелке на каждый стол. Повариха выставляла тарелки в окошко раздачи. Те, кто сидел ближе, помогали носить. Тонкие блины, с дырочками, блестящие от масла, лежали горкой. Мы ели их прямо руками, пачкая маслом губы. Потом раздали горячие влажные полотенчики и кутью, и на этом поминки кончились.

Сразу встать никто не решался, все молча сидели за разоренными столами. Из-за одного поднялась женщина, сняла со стула сумку, повесила на плечо. Очень красивая женщина, ярко-рыжая, с пронзительными глазами. На кладбище ее не было, я бы заметила. Она взглянула на меня, потом наклонилась, что-то прошептала на ухо сидевшей рядом тете Оле, и та рассеянно кивнула. Рыжая, снова метнув в меня взгляд, вышла из блинной.

Я вышла следом за ней. Она уходила, не оборачиваясь, по площади, в сторону фонтана под плакучими ивами. Там села на одну из скамеек, еще мокрых от дождя, достала сигареты и зажигалку. Когда я опустилась рядом, она уже глубоко затянулась и выпустила длинную струйку дыма. Ветер разогнал тучи, выглянувшее солнце подсушило лужи, но при каждом дуновении с веток ив на нас падали холодные капли.

– Узнали меня? – спросила рыжеволосая.

Как будто можно было забыть разбросанные по журнальному столику фотографии Веры.

– Да, конечно, – ответила я. – Только забыла, как вас зовут, простите.

– Неважно, – отмахнулась она. – Вы ведь были лучшими подругами, верно? Ольга Николаевна говорила.

Я молча кивнула.

Ее волосы теперь были острижены по плечи и выпрямлены. Она говорила очень правильно, на каком-то нечеловечески идеальном русском языке. На лице не было ни морщинки – а ведь ей уже лет сорок пять или больше. Быстрые движения, умный взгляд. Я попыталась прочитать ее, но она была закрыта. Закрывалась осознанно, мягко и уверенно.

– Куда вы исчезли тогда летом? Я пыталась выйти на вас, хотя там и так было все понятно.

– Уехали на путину. Недели на три, кажется.

– Так и подумала, – кивнула она. – Вы, наверное, знаете, что это я нашла ее?

– Нет. Расскажите, – попросила я. – Как вы вообще здесь оказались?

– Это было мое первое дело. До этого я работала дознавателем, как ваш Леня. Из органов меня поперли, сама напортачила. Решилась на частную практику. Дала объявление в газете. И – на тебе, клиент. Ну как клиент… Ольга Николаевна собиралась продать квартиру, лишь бы я нашла виновных. Или хотя бы тело. Вроде бы ничего особенного. Сколько подростков прыгает с крыши. Но я была молода и впечатлительна, – она хмыкнула, – и меня задело, что я ничем не помогла Ольге Николаевне.

Она глубоко затянулась. Я не могла ее прочитать, но понимала, отчего эти нервные затяжки – не от волнения, просто долго не курила.

– Я смогла добыть посмертные фотографии. У нее на правом запястье была пара мелких синяков, но это ни о чем не говорит. Кровь под ногтями – но руки были перепачканы ее собственной кровью; возможно, под ногтями была тоже ее. Отпечатки на ножницах – ее. Не было никаких признаков того, что ее сбросили с крыши. Никаких признаков сопротивления, ничего, что указывало бы на то, что ей… помогли. Конечно, было бы лучше работать с телом, фотографии многого не говорят. Тем более Вера… Представляете, как она выглядела после падения.

– Я видела ее тогда на асфальте, – сказала я.

– Ого. – Она цепко взглянула на меня. – Не лучшее воспоминание на всю жизнь, да?

– Мы думали, на самоубийство списали потому, что не хотели заниматься расследованием.

– Я работаю с фактами, а не с домыслами, – отрезала рыжеволосая. – Тело выкрали, но были фотографии, а они тоже кое-что могли сказать. Слушайте, я понимаю, что тогда вам было трудно это принять, но теперь вы взрослая женщина и должны понимать, что самоубийства порой случаются. Дети ничего не говорят друзьям и родителям, а потом – бац! – к вам приходит полиция и рассказывает, что ваш мальчик или девочка спрыгнули с крыши. Время тогда было плохое. Скверное время, – повторила она, стряхивая с блузки капли, упавшие с ивовых веток. – Родителям было не до детей. Поэтому мальчики и девочки и с крыш прыгали, и вены резали, и вешались, и топились.

Она пронзительно посмотрела на меня, не защищаясь. Я успела увидеть несколько картинок: синее лицо повешенного, вздутое тело утопленницы… Я поспешно закрыла глаза и отвернулась.

Она снова глубоко затянулась. Я не перебивала и ничего не спрашивала, чувствуя, что она хочет выговориться.

– У вас есть дети? – неожиданно спросила она.

– Двое. Дочка и сын.

– А у меня – трое. – Она широко улыбнулась. Улыбка не шла ей, но собрала приятные морщинки у глаз. Она заметила мое удивление. – Не верится, чтобы у меня были дети?

– Нет, – призналась я. – Вы кажетесь стервой и карьеристкой.

Она громко, с удовольствием рассмеялась.

– Тем не менее я замужем, и у меня трое детей. Но вы правы, я стерва и карьеристка. Насколько это возможно в собственном агентстве. Но, вообще, внешность редко обманывает. Я наблюдала за вами на поминках. Вы не любите людей?

– Люблю, но стараюсь не встречаться. Отнимают много сил.

– У вас, наверное, какая-нибудь удаленная работа? Дизайнер или программист?

Она бросила окурок на землю и затушила его туфлей, потом подняла и точным движением бросила в стоявшую поодаль урну.

– Нет, я сценаристка. Пишу ужастики.

– Ого, как интересно. Вот откуда этот ваш взгляд. Вы добились успеха в чужом городе. Немногим это удается.

Я хотела сказать, что успех не такой уж большой, но в ее сумочке – очень дорогой, стоимостью в несколько поминок в блинной – зазвонил телефон. Она достала его, взглянула на экран и положила обратно, не ответив и не сбросив звонка.

– Мне пора возвращаться, хочу до темноты добраться до города. Как вы понимаете, я позвала вас не затем, чтобы поболтать о детях.

– Да, вы говорили, что нашли Веру.

– Точно, я остановилась на теле. – Она снова стала говорить четко, собранно. – Тем летом я узнала кое-что. Обрывки информации, полной картины не было. Скорее всего, она действительно покончила с собой. Допускаю, что могло быть иначе. Ольга Николаевна не хотела верить в самоубийство, ей было легче сойти с ума. Вот я и не стала ворошить это гнездо и выяснять, что произошло той зимой, почему она потом сорвалась…

Рыжая остановилась и посмотрела на меня.

– Вы точно не знали? Она не рассказывала?

Жаркая ночь на крыше. Вера убегает от преследователя, сердце стучит.

– Нет, ничего.

– В общем, я оставила этот случай. Но Ольга Николаевна звонила мне. Раз в год. Может, чаще. Спрашивала, как у меня дела, рассказывала свою бессмыслицу. С каждым разом становилось все хуже, пока не дошло вот до этого. – Детектив кивнула в сторону блинной.

Я оглянулась. Люди все еще не разошлись, стоят кучками.

– Меня никак не отпускала мысль, что похититель не стал бы увозить тело далеко. Тогда же были пожары! Никто не поехал бы в лес. Из-за эвакуации заправки не работали, город стоял полупустой. А охранник в морге был пьян. И я подумала, что похититель сделал самое простое – закопал ее прямо за моргом. Там как раз были заросли, дальше – больничный забор. Идеальное место, где никто не будет искать, да? Какой дурак стал бы закапывать тело в нескольких метрах от места, откуда выкрал?

Телефон рыжей снова зазвонил. На этот раз она взяла трубку и коротко сказала:

– Да, говори.

И после паузы:

– Помню. Выезжаю минут через десять. Встретимся в офисе.

Порыв ветра снова осыпал нас холодными каплями.

– Я позвонила главврачу. Та сказала: копайте, если хотите. Все, знаете ли, хорошо помнят эту историю. Вот так все и вышло. Чистая интуиция. Я приехала сразу, как только смогла, нашла тут землекопов, ну и… вот. Вы смогли ее хотя бы похоронить.

– Какой она была? – спросила я. – Когда ее нашли, как она выглядела?

– Вам этого лучше не знать, – коротко ответила рыжеволосая, и я сразу поверила. – А знать вам нужно другое. Тогда с ней на крыше кто-то был. Мужчина или подросток. Поднимались вместе, двое торчков их видели. Но в темноте не разглядели. И вскоре один вколол себе смертельную дозу, а второй начал говорить, что ничего не заметил.

– Им пригрозили?

Она отрицательно покачала головой:

– Думаю, передоз – это просто передоз. А второй не захотел связываться с ментами.

– И ее потом украл тот человек? Который был с ней на крыше? Зачем?

– Тут два варианта. Либо испугался, что его обвинят. Либо он и есть убийца.

– Мы не могли понять, почему ее нашли только утром, хотя нам сказали, что она умерла ночью.

– Пф-ф, – усмехнулась она. – Я могу ответить. Увидели, конечно, сразу, как рассвело, но полицию не вызывали, сидели тихо, не хотели связываться. Помните, какой там контингент, в этой малосемейке? Вот и вся разгадка. Не забивайте себе голову воображаемыми тайнами. Все всегда просто.

Она помолчала, пока мимо проходила пара ребятишек.

– Ваш дознаватель и ее друг-татарчонок знают, что случилось той зимой. Я не стала на них давить, догадалась сама. Ну, думаю, что догадалась. Все равно это никак не помогло бы.

Я почувствовала, как к горлу снова подступают слезы. Сглотнула ком, спросила:

– Зачем вы это мне рассказываете?

– На случай, если захотите узнать, что тогда случилось. У вас одной хватит сил узнать правду. Она уже никому не нужна. Девочку похоронили и завтра забудут.

– Рафа и Витя тоже могли бы. Или Леня.

– Пф-ф, – она хмыкнула. – Неудачник, раздолбай и святоша, не смешите меня.

Меня передернуло от ее слов, она заметила это и смягчилась:

– Извините, не хотела вас обидеть. Но из-за той истории у них такой комплекс вины, особенно у Рафаиля, что они станут заниматься этим в последнюю очередь. И к ним бы я на вашем месте тоже присмотрелась. С ней мог быть тогда кто угодно, учитывая ее… образ жизни в последние несколько месяцев. Обычно это знакомые, друзья, родственники. Исключения бывают, но редко. Знаете, прошло так много лет и все это давно… переварено, что они могут расколоться, едва вы надавите. Вы хорошо их знаете, и вам будет легко дернуть за нужные ниточки, опять же, если вы захотите. Если это убийство – скорее всего, там пошлая история, банальная бытовуха, в которой замешаны ваши же друзья. Копайте, если не боитесь пораниться.

Она встала, застегнула пиджак, повесила сумку на сгиб локтя.

– Возьмите мою визитку. Звоните, если что-то выясните. Что у вас с лицом, кстати? Попали в передрягу?

– Искали двух мальчиков в лесу.

Она рассмеялась, протянула мне визитку: «Анна Васильева. Частное детективное агентство „Блик“» – и, не попрощавшись, направилась через площадь. Сильная, уверенная.

– Постойте, – окликнула я, она обернулась. – Как вы думаете, самоубийц можно отпевать?

Она улыбнулась.

– Самоубийцы – это просто мертвые люди. Уж вы-то не должны верить в эту чушь.

Я провожала ее взглядом, пока она не села в белый японский внедорожник и не уехала.

Потом вернулась в «блинку». Почти все разошлись. За одним столом сидели тетя Оля и Рафа, Витька спал, уронив голову на руки. К ним примкнула повариха.

– Можешь отвести Ольгу Николаевну домой? – попросил Рафа. – Мне придется вот с этим, – он толкнул Витьку в плечо, – разбираться.

– Конечно, могу, – ответила я и, собравшись с духом, посмотрела ему в глаза.

В его сознании была стена. Больше ничего, даже опоры под ногами. Стена в гудящей неуютной пустоте между Рафой и миром. Стена, от которой несло горем и могильным холодом. Я отвернулась, пораженная, тяжело дыша.

Глава 19

Витя добавил меня в чат выпускников с комментарием: «Сашка приехала». Сутки все молчали, и я прямо-таки кожей ощущала, как по личным чатам поползли домыслы и сплетни. Потом все повылезали с охами-ахами, приветами, вопросами, как дела и где я пропадала. Конечно, все знали, что Веру нашли.

Круглов показал мне газеты. Местные журналисты из-за дефицита интересных новостей накинулись на Веру и вцепились в нее, как клещи. Теперь газет в городе было две: «Таежный вестник» и «Северное Приамурье». Журналисты будто соревновались, кто напишет заголовок скучнее.

«Приблизилась разгадка двадцатилетней тайны?» – писал один и прикладывал гигантскую фотографию отремонтированного морга.

«Кто убил девочку двадцать лет назад?» – задавался вопросом второй.

Получить вменяемый комментарий органов ни один из них не удосужился. Фактов в статьях было немного: сообщалась дата смерти, пугающе подробно описывались детали – впрочем, в каждой газете разные. Дальше шли перевранные слухи девятнадцатилетней давности. Один сообщал, что это было убийство, другой – что самоубийство. Насчет места, где в девяносто девятом нашли Веру, оба журналиста сходились, указывая верное: двор малосемейки. В одной газете напечатали фото: асфальт, справа – последний подъезд, слева – палисадник за железной оградой с гнутыми фигурками, вдалеке – силуэты прохожих. Пустой асфальт производил жуткое впечатление. Однако никто не написал, где именно было спрятано тело. Статьи сообщали, что дело возобновлено, но снова путались какое – об убийстве или о похищении из морга. Каждый автор старался сделать текст как можно более захватывающим, но то и дело соскальзывал в штампы и привычные канцеляризмы.

В конце концов оба журналиста, кажется, сходили в архив и навестили следователя. По крайней мере, версии у них стали сходиться. В одной газете опубликовали фотку Лени: тот неловко смотрел в камеру вполоборота, сидя на своем рабочем месте. Впрочем, к моему приезду Вера переместилась на третью-четвертую полосу.

Перемолотые сплетни ходили по городу, обрастали слоями домыслов и просто вранья. Разговоры одноклассников, судя по всему, сначала крутились вокруг меня в прошлом: как мы с Верой почти перестали дружить, как я ревновала и ходила за ней тенью, как убила кабаргу и угрожала ружьем соседям во дворе.

Потом стали обсуждать меня в настоящем. Витя проболтался кому-то о моих детях и сценариях. Одноклассницы бросились в интернет. Но, разумеется, ничего не обнаружили, так как искали под девичьей фамилией. Я хорошо спряталась. Нынешней моей фамилии никто, кроме отца, не знал. Я когда-то давно попросила его и мать никому не говорить.

Но одноклассников это не останавливало. Они выясняли, сколько я зарабатываю, некоторые спрашивали, не этот ли сценарий я написала, и скидывали ссылку на сериал. Кое-кто даже угадал, но я все отрицала. Нет-нет, это не я, что вы.

Когда обсуждать меня им надоело, в чат стали кидать фотографии нарядов, в которых собирались на встречу выпускников. Позировали на фоне пестрых обоев с картинами, полированных стенок, застеленных цветастыми покрывалами кроватей. Я раздражалась, но все равно смотрела и стыдилась своего раздражения. Когда все наряды были обсуждены – то есть получили комментарии «Блеск!», «Супер!», сердечки, смайлики и букетики, – перекинулись на обсуждение подарков и сдаваемых сумм.

Предполагалось, что, кроме двух тысяч рублей на банкет, мы должны сдать еще столько же на подарок классной и директору. Сумма вызвала горячие споры. Половина считала, что две тысячи – слишком много, потому что получится по двадцать тысяч на подарок каждой. Что на них покупать? Некоторые за месяц получали меньше. Другие растили двоих детей без алиментов и сдавать на подарки вообще отказывались. Кто-то предлагал купить директрисе телевизор, а классной – моющий пылесос. Кто-то – обеим по сертификату в салон красоты. Кто-то просто возмущался и отказывался сдавать.

Наконец решили скинуться по шестьсот рублей, купить каждой по большому букету и положить по пять тысяч одной бумажкой в подарочный конверт. После этого решения спор разгорелся с новой силой. Одни утверждали, что дарить деньги преподавателям неприлично, лучше купить ненужный, но все-таки подарок. В крайнем случае его можно передарить. Зато мы не оскорбим людей деньгами. Другие возражали, что ничего неприличного в деньгах нет: пусть потратят на свое усмотрение. Их противники предлагали подарить вместо денег то и это, кидали в чат ссылки на косметические наборы, наборы для бани, наборы для массажа с насадками для шеи, головы, спины и лица. Под конец все успокоились, потому что времени до встречи оставалось мало, а идей было слишком много.

Утром накануне встречи выпускников я купила еще одно простое платье и туфли на низком каблуке. Они были маловаты, сдавливали пятки и пальцы, но размера больше не оказалось, и я решила, что перетерплю пару часов. Мне было нужно увидеть одноклассников в расслабленной обстановке, чтобы прочитать их.

Встреча началась с линейки в школьном дворе. Собрались выпускники – с девяносто пятого по двухтысячный. Десять классов хохоча выстроились по годам, год выпуска был написан на асфальте мелом. Женщины притворно взвизгивали, обнимаясь. Мужчины пожимали друг другу руки. Рассчитывали, что придет человек двести, но на пятачке перед школой собралось от силы восемьдесят: многие разъехались по другим городам.

Когда все выстроились по годам и классам, из школы вышел мальчик лет пятнадцати. На его плече сидела первоклашка в белоснежном переднике, с огромными белыми бантами в косах. Она зазвонила в колокольчик, собравшиеся засмеялись и зааплодировали. Мальчик сделал круг по двору, вдоль стоявших буквой «П» выпускников и унес первоклашку обратно в школу. Вместо них на крыльцо вышла директриса. Залитая лаком кичка на голове, черное платье с брошкой. Накрашена так, будто ее опустили лицом в составленные в ряд краски и хорошенько повозили в них. «Кикимора сушеная», так ее называл отец. Выпускники зааплодировали и засвистели: мы, мол, уже взрослые, но принимаем твою игру, сегодня ты – главная. Кикимора тем временем поприветствовала нас – потрясла в воздухе кулаками, еще сильнее сжав тонкие губы и вызвав новый шквал аплодисментов и смеха.

– Ну что, с возвращением! – крикнула она, и торжественность момента сразу сменилась домашней теплотой, и я впервые тоже захлопала в ладоши и засмеялась.

– Дорогие вы мои зайки! Спасибо, что не забываете родную школу, – директриса говорила, прижимая руки к груди, так громко, что было слышно, наверное, на соседней улице.

Подошел напыщенный молодой человек в костюме, что-то шепнул ей на ухо.

– Ай, да ну тебя с твоим сценарием! – отмахнулась она.

Сцена была тщательно отрепетирована, и я могла поклясться, что это идея самой директрисы.

– Тут мне говорят о каком-то сценарии. Ну, давайте послушаем ведущих, все-таки деньги заплатили, стишки выучили, потерпите маленько, потом повеселимся! – Она подмигнула и отошла в сторону.

Мы все еще смеялись, когда вместо Оксаны Игоревны к микрофонам подошли парень в костюме и девушка в вечернем платье и стали произносить приторно-сладкие избитые слова.

– Слабаки, без микрофонов давайте! – крикнул Витька у меня над ухом.

Наш угол рассмеялся. Ведущие, стараясь держаться серьезно, в самом деле начали читать стихи на фоне звучащих песенок про школу.

– Первая любовь, школьные года, – вдруг запел ведущий.

И весь двор, со мной вместе, подхватил:

– В лужах голубых стекляшки льда.

Пропели первый куплет, потом снова припев. Выпускники притихли и улыбались, глядя на ведущих и друг на друга.

– Ой, ну вы посмотрите на них, растрогались, – проворчала из своего угла директриса.

Ей тоже улыбались, но смеяться перестали.

– Школа – это классы, изрисованные учебники и первые друзья, – сказала ведущая.

– Школа – это первый учитель, первый звонок и путь во взрослую жизнь, – подхватил ведущий.

Я оглядывала выпускников. У «1999 года» в первом ряду стояла Вера. Она слушала ведущих, потом повернулась и ласково подмигнула мне. Я закрыла глаза и прошептала:

– Уходи, пожалуйста. Не сейчас.

Когда я снова посмотрела на первый ряд, Веры не было. Зато на ее месте оказался Паша Стебельцов, который ухаживал за ней в последние школьные месяцы. По-прежнему подтянутый красавчик, разве что пара глубоких морщин выдают не юный возраст.

На пятачок тем временем выбежал школьный танцевальный ансамбль «Улыбка». Десятилетние дети танцевали парами русский народный танец. Белые вышитые рубашки, красные атласные штаны и юбки, на девочках – кокошники, на мальчиках – шапочки с козырьками и искусственными цветами. Девочки взвизгивали, юбки развевались «солнцами». Под конец бойкой мелодии все танцоры сбились в кучу в одном углу, не рассчитав последнего длинного вращения. Потом неловко расправлялись в ровную цепочку посередине, чтобы поклониться.

– Хорошо пляшете, молодцы, – сказала директриса.

Дети убежали в школу. Прошло уже полчаса с начала линейки, и у меня гудели ноги от неудобной обуви, но нас все еще не просили входить.

Пригласили детский танцевальный ансамбль из китайского города – побратима Гордеева. Названия я не запомнила, что-то с «хуй» и «хэ». Дети, сплошь девочки, танцевали с зонтиками: сначала крутили их, выстроившись в линию, и от спиралей на зонтиках кружилась голова, потом кружились сами. Когда танец закончился, дети выстроились парами: одна присела на колено, вторая стояла рядом. Они опять крутили зонтики, и я, закрыв глаза и перебирая пальцами в тесных туфлях, думала, когда же это закончится.

– Может, хватит уже, пойдем отдыхать? – спросила директриса, когда ансамбль из города-побратима скрылся в школе.

– А теперь приглашаем всех в столовую на банкет! – объявила ведущая, и все с облегчением направились внутрь, тем более что снаружи поднялся ветер и, судя по всему, собирался дождь.

Глава 20

Выпускников провели в столовую по длинному коридору. На полу лежал все тот же вытертый кафель, на котором я помнила каждую трещину. Здесь мы прятались, когда сбегали с уроков. Здесь или в гардеробе, там стояли рядами вешалки, можно было скрыться среди шуб. Сейчас все огорожено, сверху надпись «Гардероб». Гардеробщица, номерки. В школу теперь и мышь не проскочит. Ясное дело, безопасность.

В столовой рвались вверх сотни надутых гелием шариков, собранные в несколько грандиозных разноцветных охапок. Их привязали к грузу, чтобы они не взлетали. На подоконниках стояли большие букеты полевых цветов, к которым явно приложили руку флористы. Столы составлены буквой «П», в окошко раздачи видна суета на кухне: повара в колпаках и косынках колдуют над сковородками, от которых поднимается пар. Между столами ходили официанты, поправляли скатерти, перекладывали приборы, чтобы лежали ровно. Увидев нас, они шмыгнули в дверь кухни.

На стене напротив входа висели буквы: «Добро пожаловать в родную школу!». Нас рассадили опять по классам, на тарелках стояли карточки с именами. Паша оказался далеко, на другой стороне буквы «П». Ведущие сказали пару фраз и передали слово директрисе.

– Дорогие мои друзья, – сказала она, энергично жестикулируя. – Много говорить я не буду. Спасибо, что собрались, порадовали меня и учителей. Знаю, что некоторые приехали издалека, и им – отдельное спасибо. Молодцы, что нашли время, оторвались от семьи и работы. Я же знаю, у всех маленькие дети и карьера, наверное, прет в гору. Давайте начнем праздник, а потом уж поговорим со всеми по отдельности.

Наступила приятная суета, когда официальная часть окончена, а банкет еще не начался. Напротив меня сидел Круглов, рядом с ним – наши одноклассницы. У них были начесы на затылках и выпирающие из рукавов полные руки. Круглов все так же нервически шарил глазами по залу, поймать его взгляд не получалось. Но я прочитала тех, кто был справа и слева от него.

В голове у одной, среди падающих сверху, как метеориты, воспоминаний, я отыскала совсем немного о Вере: зависть, потом – жалость. Больше ничего. В голове у другой воспоминания роились, как пчелы, то и дело жаля меня то ревностью, то гневом, но о Вере она знала не больше первой.

Я начала понимать, что зря притащилась на встречу: искать обидчиков здесь бесполезно, я не смогу прочитать всех в зале. Разве что доберусь до Паши. Но сделать это сейчас невозможно. К досаде на себя прибавилось прямо-таки непреодолимое желание напиться. Казалось, я свихнусь от мыслей о ней, если не выпью. Но мне категорически нельзя пить, я теряю контроль и начинаю копировать собеседников. Сергей вовремя уводит меня с вечеринок. Жаль, здесь его нет.

Все накладывали себе еды. Официанты сновали между столами, наливая алкоголь. Некоторые, не дожидаясь их, начинали сами открывать стоявшие на столах бутылки.

– Что будете пить? – прошелестело у меня над ухом.

Я оглянулась. Миловидная девочка лет восемнадцати. На бейджике, приколотом к груди, имя «Олеся». Пока я разглядывала ее, она повторила:

– Водка, коньяк, вино, шампанское?

Я сглотнула, в одну секунду решилась и ответила:

– Шампанское.

Она взяла со стола бутылку, принялась отрывать золотую фольгу.

– Подождите, – остановила ее я. – Давайте лучше водку.

– Водку? – удивленно уточнила она и, не дожидаясь ответа, с хрустом открутила пробку и налила мне полную стопку, так, что немного даже перелилось через край.

Наблюдавший эту сцену Круглов хмыкнул и тоже попросил себе водки. Перед нами стояли закуски: оливье в вазе, выложенной листьями салата, тонко нарезанный вареный язык, в середине тарелки – соусница с горчицей, истекающий красным соком винегрет, ветчинные рулетики с начинкой из сыра с чесноком, бутерброды на багете с маслом и икрой, красная рыба под маринадом. Тут и там на столе стояли фарфоровые фигурки веселых китайцев, державших написанные от руки бумажки: «День встречи выпускников», «Рады вас видеть!», «Снова в школу!».

Ведущий произнес длинный, лихо закрученный тост, поднял полную стопку (интересно, вода там или играет по-взрослому?). Выпускники подняли бокалы и стопки вместе с ним. Ведущий выпил, мы – тоже.

– Брр-р-р, – скривился Круглов, засовывая в рот рулетик из ветчины. – Паленая, как я люблю.

Я запила водку водой. Обожгло рот и глотку, и понять, паленая или нет, я не смогла. Дома я только попила чаю с утра, поэтому алкоголь мгновенно ударил в голову, в глазах посветлело, и я перестала замечать изучающие, назойливо-любопытные взгляды соседок по столу. Положила себе оливье и ветчинный рулетик, руками взяла с блюда бутерброд с подсохшей икрой и откусила от него. Скинула туфли, и стало совсем хорошо. То, за чем я пришла, ушло из головы, вина перестала нависать надо мной молчаливым укором. Я съела и салат, и рулетик, положила еще. Поймала взгляд Стебельцова и подмигнула ему. Он не отреагировал. Ведущий поднял второй тост. Я сама налила себе водки, вопросительно взглянула на Витьку. Он кивнул, и я плеснула ему тоже.

Соседки-одноклассницы насмешливо разглядывали нас, жеманно отпивая вино из бокалов. Они вполголоса обсуждали тех, кто сидел подальше, это было неинтересно и неостроумно. Ну почему меня не посадили хотя бы через двух человек? Там три стройняшки щебечут о шмотках и мужиках, птички небесные. Хорошо, хоть Витька рядом. Он усердно поедал салаты, выгреб себе остатки винегрета, потянулся за хлебом, капуста смачно хрустела у него на зубах. Соседки прервались на третий тост и закуску и снова забормотали.

От третьей стопки в голове приятно потеплело, цвета стали ярче, и все вокруг показались такими красивыми и родными, что захотелось полезть обниматься и целоваться, но тут внесли горячее.

– Свиная отбивная, запеченная под сырно-майонезной корочкой, – провозгласила Олеся, ставя передо мной тарелку.

Отбивная улыбалась мне и вкусно пахла. Я улыбнулась ей в ответ, воткнула вилку и стала пилить ее ножиком с зазубринами.

– Ты как, нормально? – спросил Круглов.

Я кивнула.

– Напилась, что ли?

– Ньет, – соврала я.

– Ясно, – ответил он и налил нам еще водки.

Мы выпили.

– Ты-то что напиваешься? – спросила я.

– Жена ушла, – коротко ответил он.

– Хорошая?

– Так, – он пожал плечами. – Нормальная.

– Другого нашла?

– Нет, к родителям. Дочку забрала. Я ж ни то ни се. – Он покрутил в воздухе пятерней.

Из колонок загрохотала музыка. Мы повернулись к сцене.

– А теперь пора нашим выпускникам самим рассказать о себе.

Ведущий подошел к правой ножке буквы «П», где сидели мы.

– В каком году вы выпустились, чем сейчас занимаетесь и вообще как дела? – спросил он, передавая микрофон сидящему с краю.

– Выпуска я, значит, девяносто пятого, – начал раскрасневшийся от выпивки мужик. – Работаю, значит, начальником технологического отдела первой городской типографии. – Он сделал паузу, чтобы присутствующие поаплодировали и протянули «О-о-о!». – Спасибо школе хочу сказать и выпить, значит, за наших учителей и одноклассников!

Его уголок снова зааплодировал, а он поднялся, отсалютовал протянутой рюмкой директрисе, потом одноклассникам и лихо, тренированно выпил. Остальные гости замялись, не зная, делать им то же самое или ждать команды ведущего. Но тот, проявив удивительную нечуткость, передал микрофон женщине напротив краснолицего мужика.

– Здравствуйте, здравствуйте, всем привет! Я выпускница самого-самого лучшего, самого умного выпуска девяносто пятого, ребята, привет-привет!

Их уголок опять зашумел.

– Меня зовут Ирина Валерьевна, в школе была Иришка, и я так рада всех вас видеть, таких красивых. Я так рада, правда. – Она говорила искренне, от души, и было все равно, что ни о чем.

Ведущий тихонько подсказал ей.

– А, да. Работаю я завучем по воспитательной работе в пятой школе. – В зале засмеялись. – Да, в другую школу ушла, здесь вакансий не было.

Ведущий забрал у нее микрофон и перешел на другую сторону буквы «П». С того конца стола потянулось сразу несколько нетерпеливых рук. Микрофон достался мальчиковатой стриженой женщине, одетой во что-то похожее на униформу курьера.

– Так, я выпуска двухтысячного, одиннадцатый «Б», привет!

Ее край стола зашумел.

– Екатерина Корикова. Преподаю кунг-фу в детской спортивной школе. Берем места на первенствах в Китае. Приводите своих заниматься, я их вот как держу! – Она показала зрителям сжатый кулак.

Ведущий сделал большие глаза и забрал микрофон.

– Ух, какая женщина кунг-фу, – сказал он, отойдя в центр зала. – А сейчас у нас сюрприз от выпуска девяносто седьмого года.

К нему вышли человек десять, выстроились елочкой. Они казались мне то очень красивыми, то невероятно толстыми и уродливыми. Заминались, перешептывались, подбегали к скучающему диджею, передавали друг другу листочки со словами. Из колонок заиграло бодрое вступление для «Учат в школе». Собравшиеся было петь выпускники заоглядывались на диджея, но тот уткнулся в пульт. Тогда самая бойкая женщина подбежала к нему и зашептала. Диджей кивнул, музыка стихла. Женщина встала на место как раз в момент, когда заиграло нужное вступление.

– Вычислить путь звезды, и развести сады, и укротить тайфун – все может магия, – запели выпускники.

Поющие скакали перед глазами цветными расплывающимися пятнами. Время то ускорялось – и тогда они неестественно высоко пищали, то замедлялось – и казалось, что все поют басом.

Последний раз я теряла контроль семь лет назад. Мы были на свадьбе в ресторане. Я выпила вина, начала читать всех подряд, металась по залу. Сергей утащил меня домой. С тех пор я пью разве что по капле, и только когда он рядом.

Круглов оглядывался на меня и усмехался. Пока пели песню, мы успели выпить еще раз. Я чувствовала осуждение со всех сторон. Черт с ними. Не напивалась как следует со студенчества.

Стол и соседи превратились в размытые цветные пятна, к тому же говорящие.

– Не надо. Будет только хуже, – сказала Вера.

Я обернулась и отпрянула: она стояла прямо позади.

– Уйди, – сказала я ей. – Оставь меня в покое.

Соседки уставились на меня. Вдруг, за несколько секунд, в голове прояснилось, мысли стали четкими, одноклассники – снова людьми, а не расплывшимися пятнами. Я боялась посмотреть, ушла Вера или все еще стоит у меня за спиной. Зато от страха прошло опьянение.

– Пойдем покурим, – сказал Круглов и поднялся.

Ведущий объявлял номер другого выпуска, и, пока мы выбирались из-за стола, выпускники запели «Из чего же сделаны наши мальчишки», помогая себе воздушными шариками – их уже разобрали из больших вязанок. Мы с Кругловым вышли совершенно невежливо, посреди номера. Я подпрыгивала, потому что никак не могла окончательно залезть ногой в правую туфлю. Витька держал меня под локоть, пока мы проходили коридор. В холле я отцепила его руку.

Глава 21

На крыльце Круглов закурил, хотя раньше курящим я его не видела. Он смотрел мимо меня, а я разглядывала его и думала, что, пожалуй, тоже ушла бы от этого торговца рыбой. Опьянение прошло, хотя казалось, что это обманчивое впечатление. Наверное, со стороны я выгляжу неадекватно. Шатаюсь или что-то такое.

Школьный двор был пуст. По тротуару вдоль ограды пробежала стайка детей.

– А я хорошо ее помню, – сказал Круглов после долгого молчания. – Мы одно лето даже переписывались. Меня в лагерь отправили.

Он глубоко затянулся, выпустил дым через ноздри и стал похож на дракона.

– На три месяца. Маман на заводе выбила, думала, там кормить будут лучше, чем дома, – он усмехнулся. – Отправили в лагерь, а я Верке рассказал, типа, туда-сюда, еду на три месяца, никого не знаю. Она говорит – буду тебе писать. Представляешь? Мы раньше не общались даже, а тут она писать обещает. В общем, приехал я в этот лагерь, далеко, под Хабаром. А там – фанерные домики и мужики в камуфляже. Выживание, короче. Но ниче, мне там даже понравилось, хоть кормили и правда на выживание. Никаких тебе сюси-муси, дискотек и драк за туалетами. Военный порядок.

Он докурил, поискал, куда выкинуть, но урны на крыльце не оказалось. Круглов бросил окурок под ноги и притоптал его. И тут же закурил следующую.

– И она вправду писала, представь? Каждую неделю. А от матери за лето всего два пришло. У меня было больше всех писем, короче, целая стопка.

В грудь ударила противная ревность: мне Вера никогда не писала. Впрочем, мы никогда и не разлучались.

– И что писала?

– Да что там можно писать в десять лет? Лабуду какую-то. Ходили с Сашкой на озеро. Ловили рыбу. Смотрели кино в салоне. Цветочки рисовала на полях. И, знаешь, мне нравилось, как она рисует. Особенно цветы. И бабочки. – Его глаза налились слезами, но не по Вере, я понимала, а по тому лету в лагере. – Мы переезжали с тех пор несколько раз, письма потерялись. А когда увидел тебя, вдруг про них вспомнил. Каждую неделю хожу к ней домой, ну, к тете Оле то есть, но никогда не вспоминал об этих письмах. А сейчас почему-то думаю о ней постоянно, вот в голове и вертится…

– Ничего об этом не знала.

Он посмотрел мне в глаза, хотел что-то спросить, а я успела прочитать мельком: грустный мальчик с письмом в руках за длинным деревянным столом. Один, но не одинокий. Потом картинка изменилась, но я не успела ее рассмотреть: из дверей школы вывалилась толпа. Люди обступили нас, громко говорили, закуривали. На встрече выпускников объявили перерыв.

– А, одноклассники! – Наши с Кругловым соседки появились из двери и полезли обниматься.

Я хотела вырваться, сходить за сумкой и уйти домой, но тут меня легко приобняла маленькая седая женщина.

– Сашенька!

Спьяну я не сразу узнала нашу классную.

– Как ты поживаешь? Говорят, до сих пор в Питере? Чем занимаешься?

Я, заикаясь, отвечала по порядку на все вопросы, по привычке прилежной ученицы. Классная, не отрываясь, смотрела мне в глаза, и я провалилась в нее. То ли она была очень эмоциональным человеком, то ли из-за опьянения я воспринимала все неадекватно, но в ее голове кружил настоящий вихрь памяти, обрушиваясь на меня с разных сторон. Нащупав точку опоры, я вытянула из классной все, что она знала о Вере. Светловолосая хохотушка-отличница получает грамоту. Тянет руку на первой парте. Вот она, уже худая и с красными волосами, сидит на полу, прислонившись к батарее. Грусть и недоумение. Я вынырнула из воспоминаний классной чуть не плача. Она как раз говорила о том, как ей жаль, что с Верой вышло вот так.

У ворот стояли Рафа и директриса. Они разговаривали, как хорошие знакомые, связанные общим делом. Рафаиль поймал мой взгляд и раздраженно отвернулся. Сказал что-то Оксане Игоревне, дернув подбородком в мою сторону. Та повернулась и пристально на меня посмотрела.

– Просим всех обратно, начинаем второе отделение. – На крыльцо вышла ведущая и кокетливо, любуясь собой, повела плечом, приглашая нас внутрь.

Мужчины мгновенно побросали сигареты и двинулись за ней. Классная взяла меня под локоть и повела следом, говоря без остановки. Вздохнув, я поняла, что никуда не уйду, досижу до конца.

В зале несколько пар уже танцевало под «Школьный вальс», одноклассники стояли группками и вспоминали былое. Красавицы, что любопытно, остались красавицами, умники стали руководителями отделов. И только со мной, Верой и Рафой что-то пошло не по обычному сценарию. Сюжетные линии тянутся, связывают крепко, не оторваться, не отлепиться друг от друга.

Люди снова превратились в расплывчатые пятна – ходили, кружились. Музыка играла, высокие звуки поднимались к потолку, таяли там, растворялись в воздухе. Кружащиеся пятна меняли форму и цвет, когда партнеры менялись местами.

– А теперь поздравления от выпускников! – провозгласила ведущая, и танцующих словно водой смыло на их места.

В голове и глазах опять прояснилось, но я поняла, что это опять ненадолго, просто временная передышка. Ведущая посмотрела на меня. Я поняла, что стою и пялюсь на нее у всех на глазах, добрела до своего места, скинула туфли и села, громыхнув стулом.

Ведущий прочитал очередные вирши, и на пятачок вышли мужчина и женщина, похожие как брат и сестра. Прочитав стихи по бумажке, они подарили школе моющий пылесос. Оксана Игоревна вышла поблагодарить их, она улыбалась. Улыбались выпускники, улыбался пылесос на коробке. Откуда-то появился огромный букет цветов, размером и формой напоминавший траурный венок. Я хрюкнула, но в громе аплодисментов меня не услышали. Директриса неловко хлопала, придерживая локтями букет. Она осталась на пятачке, и ведущая вызвала год выпуска – тысяча девятьсот девяносто шестой.

На этот раз вышли женщины, похожие на учительниц русского языка и литературы, важные и смешные. Они тоже читали стихи по бумажке, а потом двое ассистентов в черных костюмах вынесли откуда-то сбоку, словно вытащили из волшебной шляпы, огромную коробку с плазменным телевизором.

– Надо было больше скидываться, – с досадой прошипела одна из соседок.

Директриса охала и ахала, но ей было неудобно. Парад подарков продолжался. Читали стихи, пели песни. Выносили гигантские букеты. На подоконнике их уже была гора, поэтому складывали под окном, у батареи. Дарили МФУ с цветной печатью, кофемашину, еще один огромный телевизор. Я засмеялась в голос, на меня осуждающе оглянулись. От нашего класса вышли птички-щебетуньи. Несмотря на скромность подарка по сравнению с остальными классами, они не ударили в грязь лицом: читали без бумажки, потом устроили настоящее музыкальное представление. Соседки шептались, что они поют по вечерам в ресторане – «лабают в кабаке».

Парад подарков закончился. Снова подняли бокалы, прослушали длинный тост ведущего, выпили. У ведущих началась пересменка. Внесли второе горячее.

– Шашлычки из индейки с картофельным гратеном, – провозгласила Олеся.

– Давай сюда свои шашлычки, – ответила я.

Она мельком посмотрела мне в глаза, и я, не успев закрыться, прочитала: бедная комнатка, обои ободраны, книги с формулами. Я вынырнула, склонилась над столом. Сердце колотилось. Надо сваливать быстрее. Зря напилась.

Стараясь не смотреть никому в глаза, я тупо сидела на месте, соображая, как лучше уйти. Объявили конкурсы. Зрители с энтузиазмом захлопали. Ведущие объяснили правила: им нужно два человека, они будут задавать вопросы, а участники – поднимать руку и отвечать. За каждый правильный ответ – шоколадная монетка. Кто больше всех соберет монеток, тому и главный приз.

– Кто готов?

– Я! – крикнул, подпрыгнув на стуле, Стебельцов и пошел к ведущим.

– И я тоже! – Я, позабыв о туфлях, кинулась туда же.

Мы встали рядом. Паша меня не узнал.

– Вопрос первый! – сказал в микрофон ведущий. – Где скучали от тоски? Отвечаем!

– У доски! – крикнула я и закатилась от смеха.

Опять стало легко. Мне дали шоколадную монетку в золотой фольге.

– Вот кому ушла первая монетка! Продолжаем. А какой ты ученик? Скажет всем дружок…

– Дневник! Дневник! – Мне почему-то захотелось выиграть.

Ведущие курлыкали и шутили. Под конец стали считать монетки. У меня оказалось семь, у Паши – пять.

– Как вас зовут? – спросили меня.

– Александра, – ответила я.

– Вам вручается медаль самого умного выпускника. – Второй ведущий показал всем круг из желтого картона, размером с тарелку, с красной надписью «Самый умный».

«Не добралось до вас гендерное равенство», – подумала я.

Под громкий хохот медаль надели мне на шею.

– Но и для второго участника тоже есть награда! – провозгласил ведущий и, достав из-за спины вторую такую же медаль с надписью «Не самый умный», надел ее на шею Стебельцову. – А теперь фото на память!

Мы показали большие пальцы и улыбнулись в камеру фотографу. Когда он отщелкался, я легко тронула Пашу за руку и сказала:

– Посмотри на меня.

– Что? – переспросил он, заглядывая мне в глаза. Секунды было достаточно.

Все его воспоминания прокручивались в голове разом. Я нашла Веру и покраснела. Последний раз, когда Паша ее видел, они были в квартире. Видимо, у него.

– Ничего, – ответила я Паше и пошла к своему месту.

– А теперь давайте потанцуем! – сказал ведущий.

Пока у диджея была заминка, мы с Кругловым выпили еще раз.

– Че это ты там со Стебельцовым сделала? – спросил он.

Разглядел, надо же.

– Прочитала его.

– А?

– Узнавала, не он ли убил Веру. Я ж экстрасенс.

Он рассмеялся:

– Серьезно?

– Ага. От бабки по отцу способности. Настоящая ведьма была. Знаешь, как зубы заговаривала.

Круглов засмеялся. Соседки слушали нас и тоже смеялись.

– И че, он?

– Нет, не он.

В зале выключили верхний свет. Из стоящего на подоконнике шара-светильника по полу и стенам поплыли разноцветные пятна. Заиграла музыка девяностых. Выпускники отодвигали стулья, выходили на танцпол – раскрасневшиеся, довольные. Танцевали, размахивая руками. Кто-то выходил на улицу покурить и освежиться. Парочки шушукались по углам или выходили, взявшись за руки – то ли женаты, то ли вспомнили былое.

Я никак не могла заставить себя взять сумку и уйти. Круглов куда-то подевался, а попросить о помощи кого-то другого я не решалась. Встала, повесила сумочку на плечо. Попрощалась с одноклассницами – они улыбались и кивали – и пошла к выходу. Но из танцующей толпы на меня вдруг выскочил мужчина в костюме: галстук ослаблен, лицо потное, из ворота рубашки торчат кудрявые седые волосы. Учился несколькими классами старше. Он ловко увлек меня в круг танцующих, выделывая смешные движения руками и дрыгая ногами, дважды прокрутил меня вокруг себя. Потом я вырвала руку, и он тут же забыл обо мне. Тем более перед ним возникла одна из птичек-щебетуний. Она танцевала со знанием дела, красиво, и он восхищенно воскликнул:

– Ух ты какая! – И запрыгал совсем уж невпопад, высоко задирая колени.

Вокруг него и щебетуньи образовался круг, им хлопали и смеялись. Он одним движением сбросил пиджак, раскрутил над головой и закинул за колонку:

– Оп-па!

Щебетунья сделала несколько танцевальных па из чача-ча; они очень шли к ее стройности, струящемуся аквамариновому платью и белым волосам. Мужчина сорвал с шеи галстук, и он последовал за пиджаком. Блондинка сама взяла его за руку и покрутилась вокруг него, потом снова сделала несколько па из другого латиноамериканского танца, чем окончательно свела партнера с ума. Он запрыгал, торопливо расстегивая рубашку; пуговицы разлетались и терялись на полу под ногами.

– Забирай меня скорей, увози за сто морей! – надрывались колонки.

Партнер щебетуньи расстегнул рубашку до конца, вытянул из брюк, сорвал, потеряв пуговицы еще и с рукавов, потом скомкал и выбросил через голову. Густая поросль на груди заканчивалась на безвольно выпирающем животе. Руки – загоревшие по границы рукавов футболки, от шеи – коричневый треугольник загара. Уже полуголый, он присел на корточки и стал расстегивать туфли, намереваясь, видимо, идти до конца. Но тут толпа расступилась, пропуская крепких парней-охранников. Они ласково подхватили мужика под руки и повели к выходу. Следом шел ведущий с его одеждой.

Круг сомкнулся, словно ничего не произошло. Я оказалась в середине и пыталась выйти, но вдруг посмотрела в глаза человека прямо передо мной – и оказалась в черной, оглушительно тихой пустоте, откуда на меня накатывали тошнотворные волны страха. В пустоте я разглядела гигантскую капельницу. От нее взгляд проехался по трубке, которая иголкой втыкалась в вену на руке невидимого гиганта. Я отшатнулась, задыхаясь от страха и боли, запнулась о кого-то сзади. Мне не дали упасть, придержали за спину, другой мужчина схватил меня за руку и рывком поставил на ноги – я едва не стукнулась носом о его нос и, конечно, посмотрела в глаза. Здесь не было страха и боли, зато было много света и колотящееся от удовольствия сердце: сверху скакала молоденькая девушка с глупым лицом. Я развернулась, встретилась глазами еще с кем-то, не успела понять с кем – и опять провалилась в черноту, где, словно по болоту, бродили безликие тени. Увидев меня, они заворочались в вязкой жиже и начали вытаскивать из нее ноги. Они тянули ко мне руки и громко орали хором:

– Ты! Уже! Танцевать! Устала! Эта! Песня! Сто раз! Играла!

Я закрыла глаза, чтобы это прекратилось, запнулась и упала. Люди расступились, и я поползла вперед, чтобы не сталкиваться больше ни с кем. Но вдруг мне навстречу, точно так же, на четвереньках, выползла Вера:

– Уходи отсюда!

Я в ужасе попятилась – все еще ползком, подальше от нее:

– Уйди, хватит за мной таскаться!

Люди вокруг охнули, перестали танцевать, и Вера исчезла. Музыка по-прежнему долбила в уши, но никто не двигался. Я посмотрела вверх – все глядели не на меня, а в сторону входа. Музыка резко вырубилась, остались только разноцветные пятна, плавающие по потолку. Я встала, дрожащими руками подобрала сумочку, протиснулась мимо неподвижных людей. А когда выбралась из круга, тоже замерла. В дверях столовой стояла мать Веры.

Тетя Оля, улыбаясь, разглядывала пьяную толпу. На ней был тот же пиджак, в котором она ездила на опознание. Волосы уложены, лицо накрашено – тщательно готовилась.

– Что же вы не танцуете? Танцуйте! – сказала она.

Никто не шелохнулся. Тетя Оля медленно пошла вперед, и толпа отшатнулась от нее, как от заразной. Я тоже отступила назад. Верина мать прошла в середину зала, в самое сердце буквы «П». Включили верхний свет. Она разглядывала тех, кто сидел за столами, – они замерли под ее блуждающим взглядом, – потом подошла к нам. Тетя Оля смотрела каждому в лицо, одному за другим. Я вдруг поняла, что она делает, и от страха приросла к полу, онемела. Ольга Николаевна искала Веру. Стареющая сумасшедшая женщина как-то узнала о празднике и пришла за своей дочерью.

Я молча заплакала, все еще не в силах сдвинуться с места. Тем временем общее оцепенение прошло. Все зашевелились, задвигались, стали уходить с пятачка для танцев. Тетя Оля подошла ко мне.

– Сашуля, ты не видела Веру?

– Видела, – ответила я чистую правду.

Она отпрянула, попятилась, прикрывая рот, потом снова приблизилась и схватила меня за обе руки:

– Неправда!

На ее лице появились проблески нормальности – и горя.

– Что тут такое? – раздался громкий голос.

Мы обе обернулись. Директриса.

Безумие снова овладело тетей Олей.

– Оксана Игоревна, Верочку, Веру ищу. – Она, прижав руки к груди, снова оглядела зал. – Мне сказали, сегодня встреча выпускников, я подумала, может, Верочка тоже придет.

Ольга Николаевна тихо заплакала, стоя перед директрисой. Оксана Игоревна поджала тонкие губы и неуверенно подняла руки, чтобы взять тетю Олю за плечи, но опустила их.

– Идемте, я попрошу довезти вас до дома. – Она взяла мать Веры за локоть и тихонько потянула к выходу.

Тетя Оля сделала шаг, другой, но потом вырвала локоть из цепких пальцев директрисы.

– Ну что еще? – раздраженно рявкнула та, но осеклась, наткнувшись на удивленные взгляды тех, кто был в зале.

Оксана Игоревна мгновенно подавила гнев и собралась снова взять незваную гостью за локоть, но тетя Оля вдруг сорвалась с места, заметалась от одного человека к другому:

– Вы ее видели, видели? Верочку видели? Я за ней пришла, думала, она здесь, а ее нет, где же она?

Запрокинув голову, тетя Оля хватала людей за руки, бормоча одно и то же. От нее уворачивались, отталкивали с возмущенными возгласами. Она замерла посреди разоренной столовой: разбросанная мишура, отодвинутые стулья, салфетки на полу, грязные тарелки, ободранные букеты шаров. Выпускники – пьяные, галстуки расслаблены, пиджаки сняты, макияж потерся и потек, локоны развились, прически распались.

Тетя Оля растерянно разглядывала гостей, и я скорее чувствовала, чем понимала: безумие то овладевает ею, то отпускает, и здоровой частью себя она не понимает, как здесь очутилась.

В гробовом молчании в столовую вошли охранники, которые уводили несостоявшегося стриптизера.

– Вы ее убили, вы ее убили, вы ее убили, – зашептала тетя Оля.

Охранники взяли безумную женщину под руки. Она покорно пошла с ними.

– Вы ее убили, – говорила она в лицо каждому, – вы, вы, вы.

Проходя мимо директрисы, мать Веры изловчилась и схватила ее за полу пиджака:

– И вы, и вы тоже!

Оксана Игоревна вырвалась и крикнула, не скрывая ярости:

– Перестаньте уже ходить сюда!

Охранники и Ольга Николаевна исчезли за дверью.

Оксана Игоревна повернулась к залу. Лицо ее все еще было искажено:

– Включите музыку!

Она развернулась и, стуча каблуками, вышла из зала.

Диджей врубил музыку, и она долбанула по ушам с того места, на котором остановилась:

– …и целуй меня везде, я ведь взрослая уже!

Выпускники переглядывались, растерянно улыбались. Некоторые группки уже чокались полными рюмками. Свет снова погас, поплыли разноцветные блики. Я выбралась из столовки, пронеслась по коридору мимо директрисы: она стояла у окна и говорила по телефону. На крыльце двое охранников решали, что делать с сумасшедшей теткой, а Верина мать покорно ждала. Ни один не хотел уходить в разгар праздника.

– Оставьте ее в покое, я доведу, – сказала им я.

Тетя Оля порылась в кармане и достала скомканный носовой платочек. Она теребила его, но слезы не вытирала. Они капали на неровные бетонные ступени черными пятнами – казалось, Ольга Николаевна плачет черными слезами.

На крыльцо выскочил Круглов. Мы взяли мать Веры под руки и повели домой.

Глава 22

– Сашка, туристы едут. На пару дней отвезем за сопку, на водохранилище. Говорит, сохатого хочет взять. Каков фраер, а? – сказал отец.

– Валера! – тихо одернула его мать.

Они появились в конце августа, перед школой. Как выяснилось, договорились с отцом, что будут раньше, но помешали пожары.

– У меня школа, – напомнила я, хотя отец всегда помнил про первое сентября.

Он сам покупал цветы и, пока я не начала стесняться его грубой речи и блатных ухваток, ходил со мной и матерью на линейку.

– До первого-то обернемся, – заверил он.

Заняться было нечем, поэтому в ожидании гостей я перестирала всю одежду «для леса», свою и отцовскую, зашила дырки и разошедшиеся швы.

Туристы, приехавшие из Петербурга, поселились в единственной городской гостинице – «Таежной». Еще советская, умывальники в номерах, душ и туалет – общие, по одному в каждом конце длинного коридора. Пять этажей, второй сдан в аренду: каморка фотографа, кабинет косметолога, магазин белья из бамбука, магазин меда, салон ортопедических стелек, страховые компании, потребительский кооператив, в который все боялись нести деньги…

– Забавная у вас гостиница, – сказал, улыбаясь, Игорь Петрович, когда мы встретились, чтобы познакомиться.

Мы сидели за пластиковым столом на пластиковых стульях, под зонтами от солнца с рекламой «Пиво Студеное», и пили это самое студеное пиво. Вернее, пили Игорь Петрович и отец, а я смотрела на них и на пьяную в хлам парочку, танцевавшую у единственной колонки. Оттуда надрывался шансон в ритме танго, и они воображали, что танцуют именно его. Девушка откидывалась назад на руку мужчины, и ее большая грудь без лифчика почти вываливалась из выреза футболки. Он поднимал и снова откидывал девушку назад, придерживая за голую ногу.

Я чувствовала себя неловко – никогда раньше не бывала в кафе. А еще мы никогда не знакомились с туристами. Мы с отцом на рассвете собирались, шли в гараж, грузили в «Ниву» сумки с едой, огромную палатку защитного цвета, оружие и снаряжение. Удочка воинственно торчала из багажника, как копье. Мы забирали туристов у гостиницы или со съемной квартиры, везли за сопку, петляли по тропам у водохранилища и останавливались в одном и том же месте, где все было приготовлено для костра и палатки.

С этими все сразу пошло не так. Сначала они попросили встретиться заранее и познакомиться. Отец отговаривался по телефону и так и эдак, но потом сдался.

– Хочет встретиться. Интеллигентный, зараза, не прошибешь.

Договорились встретиться в уличном кафе за гостиницей, вечером. Я маялась от скуки, поэтому пошла с отцом.

– Я учу сына стрелять по движущейся мишени. Мы пару раз выезжали на охоту, но в тайге еще не были. Хотя я много читал о ваших местах.

– Угу, – угрюмо отозвался отец.

– Трех дней будет достаточно, как считаете? – спросил Игорь Петрович.

Отец пустился в длинные объяснения. Оленя сейчас не возьмешь, мешает лист, и комарья развелось, опять же, из-за пожаров, и медведи лютуют на бескормице. Огонь снял зверье с насиженных мест, и оно ходит-колобродит, никак не успокоится, а с двумя детьми не с руки…

– С какими детьми? – не поняла я.

– Сережа скоро спустится, – сказал Игорь Петрович. – Ему шестнадцать. Тебе, наверное, тоже?

– Почти, – кивнула я.

Отец стал говорить, что не надо углубляться в тайгу – мол, опасно, лучше пострелять белок. Игорь Петрович был мягок, но несговорчив. Танцор оторвал ветку от большого куста лебеды, взял ее в зубы и расстегнул рубашку на груди. Девушка сделала вид, что восхищена. Пошатываясь, они продолжали танцевать.

К нашему столику подошел неуклюжий подросток, поздоровался, шумно отодвинул стул и сел. Музыка замолчала. Парочка вернулась обратно к друзьям, которые разместились на двух сдвинутых столах у барной стойки. Компания зашумела, подняла пластиковые стаканы с пивом и неслышно ими чокнулась. В темноте заквакали лягушки. Они очень старались: из-за жары пропустили брачный сезон и теперь наверстывали.

– Надо же! Я не думал, что они в самом деле так громко квакают, слышишь, Сережа?

Сережа, которому было плевать и на лягушек и, по всей видимости, на охоту, сказал «угу». Отец набычился.

Отговорить Игоря Петровича от тайги не удалось. Отец весь вечер ворчал, доставал из шкафов и из-под кровати патроны, готовил дополнительные сумки и рюкзаки. Ночью я побежала в круглосуточный магазин за средством от комаров.

– Образованный, зараза, – бурчал он, но в голосе звучало уважение.

Пришлось встать затемно, чтобы успеть подготовиться. Уже рассвело, когда мы закончили упаковывать и укладывать в машину вещи. То одно, то другое не помещалось.

Они ждали нас в холле гостиницы – бодрый Игорь Петрович и хмурый Сергей. У них тоже были сумки, и мы побросали их на заднее сиденье, чтоб не задерживаться.

К тому времени я немного научилась контролировать свое умение читать. Улучив момент, посмотрела в глаза Игоря Петровича – и тут же отшатнулась. В густом дыму или тумане было ничего не разглядеть, зато остро чувствовались боль, смерть, грусть от потери и злость на несправедливость. Сразу стало понятно, откуда у него печальный взгляд и почему так хмур и неразговорчив его сын.

Мы выехали из Гордеева по боковой трассе, через реку, потом начали петлять между сопками. Отец разговаривал с Игорем Петровичем, мы отмалчивались сзади. Я попросила Сережу помочь переложить вещи, спросила о чем-то, чтобы он поднял на меня глаза, и ничего не увидела – ни чувств, ни воспоминаний. Я не могла его прочитать, не могла провалиться в его горе и кошмарные видения. А значит – не рисковала сойти с ума.

Мы ехали до обеда. Меня начало тошнить, а хмурого соседа хотелось выбросить в окно. С Сергеем (Игорь Петрович всегда называл его полным именем) мы так и не разговорились. Он односложно отвечал на вопросы и не отрываясь глазел в окно. Один раз попросил остановиться там, где от тайги остались пики стволов и горы выгоревшего бурелома. Зашел дальше в лес, достал из чехла на груди цифровой фотоаппарат – и долго щелкал общую панораму и стволы, потом подносил фотоаппарат ближе к чему-то на земле и снова щелкал.

Наши отцы вышли из машины, открыли багажник. Мой показывал Игорю Петровичу свою двустволку. Игорь Петрович достал с заднего сиденья чехол – там оказалась винтовка. Отец крутил ее в руках, гладил ствол, прилаживался к курку и время от времени восторженно мычал. Потом Игорь Петрович достал из чехла и прикрутил к винтовке оптический прицел, и отец, казалось, перестал дышать от восторга. Он вскинул винтовку на плечо дулом в сторону от нас и прицелился.

Сергей не обращал на это внимания – он фотографировал. Как мне казалось – землю. Я вышла из машины и прошла несколько метров по сгоревшему лесу, к нему. В сплошном черном покрывале, разбивая его монолитную поверхность, пробивались вверх тонкие зеленые ростки. Их ниточки тянулись к солнцу. На некоторых, не до конца сгоревших, кустах распустились свежие листочки. Гибельный огненный смерч уже стерся из памяти, и природа спешила поскорее возродиться, выпустить вверх новые побеги, которые оплетут черные стволы. Птицы совьют новые гнезда, кабаны нароют новые гайны и натащат в них листьев и веток. Во время нереста медведицы будут выходить с медвежатами к рекам, ловить рыбу и кидать тушки им на берег. Не пройдет и года, как вернутся олени, наплодят детенышей землеройки, под обгоревшей корой оживут жучки-древоточцы и вернутся дятлы, чтобы их оттуда вытаскивать. Дождь поможет лесу забыть хлесткие огненные реки, падающие вековые ели, крики погибающих в пламени животных. Забыть, забыть, забыть… Забыть Веру, лежавшую на асфальте щекой вниз, одна нога подогнута, под головой растекается кровь. Забыть, как, плача, красила глаза тетя Оля.

– Ты чего залипла? – спросил сзади Сергей.

Он выдернул меня из оцепенения, и я, вдохнув воздуха, оглянулась на него. Сергей смотрел с удивлением, но без насмешки и осуждения и, по-видимому, ждал ответа, а я не знала, что сказать.

Громыхнул выстрел, и мы оба подпрыгнули от неожиданности.

– Не бойтесь, это Валерий Артемьевич пробует нашу винтовку! – крикнул нам с дороги Игорь Петрович, в то время как отец, не обращая внимания на нас и на наш испуг, снова прицелился вверх, в черные иголки обгоревших елей.

Снова грохнул выстрел, и отец ловко снял винтовку с плеча и азартно заговорил с Игорем Петровичем.

Я, забыв о Сергее и его вопросе, протянула руку и потрогала крошечные листики – настолько нежные, что пальцы их не ощущали. Потом наклонилась и дунула на лозу, которая их выпустила. Слетело в сторону облачко золы, и под ней показалась светлая сердцевина стебля. Лоза была живая, только кора сгорела. Я выпрямилась и огляделась: какие из этих обугленных притихших растений живы?

– Страшно тут было? Ну, во время пожара.

– Страшно, – ответила я.

Сергей хотел спросить еще что-то, но я прошла мимо него к дороге, стала отряхивать от золы джинсы. Руки почернели до локтя, зола размазалась по кофте. Мне стало неловко, а потом стыдно. Сергей тоже отряхивал джинсы и, увидев, как перепачкались руки, подошел к машине и взял со своего сиденья полуторалитровую бутылку минеральной воды.

– Полить? – спросил он.

Я растерялась от его вопроса. Мне бы даже в голову не пришло, что воду, купленную за деньги, можно полить на руки, чтобы смыть с них гарь. Не дождавшись ответа, Сергей открутил крышку и начал поливать себе одну руку, неловко мусоля пальцы. С них потекла грязная вода. Я подошла, забрала у него бутылку и лила воду, пока Сергей не отмылся. Потом он, стряхнув воду с ладоней, взял бутылку и полил на руки мне.

Отцы беседовали и беседовали. Мы сели в машину и ждали, когда они закончат. Я хотела рассмотреть фотоаппарат – никогда раньше не видела цифрового, в руках тем более не держала, – но стеснялась попросить, сделать еще очевиднее разницу межу сыном богача и дочкой таежного охотника.

Родители наконец сели в машину, и «Нива», повздыхав, поехала дальше. Я стеснялась ободранного салона, сидений в пятнах от машинного масла, рыбных костей, валявшихся тут и там, стеснялась пересыпанной блатными словечками речи отца, того, как он громко сморкался и говорил «ейный», «чушка», «изловить». Клиентам, судя по всему, это, наоборот, нравилось: дикие – значит, настоящие.

Сергей вытянул ноги между передними сиденьями. Обут он был в новые белоснежные кроссовки. Я подумала, что никогда бы не надела новые кроссовки, тем более белые, в лес, – и застеснялась еще больше своей простоты и бедности, того, на что раньше не обращала внимания.

Мы свернули на почти незаметную двухколейную тропинку и углубились в тайгу. Это был туннель, сплетенный из веток, полностью закрывавших небо, сверху свисали виноградные и лимонниковые лианы. Сергей восхищенно вздохнул, выглядывая из окна наверх, и моя неловкость превратилась в ненависть.

Машина остановилась у небольшого лесного озера. Мы вышли и разминались, а родители начали доставать вещи. Отцу явно нравился интеллигентный клиент, в его голосе появилась неприятная услужливость. Они таскали вещи к озеру, решали, где будет палатка, а где – костер. Видимо, отец привез нас на свою стоянку, куда приезжал на охоту сам. Я не была тут ни разу, вдвоем мы не уезжали далеко от города. Мы с отцом договорились, что он вывезет меня на первую таежную охоту, настоящую, не на белок, этим летом, но пожары и смерть Веры помешали нам.

Здесь была почти непроходимая тайга. Деревья низко нависали над нами и сходились куполом над озерцом. Стоял полумрак, свет почти не проникал сквозь ветви, и, хотя был разгар дня, казалось, что сейчас поздний вечер. Вокруг озера тянулась тропинка. Лес стоял стеной, только кое-где в этой сплошной стене виднелись проходы – то ли прорубленные, то ли естественные, будто тайга милостиво открывала двери и давала пройти.

– Сашк, подсоби с палаткой маленько, – позвал отец.

Сергей и Игорь Петрович тоже подошли помочь. Мы расстелили на земле брезентовую палатку, огромную, как однокомнатная квартира. Тогда уже появились в продаже корейские, занимавшие меньше места, непродуваемые и непромокаемые, аккуратные и яркие, на гибких складных каркасах. Ставились такие за несколько минут. Но нам все было как-то не до того. Или, когда собирались покупать, мать решала, что это слишком дорого, и откладывала деньги на книжку, на мое обучение.

У отца были заготовлены колышки, он возил их вместе с палаткой в багажнике. Осталось раздобыть высокий крепкий шест, который держал бы палатку посередине.

– Дети, сходите за деревом. Справитесь? – спросил Игорь Петрович, протягивая Сергею топорик.

Мы отправились в лес и скоро нашли березку толщиной с мое запястье. Она тянулась вверх, к солнцу, но ее забивали кедры, окружившие деревце плотным кольцом. Тонкий чистый ствол, только наверху – несколько веток и небольшая шапочка листьев. Сергей неуверенно взял топор и стал рубить дерево, попадая каждый раз в разные места. Я не помогала, только смотрела. Он косился на меня и все сильнее краснел. В стволе получилась неровная выемка, и Сергей наклонил дерево, чтобы сломать. Он исподлобья взглянул на меня, но не попросил помочь, а прыгнул на ствол, и тот с влажным хрустом переломился. Сергей взял дерево за обрубленный край и поволок к палатке.

– Чего не обрубили-то? Ну даете! – сказал отец, посмотрев на дерево. – Сашк, обруби да приладь.

Я забрала у Сергея топор, отмерила два больших шага, обрубила и обтесала березку с обоих концов. Отец залез с шестом в палатку, вбил его в землю и установил посередине, так, что получилась остроконечная крыша. Потом я взяла с земли скрученные пенки и спальные мешки и расстелила их внутри, радуясь про себя, что постирала все это.

– Дети, берите удочки и идите рыбалить. На жареху да на уху чтоб, – сказал отец. – Мы по тропам пойдем, следы искать.

– Но у нас только одна удочка, – напомнила я.

– Так вы по очереди. В озере-то сазанов хоть руками лови.

Я достала из машины удочку. У нее оказалась запутана леска, и я принялась распутывать. Отец и Игорь Петрович ушли, прихватив ружья и рюкзаки. Я вручила Сергею ржавую консервную банку и маленькую лопатку и велела накопать червей. Он уто́пал за палатку, возился там и вздыхал, а я злорадствовала, что и сейчас у него ничего не получится. Но, когда последний узел был распутан и я закрутила леску вокруг удилища, явился Сергей и протянул мне баночку, в которой копошились черви. Их было много, с горкой, они завязывались в узлы и падали на землю.

Я забрала у него банку и выбросила половину червей. Мы обошли озерцо, которое пахло почему-то талой водой. Дно было выложено опавшими листьями и хвоей. В воде тут и там мелькали серебристые отблески чешуи. Отец, должно быть, выпустил сюда мальков.

Сергей довольно-таки умело насадил червя на крючок и закинул удочку. Не прошло и минуты, как поплавок потянуло вниз, и он дернул удочку на себя.

– Не дергай! Губу порвешь! – закричала я, хватаясь за удилище.

Мы пятились, подводили рыбину ближе к берегу, а она сопротивлялась, удилище гнулось из стороны в сторону, но в итоге леска выдержала. Сергей потянул, и огромный сазан забился в метре от воды.

– Держи его! – заорала я, и Сергей бросился на сазана животом, но промахнулся, и рыба едва не ушла обратно в воду.

Она уже оборвала леску, из ее губы торчал крючок, она билась, подпрыгивала. Я забежала со стороны озера и что было сил пнула рыбину ногой от воды. Она ударилась о грудь Сергея, снова упала на землю и забилась. Он бросился, придавил сазана к земле, перехватил поперек туловища, загребая ногтями землю, и, прижимая к себе, побежал к лагерю. Я поняла, что мы забыли ведро, но оно бы сейчас не помогло. Сергей подобрал с земли камень, прижал рыбу коленом к земле и сильно ударил по голове. Отпустил, отполз. Из жабр рыбины потекла кровь. Она выгнулась дугой, застыла полукругом, потом медленно расправилась и замерла, глядя одним глазом вверх.

– Умерла, – сказал Сергей.

Его взлохмаченные волосы, лицо, руки, одежда и белоснежные кроссовки были в грязи.

– Часто рыбачишь, я смотрю? – спросила я.

Он не ответил.

Мы захватили ведро и вернулись на прежнее место. Пока не стемнело, наловили еще сазанов и карасей, помельче. Потом почистили и распотрошили их на берегу у лагеря. В наших сумках я нашла крупу, картошку, бутыли воды из-под крана, которые мы захватили для питья. Разожгла костер, воткнула у него по бокам маленькие рогатины, на которые положила железную перекладину с котелком. Сначала мы сварили крупу, потом добавили картошку, в конце – рыбу. Уха пахла невообразимо, страшно захотелось есть. Я достала старые пластмассовые миски и ложки. К тому времени стемнело. Мы молча ели при свете костра, сидя прямо на земле – складных стульев я не нашла. Я порадовалась, что уже темно и Сергей не видит, какие затертые, старые у нас миски, какие борозды процарапаны неизвестно кем и когда в ложках.

Когда мы наелись и дремали у костра, вернулись родители. Они шумно вывалились из тайги и подошли к нам, горячо дышащие, возбужденные.

– Ну, ребята, чушки на лежке, тропу их нашли! И оленьи следы видали, ходит кабаньей тропой на воду. Завтра будем брать!

Глава 23

– Погуляли хорошо вчера, я смотрю? Рассолу выпей. – Отец сочувственно смотрел на меня.

Он вышел из комнаты, оставив на тумбочке граненый стакан с мутной жидкостью. Я с трудом привстала и трясущейся рукой потянулась к рассолу. Поднесла стакан ко рту, глотнула, потом жадно выпила все остальное. Сухость во рту уменьшилась, в желудке стало прохладно. Я сидела на кровати, глядя на стену прямо перед собой и гадая, откуда у отца самый настоящий рассол из-под соленых огурцов, не маринованных магазинных, а домашних. Он снова заглянул в комнату.

– Слышь, я на пару дней на рыбалку с Димычем сорвусь. Ты же обратно не собиралась?

Я не смогла ответить, только отрицательно помотала головой, и перед глазами побежали черные пятна.

Отец был причесан и принаряжен. Если он и собирался на рыбалку, то явно не сейчас и не с Димычем. В днях я потерялась, но припомнила, что сегодня вроде воскресенье.

– Ты, эт, тут сама хозяйничай. Вернусь, может, на охоту съездием? Или на рыбалку.

– Можно и на рыбалку, – прокаркала я.

– Хорошо отметили-то?

– Угу.

Он вышел из комнаты. Я упала на подушку и закрыла глаза. Тошнило. Отец вернулся со стаканом, в котором шипела таблетка аспирина.

Я несколько раз садилась на кровати и снова ложилась, проваливаясь в бредовый сон, в котором кружились гробы и подвенечные платья, испачканные землей, злое лицо директрисы и огромные плоские телевизоры. Один из них упал на меня, и я проснулась. Комната то сужалась, то растягивалась, то закручивалась в воронку. На потолке люстра с пятью лампами вертелась, как вентилятор, и от одного взгляда на нее бросало то в жар, то в холод. Желудок с рассолом и шипучим аспирином сжимался и разжимался, видимо воображая себя сердцем, качающим кровь. Желудок-сердце. Может, использовать этот образ в веб-сериале? Но тут люстра закрутилась с новой силой, и меня опять затошнило.

Я закрыла глаза и лежала, пока бредовые видения не стали совсем уж живыми и пугающими. Надгробные кресты тянули ко мне деревянные лапы, горела тайга, я стояла в ней, тоже горела и звала на помощь, но никто не приходил. Я просыпалась от собственного крика. Обои на стене извивались, гигантские розы роняли лепестки и хищно улыбались.

В очередной раз я проснулась с мыслью о Лене. Пора идти к нему и спрашивать, что случилось девятнадцать лет назад. Мне было по-прежнему плохо, но лучше, чем утром. Люстра больше не крутилась, обои стали просто обоями. Я встала с кровати и открыла окно. Успокаивающий вид на частные домики. Кое-где из труб вьется дымок – бани топятся.

В ванной я посмотрелась в зеркало. Несмотря на жуткое похмелье, выгляжу отлично. Ни мешков под глазами, ни отеков. Только руки дрожат и полопались сосуды в глазах, но последнее можно исправить каплями. Я с трудом попала пастой на щетку, почистила зубы. Зеркальные блики и яркие рисунки на кафеле в ванной прыгали в глаза, ослепляли, приходилось зажмуриваться и дышать глубоко, но с закрытыми глазами я теряла ориентацию и начинала падать – и открывала их, чтобы все повторилось по кругу.

Потом полезла в душ. Вода казалась то кипятком, то ледяной. Так и не разобравшись, на самом это деле или глюки, я вымыла голову. Стало легче. Отец оставил мне пачку «Доширака» на столе. Я усмехнулась, вспомнив, что «Доширак» считается в Гордееве верным средством от похмелья.

«Укаталась в хламину» – такими словами местные описали бы мое вчерашнее состояние.

Я оделась и даже накрасилась. День уже переломился пополам, и солнце, хоть и стояло высоко, немного померкло и стало катиться вниз.

Я пошла в управление через главную площадь. Еще издалека услышав музыку и зазывные голоса ведущих, вспомнила, что сегодня – День города. Гордееву исполняется сто лет. Праздник закатывают самый грандиозный, приезжает даже губернатор, а из Москвы выписали певца, молодость и популярность которого пришлись на девяностые.

Я хотела только посмотреть на праздник, потом сразу пойти к Лене – наверняка он у себя или в патруле, в управлении точно знают.

На площади строились колонны для праздничного парада. Их было много, по одной от каждой сколько-нибудь серьезной организации. Два человека в начале самой большой колонны держали растяжку на двух шестах: «ОАО „Полифем“». За названием завода шли растяжки поменьше, но тем же шрифтом: «Сборочный цех», «Токарный цех», «Учебный цех». Были другие колонны, поменьше, но все равно большие: хлебокомбината, молочного завода. Кроме растяжек с названиями, у них были транспаранты: «Хлеб – всему голова!», «Без молочки жизнь не та!», «Булки и баранки, хлеба полбуханки!» и много других, смешных и не очень. Управление по налогам и сборам Гордеева, администрация Гордеева, коммунальные службы Гордеева. За ними шли небольшие компании: колбасный цех и ИП Белобородько – кажется, пельмени делают. Был даже магазин электроники и совсем крошечный десант с растяжкой «ИП Сидоренко», а ниже – «Блинка». Под растяжкой стояли позавчерашние поварихи и нерасторопная официантка, все они лоснились и выглядели довольными собой. Был даже «Виртуальный город Gordeev.net».

– Саша-а-а-а! Сашка! – закричал кто-то.

Круглов стоял в голове одной из колонн и держал один шест растяжки «Средние общеобразовательные учреждения м/о Гордеева». Я медленно подошла к нему. Голова все еще немного кружилась, хотя от свежего воздуха с каждой минутой становилось лучше.

– Давай с нами, – сказал Круглов, когда я подошла ближе.

В школьной колонне я никого, кроме Витьки, не знала. От него несло перегаром, волосы стояли дыбом, одежда была та же, что и вчера.

– Ты-то здесь откуда? – спросила я, рассматривая растяжку. Вблизи она казалась тяжелой, приходилось держать ее постоянно внатяг, чтобы надпись читалась.

– Да наши кинули клич, чтобы от школы кто-то был, я и сорвался. Ты как после вчерашнего?

Я закатила глаза.

– Я тоже, – довольно сказал Витька.

Ведущие на сцене перестали говорить, и загрохотала музыка, «Калинка-малинка» в современной обработке. На сцену выскочил вчерашний ансамбль танца из китайского города-побратима. На танцорках были высокие короны и платья, отделанные красными блестками. Они взмахивали платочками и взвизгивали.

– Что в ноты-то не попадают? – возмутилась женщина из школьной колонны. – Не репетировали, что ли?

– Да ладно тебе, дети же, – ответили ей.

Танец закончился нестройным, но эмоциональным визгом. Зрители захлопали. Ведущие объявили начало парада. Я попрощалась с Витей и пошла смотреть парад с тротуара. Зрители стояли по периметру площади, в руках – шары и флажки, на каждом – сопка с телевышкой и жирная надпись «100 лет Гордееву».

Участников парада выстроили «змейкой», и она плавно текла мимо сцены, откуда ей махали мэр, губернатор и их жены. Ведущие объявляли каждую колонну:

– Градообразующее предприятие – машиностроительный завод «Полифем»! Его история тесно связана с историей города. Основанный в тысяча девятьсот тридцать четвертом году, он является одним из старейших машиностроительных предприятий современной России и всего бывшего СССР! В настоящее время на заводе трудится пять тысяч шестьсот семьдесят один человек. Выручка в прошлом году составила…

Ведущие зачитывали показатели. Выглядело это комично, но душевно, тем более что, когда колонны стали проходить мимо, выяснилось, что люди в них идут довольные, с улыбками до ушей. Некоторые уже подвыпили и радостно махали зрителям. В колонне токарного цеха у всех рабочих были черные руки. Я вытянула шею, чтобы найти своего недавнего знакомого из маршрутки, но все токари были на одно лицо. Мимо прошли хлебокомбинат, молочный завод, ИП Белобородько («за прошлый отчетный год сотрудники слепили пять миллионов триста один пельмень», сообщила ведущая), повара из «блинки» и виртуальный город «Gordeev.net» в составе двух человек – достаточно, чтобы нести растяжку.

Круглов с задором махал зрителям свободной рукой. Я кивнула в ответ, когда он проходил мимо, и тут же поняла, что он не видит меня, улыбается и машет автоматически. Под торжественные речи ведущих парад бодро прошагал мимо. С моего места было видно, как колонны рассасывались за кинотеатром, сворачивали растяжки и расходились кто куда.

Объявили, что дневная концертная программа подошла к концу. Жителей и гостей города пригласили на вечерний концерт в парке, который закончится праздничным салютом в одиннадцать.

– С днем рождения, город! – сияя, сказала ведущая.

– Расцветай, Гордеев! – подытожил ведущий.

Они поклонились и под жидкие аплодисменты оставшихся зрителей ушли со сцены. Включили гимн города.

– В тайге, затерянный в сопках, стоит городок…

Я стояла и смотрела, как разбредаются зрители, а потом вспомнила, куда и зачем шла. Отвратительное головокружение вернулось, закачался асфальт под ногами, звуки вокруг стали омерзительно громкими. Я побрела в сторону управления, понимая, что сейчас лучше вернуться и отлежаться, что Леня наверняка в патруле и я буду выглядеть дурой, если приду искать его на работу. Но я все равно шла к управлению, через весь город пешком, потому что забыла взять и телефон, и деньги. Просто шла, спотыкаясь и останавливаясь, когда голова начинала кружиться слишком сильно. На улицах было полно народу, люди кучковались под деревьями и на скамеечках. Разгоряченные взрослые спешили в гости. Нарядные дети, девочки – с бантами, мальчики – в отглаженных рубашках, все гуляли с шарами или с мороженым.

В управлении было шумно. В «обезьяннике» уже кто-то бился, проклинал ментов и обещал их порезать сразу, как только выйдет. Угрозы, однако, сменились жалобными просьбами отпустить, потому что ссать-де хочется. Я поднялась на второй этаж. Ленин кабинет был открыт, но внутри никого не было.

– Кто там шляется? – Из соседнего кабинета выглянула раздраженная девушка.

Я объяснила, что ищу Леонида.

– В патруле он. Все в патруле.

– А телефон? – спросила я, забыв, что мобильник оставила дома.

– Не даем, – отрезала она и скрылась за дверью.

Я присела на скамеечку напротив пьяного в хлам мужика в наручниках. Выставив обе руки с ободранными костяшками перед собой, он спал, привалившись спиной к стене. Из открытого рта текла струйка слюны. Внизу, в «обезьяннике», снова затряслась дверь и полились отборные ругательства. Я автоматически запоминала каждый языковой выверт, восхищаясь богатым набором слов и оборотов. Виртуозный матерщинник явно долго практиковался, прежде чем достиг таких вершин. Он грозил ментам тем и этим, так и разэдак, сзади, спереди, в рот и по-всякому. Грозил отутюжить, насадить на кол через голову, разодрать как ссаную тряпку, вынуть глаза и сделать много чего еще.

Из кабинета вышла девушка, которая со мной говорила, перегнулась через перила, крикнула вниз:

– А ну, заткнулся, синяк!

Синяк стих, и девушка, раздраженно взглянув на меня, скрылась в кабинете. Как только хлопнула ее дверь, снизу снова раздалось бормотание, набирающее громкость и азарт:

– Да я тебя, с-с-су-у-у…

Сосед сверху приходит, когда главный герой остается один. Он звонит в дверь, и Саша (десять лет; школьник; семья неблагополучная) приносит к двери стул смотрит в глазок. Открывать дверь Саше категорически запрещено. Отец может побить за ослушание, поэтому Саша ни за что не откроет. Сосед стоит молча, пошатываясь, и в глазок крупно видно его лоб и волосы. Он звонит три раза, а потом уходит к себе.

Однажды приходит полицейский, поговорить с отцом. Саша подслушивает – полицейский опрашивает жильцов, не замечали ли они с месяц назад что-то странное. Их сосед сверху мертв уже примерно месяц. Саша обмирает.

И вот в который раз Саша остается один. Раздается звонок в дверь, и герой тащит стул и забирается на него. В глазке – сосед. Он смотрит прямо в глазок и потолок и пол у мертвеца колыхаются, и его мутит от того, как много он вчера выпил.

Дождавшись, когда потолок и пол перестанут колыхаться, я встала, спустилась в туалет и, пригнувшись к крану, стала жадно пить. Ледяная вода катилась в желудок, и я замерзала, но пила и пила, не отрываясь от ржавого крана. Потом постояла, глядя, как вода стекает в слив, закручиваясь воронкой. Оглянулась, осмотрела туалет. Его не отремонтировали, как остальное здание управления. Синяя краска на стенах облупилась. Двери в три кабинки были старые, деревянные, тоже грубо, с потеками крашенные синей краской. Вместо унитазов чернели кафельные дырки в полу с ребристыми местами для ног. Двери без задвижек открывались внутрь, с обратной стороны – ручки, чтобы придерживать их, когда сидишь.

Я толкнула одну из дверей. Внутри стояла Вера. Еще полненькая, с пшеничными кудрями. Расставив ноги по сторонам дырки, она сосредоточенно застегивала джинсы – те самые, у которых постоянно заедала «молния». Вера изо всех сил дергала собачку, чертыхалась и откидывала назад локоны. Она справилась с «молнией», застегнула пуговицу, опустила свитер, нажала на кнопку смыва, и в ржавый унитаз полилась вода.

– Че тупишь, идем Леньку искать! – сказала она, проскочила мимо и выбежала из туалета. Легкие кроссовки зашлепали по ламинату.

Я выглянула в коридор. Пусто и тихо, даже синяк в обезьяннике притих – выдохся или отрубился.

На улице Веры уже не было. Я двинулась в сторону парка, останавливаясь через каждые сто метров, чтобы отдохнуть. Людей стало больше, снова подвыпившие взрослые, счастливые дети. Мне захотелось позвонить сыну и дочке, но, похлопав по карманам, я в очередной раз вспомнила, что забыла телефон, и, чуть не плача от того, как сильно соскучилась по ним, пошла своей дорогой.

К счастью, на меня никто не обращал внимания, и я несколько часов кружила по центру, заглядывая в лицо каждому патрульному. Лени нигде не было. Я смотрела, как в парке люди катаются на аттракционах, как на сцене неподалеку проверяют звук и завершают приготовления к концерту. Смотрела, как снуют люди по рынку, как торговки выпивают и закусывают на импровизированных столах, прямо на товаре, как перебравшего мужчину, голого по пояс, под руки ведут к полицейской машине, и он не сопротивляется, а, наоборот, улыбается.

У патрульных на площади, где был парад, я спросила, где найти Леонида. Оба полицейских оглядели меня с ног до головы и рассмеялись.

– А ты ему кто, поклонница? – спросил один.

Меня обожгло раздражением оттого, что они додумались до такой глупости, и оттого, что жена Лени непременно узнает о моем интересе и я стану причиной их семейной ссоры.

– Да в управление он поехал. Драку развозил, – сказал второй полицейский.

Я развернулась и, как сомнамбула, побрела обратно. Похмелье почти прошло, оставив тяжелое отупение и усталость. Должно быть, я намотала по городу километров двадцать, не меньше.

Леня оказался у себя в кабинете. На стуле для посетителей сидел побитый молодой человек, на каждый вопрос отвечавший мычанием. Когда я заглянула, Леня кивнул и тут же пошел ко мне. Парень моментально уснул, уронив голову на стол.

– Чего тебе? – спросил Леня в коридоре.

– Ты знаешь, что случилось с Верой, – сказала я, боясь смотреть ему в глаза.

Он шумно вздохнул.

– Подожди, – произнес он и вернулся в кабинет.

Я присела на скамейку у двери и задремала, но скоро вышел избитый парень и побежал вниз по ступенькам с удивительным проворством.

В единственное окно Лениного кабинета было видно, как солнце медленно садится между двумя сопками. Комнатушку заливало закатным светом, Леня стал зловещего красного оттенка. Я, вероятно, тоже.

– Она приходила ко мне. Тогда, зимой, сразу после того, как…

– Ты помог ей?

– Нет. Она не захотела. Она…

Леня сидел на стуле для посетителей, опустив глаза в пол.

– Посмотри на меня.

– Что?

Я взяла его голову обеими руками и повернула лицом к себе. Он не удивился и не отшатнулся. Тогда я посмотрела ему в глаза и прочитала его.

Я провалилась прямиком в воспоминание, без лишних предисловий, эмоций и отвлекающих картинок. Леня запомнил тот вечер до мельчайших деталей – должно быть, часто прокручивал в голове, тогда воспоминания крепнут и становятся фильмом.

Вера пришла сюда, в кабинет. Который был час, я не поняла, но за окном уже стемнело. Леня сидел за компьютером, просматривал бумаги из папки с делом и печатал одним пальцем. Вера вошла без стука, прикрыла за собой дверь. Леня повернул голову и, взглянув мельком, сказал:

– О, привет. Подожди.

Вера сползла по двери, и, прикусив рукав пуховика, судорожно зарыдала.

Я видела все не глазами Лени, а со стороны, как фильм, в котором кадры медленно сменяли друг друга. Чувствовались запахи, слышались звуки, но не как в реальности, а приглушенные. Цвета – тоже приглушенные. Угадывался родной пшеничный цвет Вериных кудрей и красный пуховик, она купила его к той зиме и постоянно вертелась в нем перед зеркалом. Я была призраком в этом фильме и, когда Леня быстро прошел мимо, почувствовала тепло разогретого воздуха и мятный запах крема для бритья. Он присел возле нее, спросил:

– Что случилось?

Вера помотала головой и снова зарыдала, прикусив на этот раз руку, костяшку большого пальца. Она делала так, когда плакала и не могла долго успокоиться. Леня гладил ее по голове. Когда она перестала рыдать, поднял на ноги. Вера разняла руки. Пуховик распахнулся, под ним оказалась порванная юбка, кофта, пуговицы которой выдраны с мясом – только одна осталась болтаться на ниточке. Лифчик целый, на месте, а колготки, обычные черные зимние колготки – порваны в клочья. Леня не спросил, что произошло. Ему – и мне – все было понятно и так.

– Иди сядь, – сказал он Вере.

Он стиснул зубы, покраснел.

Она плакала и никак не успокаивалась. Леня пытался ее усадить, но у него не получалось: Вера стояла как вкопанная и плакала, плакала, а он суетился вокруг, то требуя рассказать, кто это сделал, то пытаясь утешить и прижать к себе, но Вера вырывалась. Она утихла, судорожно всхлипнув в последний раз, и огляделась, будто только сейчас понимая, где находится. Держась за стену, дошла до стула и упала на него.

– Ты его знаешь? – спросил Леня.

– Нет.

– Где?

Она застыла, сжимая и разжимая руки. Взгляд ее метался – от Лени к рукам, от рук к двери и снова к Лене.

– Она не знала, кто это, – сказал нынешний Леня, вытаскивая меня из картинок прошлого.

Я отпустила его, села на крутящееся кресло. Он не удивился: должно быть, я увидела все за секунду-две. Раньше таких полных картинок не было.

– Ты сделал что-нибудь? – прошептала я.

– Нет.

– Но ты пытался, скажи? Пытался?

Он с отчаянием взглянул на меня, и я снова провалилась в замедленное видение с приглушенными цветами и запахами.

Леня стоял перед Верой на коленях и тряс ее, схватив за запястья.

– Где это было? Я отправлю туда ребят.

– В школе. Я… мы репетировали. Поздравление для дискотеки. В столовой. В актовый нас не пустили. Все разошлись, я должна была закрыть, и…и…

Она чуть было снова не расплакалась. Я смотрела на нее через голову Лени: опухшее от слез лицо, бледное, взгляд рассеянно блуждает, не останавливаясь ни на чем.

– В столовой?

– Нет. Я все закрыла. Отдала ключи сторожу. Пошла домой.

– Это был сторож?

– Нет, сторож старый. Я пошла домой через калитку, которая сзади школы, и там… там…

Она снова разрыдалась – и плакала долго. Леня выбежал из кабинета и скоро вернулся, держа в руках граненый стакан с водой. В кабинете запахло валерьянкой. Вера взяла стакан, выпила все до дна, вытерла рот рукавом.

– Послушай, Вера. – Она подняла глаза. – Сейчас я вызову врачей, они осмотрят тебя. Потом мы вместе напишем заявление. – Он наклонился к ней. – Я тебе помогу. Понимаешь?

Она молча смотрела на руки.

– Медики возьмут анализы.

– Меня будут осматривать?

– Да, это нужно, чтобы…

– И все узнают?

– Нет. Вряд ли. Только если кто-то проболтается.

– У нас все сразу узнают, – слабо, но уверенно сказала Вера, и я поняла, что тогда, в ту самую секунду она приняла решение, которое потом привело ее на крышу малосемейки.

– Она боялась, что люди узнают. А у меня не хватило ума придумать что-нибудь другое, – сказал Леня в реальности.

– Что было потом? – устало спросила я.

У двери стояла призрачная Вера. Красивая, с красными волосами. В руках она держала сердце, еще теплое. Оно билось, и капли крови падали на пол. Я залилась слезами, понимая, что призрак держит в руках мое сердце. Вера улыбнулась и сжала его. Кровь закапала сильнее, тонкой струйкой полилась на пол. А мое настоящее сердце остановилось, и слезы ручьем потекли по лицу.

– Она ушла.

– Ты ее отпустил?

Он пожал плечами:

– Не силой же держать.

– Ты мог уговорить ее.

– Если бы я знал, что все так выйдет!

Я хотела, чтобы Леня заплакал, признал, что он виноват, проклял самого себя, но ничего не произошло. Он сидел и смотрел в окно. Солнце уже зашло, и от красного заката осталась только полоска света.

– Ты потом встречал ее?

– Один раз. Меня вызвали на драку. Какая-то компания, все бухие в говно. И она там с ними… Она была уже как… с этими жуткими красными волосами, худая и бледная. Притворилась, что не знает меня, даже не смотрела в мою сторону. Кого-то мы забрали в отделение, а ее я отвез домой, довел до квартиры. Знаешь, я все время об этом думаю. И до того, как ее нашли, она постоянно мне снилась. То как раньше, то вот такая, с красными волосами. Смотрела на меня. Близко не подходила, поодаль стояла и смотрела этим своим взглядом… исподлобья. И я всегда понимал, даже во сне, что она чего-то от меня хочет. Чтобы я сказал.

– Ты и должен был сказать. Тогда.

– Мне было девятнадцать. Откуда мозги-то.

Он потер лицо рукой, спросил:

– А ты? Лучшая подружка? Ничего не знала? Не заметила?

Я вытерла глаза. Слезы и замедленное кино отняли последние силы.

– Ты тоже думаешь, что она прыгнула сама?

– Говорила с теткой-детективом?

Я кивнула.

– Я видел фотографии. Не успел посмотреть на нее в морге – был на пожарах.

– И что?

– В протоколах в таких случаях пишут – следов насильственной смерти не обнаружено.

– Это точно?

Леня отрицательно покачал головой.

– А сейчас можно узнать, кто это был? Тогда, зимой, и потом, на крыше?

– Теперь-то уже кому это нужно.

– Мне, – ответила я, встала и повторила. – Мне нужно. Мне.

Леня ничего не ответил, а за окном на черноте неба взорвались яркие цветы праздничного фейерверка.

Глава 24

В палатке было слышно, как отец рассказывает очередной анекдот:

– Высылает, значит, Василь Иваныч чукчам водку и красную икру. Они ему потом пишут: «Здравствуй, дорогой Василь Иваныч! Водку мы твою выпили, а морошку, значит, выбросили. Рыбой воняет, однако!»

Отец загоготал так, что замолчали утренние птицы. Игорь Петрович тоже смеялся, хотя я в анекдоте ничего смешного не видела. Может, потому, что слышала его с детства.

Они встали с рассветом, но в тайге было темно. На озеро опустился влажный туман, осел росой на траве и палатке. Я еще не выходила наружу, но знала, что все именно так, любым летним утром было так. Туман превращался в морось или росу. Я лежала в спальнике, из которого даже после стирки не выветрился запах костра и хвои, и прислушивалась, как отец и Игорь Петрович разводят огонь и ставят закопченный чайник.

Они явно симпатизировали друг другу. А я непрестанно, даже во сне, испытывала стыд за отца, за его золотые зубы, татуировки, повадки зэка. И за себя тоже, но за себя – гораздо меньше. Я не хотела вставать, лежала и слушала, как шутит отец, как поет прямо над палаткой тонкий птичий голосок, и как капли шлепаются на брезент, собираются в небольшую лужицу в провале и оттуда скатываются на землю.

Игорь Петрович громко смеялся над байкой отца о метровом лососе, якобы пойманном в восемьдесят восьмом году. Отец рассказывал, как вытащил лосося в лодку и пытался «укокошить», но лосось сломал ему руку. Показывал Игорю Петровичу сгиб локтя и шрам, который оставила гигантская рыбина. Я знала, что в восемьдесят восьмом отец сидел в тюрьме за грабеж и что руку он в самом деле ломал, но не рассказывал мне, когда и как.

– Дети, вставайте, пора идти, – заглянул в палатку Игорь Петрович.

Мы с Сергеем какое-то время сидели на пенках, рассматривая друг друга. Потом вышли к озеру, чтобы умыться. Было светло, солнце уже выглянуло из-за сопки и слабо пробивалось сквозь толщу деревьев. Я зачерпывала ладонями ледяную пахучую воду, и она, колыхаясь, касалась моих кроссовок, и листья на дне слабо шевелились, а чуть дальше сверкали серебряные рыбьи спины.

Мы двинулись на север хребтами сопок – там лес был более проходим, чем в заросших распадках. В некоторых местах внизу виднелись островки бурелома, где смешивались живые плодоносящие лианы и сгнившие деревья, щерились острыми ветками сухие кусты, а сквозь них проглядывали робкие голубые цветы. Сверху такие острова казались колтунами в волосах. Хотелось взять гигантскую расческу с крепкими зубьями и вычесать все мертвое из живой зелени.

Мы молча шли несколько часов. Отец с Игорем Петровичем – впереди, мы с Сергеем – следом, друг за другом. Иногда менялись местами. Мы оба с непривычки почти сразу устали. Сергей часто останавливался и поправлял свои белые кроссовки, которые уже порядком перепачкались, и в зазор между подошвой и верхом забились сосновые иголки. Они торчали угрожающе, как иглы дикобраза. Его обувь в моем представлении была прекраснее Золушкиных туфелек и не подходила для ходьбы по тайге. Мы шли все медленнее. Наконец Сергей присел на камень, подпиравший толстый еловый ствол, развязал шнурки и с трудом снял правый кроссовок. Белый носок был в крови, как и обувь изнутри. Сергей снял носок. На пятке оказалась кровавая мозоль, содранная кожа свисала розовой тряпочкой.

К счастью, покидая палатку, я захватила с собой аптечку, чего никогда не делала, когда мы с отцом были в лесу вдвоем или водили других туристов. Ножом я отрезала огромный кусок белого пластыря, оторвала вату. Сергей прижал ее пальцем, а я заклеила рану. Он натянул носок и, морщась, обулся.

– Больно? – спросила я, заранее зная ответ.

– Да, – хмурясь, ответил он. – Спасибо.

Родители не заметили, что мы отстали, и ушли далеко. Мы нагоняли их по звукам разговора и хрусту веток. Незаметно хребет сопки опустился, мы оказались на небольшой равнине и пошли по лесу с редко стоящими деревьями за голосом отца, который рассказывал матерный анекдот. Я плохо слышала, но знала и этот анекдот, и то, что он заканчивается заковыристо и совсем уж неприлично. Отец никогда не рассказывал его туристам, только мужикам в гаражах, когда забывал, что я рядом. Но, судя по смеху Игоря Петровича, анекдот пришелся ему по душе. Он наверняка принимал нас за славных, забавных аборигенов, одичавших в своем таежном углу. Разозлиться на него я не успела: впереди показался просвет и холм. Взобравшись по нему, мы оказались на берегу узкой, но быстрой речушки. Она раскатисто бурлила и вливалась во вторую реку, широкую и спокойную. Та, как старшая, добродушно принимала в себя бурлящую дикарку, величественно несла свои воды дальше и скрывалась за поворотом, огибая скалистую сопку, которая одним отвесным боком стояла над рекой.

Вода у слияния рек закручивалась. Здесь смешивались два потока, и большая река, названия которой я не знала, побеждала буйную Гордеевку, гладила по голове, успокаивала, уносила с собой.

Мы с Сергеем стояли, смотрели на слияние, на отвесную сопку, на противоположный берег, весь заросший орешником. Сейчас, под конец августа, уже можно было собирать лещину, но Гордеевка, такая вялая в городе, здесь одичало ревела, и мне не хотелось проверять, удержусь ли я на ногах, если попробую перейти ее.

Родители все никак не могли наглядеться, и мы спустились к ним. Сергей стал щелкать фотоаппаратом все подряд, от общих видов до поросшего древесным грибом трухлявого пенька. Неожиданно он повернулся и сфотографировал меня. Сделав несколько снимков, посмотрел поверх аппарата и тут же отвел взгляд. Я смутилась, кровь прилила к щекам. Я быстро отвернулась, засуетилась, стала поправлять волосы, которые были собраны в хвост и не требовали, чтобы их поправляли. Потом принялась стряхивать грязь с обуви, заметила, какая она стоптанная и изношенная, и застеснялась еще сильнее.

– Солонцы тут с давних времен, егеря до сих пор подсыпают. Кое-как, правда, не всегда, но зверь знает. Приходят по старой-то памяти. Сейчас полтайги прогорело, так олень тесно собрался, да и остальное зверье, опять же. Следы вчера за ту сопку вели. – Отец указал пальцем на острый край. – На сидьбах засядем, подождем пока.

– Где засядем? – не понял Игорь Петрович.

– Сидьбы. Ну, плахи, на развилках прибитые. К дереву-то, на живую. Они соли налижутся и пить придут, тут и мы.

Мы немного отошли от реки, и отец показал нам солонец. На двух пнях, спиленных на одинаковой высоте, громоздилось бревно. Сверху в нем была прорублена большая борозда, а там лежали огромные, с полголовы каждый, кристаллы соли. На одном конце бревна висела табличка с номером «15».

– Что это за номер? – спросил Сергей.

Впервые за все время он заговорил первым.

– Егерской. Все солончаки под учетом. И звери все по головам. Раньше были. Теперь стреляй не хочу. Еще и пожар этот, мать его так.

Сергей сфотографировал номер и кристаллы соли. От одного взгляда на них хотелось пить, и я представила, как шершавый лосиный язык проходится по соленой поверхности.

– Идемте отсюда. Зверя еще спугнем. Как на экскурсию пришли, охотнички.

Мы углубились в лес и поднялись чуть выше на сопку. Отец переходил от одного дерева к другому, цокал языком, матерился под нос, задирал ветки, пока не крикнул нам:

– Вот! Нашел!

Сидьба была сделана из трех коротких толстых досок. К ней вели такие же короткие и толстые деревянные бруски, по которым я, как по ступеням, забралась наверх. Ветки хорошо маскировали укрытие, но отсюда открывался хороший вид на солончак, водопой и на слияние двух рек. Можно было просидеть тут долго, привалившись к толстому стволу. Настил оказался удобным и широким.

Долго думали, делать ли привал – или тогда запах костра отпугнет зверя? Был почти полдень, и все порядком устали и проголодались. В итоге решили не рисковать, выпить остатки чая из термоса и перекусить тем, что захватили с собой.

Пока взрослые спорили, Сергей забрался ко мне на сидьбу и принялся фотографировать. Мы хорошо поместились там вдвоем. Отцы внизу обсуждали, хватит ли рюкзаков, если возьмем лося. Или кабана. На подсвинка, впрочем, точно хватит. Как только они заговорили о кабанах, к воде из леса вышел табун диких свиней. Мы с Сергеем замерли, разглядывая их. Две большие свиньи, три подсвинка и несколько поросят этого года – они играли и путались в ногах у взрослых, и я не могла посчитать, сколько именно их было. Стадо по колено вошло в реку и стало пить. Пили долго, не отрываясь и не оглядываясь, не боялись ни людей, ни хищников. Мы смотрели, Сергей щелкал фотоаппаратом. Взрослые свиньи напились, вышли на берег и наблюдали, как поросята плещутся в воде, визжат, прыгают друг на друга и падают. Наши отцы, занятые разговором и поиском второй сидьбы, не слышали их. Так прошло несколько длинных минут. Мы с Сергеем переглядывались, но никто из нас не говорил родителям о кабанах. Они были близко, на расстоянии выстрела, и мы видели поросячьи поперечные полоски.

– Пусть дети смотрят, вдвоем сподручнее, – раздался снизу голос отца.

– Дети, – окликнул Игорь Петрович. – Мы не нашли второй настил. Будем караулить по очереди.

– Да глядите зверя не проморгайте! – крикнул отец.

Свиньи медленно развернулись и, отряхиваясь от воды, скрылись за деревьями. Я услышала, как Сергей облегченно выдохнул. Но мы просидели совсем недолго: оттуда же, куда ушли свиньи, вышел олень. Он осторожно осмотрелся, потом медленно, продолжая оглядываться, вошел в воду по колено и стал пить, склонив голову. Напившись, олень прямо по реке побрел в сторону солонца. Мы вытянули шеи, глядя, как он лижет соль.

– Чего там? Увидали оленя? Али еще кого? – спросил отец снизу.

Нас выдал интерес и вытянутые шеи. Отец ловко вскарабкался на дерево – и тут же увидел оленя.

– Сохатый! Сохатый, етить иво мать!

Отец резво спрыгнул на землю, схватил ружье и зарядил двумя патронами. Потом вспомнил, что мы здесь с туристами, и с сожалением сообщил Игорю Петровичу:

– Сохатый на солонце.

Мы с Сергеем спустились вниз. Игорь Петрович забирался по перекладинам. Он уселся на доски, вскинул винтовку на плечо и долго целился. Я смотрела на него снизу и представляла себе оленя. Как он слизывает соленую поверхность, как бьется жилка на его шее, какие у него влажные коричневые глаза. Игорь Петрович целился долго, и я уже подумала, что он не станет стрелять. Но он все-таки выстрелил. Потом отнял винтовку от глаз и посмотрел в ту сторону, где был олень.

– Промахнулся! Промахнулся, вот зараза!

– Но хоть задел? – спросил отец.

– Кажется, да.

– Айда посмотрим. За подранком легко пойдем.

Мы спустились обратно, почти к реке. Отец ткнул пальцем в утоптанную тропинку:

– Вот кабанья тропа. По ней уходил.

Он показал нам следы и капельки крови.

– Эх, несильно ранил, уйдет.

Мы двинулись дальше по следам. Тропа шла глубже в лес, но олень свернул влево и поднимался по сопке, нависавшей над речным изгибом.

– Молодой. Глупый. Наверх поднимается, – прокомментировал отец, найдя капли, ведущие в сторону. – По тропе мог уйти. Отсюда не уйдет.

Он жалел каждое убитое животное, поэтому чаще бил птиц и зайцев – этих было не так жалко.

Мы шли по следам. Олень пытался запутать нас, но кровь на земле и листьях выдавала его. Он петлял между деревьями, поднимаясь все выше. И вот нам уже открылся обзор на сопки, которые расходились во все стороны, как зеленое море.

– Вон, вон, уходит! – громко прошептал отец.

Мы шли по чистому лесу. Деревья стояли редко, никаких непроходимых мест.

– Я тоже вижу! – воскликнул Игорь Петрович.

– Давайте передохнём. – Отец остановился, тяжело дыша. – Трудно подниматься.

Мы немного подождали, пока он отдохнет. Игорь Петрович протянул сыну винтовку.

– Держи. Твой будет.

Сергей нехотя взял.

Мы пошли дальше и выше, и я увидела оленя, уходящего вправо и вверх.

– Вон, вон, смотри! Остановится – стреляй.

Мы подошли еще ближе. Олень заметил нас и занервничал, стал суетливо уходить.

– Видел, видел? – спрашивал отец.

Сергей отрицательно мотал головой. Мы снова нагнали оленя, но Сергей не видел его, я даже подумала, что он врет, так как не хочет напрямую отказываться от охоты. Но тогда отец – мой отец, – показывая в сторону оленя, зашептал:

– А ты закрой глаза, да представь себе оленя этого. Рога, голову, ноги.

Я представила вздрагивающие оленьи ноздри и то, как зверь нервно оглядывается, когда слышит позади наши голоса.

– И потом полегше будет.

Мы нагнали оленя почти наверху, он стоял на камне, прямо над обрывом. Камень врезался параллельно в сопку. Сергей привалился к стволу, вскинул винтовку на плечо, зажмурился, потом длинно выдохнул и посмотрел в прицел.

– Видишь?

– Да.

В этот момент под кем-то из нас хрустнула ветка. Олень беспокойно оглянулся. Он знал, что мы рядом, но не видел нас и тревожился.

– Лист помешает, – прошептал отец. – Да и в воду сорваться может.

Сергей снял винтовку с предохранителя. Он долго целился, а мое сердце ухало все сильнее. Я видела, как дрожат его руки, как прерывисто он дышит. Он боялся убивать оленя и одновременно не хотел показать отцу, что охота ему неинтересна. Олень уставился в нашу сторону, а Сергей все целился, и у него дрожали руки и сжимались губы. Я тоже дрожала, чувствуя то же, что и он, злилась на него и одновременно жалела.

Игорь Петрович нетерпеливо переступил с ноги на ногу, а мой отец разочарованно вздохнул. Тогда я бросилась к Сергею, выхватила винтовку и, мельком взглянув на его вытянувшееся лицо, вскинула ее на плечо. Нашла оленя в прицеле, нажала на курок. Отдача долбанула по плечу, но я устояла на ногах. Оленя не было на выступе. Я положила винтовку на землю и пошла наверх.

Олень не упал вниз, он лежал на самом краю выступающего камня. Я попала ему прямо между глаз. Из небольшого отверстия вытек небольшой ручеек крови. Олень умер мгновенно, и я порадовалась этому. Пока остальные поднимались, я присела и опустила ему веки:

– Прости меня.

– Промеж глаз, етить иво! – воскликнул подошедший отец. – Если б чутка повыше, срикошетило бы, а так-то – точная работа.

Его распирало от гордости за меня.

Разделывать оленя решили прямо здесь. Мы только стащили его чуть ниже, подальше от отвесного края, положили вниз головой. Я сделала надрез на шее – и оттуда потекла горячая густая кровь. Надо было перевернуть оленя на спину, и мы взялись за это вчетвером, но, увидев нежное белое оленье брюхо, Сергей бросился в сторону, и его вырвало. Больше он к нам не подходил. Игорь Петрович несколько раз приносил ему воды.

Унести с собой много мы не могли. Мы с отцом принялись разрезать шкуру вдоль оленьих передних ног и аккуратно снимать ее. То же самое – с задними ногами. Сняли шкуру. Взяли самое нежное мясо с задних ног и немного со спины. Унесли бы и больше, на продажу, но было неудобно перед гостями.

Мясом набили все сумки и рюкзаки. Отец взялся нести оленью шкуру. Растерзанная туша осталась лежать, когда мы закончили и направились к реке, чтобы ополоснуться и идти в лагерь.

– А остальное испортится? – спросил Сергей.

– Да какое там! Харза, соболь, полевки, а то и мишка с серым доберутся. И дня не пройдет, одни кости останутся.

Мы спускались к реке. Я шла последней и смотрела в затылок Сергея. Он что-то почувствовал и оглянулся, нервный и бледный. Но я успела опустить глаза.

Глава 25

До лагеря добрались уже в темноте, бросили сумки с мясом у костровища. Отцы полезли в палатку переодеться. Их возбужденные голоса, голоса мужчин, добывших зверя, разносились по лагерю, скользили по поблескивающей в темноте озерной глади. Пока они меняли одежду, пропахшую по́том, испачканную землей и залитую кровью оленя, мы с Сергеем сидели в разных концах лагеря. Он злился на меня, это ощущалось даже в темноте и на расстоянии. А я радовалась, что он злится. Я вызвала у кого-то живое чувство, и оно принадлежит мне, только мне и никому другому! Я даже разогрелась от удовольствия. Должно быть, на моем обычно бледном и неприметном лице заиграл румянец, и губы порозовели.

Я думала о своем чудесном преображении, а отцы все никак не могли переодеться. Фонарик шарил внутри огромной палатки. Сначала они искали сумки, потом – чистую одежду в них. Сергей принялся разжигать костер. Он замерз в ожидании родителей, тем более уже стемнело. В остатках закатного света он взял несколько дров из поленницы, вернее, несколько толстых обломанных валежин. Потом набрал хвороста из той же кучи, подтащил к костровищу. Захрустели ломающиеся сухие веточки. Сергей сложил все в кучу, оторвал кусок от валявшейся тут же газеты, взял спрятанный в ней коробок спичек. Скомкал бумагу, сунул в дрова, чиркнул спичкой. Судя по тому, что бумага прогорела, но дальше ничего не произошло, он положил ее сверху, а не под веточки, как надо. Я наблюдала, как он снова оторвал, скомкал, чиркнул, как бумага опять прогорела, а костер не разгорелся, но не подошла помочь и чувствовала по сопению и резким движениям, что Сергей в бешенстве.

Темнота сгущалась, наступала непроглядная ночь. Я обошла озеро, разделась за толстым стволом – в темноте было не различить, какое это дерево. Бросила вещи, шагнула в воду. Она была прохладная, по разгоряченной коже сразу побежали мурашки. У самого берега я по щиколотку утонула в иле. С трудом высвобождая ноги, двинулась вперед. Озеро было мелкое, но в самой середине углублялось, как суповая тарелка. Я плавала кругами в этом углублении, иногда задевая ногами дно, слышала, как подошли к костровищу отец и Игорь Петрович, как загорелась правильно подложенная газета, а от нее – костер. Он дымил, набирал силу, а когда разгорелся в полную мощь, кромешная темнота отползла подальше и стал виден уютный пятачок в желтом свете.

Сергей сидел, ссутулившись, на раскладной табуретке прямо перед огнем, протягивал к нему руки, грелся. Игорь Петрович проверил рогатины по обе стороны костра и пошел искать новые. В лесу замелькал его налобный фонарик и затрещали кусты, будто там ворочался медведь.

Отец выплеснул остатки ухи в озеро и принялся намывать котелок. Попросил Сергея посветить ему фонариком, открыл рюкзак, выбрал оттуда несколько больших кусков мяса и снова отправился к озеру помыть их. В это время вернулся из леса Игорь Петрович. Он принес две рогатины, стал сравнивать их по длине и подстругивать. Отец тем временем сложил мясо в котелок и залил питьевой водой из пластиковой бутылки. Вместе с Игорем Петровичем они подвесили котелок над костром.

К тому моменту я замерзла и, еще раз взглянув на недовольную фигуру Сергея, которого оттеснили от костра, поплыла туда, где оставила одежду. Свет костра плясал на разгоняемых мною по воде кругах, дотягивался даже до дерева. Я почти выбежала на берег, схватила одежду и спряталась за стволом, смущаясь, что мое мелькание могли заметить.

Когда я вернулась, мясо в котелке вовсю кипело. Сергей сидел, закутавшись в куртку, сунув ставшие серыми кроссовки чуть ли не в костер. Отец и Игорь Петрович суетились у раскладного стола, расставляли еду и тарелки. Я села напротив Сергея и протянула руки к огню. По озябшему телу снова побежали мурашки, волоски на коже встали дыбом. Вскоре я согрелась. Сразу захотелось спать, заныли нахоженные за день ноги. Волны горячего воздуха высушили прядки у лица и трепали их – то вверх, то вниз.

Из дремы меня выдернул громкий голос отца. Он принес из машины вино, которое каждый год делал сам в гараже. Наливал в огромную бутыль кипяченую воду, сыпал сахар и ягоды. На горло бутыли надевалась белая медицинская перчатка, одна и та же уже несколько лет, очень крепкая, порядком потасканная. Потом отец ставил бутыль в углу гаража. Недели через три, когда перчатка надувалась, разливал вино по пластиковым бутылкам. Мать видеть не могла «этой бормотухи» и просила не приносить ее в дом. Отец слушался, угощал вином соседей по гаражу на их частых посиделках и брал с собой в тайгу, когда ездил охотиться сам. Туристов домашним вином мы не угощали, поэтому я поразилась, когда отец стукнул по столу полной пластиковой полторашкой.

Нас обоих позвали к столу. Сергей пошел, прихватив с собой стул. Отец водрузил на стол дымящийся котелок, зажег керосиновую лампу. Она осветила облезлый столик, поцарапанные кружки, тарелки с неотмывающимися пятнами. Фитиль за тонким стеклом горел ровно, от лампы и от костра было уютно. Я заглянула в котелок. Отец сделал все по правилам. В вареве плавали, кроме мяса, две луковицы, две нечищеные морковины, несколько лавровых листов. Наверняка были и горошины черного перца, просто в темноте не видно. Я выудила кусок мяса и стала резать на деревянной разделочной доске. Отрезая кусок за куском, я передавала мясо сначала Игорю Петровичу, потом Сергею, потом отцу, потом клала себе. Мясо вкусно пахло, а я так проголодалась, что от его запаха кружилась голова.

Отец разлил вино, нам с Сергеем тоже плеснул немного. Мы подняли стаканы, отец провозгласил:

– Ну, за первого зверя!

Мы чокнулись, пластик издал глухой звук. Я сделала два глотка. Запах спирта и винограда ударил в нос, и от неожиданности я закашлялась. Сергей, до этого неуверенно изучавший стакан, тоже отпил – и тоже закашлялся. Родители засмеялись.

Мясо оказалось жестким и жевалось как жвачка, оставляя во рту вкусную солоноватость. Родители и Сергей быстро съели свои порции и полезли в котелок, чтобы нарезать еще. Выпив пару полных стаканов вина, отец разоткровенничался. Он рассказал, что они с матерью откладывают деньги мне на учебу, потому что я – девочка умненькая и должна выучиться. Рассказывал, как выгорели леса и сколько лет нужно тайге, чтобы восстановиться. И как в этом году с рыбой повезло – путина выдалась богатая, но к следующему году лес еще не восстановится, а путина два года подряд богатой не бывает, а кормить семьи как-то надо. Я никогда не слышала раньше, чтобы он жаловался, у него все всегда было хорошо, лучше всех. Игорь Петрович стал рассказывать об умершей жене, Сергей еще больше нахохлился, разозлился на отца за эти откровения.

Я выпила остальное вино, ни разу не кашлянув. Алкоголь разогрел полупустой желудок, ударил в голову. Я взяла кусок хлеба и неторопливо, под насмешливым взглядом Сергея, съела его. Потом, улучив минуту, когда отец отошел подкинуть дров в костер, а Игорь Петрович доливал воды в чайник, налила еще полкружки и залпом выпила. Когда родители вернулись, я уже парила над землей, поддерживаемая невидимой силой. Стало легко. Забылся пожирающий все огненный поток, удушливый дым и Вера под черным полиэтиленом.

И тут сама она внезапно появилась на противоположной стороне озера. Улыбалась, смотрела на меня. Я зажмурилась и открыла глаза. Она все еще стояла там, в топике и юбке, в которых я видела ее в последний раз. Сергей, проследив мой взгляд, тоже посмотрел на тот берег. Я поняла, что он не видит Веру, она здесь только для меня. Она махнула мне рукой. Призывный жест, ее обычный, знакомый с детства: «иди за мной».

Я отодвинула стакан и тарелку, встала. Колени подкосились, я схватилась за стол, и он накренился. Они втроем удержали стол. Отец поддержал меня за руку, чтобы не упала.

– Ноги затекли? – спросил он.

– Устала, – ответила я.

– Дети, идите спать, в самом деле, – сказал Игорь Петрович.

После этих слов отцы мгновенно потеряли к нам интерес и вернулись к своей беседе.

Я оглянулась на Веру. Она все еще стояла, полускрытая ветками и травой, но отлично видимая. Ее будто освещали костры, разожженные с нескольких сторон. И я пошла, поплыла по воздуху – грусть и любовь несли меня к ней по тропинке вокруг озера.

Сзади хрустели ветки. Я, не оборачиваясь, понимала, что этот слабак Сергей тащится следом. Скорее всего, сам не понимает зачем и обязательно свернет себе шею или сломает ногу, потому что никогда не ходил по тайге ночью.

Веры уже не было на прежнем месте, она ушла глубже, освещаемая невидимым источником света. Я шагнула с берега в лес – и очутилась в пожаре.

Я стояла на крохотном пятачке, откуда до Веры вела безопасная, негорящая тропинка. По обе стороны от нее стонало пламя. Трещал пожираемый огнем густой ельник, вверх поднимались клубы черного дыма. Чадило и здесь, внизу. Я закашлялась, но, прикрыв рукавом рот и нос, двинулась за Верой дальше, в глубину леса. Огонь стоял стеной, внезапный порыв ветра наклонил его вправо, и я припала к земле, чтобы не зацепило. Между деревьями метались бешеные потоки воздуха. Я была внутри пожара и одновременно видела снаружи, как пожар накрывал меня, деревья, не успевших убежать животных. Он пожирал нас и катился дальше, оставляя после себя смерть и горячие угли.

– Стой! Куда ты? – раздался голос Сергея.

Я оглянулась: он шел сзади, совсем недалеко. В реальности не было ни пожара, ни тропинки. Мы шли сквозь чащобу, спотыкались и царапали голые руки, отцепляли от себя колючие ветки и лианы.

– Иди обратно! – зло рявкнула я.

Сергей завозился, потом нервно ответил:

– Не могу. Я ничего не вижу.

Я собиралась от души обматерить его, но меня настойчиво позвали по имени. Я обернулась – Вера стояла на берегу живая и невозможно близкая, и морок был реален, я верила каждому звуку и запаху. И пошла следом за ней по узкой тропинке посреди всепожирающего пламени. Впереди внезапно оказалась избушка. Обычное деревянное зимовье, в каких ночуют охотники. Вера открыла дверь, оглянулась на пороге и исчезла внутри. Я бежала к домику по пылающему лесу, обжигая лицо и руки, а Сергей несся за мной и что-то кричал. Я распахнула скрипучую дверь и ворвалась внутрь. В избушке пахло сыростью, и доски проседали под ногами. Вера исчезла. Исчез и пожар. Остались только я, мальчишка, который бежал за мной сквозь огонь, и старое зимовье.

Сергей со всего размаху врезался в дверь зимовья – без морока было слишком темно – упал на землю и застонал. Я вышла и помогла ему подняться.

– Куда ты шла? – раздраженно спросил он.

В темноте я не видела, поранился ли он при ударе.

– Тебе какое дело?

– Как вернуться обратно? – Сергей нервничал, боялся темноты и тайги.

– Кто тебя просил за мной тащиться?

Он тяжело дышал и смотрел на меня. В темноте я не могла даже различить его лица.

– Зачем ты его убила?

Я не ответила: ему не был нужен ответ. Он хотел сильнее развернуть свою злость и выплюнуть ее в меня, как порцию яда.

– Я… я… зачем ты вообще влезла?

Он задыхался от бешенства, а я радовалась, что мне удалось вывести его из себя. В то же время мне дико хотелось выскочить из избушки, чтобы еще раз увидеть Веру.

Вдруг пол под ногами Сергея затрещал – под ним провалилась доска или несколько досок. Он вскрикнул, скорее от раздражения, чем от боли, чертыхнулся и стал выбираться. Я поймала в темноте его руку, чтобы поддержать и помочь выбраться. Сергей оттолкнул меня. Тогда я присела и принялась нащупывать разлом, чтобы вытащить его из провала, а он отталкивал меня, беспорядочно размахивая руками в темноте. Я отошла, но Сергей все кряхтел и чертыхался, пол скрипел, и трухлявые доски крошились и трескались под ним.

Я снова подлезла вниз и попыталась нащупать ногу Сергея в проломе. Он снова толкнул – и попал мне рукой по щеке. Я упала на спину, но тут же вскочила, сжала кулак и изо всех сил ткнула в темноту. Кулак ударился обо что-то твердое, и мы оба закричали от боли. Потом Сергей стукнул меня в плечо, а я замолотила в темноту куда попало. Злость выходила из меня вместе с его и моими ударами, и я исцелялась, получая синяки и ссадины.

Сергей вырвался из капкана пролома и шарил в темноте, ища меня. Я поймала его руку и укусила что было сил. Он заорал и отшвырнул меня так, что я ударилась о противоположную стену зимовья. Сергей подполз ко мне, нашел и схватил руку, сжал запястье и попытался поймать вторую. Я колотила его по лицу и спине свободной рукой, он молча искал ее и поймал, тоже сжал запястье, завел обе руки за спину и прижал к полу. Тогда я потянулась и с невиданным удовольствием вцепилась зубами в его шею. Прикусила и не отцеплялась, а он орал и дергался, и я дергалась вместе с ним. Он выпустил мои руки, тогда я отпустила его, и он отполз подальше, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Я потрогала щеку, запястья и те места, которые болели. Боль стала уходить, я не нащупала ни шишек, ни крови. Сергей стонал и охал в своем углу. Я перевела дыхание – с воздухом выходили остатки злости – и подползла ближе.

– Отойди, ненормальная, – зашипел он, услышав меня.

– Дай посмотрю, что у тебя там.

– Уйди, говорю. – Сергей тяжело дышал, но я поняла, что сейчас безопасно, не ударит.

Он мотнул головой, когда я прикоснулась к его лицу, но затих и дал ощупать разбитый нос, скулу и опухоль на шее, из которой сочилась кровь.

– Надо промыть рану, – прошептала я, с ужасом понимая, что не найду дорогу назад.

– Дура, – устало сказал он.

Я распахнула дверь избушки и спрыгнула на землю. Кромешная темнота, только пара светляков видна. Небо затянуто облаками, ни звезд, ни луны. Трава была мокрой – это выпала ночная роса, и резиновые подошвы моих китайских кроссовок заскользили. Я ощупью открыла дверь избушки.

– Ничего не видно. Дождемся утра.

Сергей шумно дышал у входа. Я пошла в противоположный угол зимовья. И тоже ухнула в провал, но не упала, выдернула ногу. Потом легла в углу, накрылась какой-то валявшейся там тряпкой и уснула.

Родители нашли нас на рассвете. Меня разбудил холод и встревоженные голоса. Я поднялась на локте, огляделась. Обычное зимовье, каких десятки в тайге: деревянный пол, вдоль одной стены – широкая скамейка, на которую мы почему-то не наткнулись ночью. Чугунная печка со съемными кругами для готовки. Несколько вбитых в стены гвоздей для одежды. На подоконнике – соломенная куколка без глаз и рта, но в сарафане. В единственное окно льется слабый утренний свет. Сергей тоже проснулся и осмотрелся. Хотел встать, но опустился на пол.

Родители нашли нас по примятой траве. Пошли сразу, едва рассвело, догадалась я. Дверь избушки распахнулась, и в проеме появилось встревоженное лицо отца. За ним маячил такой же встревоженный Игорь Петрович.

– Здесь, здесь, живые! – воскликнул отец.

Он вошел, перешагнув через ноги Сергея, который все еще лежал и даже не пытался подняться, и сразу же угодил в пролом в полу.

– От, дыра прогнила.

Отец быстро выбрался и присел ко мне.

– Што, заблудились?

Я кивнула, благодарная за невольную подсказку.

– Дошли сюда, решили заночевать, – сказала я.

Игорь Петрович наклонился над сыном и помог ему встать. Сергей не поднимал на него глаз.

– Полез на дерево, чтобы найти наш костер, и упал, – пояснила я.

Сергей выглядел ужасно. Нос распух, он ноздрей к губам тянулись коричневые дорожки. На шее была жуткая опухоль сине-багрового цвета, где нервно пульсировала вена.

– Пойдемте в лагерь, промоем, и домой. Ничего, жить будет, – виновато сказал отец Игорю Петровичу.

Мы отправились обратно.

– Чего вы сюда поперлись? – прошипел мне отец на ходу.

– Я – в туалет, он – за мной. Потом, наверное, не в ту сторону повернули. Далеко от лагеря?

– Да метров триста… Сильно испугались?

– Вроде нет. Помню же – блуждать не надо, надо сесть и ждать.

– Молодец, что запомнила.

Мы шли тем же маршрутом, что вчера, по примятой траве.

– Пап, почему мы живем в палатке, а тут рядом зимовье пустое?

– Так гнилое оно. Древоточец поел. В любой момент обвалится.

Я остановилась, оглянулась на избушку. При свете дня она выглядела заброшенной, крыша поросла травой и тонкими деревцами. Жилище, где мы провели ночь, было уже мертво, и я задрожала от мысли, что снова прикоснулась к смерти. Сорвалась, побежала обратно к избушке, остановилась у ее угла. Бревна казались крепкими и надежными, способными простоять еще век или больше. Я нажала пальцем, и палец провалился, посыпалась труха вперемежку с личинками, жирными, белыми, с черными головками. Я нажала на пролом ладонью – дерево крошилось, вниз падал и невесомый прах, и поедающие его черви. Я попятилась, потом развернулась и побежала назад, к живым.

Скоро мы вышли к прозрачному озеру и палатке, быстро собрались и поехали обратно, чтобы как можно скорее отвезти Сергея в больницу.

* * *

Семь лет спустя отец и мать приезжали к нам на свадьбу. Мы не закатывали пир горой – сами еще не зарабатывали, а тратить деньги свекра было совестно. Пригласили родителей и нескольких университетских друзей в кафе. Обычное семейное торжество, даже платье не новое, я была в нем на юбилее свекра полгода назад.

Родители провели у нас две недели. Они были такие простые и скромные, и мне так хотелось показать им город, но они отказывались и говорили, что сами, все сами, ведь у меня работа. Работала я тогда офис-менеджером в студии анимации, пригласила их к себе на экскурсию. Они пришли в разгар рабочего дня, восхищенно цокали языками, разглядывая расписанные стены и моих коллег, необычно одетых, с безумными прическами.

Мать снова вышла на работу, да и отец зарабатывал очень неплохо. Но они все равно казались бедными, понимали это сами, и стыдились, и были излишне вежливы и скромны.

Тогда я видела мать живой в последний раз. После ее смерти отец осел в Гордееве насовсем и ни разу не выезжал дальше Хабаровска.

Глава 26

Утром я первым делом, не вставая с кровати, позвонила Сергею, надеясь, что он еще не спит. Но он не брал трубку. Потом выглянула из окна своей комнаты. Капал легкий дождик, почти морось. Неслись низкие облака. Черные смешивались с белыми и серыми. Сталкиваясь друг с другом, они недовольно громыхали. С погодой творилось что-то не то, поэтому я включила телевизор.

– Циклон, принесший сильнейшие дожди на Сахалин, по прогнозам синоптиков, должен был пройти южнее, но изменил направление и приближается к Амурской области и Хабаровскому краю. Готовятся принять циклон Еврейская автономная область и Приморье. На юге Дальнего Востока объявлено штормовое предупреждение. Ожидаются ливневые дожди. По прогнозам синоптиков, за неделю выпадет трехмесячная норма осадков. Аэропорт Хабаровска не принимает рейсы из-за сильного ветра.

Ведущая была та же самая, только старше на девятнадцать лет: уголки губ опущены, от носа к ним тянутся глубокие борозды. Однако одета и накрашена все так же стильно. А ее нарочито обеспокоенный тон почему-то больше не раздражал.

Показали Хабаровск. Там дождь хлестал от души, ливнестоки уже не справлялись, вода переполняла канавы и разливалась по улицам.

– На данный момент около двадцати деревень и поселков остались без электричества, связи с ними практически нет. МЧС проводит операцию по спасению людей из затопленных районов. Жителям этих регионов настоятельно рекомендуется не выезжать за город из-за опасности затопления дорог и разлива рек в связи с непогодой.

Я выключила звук. Остались только картинки непогоды прежних лет. Сейчас она еще не разошлась как следует, поэтому показывали старые записи: гнущиеся под штормовым ветром деревья, автомобильные пробки, поливаемые дождем, бредущие по колено в воде люди. Кошка идет по верхушкам штакетин забора, спрыгивает, отряхивается. Маленький японский автомобильчик едет против течения, колеса почти скрыты водой. Машину сносит назад, она упрямо проезжает два метра вперед – и ее сносит еще сильнее, мимо человека, который снимает, и, когда кабина равняется с ним, видно, что водитель – девушка, а на переднем сиденье – ребенок в детском кресле.

Я набрала номер отца. В трубке долго молчали, потом пошли гудки, он ответил «Алле» – и связь прервалась. Перезвонил отец минут через десять, и все это время я ждала его звонка и смотрела в окно, за которым набирала обороты непогода. Ветер разыгрывался, носил туда-сюда тучи мороси. Она становилась тяжелее, крупнее, и при сильных порывах капли с силой ударялись о стекло.

– Алле, алле, Сашк, слышишь?

– Да, пап. – В трубке раздалось шипение. – Пап?

– Да-да, слышу тебя! – закричал он, но крик был едва слышен.

– Тайфун! Понимаешь, тайфун! Возвращайтесь скорее! – Я орала в трубку, надеясь, что он услышит.

Трубка снова зашипела, но сквозь шипение я все-таки услышала отца:

– Знаю! Ну, мы попали! Пока двигаемся, но ветер… хр-р-р-р-р… льет как из ведра!

– Вы далеко? – крикнула я в трубку. – Далеко вы?

– С Красноармеевкой рядом! К вечеру будем. Слышишь? К вечеру, если дорогу не…

Связь прервалась.

Я села на диван и снова включила телевизор. По местным телеканалам показывали одно и то же: предупреждения и кадры тайфунов прошлых лет. Потом – кадры пожара. Съемки с вертолета: пламя полыхает выше деревьев.

Почему ты ничего не заметила, лучшая подруга?

Я пошла в спальню, чтобы одеться. Там на кровати сидела Вера и красила ногти. Она вскинула голову, подмигнула мне и продолжила заниматься своим делом. Я присела рядом. Вера выглядела как в последние дни. Худенькая, шорты подкатаны и подвязаны ремешком от халата – велики. Футболка тоже слишком большая, заправлена в шорты, топорщится спереди и сзади. Вера была в порядке, не такая, как в моих снах, и не такая, какой я видела ее в последний раз. Ни синяков, ни ушибов. Волосы – а обрезанные волосы меня пугали больше всего – собраны в хвост. Он то и дело падает вперед, и она терпеливо, без раздражения закидывает его за спину. Волосы немного отросли у корней, виден их натуральный пшеничный цвет.

Со всей грустью и любовью, со всей тоской, на которые была способна, которые накопились за прошедшие годы, я потянулась к ней. Хотелось коснуться сначала ее плеча, потом дотронуться до шелковых вьющихся волос. Но призрачная Вера предостерегающе выставила вперед руку. Убедившись, что я не буду трогать ее, снова занялась ногтями. От грусти и тоски, от невозможности сделать все так, как было раньше, я заплакала. Вера нанесла второй слой лака, довольная, закрутила баночку, откинулась на кровати, рассматривая ногти, подула на них.

– Ну что, пойдем? – неожиданно спросила она, и я вздрогнула.

– Куда?

– Отец твой застрял. – Вера соскочила с кровати и вышла из комнаты.

Я выглянула в зал: никого. Обошла кровать, приложила руку к тому месту, где только что сидела Вера. Вмятины не было, но я вдруг почувствовала от одеяла ощутимое тепло, в ужасе отдернула руку и отпрыгнула. Сердце запоздало заухало от ужаса. Она была здесь, настоящая, не та, что приходила во снах, а оставившая тепло живого человека. Моя бедная Вера, которой никто не помог.

Вместо того чтобы ехать за отцом, я легла на кровать и мгновенно провалилась в сон. В нем я была Верой и молча убегала в ночи от преследователя. Снег под ногами оглушительно скрипел, страх сковывал движения. Кто-то очень страшный, без лица и без голоса, бежал следом. Я слышала его тяжелое дыхание и скрип снега под его ногами. Воздух вязкий, двигаешься медленно, как ни старайся, будто стоишь на месте. Потом Вера остановилась. Шаги позади стихли. Она обернулась – и ее глазами я увидела саму себя, стоявшую по колено в снегу под тусклым светом из школьного окна. Я снова была пятнадцатилетней девочкой, босой, в накинутом на плечи пуховике. Вера шагнула ко мне, я шагнула сама к себе – и полетела вниз. Летела несколько секунд. Потом упала и проснулась.

Вскочила с кровати, выглянула в окно. Там бушевал настоящий тайфун. Во дворе женщина снимала с веревки сушившееся белье, теперь промокшее снова. Собирала и закидывала себе на плечо. Ветер вырвал наволочку у нее из рук, она отлетела и упала на тротуар прямо в лужу, а следом – еще полотенце. Третий порыв ветра едва не сбил с ног саму женщину, но она схватилась за Т-образную стойку для белья и удержалась на ногах. Переждав порыв, сорвалась, побежала к тротуару, подняла из лужи наволочку и полотенце, закинула их на плечо, поверх остальной кучи, потом торопливо зашла в Верин подъезд.

Я ходила из комнаты в комнату. Думала о Вере, и чувство вины начинало разъедать меня. Оно ошеломляюще быстро проникало внутрь, я зажмуривалась и гнала его прочь, повторяя: я не виновата, не виновата… И понимала, что это неправда. Я виновата так же, как многие другие. Как все, кто знал и ничего не сделал, как все, кто не знал и не заметил.

Я принялась звонить в Петербург – мужу, детям, свекру. Связь обрывалась, я звонила снова, и трубка шипела, как в тот день, когда с неба падали мертвые птицы. Я звонила отцу – гудков не было. Смотрела на непогоду, и вина снова начинала разъедать меня.

Так, в безостановочном хождении по квартире, я провела еще час.

– Шагомер зашкаливает, – сказал Сергей.

Я слышала его голос прямо здесь, в квартире. И подумала: ну все, совсем спятила, ушла из вчерашних видений прямиком в безумие и вернуться не могу. Ну, пусть так.

Вера больше не появлялась. Потихоньку я отошла от ужаса. Видения и сны забываются очень быстро: вот только что она сидела передо мной, живая, дышала, разговаривала, красила ногти, и покрывало сохранило ее тепло. А спустя час призрак вспоминался сквозь дымку, нечетко, как на потертой видеокассете, которая вроде показывает изображение, а вроде и нет. Я бродила по комнатам, восстанавливала в памяти, как она сидела, как откидывала хвост на спину, – но с каждой минутой изображение блекло, терялись родинки на голых руках и ногах, голубоватые жилки под кожей, выбившиеся из хвоста красные волосинки. Я забывала, как вились ее локоны, и это было мучительно. Каждую секунду хотелось записать, но когда я начинала искать ручку с бумагой или хотя бы телефон, то отвлекалась от Веры, и ее образ стремительно таял. Я снова возвращалась мыслями к ней: только бы не забыть, только бы не забыть, не потерять, пожалуйста, еще минуточку. Но вот картинки окончательно померкли, и я осталась одна – там, где пугающе реальным было все: голова изюбра с тусклыми глазами, сейф с ружьем, ковер, жалюзи на окне.

Я посмотрелась в зеркало в ванной. Я тоже была реальна. Каждый волосок, каждая родинка и морщинка – настоящие. И нервные движения тоже: вот я заправляю волосы за ухо, вот достаю из кармана телефон, чтобы посмотреть время. Я реальна, а все остальное – лишь фантазия. Затянувшаяся и оттого очень страшная.

Я словно протрезвела. Тайфун немного утих. Сотовая связь все еще не работала. Я помнила, что до Красноармеевки можно добраться только одним путем. Ехать навстречу отцу было бы огромной глупостью, но мне хотелось совершить именно такую, отчаянную, несусветную. Тем более – всего лишь тайфун. Не убивающий огонь, а дающая жизнь вода. Она питала землю, уносила пепел, вымывала плохое из людей и, в отличие от огня, оставляла нас живыми. Я оделась как на поиски в лес, захватила воду, фонарик, мобильник и спустилась во двор.

По тротуару текла неглубокая, но быстрая река. Чтобы набрать силу, ей нужно больше дождя. Сутки или двое, и она нальется так, что будет сбивать с ног. Одной девочке понадобилось целых полгода, чтобы решиться, но вода решительнее.

Она наверняка долго думала. В одиночестве, постоянно. Сидя у меня на кровати, гуляя по городу, отдаваясь очередному мужчине. Они все были для нее на одно лицо – тело за телом, как еда без вкуса и запаха. Кстати, еда. Было бы неплохо чего-нибудь поесть или взять с собой, подумала я, но мысль снова заскакала – от Веры к отцу, от отца к Сергею и детям, которым надо позвонить. Я не говорила с ними несколько дней, только слала сообщения: я в порядке, жива и здорова. Вера тоже делала вид, что она в порядке, а сама все время думала, как прыгнет с крыши. Или она хотела утопиться? Привязать руки к камню и войти в раскаленную от жары и пожаров воду водохранилища. А может, хотела перерезать вены, но пришедшая не вовремя мать или мой телефонный звонок помешали… И Вера спокойно, без отчаяния откладывала то, что задумала, так как твердо решила: она сделает это.

Я выбралась на автомобильную дорогу. Воды здесь было мало, и машины спешили в укрытие, легко преодолевая встречный поток. Несмотря на потоп, в городе царило оживление. Вода закручивалась в воронку над канализационными люками. Люди зачем-то прикрывались бессмысленными сейчас зонтами, озабоченно глядели под ноги. Женщины поднимали юбки, мужчины закатывали брюки выше колен. Тут и там визжали стайки детей. Одна компания мастерила плот на крыльце заброшенного магазина: десяток ребят стояли и смотрели, как один стучит молотком.

Тайфун надвигается со стороны, где восходит солнце. Он накрывает собой землю Азмуна: накрывает рыбные реки, домики с покатыми крышами. Старики уводят детей в землянки. В село поспешно возвращаются лодки. Рыбаки оттаскивают их от берега, прячут подальше от воды. Женщины снимают сети, поставленные недалеко от берега. Прячут все, что можно спрятать. Двери землянок плотно закрывают, подпирают изнутри, чтобы вода не заливала земельный пол.

Азмун не пытается остановить непогоду. Он тоже закрывается в своей землянке, чтобы переждать ее.

Вода набирала силу. Дождь стекал с сопок в котловину, в которой лежал Гордеев. Лило будто отовсюду, и с неба, и с земли, ветер задувал воду справа и слева, и от нее было так же некуда деться, как от жары и огня.

– Доеду до дома, там поставлю! – долетело из проезжавшей мимо машины. – Доеду, поставлю. Тайфун закончится, починим!

Машина уехала, и я так и не узнала, что водитель собирается чинить и куда-то ставить после тайфуна.

Я достала телефон, нашла номер Круглова. Дунул ветер, мобильник залило водой, она попала в микрофон и динамик. Однако гудки пошли. В трубке послышался бодрый голос:

– Але! Але, Сашка, ты?

– Я. Круглов, ты не знаешь…

– Сашка, Сашка, але! Тебя не слышно!

Он помолчал, дожидаясь моего ответа.

– Витя?

– Сашк, не слышно тебя. Мы в школе. В школе мы!!! В штабе! – успел проорать он до того, как связь отключилась.

Где же им еще быть, спасателям.

В актовом зале стоял страшный шум. Я даже не поняла, что происходит. Нашла Витьку, села рядом, зашептала:

– Отец ехал у Красноармеевки.

Он обеспокоенно спросил:

– Когда?

– Несколько часов назад, не помню.

– В телефоне посмотри.

Я посмотрела. Оказывается, отец звонил четыре часа назад.

Круглов выслушал меня встревоженно.

– Не знаешь, что ли? У Красноармеевки мост смыло. Что он сказал точно? Проехал ее или подъезжал к ней?

– Просто сказал – у Красноармеевки. Что там случилось?

– Мост размыло к чертям, совсем снесло. Аварийный был.

У меня ухнуло сердце, но я тут же сказала себе, что отец наверняка успел переехать на нашу сторону.

Витька расстроенно смотрел на меня.

– Там вроде пробка собралась.

– Это деревня вдоль речки?

– Да, несколько километров. Ее уж смывало несколько раз и сгорела тогда, но местные, по ходу, упоротые. Каждый раз возвращаются.

– Так что, остается ждать?

Круглов пожал плечами:

– Ну, вертолеты, может, пустят. Утром по погоде будут решать.

Он внимательно посмотрел на меня и предупредил:

– Даже не думай. Как бы тебя потом спасать не пришлось.

Я отвернулась к сцене. Люди вокруг спорили. Кто-то говорил, что в первую очередь надо вывезти людей из пригородного Медведково, которое лежит еще ниже Гордеева. Другие кричали, что надо ехать к Красноармеевке. Там в застрявших машинах дети, и вода все прибывает, а сегодня только первый день.

Витька казался отчаянно пьяным, хотя перегаром от него не пахло. Может, накурился травы или обдолбался какой-нибудь дрянью. От него разило по́том; казалось, со встречи выпускников он так и не переоделся. Читать пьяных я не любила, слишком много сиюминутных порывов и лишних эмоций. Но я сказала себе: все, хватит ждать и тянуть, делай то, за чем приехала.

Я взяла Круглова за подбородок и, повернув к себе, посмотрела в глаза. Изнутри его память была как комнатка в малосемейке. Стол, стены и пол засыпаны старыми, пожелтевшими газетными страницами. В кучах газетных обрывков я узнала запечатленные воспоминания. Они зашелестели, выбираясь из-под завалов, срывались ко мне со стен, поднимались с пола. Вера в школе, письма с бабочками на полях. На заднем дворе школы Вера показывает ему улитку на ладошке. Их с матерью квартирка, тетя Оля улыбается – Витька принес полные сумки продуктов. Он ничего не знал. Простой добрый раздолбай.

Я вынырнула обратно в шумный актовый зал. Витька смотрел удивленно.

– Ты чего вообще?

– Читала тебя.

– И что вычитала? – спросил он, но тут же отвлекся.

– На КУНГе доедем! – зло кричал усатый дядька в форме прапорщика. От волнения он привставал и тряс кулаками. – У нас тут военная часть или херня какая-то?

Рафа сегодня ничем не руководил, сидел в зале, как простой волонтер, поворачивал голову то на кричащих из зала, то на руководителей штаба.

В зал вошли несколько людей в форме.

– О, пожарники! – закричал тот же усатый мужик.

Вошедшие сели в зале.

– Пожарные-то тут чем помогут? Они по другой части, – сказал будто сам себе Витька.

– Вскочили и поехали! Делов-то, че рассуждаем? У меня там в машине сын с невесткой, внуков двое!

У собрания не было главного, как в случае с пропавшими ребятишками. В зал входили и выходили. Мужчины, женщины, все одетые, как тогда, для поисков в лесу. Но собрание ни к чему не приходило и никуда не двигалось.

– Чего все ждут? – спросила я у Витьки.

Он не ответил – спал, откинув голову на спинку сидения. Я вспомнила, что так откидывать голову нельзя – защемляются шейные позвонки, – и наклонила его голову влево на соседнее сиденье. Он открыл глаза, поерзал, уютно вытянул ноги вперед и снова уснул. Кроме пота, он пах мокрой одеждой.

Тем временем люди в зале стали организовываться. Машину решили отправить к Красноармеевке и там попытаться выручить застрявших.

– Запертые они там, запертые! – продолжал кричать усатый дядька. Сейчас он не выглядел злым, усы у него обвисли, и сам он казался несчастным человеком, готовым расплакаться. – Сзади машины рубанулись, не могут они ни вперед, ни назад.

Все машины и людей распределили по трем деревням: Красноармеевка, Медведково и Кедровый угол. Я оглянулась на Круглова, когда выходила из актового зала: спит, повернул голову в другую сторону и улыбается как будто мне вслед.

У ворот школы стоял КУНГ. Тем, кто вызвался ехать в Красноармеевку, велели садиться. На высокие ступеньки меня подсадил усатый, а сверху протянул руку Рафаиль.

Мы расселись быстро; всего было человек пятнадцать. Едва захлопнулась тяжелая железная дверь, машина тронулась. Пока грузовик, покачиваясь из стороны в сторону и приседая на ямах, тащился по городским улицам, я рассмотрела остальных волонтеров. Все мужчины, кроме меня. Главный здесь все-таки был – человек лет пятидесяти, в военной форме без знаков отличия. Офицер, судя по манерам и правильной речи и еще по тому, как почтительно говорил с ним усатый прапор. Потом я заметила, что все мужчины, кроме Рафаиля, были на одно лицо. Лет по пятьдесят, загорелые, выше меня на голову, крепкие. Похожие на основательные дубы с уходящими в землю толстыми корнями. Голоса у всех были одинаково низкие и хриплые то ли от курения, то ли от криков. Я поняла, что это военные из соседней с городом части и машина тоже оттуда.

Они громко говорили между собой, перекрикивая шум мотора. Для меня все сливалось в сплошное воронье карканье. Машину мотало из стороны в сторону, я то и дело хваталась за сиденье, чтобы не упасть. Все шесть окон, по три с каждой стороны, были высоко, даже стоя не увидишь, что за ними. На потолке тускло светила лампа накаливания, свисавшая на синей пуповине провода. Ее болтало туда-сюда, когда мы проезжали ямы.

Пассажиры перекрикивали друг друга, шипела матом рация, машину то осыпало дождем, то обдувало ветром, который со свистом врывался в изгрызенные ржавчиной углы. В задней части кузова висели кабели, старые телефоны, стояло несколько шкафов, закрытых на небольшие навесные замки.

– Как отменили!? Как, сука, отменили? Какое им, блядь, утро!? – Голос главного перекрыл общий гомон и свист ветра.

Все замолчали и прислушались. Главный отнял от уха огромную, с кирпич, рацию:

– Вертолеты развернули. Боятся, что не сядут. Шквалистый ветер и дождь.

– И стемнеет скоро, – прохрипел усатый. – Правильно сделали, как надо.

Я с удивлением посмотрела на него. Казалось, что он должен расстроиться или разозлиться, но усатый принял новость спокойно и сидел на своем месте, пока военная машина катила туда, где были окружены водой его сын, невестка и внуки.

– Так, пока едем – инструктаж по технике безопасности, – сказал главный, вставая в проходе.

В конце фразы машину тряхнуло. Судя по всему, мы свернули на гравийку в объезд основной трассы. Офицер схватился за спинку сиденья и удержался на ногах.

– Фонарики и воду держать при себе. Стемнеет – не расходимся. Все держимся близко к машине, чтобы при необходимости эвакуироваться максимум за пять минут. В остальном люди тут, как понимаю, опытные. Будем действовать по ситуации. Просто… просто… – Он не находил слов.

– Просто не быть идиотами? – подсказала я.

– Точно, – он благодарно посмотрел на меня. – Не будьте идиотами.

Главный сел на свое место, рация снова стала шипеть матом, и все вокруг громко заговорили, перекрикивая шум мотора. Я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на том, с чем придется столкнуться на месте, но чертова привычка думать кадрами из кино показывала мне эпизоды.

Мы с Рафой в сердце тайфуна. Я держу Рафу за руку, и его вот-вот унесет река. Он признается, разжимает руку – и я вижу его благодарное лицо. Рафу подхватывает поток, в котором несется вода, грязь, деревья и ветки.

Спустя час адской тряски и раскачивания лампочки меня начало подташнивать. Все вокруг затихли. Кто-то тоже пожаловался на тошноту, но в ответ получил только «терпи, не до тебя сейчас». Усатый прапор сидел, не двигаясь и не сгибаясь, смотрел прямо перед собой. Рафа ерзал, оглядывался то на военных, то на меня. Я думала, вернее, надеялась, что у него есть причина оглядываться, что сегодня я доберусь до него и узнаю, что рассказала ему Вера и был ли он тем вторым, кто поднимался с ней на крышу.

Я закрыла глаза, и картинки, мои вечные спутники, снова замелькали перед внутренним взором.

– Все, выгружаемся, – гаркнул голос, и я очнулась.

Машина стояла под наклоном вперед, в сторону кабины водителя.

– Поближе подъехать не мог? – заорал командир в окошко водителя, и от его крика мир стал окончательно реальным.

Тени превратились в людей. Зарево, Вера и Рафа исчезли.

– Куда тебе поближе, епа-мать? – рявкнул на командира водитель. – Не выедем, если вода попрет. Людей угробить хочешь?

– Оборудование неподъемное! Сам его потащишь?

– Вываливайте, нах, из кабины и на себе тащите! У меня инструкция!

– Я тебе в части, сука, покажу инструкцию, – мрачно сказал офицер, отворачиваясь от окошка.

Пассажиры поднялись и стали одеваться. Я начала натягивать куртку, которая должна была быть непромокаемой, потому что внутри светился значок Gore-Tex. Но она оказалась мокрой и внутри, и снаружи. Я с отвращением стянула ее с себя и оставила на сиденье. Кроссовки тоже промокли насквозь. Хорошо, что сейчас тепло, – вряд ли простужусь.

Железная дверь кузова с лязгом открылась и грохнулась о стену. Я отказалась от поданной руки и спрыгнула на землю сама. Пока доставали оборудование и распределяли, кто и что понесет, я прошла вперед по дороге и в тусклом дневном свете увидела деревню.

Узкая двухполосная дорога вела вниз и вправо, поворачивала за сопку. Чуть подальше стоял дорожный знак – надпись «Красноармеевка» на белом фоне. Еще ниже вилась река, на одном берегу теснились деревенские домики с участками, огороженными деревянными заборами. В этом месте сопки были безлесные, и вид открывался предельно ясный. Дождь чуть поутих, и стало видно, как сильно разлилась река, как подобралась к фундаментам нижних домов. Деревня в дневной час выглядела пугающе пустой. Не лаяли собаки, не шмыгали во дворах кошки.

– Намастрячились от воды уходить. Скотину в самый высокий сарай, – усатый прапор, подошедший ко мне, показал на стоявшие рядом два амбара, – а сами по родне в деревни али в город.

– Оставляют скотину на несколько дней? – удивилась я.

– Да какая там скотина. Никто уж не держит, как раньше. Коров нет, курей на всю деревню два десятка. Ушастых не разводят, уток-индюков тоже держать накладно.

Прапор рассказывал обстоятельно. Наверное, хозяйственный, знает, что к чему, может, сам держал кур или кроликов где-нибудь на даче под Гордеевым.

– А кошки и собаки? – спросила я.

– Эх, душа моя, – вздохнул он. – За людей беспокойся, а не за собак с кошками.

Дождь набирал силу, ветер то налетал порывами, то обманчиво затихал, и тогда становилось слышно, как капли стучат по асфальту и траве. Я, не дожидаясь, пока спасатели соберут оборудование, стала медленно спускаться по крутому изгибу дороги. На полпути передо мной открылась красивая и одновременно ужасная картина.

Дорогу в самом низком месте перебегала река. Там, где раньше был короткий узенький мост, на котором не могли разъехаться две машины, бурлил пенный поток. От моста не осталось вообще ничего – ни знака, ни указателя с названием реки. Река перерезала дорогу на две части. Дальше, вверх и направо, стояли машины, некоторые – со включенными фарами. Встречка тоже забита, как будто все развернулись, чтобы ехать обратно, но что-то им помешало. Я увидела машину отца. В тот момент, когда меня догнали остальные, с оборудованием и веревками, водители засигналили, начали выскакивать и махать нам. Отец тоже выпрыгнул из машины, долго вглядывался, словно не мог поверить, что это я, а когда убедился, замахал обеими руками.

Глава 27

Провал не выглядел большим. Переполненная дождем река вскипала на повороте, но люди и машины были совсем близко, метрах в тридцати, и от этого смытый мост казался незначительной проблемой. Ведь вот же они, люди по ту сторону, кричат и машут нам, и мы слышим, как они говорят: «Приехали» и «Наконец-то».

Я направилась туда, где асфальт соприкасался с водой, но меня жестко оттащили за шкирку, я едва удержалась на ногах.

– С ума сошла? Дорогу размыло, а она лезет!

Офицер, а это был он, вытолкал меня подальше и повыше.

– Откуда ты вообще такая? Кто взял? – спросил он и, не дождавшись ответа, крикнул остальным: – Кто ее взял?

– Я, – мрачно ответил Рафа, без эмоций наблюдавший сцену.

Офицер за локоть вывел меня с дороги на обочину и отпустил.

– У меня там отец, – сказала я ему.

И, подтверждая мои слова, с другого берега раздался протяжный свист и крик отца:

– Э-э-эй, начальник, давай полегче!

Начальник обернулся и посмотрел на отца. Это как будто убедило его в законности моего присутствия. И он продолжил разговор с коллегами. Они обсуждали веревочную переправу, говорили, что это единственная возможность вытащить всех, потому что с обратной стороны ехать за ними долго, да и некому: все люди и техника заняты, восток накрыло тайфуном еще раньше.

– Эй, все живые у вас? – крикнул офицер противоположному берегу.

– Все! Всех вытащили! – ответили ему.

– Раненые есть? Переправиться сможете?

– Сможем, сможем! Давайте скорее!

Люди по ту сторону реки не решались спуститься, стояли, сгрудившись, повыше отцовской машины. Они внимательно наблюдали за нашими действиями. И хотя смертельная опасность им не угрожала, все выглядели встревоженными и напуганными. Их было сорок пять. Восемь детей. Усатый прапор, не отрываясь, смотрел на внуков, мальчика и девочку, которых обнимала высокая женщина, рядом с которой топтался такой же высокий муж.

Кто-то свистнул нам с той стороны, чтобы привлечь внимание. Вояки нехотя обернулись.

– Эй, а че вертолетом не полетели? – крикнул один из мужчин.

– Ветер потому что, – ответил усатый, не отрывая взгляда от внуков.

– Чего?

– Жирно больно – за тобой вертолет присылать! – крикнул офицер.

На той стороне засмеялись, и общее напряжение спало.

Я вклинилась в круг, где обсуждали переправу. Собирались привязать веревки к единственному дереву с нашей стороны: это был молодой дуб, довольно крепкий, но он стоял на резком склоне в пяти метрах от воды. Думали подогнать КУНГ, но тут неожиданно стал материться до сих пор молчавший Рафаиль:

– Какой, еб вашу мать, КУНГ? Ну какой КУНГ? Блядь, пока вы, сука, обсуждаете, вода на палец поднялась. Цепляйте тут за дерево, а там за отбойник.

– Не выдержит отбойник, – авторитетно сказал кто-то из толпы.

– Бетонный, на рейках? Выдержит. Машины на ударе выдерживает, а этих тем более. – Рафа кивнул в сторону людей на том берегу, которые прислушивались к нам сквозь шум дождя.

Все как-то сразу послушались, пошли собирать веревки и карабины для пассажиров. Рафа распоряжался, что взять. Один из военных прикрепил другой конец веревки к ледорубу и, размахнувшись с пол-оборота, кинул на противоположный берег. Ледоруб упал всего в полуметре от воды на той стороне. Люди бросились, чтобы подхватить веревку, но командир заорал страшным голосом:

– Назад! Берег обвалите!

Все поспешно отошли даже дальше, чем стояли прежде.

Военный подтащил ледоруб к себе, снова размахнулся и кинул. На этот раз он улетел далеко, почти до первой машины, и отец подбежал и схватил его.

– Обвязать вокруг отбойника можешь? – крикнул ему офицер.

Отец коротко кивнул и стал завязывать узел. В его быстрых, хищных движениях я снова уловила повадки бывшего зэка – и отметила это просто так, для себя, не стыдясь перед остальными, как было раньше.

Вояка с нашей стороны завязал другой конец веревки вокруг дуба, проверил, насколько сильно она провисает.

– Ну, кто первый? – спросил он, оборачиваясь.

Мужчины все были крепкие, высокие.

– Давайте меня, – сказала я, и все на меня посмотрели. – Я умею переправляться. И вешу меньше всех.

– Сколько?

– Сорок восемь, – соврала я, хотя весила все пятьдесят пять.

– Давайте, правда, ее, – подал голос Рафа. – Если течением снесет, легко вытащим.

– Как переправляться, знаешь? – спросил командир, протягивая мне веревки и карабины.

– Учу подростков скалолазанию, – ответила я. – Надо переплыть и закрепиться.

Отец понял, что я полезу первой, и взволнованно заходил туда-сюда у отбойника с веревкой.

– Знаешь, как цеплять людей с той стороны?

– Знаю, но, думаю, понадобится помощь. Нужен кто-то из вас. Я не работала в чрезвычайных ситуациях.

– Я пойду следом, – сказал Рафа. – Я все умею.

– На. – Офицер сунул мне в руки подготовленную каску.

Внутри нее оказались прикрепленный коробок спичек и сложенный в несколько раз газетный лист. Я надела и подтянула каску. Рафа быстро сделал подвес, я продела в него ноги, и Рафа завязал у меня на запястье конец второй веревки, которую я должна была доставить на тот берег.

Я вздохнула и, перебирая руками, потащила саму себя по переправе. С другого берега, замерев, на меня смотрели люди. Веревка провисла сильнее, чем я думала, и я сначала по колено, а потом по пояс оказалась в довольно сильном течении. Оно сносило меня вправо, в мутной воде плыли ветки и листья, но страшно не было. Я быстро перебралась на другой берег, придерживаясь за переправу, дошла до отбойного столбика. Меня подняли на ноги. Отец вблизи казался постаревшим и перепуганным, хотя ничего особо ужасного не происходило: всего лишь авария, тайфун и размытый мост. Но тогда и я подумала: какое счастье, что он в тот момент не ехал по мосту.

Мы закрепили вторую веревку, и Рафа скоро тоже оказался на нашей стороне. Проигнорировав приветствия и благодарности, он стал коротко инструктировать людей: в каком порядке эвакуируемся, что делать.

– За час должны все перебраться, – говорил он.

Люди побежали к машинам за документами и деньгами. Когда все вернулись, Рафа первым делом стал прицеплять высокую мать с трехлетним мальчиком, невестку и внука усатого прапора. Но мальчик запросился в туалет, мать шлепнула его, он стал реветь, упал на землю и задрыгал ногами. Мать потащила его за машину, а Рафа принялся переправлять отца и дочку постарше.

Наша сторона постепенно пустела. Мы с отцом сели в его машину погреться и посушиться, но скоро вышли, потому что на берегу оставалось совсем немного народу. Переправленных на другой берег подхватывали и вели к грузовику. Просившийся в туалет мальчишка бился в истерике. После туалета он захотел поесть и попить, потом на ручки, потом с ручек. Стало ясно – боится реки. Рафа велел им с матерью сидеть рядом и смотреть, как переправляются другие, чтобы мальчик увидел – ничего опасного нет. Они сидели спиной к нам на капоте передней машины, мать то и дело показывала пальцем на переправу, на другой берег и что-то говорила, а сын закрывал лицо ручками, отворачивался от реки и плакал.

Когда мы с отцом вышли из машины, я попыталась успокоить малыша, но вызвала только новый взрыв истерики.

Последний, кто был перед этими двумя, коснулся земли на той стороне реки. Мать сказала мальчику, что пора. Он заревел. Рафа готовил переправу, подтягивал узлы и проверял карабины.

– Может, ты с ним? – предложила я.

Он неуверенно ответил:

– Даже не знаю. Если начнет истерить на переправе, мамаша может не справиться.

Но женщина твердо сказала сыну, что хватит, иначе она полезет на другой берег к дедушке и папе с братом, а он, Антоша, останется здесь один. Антоша возразил, что можно переплыть реку на лодке, но мать объяснила, что в такой дождь лодки не плавают, а переворачиваются и тонут. Она говорила неторопливо, обстоятельно, как будто у нас было в запасе минимум полгода. Рафа нервно оглядывался на линию между зеленью сопок и серебряной плоскостью воды, и я не понимала, чего он боится.

Мать пристегнулась к переправе, и Рафа за секунды пристегнул мальчика, проверил крепления и направил их к реке. Мальчишка закрыл лицо руками и для верности, чтобы точно ничего не увидеть, уткнулся матери в плечо. Мать ловко перебирала руками, и, глядя на ее сильные уверенные движения, я подумала, что она, должно быть, бывшая спортсменка. Баскетболистка или волейболистка.

Я наблюдала за переправой. Рафа вдруг выпрямился, охнул и простонал:

– Еб вашу мать, что ж вы делаете, что делаете, уроды!?

Он смотрел против течения реки, в сторону пустой Красноармеевки. Спортсменка с ребенком застыла на месте. Вал высотой в полметра двигался в нашу сторону с какой-то невероятной скоростью, быстрее, чем сама река.

– Что это? – крикнула я.

– Быстрее давай, че тормозишь?! – заорал Рафа женщине на переправе.

Она судорожно, не сводя глаз с волны, мощными движениями стала снова переправляться. Антоша убрал руки от лица и смотрел туда же. Он не испугался и не заплакал, просто не понял, что происходит. На том берегу к ним побежали, протягивая руки, дед и муж, но командир отогнал их чуть ли не пинками:

– Назад, назад! Всех смоет!

Волна все-таки настигла их, когда оставалась четверть пути. Я услышала, как мать крикнула сыну: «Вдохни глубже!» – и через секунду на поверхности осталась только верхняя веревка переправы, красный карабин и сжимающая его женская рука. Мать с сыном снесло по течению, веревку дергало и болтало, и мы ничего не могли сделать. Но напор ослаб, хоть уровень воды не изменился. Из-под воды появилась вторая рука: женщина подтянулась вверх. Мальчик кашлял, мать тяжело дышала. Она рывками подтягивалась ближе к тому берегу, в одном месте соскользнула, и оба снова скрылись под водой. Но она подтянулась наверх и скоро, найдя опору под ногами, добралась до тонкого дуба, корни которого уже размывал мутный поток. Там ее и кашляющего, насмерть перепуганного мальчишку подхватили военные.

В тот же миг поток агрессивно зашумел, забурлил, вода снова стала подниматься. Мы отошли вверх на несколько метров. Вода взлетела по асфальту, коснулась моих кроссовок. Мать и сына отстегнули и повели наверх. С нашей стороны вода коснулась колес первой машины – и замерла.

– Что это было? – спросила я, когда все отдышались и стало понятно, что никто не умрет.

– Воду спустили. Из водохранилища, – сказал Рафа. – Или плотину прорвало.

– Оно же далеко.

– Не из нашего. Здесь еще одно. Напрямую километра два.

– Так а че ж мы теперь? – спросил отец.

Очень несчастный промокший старик с татуировками на руках, из переднего кармана спортивных брюк торчит паспорт в потертой кожаной обложке – сунул перед тем, как мы вышли из машины, чтобы переправиться на другую сторону. Между редкими седыми волосами, стрижеными ежиком, стекают на лоб капли, и он вытирает воду тыльной стороной ладони.

Военные на той стороне осматривали оба берега – видимо, думали, как вытащить нас. Но Рафа крикнул:

– Уезжайте! Увозите их! Продержимся до вертолета!

Не знаю, услышали ли они нас. Дождь припустил сильнее, а ветер, как пьяный, метался туда-сюда. Люди на том берегу начали неуверенно подниматься вверх, за поворот, где стоял КУНГ, то и дело оглядываясь, особенно те, кого мы успели переправить.

Река словно поняла, что обыграла нас, забурлила, закрутила водовороты, стала подниматься на глазах. Мы отступали, и река становилась опаснее, а люди по другую сторону – дальше.

Они скрылись за поворотом, а мы остались.

Глава 28

Как только за поворотом исчез последний спасенный, тайфун стал бушевать сильнее. Ветер рвал волосы и мокрую одежду, кидал в нас воду, будто окатывал из ведра.

– Сядем в машину, переждем! – крикнул отец.

– Прогноз на неделю ливня! – Рафу было едва слышно сквозь рев ветра и дождя.

Налетевший шквал чуть не сбил нас с ног, вода полилась в лицо. Мы присели у отцовской машины, кашляя и отплевываясь, но ветер не утихал, разошелся так, что мы не могли дышать и хватали воздух ртом. Когда порыв чуть стих, отец быстро встал, распахнул дверцу машины. Мы с Рафой запрыгнули на заднее сиденье, и отец захлопнул за нами дверь. Он стал обегать машину спереди; новый порыв застал его напротив лобового стекла. Ветер замедлил его движения, отец двигался будто мим, преодолевающий невидимую преграду. Когда он добрался до водительской дверцы и распахнул ее, туда ударил, словно в парус, следующий порыв ветра – и потянул машину вперед, к реке. Она глухо стукнулась в зад соседнего автомобиля, стоявшего у самой воды, и остановилась. Переждав порыв, отец запрыгнул в кабину и захлопнул дверь. Отряхнул воду с волос и головы, оглянулся на нас:

– Живые?

Мы промолчали. Он завел машину и включил на полную мощность обогрев.

Несколько минут мы сидели молча и наблюдали, как ветер кидает в лобовое стекло дождь и как понемногу, сантиметр за сантиметром, поднимается река.

– Прогноз на неделю – ливень. Трехмесячная норма, – повторил Рафаиль.

Отец оглянулся и вздохнул:

– Попали мы, ребята.

– Надо уходить из машины, – сказал Рафа. – Вода поднимается.

– Палатка в багажнике есть, – ответил отец.

– Большая?

– На троих хватит.

Рафа покачал головой:

– Ставить негде на таком ветрюге.

Отец оглядывался назад, но весь обзор закрывали плотно стоящие до подъема машины.

– Сбегаю посмотрю, может, кто ключи в машине бросил. И за сопку загляну.

Он дождался, когда кончится очередной порыв, и выскочил. Я оглянулась – отец бежал, пытаясь открывать все машины подряд. Начинало темнеть. Только я нашла силы, чтобы поднять голову и сказать, что надо выходить из машины, брать вещи и подниматься, как с переднего сиденья ко мне обернулась Вера:

– Спроси у него.

Она мгновенно исчезла, а я осталась сидеть, подавшись вперед, с открытым ртом.

– Что такое? – спросил Рафа, не отрываясь от подголовника.

– Расскажи, что было, – попросила я.

Он молчал. Конечно, он сразу понял, о чем я. Несколько минут мы слушали свист ветра и звук хлещущей по машине воды.

– Знаешь, тут много аварийных мостов, – произнес наконец Рафаиль.

Я вздохнула. Знакомый тон, которым люди обычно начинают нужное только им откровение. Но Рафе хотелось рассказать мне что-то, более важное для него, чем история с Верой. Поэтому я загнала свое недовольство подальше и снова откинулась на кресле, показывая, что слушаю.

– Давно уже. – Раф замолчал, пережидая очередной порыв ветра. – Лет десять назад стали рушиться. Проедет большегруз – и нет моста.

Он снова помолчал, наблюдая в зеркало заднего вида, как отец мечется от одной машины к другой. Вера снова появилась на переднем сиденье и, обернувшись, внимательно смотрела на Рафу. Я закрыла глаза, чтобы не видеть ее обрезанных волос и обломанных ногтей.

– Она всегда гоняла, как сумасшедшая. Никого не слушала. Я говорил: «Держи дистанцию». Они ехали из Хабаровска. Потащила сына, пять лет ему было, в детский театр этот, кукольный. Встали рано, он орал, что не хочет ехать. Конечно, зачем пилить четыре часа ради кукол. Посмотрели – и обратно. А тот грузовик… Она не держала дистанцию, никогда. А я всегда говорил. И потом долго еще злился на нее – сама виновата, угробила себя и сына. И эта злость, знаешь, она только через год отпустила. До этого я так злился, так ее ненавидел. Даже не плакал на похоронах. А потом, когда отпустило, мне Вера стала сниться.

Вот так поворот. Лицо у Рафаиля горело, глаза блестели – должно быть, он начинал заболевать. Он смотрел прямо на Веру, но не видел ее.

– Вера? – переспросила я.

– Да. И сны такие… Как будто на самом деле. Вот она, вот я. Зовет меня, разговаривает.

– Что она тебе говорила? – ревниво спросила я.

Со мной Вера в снах не разговаривала.

– Не знаю… не помню. Какая разница, она же мертвая.

Рафа оставался в реальности, понимал, что Вера мертва, а я видела ее как живую и верила, что она рядом.

– Приходила, говорила со мной. Такой сон, когда понимаешь, что спишь и все слышишь – как машины проезжают, как работает телевизор у соседей.

– Что тогда случилось? – спросила я.

– Большегруз ехал. Мост под ним провалился. А они влетели прямо под него – и вместе с ним в реку.

Он откинулся назад и замолчал. А я смотрела кино: в заполненной водой машине бьются женщина и маленький мальчик.

– Она еще приходит к тебе? – спросила я.

– Нет, не приходит. Года полтора снилась, потом перестала, как отрубило. И знаешь, что самое обидное? – Рафаиль посмотрел на меня и улыбнулся, лицо у него было измученное. – Она приходила, а жена с сыном – ни разу. Если бы я мог увидеть их еще хоть раз, хотя бы во сне. Но снилась только Вера.

– Что ты чувствуешь? Вину? Злость?

Он пожал плечами. В этот момент дверь со стороны водителя распахнулась, и отец заглянул в машину. Он собирался что-то сказать, но не успел. Ветер, как в прошлый раз, потащил машину вперед, к реке. Отец уперся обеими ногами и заорал, чтобы мы вылезали. Но мы сидели, будто парализованные, и смотрели, как машину перед нами утаскивает в воду. Толчок – это ударилась о наш багажник та, что стояла сзади. И все автомобили на склоне потянуло силой ветра в серую водяную муть. Я схватилась за спинку переднего сиденья и откинулась назад, подальше от воды, хватая воздух ртом, будто уже тонула.

Рафа единственный не растерялся. Он распахнул дверь и с трудом вылез. От этого машину еще сильнее потащило вперед. Передние колеса стоявшего впереди автомобиля уже скрылись в мутной серой воде.

Сначала Рафа оторвал отца – тот все еще пытался удержать машину, сопротивляясь ногами. Рафа расцепил его руки, что-то крича прямо в ухо, и отец бросился открывать багажник. Внедорожник позади мешал. Тем временем Рафа нырнул ко мне и почти силой выволок наружу. Мокрая одежда мгновенно заледенела. Несколько секунд я стояла как в забытьи. Обхватывала себя руками, но тут же отпускала: от прикосновения к телу мокрой ткани становилось еще холоднее. Рафа потащил меня вверх по дороге.

– Подождите! – крикнул отец.

Ему удалось открыть багажник. Он кинул нам сверток:

– Держите!

Я подхватила легкий сверток с палаткой. Отец кинул что-то Рафе, потом достал из багажника ружье и побежал следом за нами. Дождь внезапно прекратился, но ветер усилился и по-прежнему то и дело менял направление.

Я вспомнила, что оставила в машине каску, а в ней – спички. Сорвалась обратно, залетела в машину, схватила каску и, размахивая ею, побежала за Рафой и отцом, подгоняемая ветром в спину.

– За сопкой лес, там укроемся! – крикнул отец.

За спиной раздался скрежет. Мы оглянулись. Три передних машины со скрипом сползали к воде.

– Джип на ручник не поставили, – сказал Рафа.

Первая машина была в воде уже по кабину. Поток поворачивал ее влево, увлекал за собой. Она нехотя разворачивалась – задние колеса еще стояли на асфальте, но река победила. Легкая серебристая машинка наклонилась вправо, оторвалась от асфальта и, подхваченная потоком, медленно поплыла вниз по течению. От ее покорности, от того, как спокойно все произошло, я застыла и затряслась от ужаса, а потом побежала за ушедшими вперед отцом и Рафой. Ветер ударил в лицо, перехватило дыхание. Чтобы переждать порыв, я присела, закрыв голову руками. Тем временем они перевалили верхнюю часть сопки и скрылись по ту сторону. Я в последний раз посмотрела на серебристую машинку. Она зацепилась за что-то, вероятно за веревочную переправу, и теперь поток медленно разворачивал ее обратно. Машина набирала воды и скоро должна была утонуть.

Перевалив за вершину, я почти сразу наткнулась на отца и Рафаиля. Они стояли перед лежавшим на боку небольшим грузовым фургоном. Он перекрывал собой всю узкую двухполосную дорогу, по обеим сторонам которой тянулись глубокие канавы. Одна машина попыталась объехать фургон, но забуксовала из-за камней или скользкой травы. Ее бросили с распахнутыми дверями, и за ней тянулись два жирных коричнево-зеленых следа – земля вперемешку с травой.

Мы стали обходить упавший грузовичок по канаве. Под высокой травой хлюпало. Кабина водителя была целой – видимо, выбрался через окно.

– Что с водителем? – прокричала я отцу.

Он обернулся через плечо:

– Ничего дураку не сделается. Локоть ободрал.

То и дело останавливаясь, чтобы переждать порывы ветра, мы спускались с сопки. Навстречу нам на склоне поднималась тайга. Она поднималась от высокотравья, за ним стояли кусты орешника, из-за которого выглядывал боярышник. А за ними тянулись кедры и ели.

– Стойте! А если деревом накроет? – спросил Рафа.

– Не накроет, – заверил его отец. – Не такое выдерживали.

В непроходимую, казалось бы, чащу вела тропинка, начинавшаяся от кустов.

– Грибники протоптали, – объяснил отец.

Спускаться по траве было тяжело, я то и дело оскальзывалась. На входе в лес ветер как следует ударил меня в спину, прощаясь. Тайга сразу сомкнула над нами ветви, и стало темно. Вглубь вела довольно утоптанная тропинка, и через какое-то время мы остановились перед ручьем, в который стекались более мелкие ручейки с двух сопок.

– Давайте обратно повыше, – велел отец.

Мы стали подниматься обратно. В лесу было тихо, хотя верхушки деревьев мотала из стороны в сторону невидимая сила. На нас сверху падали редкие капли.

– Может, хватит уже? – спросила я. – Куда мы идем?

Отец, словно не услышав, свернул в чащу. Мы с Рафой пошли следом и оказались на небольшой полянке, окруженной четырьмя елями. Ветви их были высоко над землей, хотя обычно стелились низко: в детстве я любила подлезть под них и спрятаться. На этом пятачке, на который сверху светил квадратик неба, мы и начали ставить палатку. Она разложилась, словно гигантская гусеница. Тамбур, два отделения внутри. Отец называл их «комнаты».

Я забралась внутрь первой, почему-то ожидая, что там перестанет противно знобить. Не перестало. В палатке было тише, но не теплее.

– Может, в той машине, на обочине, оставили ключи? – спросила я, выглядывая наружу.

– Нет, – ответил отец. Он накидывал на палатку что-то вроде тонкого дождевика. – Ключи с собой увезли.

Потеряв надежду погреться, я вернулась в палатку и села на пол в одном из отсеков. Джинсы прилипли к коже, противно мокрые, кофта на спине обдала холодом. Захотелось есть и, как ни странно, пить, хотя от одной мысли о воде меня тошнило. Я вышла из палатки и сказала отцу:

– Пойду за дровами, замерзла.

Рафа пристраивал старую отцовскую железную кружку под низко висевшими листьями куста. С них, капля по капле, падала со звоном вода.

Я прошла мимо и углубилась в лес. Он мгновенно поглотил все звуки – и шорох накидки, пристроенной отцом на палатке, и голос Рафы, который о чем-то спрашивал.

Я набрела на кучу валежника, вытащила две длинные корявые ветки, обхватила и поволокла за собой. Бросила обе ветки перед отцом и отправилась обратно, к сухой куче. Отец уже устраивал костер: ломал дрова ногами и складывал на безопасном расстоянии от палатки. Из леса вынырнул Рафа, кинул отцу охапку валежника, спросил:

– Близко к деревьям. Не полыхнет?

– А черт его знает, – задумчиво ответил отец. – Согреться-то надо.

Он разжигал огонь: составлял конусом дрова потолще, ломал тонкие веточки для растопки. Чиркнул спичкой, поднес ее к щепкам, низко наклонился, подул. Костер задымил, но огонь не разгорелся. Отец чиркнул второй спичкой. У него были свои, но я достала каску, в которой, кроме коробка, был еще небольшой кусок газеты. Протянула бумажку отцу. Он взял, осторожно скомкал, подложил в костер, и он разгорелся, и горел горячо и ровно, и падающие сверху редкие капли дождя не мешали ему.

Я села близко, сунула руки чуть не в самый огонь. Дрожь не проходила, добавилась еще противная резь в глазах, в горле царапало. Я подкинула веток в костер, и он разгорелся, огромный, жаркий.

– Не кидай много, дерева займутся, – коротко сказал отец и ушел за дровами.

Рафа приносил дрова, ломал, подкидывал в огонь и уходил за очередной порцией. Я не понимала, почему они с отцом не сядут погреться, ведь тоже, наверное, промокли насквозь, наверняка простудятся.

Незаметно наступила темнота. Сверху небо было еще светло-серым, хотя и там, за пределами леса, близилась темная, поливаемая дождем и обдуваемая пронизывающим ветром ночь.

Я нашла в темноте кружку, которую Рафа поставил под воду, выпила все, что туда накапало, и поставила обратно под листья. Вернулась, легла у костра, положив руку под голову. Отец с Рафой куда-то подевались. Стояла тишина, в которой громко гудел костер, потрескивали дрова, раздавались редкие шлепки капель по листьям.

Я уснула, и мне привиделся какой-то неразборчивый бред. Я то горела, то тонула, то умирала от жажды на берегу быстрой мутной реки. Разбудил меня разговор и произнесенное вслух мое имя. Я с трудом открыла глаза.

У костра сидели отец и Рафа. В оранжевом свете я увидела еще людей, которые стояли над нами, и от удивления приподнялась. Но это оказались развешенные на ветках для просушки куртки. Вверху шумели от сильного ветра деревья, вдалеке гремел гром, и сверху небо иногда освещалось молниями. Шелестел дождь. Он не падал с неба, но стекал с деревьев, с листьев и веток. Пока я спала, земля промокла, и бок, на котором лежала, снова стал мокрым, хотя до того, как задремать, я успела просушить одежду.

– Спать будем по очереди, – сказал отец. – Вы сейчас идите. Разбужу. Высижу сколько смогу.

– Есть какая-нибудь еда? – скрипуче спросила я.

– На. – Отец протянул мне хлеб.

Я трясущимися руками взяла кусок с коричневой корочкой. Хлеб был пористым, кисловатым и очень вкусным, и, несмотря на голод, я долго жевала его, растягивая удовольствие.

Костер шипел. На него сверху скатывались ручейки воды, но высыхали, не добираясь до сердцевины. Рафа смотрел на пламя, потирая ладони. Вера вышла из леса, присела между отцом и Рафой, протянула руки к огню, взглянула на меня.

– Спроси у него. Спроси обо мне. Он все расскажет.

Рафа дернул плечом, отгоняя кружившего над ним комара. Потянулся к куче дров за поленом.

– Это ты был с ней на крыше? – спросила я, глядя в костер. – Скажи, что там было? Что она говорила перед тем, как спрыгнуть?

Рафа посмотрел на меня с недоумением, и уже по одному его взгляду я поняла, что нет, не он, что и тут я ошиблась.

– Ты знал, что случилось зимой, – продолжала я.

Я не могла остановиться. Сегодня все должно было проясниться. Рафа никуда не денется, никуда, и расскажет, что же произошло тогда, в девяносто девятом. Вера пошевелила кроссовкой полено, прогоревшие дрова провалились, костер распался и горел низко от нескольких кусков.

Рафа медленно потянулся за дровами, взял три небольших полена, положил в огонь. Я ловила его взгляд, но натыкалась на все ту же холодную стену. Она надежно защищала Рафу от таких, как я. Снаружи загудел, завизжал ветер. Так громко, что мы, все трое, подняли головы и посмотрели вверх. Ураган мог зацепить деревья, и они один за другим могли повалиться, навсегда укрывая нас своей богатой кроной, толстыми стволами и жирными корнями, вывороченными из земли. Но ничего не случилось. Порыв ветра усвистел дальше, деревья над нами успокоились, перестали раскачиваться и визгливо скрипеть.

– Кто тебе рассказал? – спросил Рафаиль.

– Леня.

Рафа молчал.

– Почему вы не сказали мне? – прошептала я. – Я помогла бы.

– Я не знал, что делать, – сказал Рафа, и я с облегчением увидела, что он плачет. Он оплакивал Веру. – Она пришла тогда, как я понял, после Лени, ночью. Мы думали, что-то случилось, открыли, а там – Вера. Пьяная, еле держалась на ногах. Стояла на площадке, отец сначала не пустил в квартиру. Потом я ее все-таки затащил. Вся растрепанная, одежда порвана. Родители ушли к себе, отец все ругался, хотел ее выгнать… Ну, ты помнишь, какой он был. Мать его еще долго успокаивала…

Я вспомнила о своем отце, сидящем напротив. Он немигающими глазами смотрел в костер. Уйти не мог, было слишком холодно, да и пообещал ведь дежурить первым. Я пожалела, что он, не желая того, узнает всю нашу историю.

– Она зашла ко мне в комнату, плакала, я не мог ее успокоить. Все время ходила туда-сюда, не раздевалась, не садилась. Я, конечно, понял, что случилось. И онемел… Не знал, что сказать. Как помочь. Столько ее слез осталось на моем ковре. Потом летом мать заставила его постирать. Я стирал и думал: вот сейчас смою ее слезы, и ничего у меня не останется. Стирал и плакал, первый раз за все время.

Рафа говорил торопливо. Я поняла, что он никому раньше этого не рассказывал. Молчал, хранил в себе Веру и ее слезы.

– Она не успокаивалась, а я так хотел помочь. Сказал, давай пойдем в милицию. Она как будто не слышала. А потом развернулась и просто ушла. Понимаешь? Взяла и ушла. Я… потом еще звонил, приходил. А она улыбалась и говорила, что все нормально, ничего не надо делать. И говорить никому тоже не надо.

– И ты послушался…

– Мне было шестнадцать, – прошептал Рафа.

Все просто, понятно и оттого – еще более невыносимо. Ветер снаружи снова разошелся, запел, засвистел, и от него сорвался и упал в костер водопад из капель. Костер недовольно вспыхнул, затрещал, но быстро успокоился.

– А тогда, на крыше? Ты знаешь?

Рафа отрицательно помотал головой. Сглотнул и сказал:

– Но я знаю, почему она спрыгнула.

Я молча ждала, когда он продолжит. Вера уже исчезла. Напротив с несчастным лицом сидел мой отец.

– Весной я еще звонил ей, уговаривал, просил прийти в себя. Хотел помочь. Но после драки со Стебельцовым мы перестали общаться. Она ушла в загул, и ходили такие сплетни, и я не мог… И вдруг летом, когда уже все горело, она снова начала мне звонить, мы говорили часами. Потом она стала приходить ко мне. Нет, не за этим. – Рафа помотал головой, поймав мой вопросительный взгляд. – Пили чай, болтали, почти как раньше. И я, помню, все время думал: только бы не пришел отец. Мне влетело бы, что она у нас дома.

Ветер снаружи заревел, и Рафа остановился, дожидался, когда он стихнет.

– А потом она стала звонить и приходить пьяная, с этих своих… ну, слышала, наверное. Я бесился, говорил, чтобы она завязывала. И в тот день, когда была эвакуация, она пришла снова. Вела себя как сумасшедшая: то смеялась, то плакала. Я взбесился, начал орать, чтобы она прекращала это все. Она спросила – как прекратить. И я сказал – да хоть с крыши спрыгнуть. Ничего такого не хотел, конечно, просто с языка сорвалось. Я не хотел… А она засмеялась и ушла.

Я молчала, не могла говорить. С каждым его словом жизнь покидала меня, оставляя вместо себя черную пустоту. Не было сил вскочить и изо всех сил ударить Рафаиля, не было сил ненавидеть его, не было сил даже как следует разозлиться.

Я подкинула в прогорающий костер пару валежин.

– Кто тебе сказал, что с ней кто-то был? Детектив? – спросил Рафа.

– Да. Говорит, было два свидетеля, в общаге. Один сторчался, второй не захотел потом ничего рассказывать. Вера шла на крышу не одна, с кем-то.

– С мужчиной?

– Да.

– Не со мной.

– Верю.

Мы замолчали, прислушиваясь к очередному порыву урагана, свисту, скрипу.

– Я часто думал, что это она мне отомстила, – произнес Рафаиль. – Забрала их. Как в ужастиках: привиделась жене, та испугалась, не затормозила вовремя…

Я покачала головой:

– Вера никогда бы так не поступила.

– Знаю, – прошептал Рафа, вытирая слезы рукавом. – Я виноват. Мы все виноваты. Ее мать сделала вид, что ничего не заметила. Я знал, Леня знал. Ты могла бы догадаться.

Во мне затрепетал слабый, неуверенный протест.

– Я тоже была ребенком.

– А потом, после того, как она… Ты сбежала тогда. И правильно сделала. А знаешь, что все говорили? Мол, так ей и надо, очередной мужик приревновал, меньше надо было таскаться…

– Хватит, прекрати, пожалуйста.

Я заплакала.

Рафа замолчал. И молчал долго, пока не прогорели последние три бревна, которые он подкинул. Тогда Рафаиль взял две валежины из кучи и аккуратно положил в огонь. Потом встал, снял с веток свою куртку, надел и ушел в темноту. Без него сразу стало сыро, неуютно, огонь перестал согревать. Я поежилась, обхватила колени и села к костру мокрой стороной, хотя следовало бы пойти в палатку и попытаться немного поспать. Но меня начинало трясти от холода при одной мысли о том, чтобы отойти от костра. Поэтому я сидела, старалась не думать ни о Вере, ни о женщине, бьющейся в тонущей машине.

– Доча, – позвал отец. Он сидел, не двигаясь, на прежнем месте. – Доча, ты меня прости, что так вышло…

Его глаза заслезились, как тогда, когда он смотрел на кабаргу.

– Ничего, пап, ты тоже поехал бы за мной. Дождемся вертолета и улетим.

Я нашла силы встать и пойти в палатку. В одной «комнате» лежал развернутый спальный мешок. Я забралась в его глубину и уснула, будто в объятиях кого-то доброго и теплого.

Снов не было. Была большая черная дыра. Я падала в нее, падала и не могла остановиться. В одиночестве я летела вниз, в дыру без дна, туда, где не было времени, пространства, воздуха, твердой опоры и людей. Я была одна, наедине с падением и своими мыслями, страхами и виной. Дыра подо мной и вокруг меня загудела, засвистела, и я проснулась.

В палатке было чуть светлее, чем ночью. Я могла различить швы на потолке и разомкнутый треугольник спального отсека. Ноги противно ныли. Вчера я забыла снять кроссовки, и мало того что они до сих пор были мокрыми, так еще и я вся перемазалась грязью – шершавые частицы земли уже присохли к лицу, груди и рукавам. Я выбралась из спальника, на коленях доползла до выхода. Снаружи был день.

У костра никого. Более того, он потух. Несколько холодных углей и зола подернуты серым. Дровяная куча исчезла. Значит, Рафа так и не вернулся с дровами. Или вернулся, но без них. Тогда где они оба? Я покрутилась на пятачке с кострищем, заглянула во вторую «спальню». Там валялась коробка с патронами. Я вдруг осознала, что мы в тайге, в самой настоящей тайге, где водятся медведи, рыси и тигры, и они, в отличие от Веры, живые и реальные и никуда не исчезли из-за циклона.

В лес вела примятая трава и сломанные сухие сучки. Надеясь, что Рафа с отцом ушли именно в том направлении, я отправилась туда. Едва очутившись в лесу за лагерем, я сразу пожалела об этом. Разумнее было бы сидеть и ждать вертолета, а не таскаться по тайге. Наверняка зверь пошел наверх. Когда поднимается вода, зверь идет наверх. Так говорил отец. Поэтому я не пошла по примятой траве, а по памяти направилась к дороге. Уже скоро серая лента с белым пунктиром появилась в просвете между деревьями.

Со вчерашнего дня ничего не изменилось. Я потянулась за телефоном посмотреть, который час, но он разрядился. Сергей наверняка еще вечером увидел новости и пытался нам дозвониться. Мы с отцом были недоступны, и я отчетливо представляла себе, как муж, волнуясь, ходит по гостиной и потирает лоб большим и указательным пальцами.

С того места, куда приводила тропа, открывался вид на перевернутый грузовик посреди дороги. Я поднялась на холм. Река внизу текла быстро, словно от кого-то убегала или за кем-то гналась, бурная, недобрая. Водовороты появлялись и исчезали. Два ряда машин и деревня на том берегу казались заброшенными, будто люди ушли отсюда несколько лет назад, хотя не прошло и суток. Окна домов смотрели черными провалами прямо в душу. Я заметила движение на одной из крыш и вздрогнула от страха. Из-за печной трубы вышла кошка. Наверное, заметила меня, потому что замерла и долго смотрела в мою сторону, а потом прошла по ребру крыши, спустилась по водостоку на низкую крышу сарая или дровяника, спрыгнула с нее и исчезла.

Со вчерашнего вечера вода еще поднялась. Сейчас она касалась колес отцовской машины. Я на всякий случай прошла вдоль ряда машин, заглядывая в окна. Рафа мог уйти спать в одну из них, не выдержав холода. Нет, никого.

Я пошла дальше по трассе, но Рафы с отцом нигде не было. Предчувствуя недоброе, я развернулась и почти побежала к тропинке, которая вела в лагерь. Ветер подгонял в спину. По лицу, груди и спине стекали капли дождя. Но я не мерзла, спасало волнение. Дождь был противный, но теплый. Он тянулся с неба как клей.

Послышались голоса. Мне показалось, что их несколько, и я бросилась в чащу, путаясь в тяжелой высокой траве, с которой мне на ноги лилась вода. Дальше оказалась стена кустов. Пришлось закрыть лицо, чтобы продраться. Тайга снова сомкнулась надо мной, крики стали слышнее. Это звал на помощь отец. Я заметалась, пытаясь понять, откуда идет голос, но не смогла и наудачу побежала вперед, вниз по сопке, прислушиваясь.

Я увидела их у лесного родника. Дождевая вода стекала в него, и мутный ручей катился вниз в распадок. Рафа лежал на спине, раскинув руки и ноги. У его головы сидел отец. Рядом валялась отцовская двустволка.

– Саш, Сашка! Услышала!

Я подбежала к ним.

– Ты куда подевалась? Я в лагерь за тобой ходил.

– Искала вас, – ответила я, присаживаясь к нему.

Сначала мне показалось, что Рафа мертв. Голова его была в крови, грудь не поднималась, и я с замирающим сердцем приложила пальцы к шее. Нет, жив. Сердце бьется.

– Живой он, живой, – сказал отец. – Без сознания.

– Когда ты его нашел?

Я наклонилась над Рафаилем, боясь прикасаться к его голове. Стояла пугающая тишина.

– Как рассвело, пошел искать. Часам к девяти, может.

– Что произошло?

– Он отправил меня спать, сказал, костер посторожит. Ну, я на рассвете проснулся – ни его, ни ружья.

На голове у Рафы была страшная рана. У меня заколотилось сердце и задрожали руки. Я пыталась успокоить себя, повторяя: раны на голове всегда страшнее, чем кажутся, там много капилляров, даже если поцарапаться, крови будет полно. Но рана в самом деле оказалась ужасной.

– Сильно поранился? – спросил отец из-за плеча.

– Сильно. Удивительно, что не попал. Наверное, в мокрых руках ружье заскользило.

Отец захрипел. Я оглянулась на него. Он был напуган.

– Много крови, кажись, вышло, – сказал отец, указывая на темное пятно под головой Рафы.

Я прикоснулась к пятну. Пальцы испачкало бурым.

Мы молча просидели над Рафой несколько минут. Он не пошевелился, не открыл глаза. Я подумала, что он наверняка умрет до того, как за нами придет помощь.

– Он это сам, да? Вчера шибко переживал из-за Веры, из-за всего, что тогда было.

Отец озвучил мои мысли, поэтому я не ответила. Сидела, глядя на лицо Рафы, надеясь увидеть хоть проблеск сознания. Но Рафа никак не давал понять, что жив и борется.

– Лучше его не трогать. Пусть лежит, пока ждем помощь. Но надо укутать его. Перетащить палатку и вещи сюда. Разжечь костер. Вертолет сегодня не прилетит – ветер.

– А если на машинах помощь придет?

– Не знаю. Думаю, не станут рисковать. Нас всего трое, а там целые деревни затопило.

Рафа вздрогнул, еле слышно вздохнул, чуть приоткрыл глаза. Я торопливо склонилась над ним, но глаза снова закрылись, и дыхание стало незаметным. Я снова приложила пальцы к его шее. Сердце билось. Медленнее, чем в прошлый раз, но билось.

Я отпрянула и тихо застонала от страха.

– Пожалуйста, не умирай, – прошептала я, и горячие слезы снова заструились по моему лицу. Они смешивались с дождевой водой, капали на землю. – Не хватало еще, чтобы твой призрак таскался за мной.

– Не хватало еще тебя, – громко повторила я, подняла глаза и отшатнулась.

Напротив сидела Вера.

– Спроси у него, – сказала она.

– У кого? – переспросила я.

Вера протянула руку и дотронулась до меня. Пальцы были ледяные.

– Он все расскажет.

– Доча, прости, – вдруг всхлипнул отец.

– Ох, ну что ты, папа, перестань, – ответила я.

Вера уже исчезла.

– Если б я знал, что все так обернется.

Я медленно повернулась к нему. Он плакал и вытирал слезы, но я все-таки на мгновение заглянула в него и увидела красные, полыхающие огнем волосы Веры. Не веря себе, я подползла к отцу.

– Если б я знал, что она вправду собирается… – Он закрыл лицо руками.

Я придвинулась ближе, оторвала от его лица грубые ладони, посмотрела в глаза и прочитала отца.

Полыхающий горизонт. Электричество отключили, но света от пожара, взявшего город в кольцо, достаточно, чтобы видеть. Пахнет гарью, горящим деревом. Крыша малосемейки. Разгоряченное тело. Вера – рядом, тоже горячая и отстраненная. Вот она встает, одевается. Потом смотрит на пожар – в одну, в другую сторону. Ветер поднимает и перебирает ее тяжелые волосы.

Вера подходит к краю крыши, наклоняется.

– Наверное, недолго лететь, – говорит она.

Волосы падают, касаются парапета, Вера выпрямляется, перехватывает их, закручивает в узел, но они тут же раскручиваются и остаются лежать на спине – спутанные, красивые.

Потом она бегает по крыше с раскинутыми руками, смеется.

– Если прыгнуть, все закончится.

Вера говорит сама с собой. Она не видит, кто рядом, ей все равно. Кружится, раскинув руки, подняв лицо к небу. У меня перехватывает дыхание. И я слышу собственный стон. Или это стонет раскаленный воздух видения.

Вот Вера держит в руках большие железные ножницы – непонятно, откуда они взялись. Она приподнимает прядь у лица, щелкает ножницами. Волосы падают, ветер тут же подхватывает их и несет по крыше. Вера отстригает последнюю прядь у шеи, швыряет ножницы, ощупывает голову и смеется:

– Теперь – легко!

Отец не понимает, что происходит, спрашивает:

– Ты, эт… Чего творишь?

Вера убегает от него дальше по крыше, снова кружится, раскинув руки, и смеется.

Отец вырывается из моих рук, отползает, но сейчас я сильнее. И я снова заставляю смотреть мне в глаза. Второй эпизод в отрыве от первого. Они ссорятся, я пропустила из-за чего, да и не все ли равно.

Вера на парапете. Она ругается отвратительно, грязно. Отец в бешенстве, пытается схватить ее, но она вырывается.

– Не трогай! Сашке расскажу, – кричит она.

– Не думай. Убью, – оскаливается он.

Смотреть на это невозможно, и я снова отпускаю отца, опрокидываюсь назад, отползаю подальше от его глаз и горящего в них ада.

– Доча…

Отец пытается взять меня за плечи, но я отшатываюсь, как Вера в его воспоминании.

– Папа, ты? И ты тоже? Как же так?

– Я… я… я… не знаю. Она… она…

Я утыкаюсь головой в колени, сжав зубы.

– Это ты ее столкнул.

Отец плачет. По крайней мере, он плачет, раскаивается.

– Она бы сказала тебе. Я только… подтолкнул в спину. Как будто она сама. Но она схватилась.

Он поднимает голову, и я против воли опять проваливаюсь в него.

Вера балансирует на парапете, держится за отца, второй рукой размахивает над дымной пустотой. Но он толкает ее, и ногти Веры чертят четыре глубокие царапины от его локтя до запястья. Она падает и исчезает в темноте. И я здесь, в отцовских воспоминаниях, чувствую ее ужас и боль от удара об асфальт.

Я долго лежала на мокрой земле. Отец сидел рядом, молчал. Ждал, что я скажу и сделаю. Тяжело задышал Рафа. Я подошла к нему, и он сразу затих. Не умер. Я пожелала ему потерять сознание, чтобы не чувствовать боли.

Вера. Отец. Крыша. Вывернутые ноги на асфальте. Пустая ячейка в морге.

– Это… ты? Ты украл ее из морга?

Отец отвернулся. Я подошла к нему и тряхнула за плечи. От этого у него с головы скатилось несколько ручейков воды. Отец пытался отцепиться от меня, отталкивал. Я не могла больше читать его, ждала, пока он сам скажет. Он не сказал – кивнул.

– О боже, папа, зачем?

– Узнали бы, что это я был с ней на крыше. Я не знал, что делать… Она же меня поцарапала.

– Какой ужас! Зачем творить такую дичь? Никто не стал бы смотреть, что там у нее под ногтями. Сразу списали на самоубийство! Если бы ты оставил ее в покое… Ее бы просто похоронили, а мы успокоились.

Он умоляюще смотрел на меня. И я опять не успела закрыться от видения: штыковая лопата шлепает, приминая земляной холмик. Закрыла глаза и сидела, раскачиваясь, пока отец не зашевелился.

– Как ты забрал ее из морга?

– Да что там забирать. Санитар даже не проснулся.

– Это был ты? Зимой.

– Што? Какой зимой?

Я поймала взгляд отца. Он не обманывал. Он ничего не знал о зиме.

– А почему сразу не спрятал ее? Зачем оставил до утра?

– Там шарился кто-то во дворе, я боялся, что увидят.

Все как говорила детектив. Простая бытовуха, пошлая и банальная.

– Ясно. Теперь все ясно.

Я подождала еще несколько минут, наливаясь злостью. Чистая злость, смешанная с чувством запоздалой справедливости. Потом встала, подошла к ружью, подняла его, подкинув рукой вверх. Ощущая приятную убийственную металлическую тяжесть, проверила, заряжено ли. Два патрона. Один для Рафы, второй для отца.

– Доча…

Отец попятился вниз по склону, защищаясь руками. Его отделяли от меня несколько метров и мелкий дождь. Он внезапно развернулся и бросился бежать, перескакивая через кусты. Я неторопливо шла следом, вспоминая, что ему уже за семьдесят и долго бежать он не сможет, даже вниз по склону.

Белая футболка отца, за сутки украсившаяся серыми и зелеными пятнами, заметно мелькала среди деревьев. Вот он раздвигает кустарник, протискиваясь сквозь него. Вот отпущенные ветки хлещут его по лицу, он хрипит. Малиновый куст цепляется за одежду, не дает бежать, отец оглядывается, видит, что я иду к нему, и дергается изо всех сил. Раздается треск ткани, белая футболка исчезает.

Я не полезла за ним, а обошла заросли, чтобы не пораниться. Чутьем я понимала: там, внизу длинного покатого склона, делает очередной поворот сонная речушка, от дождя превратившаяся в смертоносную силу. Отцу хватит сил спуститься к берегу, но не хватит смелости переплыть, потому что в воде его ждет верная гибель. И пока он будет, задыхаясь от бега, решать, по какой стороне сопки лучше подняться, по правой или по левой, я спущусь и найду его.

Отец стоял на берегу спиной ко мне и обернулся, когда я вышла из зарослей. Мне было хорошо и легко, а на его лице я увидела животный страх. Глаза метались от меня к лесу, от леса к речке. И я впервые в жизни увидела отца словно со стороны. Какой он, если не чувствовать ни благодарности, ни дочерней любви. Бегающие глаза, высушенное морщинистое лицо, наколки на руках. Отец понял, что сбежать не сможет, и ощерился на меня, как на угрозу, чужого человека.

Его загнанная ярость окончательно прогнала остатки любви. Я вскинула ружье к правому плечу. Прицелилась. Отец попятился, споткнулся о корень и упал на спину. Торопливо встал, помогая себе руками. Я наблюдала за ним бесстрастно, как за зверем в прицеле ружья. Когда он поднялся, на том берегу из леса вышел Азмун. Я видела его так же отчетливо, как отца. Азмун кивнул мне. От его одобрения слезы покатились сами собой, я смахивала их, но они набегали и набегали, и в прицел ничего было не разглядеть – весь мир размыло. Отец шагнул ко мне, но я направила ружье на него, пытаясь поймать размытую фигуру, и нажала на курок.

Ружье громыхнуло и дернулось в руках, сильно ударив в правое плечо. Отдачей меня отбросило назад. Я лежала на земле, корчась от боли, а вокруг с невероятным грохотом падали и раскалывались небесные камни. Грохот и боль оглушили меня, и я, заткнув уши, свернулась клубком на земле, а камни падали и падали. Но звук постепенно становился тише и дальше. Открыв глаза, я судорожно вдохнула и сказала себе, что это всего лишь эхо. Эхо.

Когда боль и ужас немного притупились, я взбежала на крутой берег. Отец был жив, ранен в плечо, из раны текла кровь. Он, оскалив зубы, карабкался наверх, цеплялся за торчавший из воды древесный ствол. Но ствол был без веток, гладкий, и в конце концов отец скатился в воду. Поток оказался сильнее, оторвал его от дерева и быстро понес дальше по течению. Выплыть отец даже не пытался. Течение несло его, а он держал голову над водой – и смотрел, смотрел на меня, не отрываясь, пока не скрылся за поворотом.

Я глядела на изгиб реки и мутную воду с водоворотами, безразлично думая, удастся ли отцу выплыть и не выбросить ли ружье в реку. Потом вспомнила о Рафе, о том, что надо дождаться вертолета хотя бы ради него, и оставила ружье у себя. Я не готова повесить на свою совесть его смерть.

Вокруг ничего не изменилось. Все так же быстро и бурно текла река. Так же шел мелкий, но настойчивый дождь. Так же капала вода с деревьев, попадала мне за шиворот, стекала по лицу. Я прощупала саму себя, но не поняла, изменилось ли во мне что-то. В голове вертелась мысль: «Ты все сделала правильно».

Я закинула ружье на плечо и хотела вернуться к Рафе, ориентируясь по примятой траве, жирным следам на грязи и сломанным веткам, но вдруг силы оставили меня. Я упала на землю, свернулась клубком и замерла в грязи, под дождем, тяжело дыша. Меня стала бить сильная дрожь. Я никак не могла совладать с ней. Я дрожала, и вместе со мной дрожала земля, деревья и все вокруг. Дрожащий мир словно готовился исчезнуть и забрать меня с собой.

– Дайте руку, я помогу вам встать, – раздался голос над головой.

Я повернулась.

Мне протягивала руку, улыбаясь, одна из девочек. Я схватилась за нее и перестала дрожать. Девочка помогла мне подняться. Она оказалась старше двух других – на школьной форме, выглядывавшей из-под расстегнутой шубы, блестел комсомольский значок. Мертвый сосед сверху был высоким и красивым молодым мужчиной, вполне здоровым и живым. Он держал за руки двух младших пионерок. Чудовище из темного угла в детсаду оказалось миловидной и тоже молодой нянечкой в белом халате и косынке. Она стояла рядом с толстой, добродушной кондукторшей.

Они помогли мне взойти на сопку, обогнуть опасные места, не поцарапаться и не упасть. Они поддерживали меня, когда я поскальзывалась, отводили ветки от моего лица. Постепенно мои герои стали отставать. Когда впереди показался лежащий на земле Рафа, я оглянулась, но их уже не было.

Рафа слабо шевелил пальцами, полуоткрытые глаза медленно блуждали. Я присела, взяла его за руку, о чем-то спросила, он невпопад зашептал в ответ. Темнело. Значит, сегодня точно не стоит надеяться на спасение.

Перенести Рафу у меня не хватило бы сил, поэтому я вернулась в лагерь, взяла палатку, спальник, спички. В кружке, которую Рафа подставил под листья, через верх переливалась вода. Я выпила ее всю Старым путем, чтобы не сбиться, вышла на дорогу, прошла вправо и нырнула в тайгу там, где днем услышала голос отца.

Я поставила палатку рядом с Рафой, перетащила его внутрь. Делать этого было нельзя, но я боялась, что иначе он схватит воспаление легких. Только к ночи я разожгла костер. Спички вспыхивали и гасли в моих дрожащих руках. Влажность достигла какого-то невероятного пика, и обсушиться полностью никак не удавалось. Мокрая одежда прилипла к телу, и меня без перерыва била противная мелкая дрожь. Влага забивалась в нос, липла к лицу. Всю ночь я сидела перед костром, иногда отходила за дровами, но в палатку не заглядывала – боялась, что Рафа умер, и я не смогу сидеть в темноте рядом с мертвецом. Темнота была живая, пахучая. Я вздрагивала от скрипов и шорохов, от звуков, похожих на чавканье грязи под ногами, и ждала, когда вернется отец. Или Вера. Или они вместе выйдут из темноты, сядут у костра и протянут к нему руки.

Пришел серый рассвет. Я отважилась заглянуть в палатку к Рафе. Он был жив, держался. Я смочила его пересохшие губы водой и он, казалось, чуть улыбнулся. С рассветом лес оживился. Запели птицы, засвистели бурундуки. Куковала далекая кукушка. Я спросила, сколько мне жить, и она тут же замолчала. Дождь закончился, ветер тоже, верхушки деревьев стояли не шелохнувшись. Я бросилась наверх, к дороге, поскальзываясь и перескакивая через поваленные стволы. Я стояла на дороге и смотрела в хмурое небо до тех пор, пока не раздался спасительный рокот вертолета.

Спасатели для начала как следует меня обматерили, потом я отвела их к палатке и помогала тащить на носилках Рафу, потому что их было всего трое.

– Где третий, третий где? – спрашивали они.

– Не знаю, – твердо ответила я. – Папа ушел за дровами и исчез.

Эпилог

Нас отвезли в больницу в Гордееве. Меня отпустили тем же вечером. По холлу ходил туда-сюда Сергей. Встревоженный, взлохмаченный. Я подбежала, обняла его и долго рыдала у него на груди, повторяя:

– Мы ее убили. Мы все ее убили.

Сергей не понимал, о чем речь. Он сам едва стоял на ногах после того, как добрался в Гордеев самолетами, поездом, машиной.

В тот день, когда нас увезли на вертолете, тайфун сделал передышку на несколько часов, а затем разыгрался с новой силой.

Рафа снес себе выстрелом кусок черепа. Круглов подсуетился и добился, чтобы его, как только кончился тайфун, отправили в краевую больницу.

Отец нашелся еще до нашего с Сергеем отъезда. Зацепился за кусты сильно ниже по течению, добрался до какой-то деревни и пережидал циклон у гостеприимных хозяев. Он мог сделать любого хозяина гостеприимным.

Потом он сказал Лене, что заскользил на склоне и скатился по глиняному берегу в воду. Я рассмеялась, узнав об этом, даже испытала облегчение от того, что не стала убийцей. Мы с мужем переселились в гостиницу, чтобы не встречаться с ним. Сергею я сказала, что не хочу лишних неудобств.

Мы вылетели из Хабаровска, сразу как ушел тайфун. До отъезда мы с Витей помогли Вериной матери сделать небольшой ремонт в квартире. Ремонт был нужен нам с Кругловым гораздо больше, чем самой тете Оле, но она согласилась. Под ревущие звуки дождя и ветра мы обдирали и клеили обои, разводили в пластмассовом ведре водоэмульсионку, белили потолки. Заново покрасили требующий замены деревянный пол. Работали молча, между делом напивались в хлам так, что Сергею приходилось вызывать такси и самому ехать за нами, чтобы довезти Витьку до дома, а меня – до гостиницы. Закончить ремонт мы не успели, но Круглов пообещал, что позовет на помощь Катю или Лену и обязательно доведет все до конца. Я поверила.

Когда мы вернулись в Петербург, жара уже закончилась, настало обычное тусклое питерское лето – прохладное, с короткими дождями. Дети написали по моим рассказам истории. Конечно, чересчур приукрасили. Но в их рассказах то появляется, то исчезает красивая девочка с красными волосами и горящая тайга, на которую в момент наивысшего отчаяния проливаются дожди. Я в этих историях убиваю то медведя, то тигра, то невообразимое лесное чудовище, одновременно горящее и мокрое, из деревьев, глины и воды. Возможно, это не так уж далеко от правды. Во всяком случае, одноклассники детей обращаются ко мне преувеличенно вежливо.

Круглов, начавший пить после ухода жены, пил долго, не меньше года, и не только пил, как я подозреваю. Следующей зимой он заснул на морозе и попал с обморожением в больницу. Ему чудом сохранили ноги, правда, пришлось ампутировать несколько пальцев. После этого он нашел в себе силы бросить пить, закрыл свои рыбные магазинчики и купил ритуальную контору со всеми прибабахами: памятники, венки на выбор, пять видов гробов, грим усопшим. Бизнес, по его словам, идет хорошо. Он как-то ухитрился отсудить у жены дочку, воспитывает ее сам, отдает матери только на выходные, да и то не всегда. Он подтянулся, утратил вечный налет раздолбайства. Хотя, конечно, когда говоришь с ним, понимаешь, что Круглов – он… ну, в общем, Круглов и есть.

Недавно он приезжал в Питер, заходил в гости. Я поила его кофе в гостиной с косыми мансардными окнами. Витька цокал языком: как у вас все интересно сделано! И квартира, и Питер, и вообще. Дети играли в своей комнате и несколько раз прибегали посмотреть на дядю, который живет где-то там, где вода выходит из берегов и уносит с собой целые настоящие машины.

Витька сказал, что думает перебираться в Питер или Москву. Продать свой ритуальный бизнес и «замутить» что-нибудь этакое. Он всегда ходит по краю, но никогда не соскальзывает, и мне кажется, у него все будет хорошо, неважно где – в Питере, в Москве или в Гордееве.

Рассказал Витька и об отце.

– Представь, собрал своих друганов, выбивают разрешения на охоту! Что-то там коллективное, как его… Короче, нашли лазейку и зашибают. Дикое мясо сейчас модно. Пельменей там накрутить из оленины, на Новый год или гостям. Мужик – огонь!

Отец с тех пор звонил несколько раз, но я не брала трубку, и он перестал. Я знаю, что с ним все в порядке, но, наверное, никогда больше не решусь поговорить. По рассказам Круглова, для наших мест он зарабатывает большие деньги. Тратит немного – он этого вообще не умеет. Скорее всего, откладывает, как всегда. И я не могу не думать о том, что когда-нибудь его невиданные богатства достанутся мне. Ведь я – единственная наследница. Во всех, кстати, смыслах. Я узнаю в себе отца, когда мелочно торгуюсь за каждый сценарий. Или когда обкладываю подрезавшего меня водителя отборным матом, так, что сидящие в машине дети и Сергей теряют дар речи. Все эти ругательства, услышанные в гараже или на охоте, крепко сидят в моей голове.

Иногда мне хочется рассказать кому-нибудь правду. Пару раз я набирала номер с визитки рыжеволосой Анны-детектива, но вовремя вспоминала о разнице во времени, о том, что в Хабаровске уже ночь, а наутро забывала о своем порыве.

Рафа долго находился между жизнью и смертью, но жизнь победила. Теперь в голове у него стальная пластина. По словам Круглова, сейчас он бодрее, чем до дыры в башке. Встречается с одной из птичек-щебетуний. Витя говорит, она, по крайней мере, «ничего такая, веселая», и у Рафы бывают просветления на фоне вечной тоски и уныния. Он начал писать диссер по математике, ездит в универ в Хабаровске, и, по мнению Витьки, дела у него сейчас идут нормально, лучше, чем раньше.

Мать Веры по-прежнему работает на заводе. Начальница ее выгораживает, ведь, если не считать странностей, работник она неплохой. После похорон тетя Оля немного пришла в себя, по крайней мере стала понимать, что Вера умерла. Теперь ей можно давать деньги, не опасаясь, что она отложит их на образование дочери. Ходит на кладбище к Вере по субботам, в любую погоду, говорит с ней. Могила всегда аккуратная и ухоженная. Летом на ней цветут цветы, тетя Оля сама сажает. Я ни разу их не видела, но иногда мне снится могила, усаженная нехитрыми бархатцами, ноготками, садовыми ромашками. Простыми цветами, которым не требуется много ухода, которые будут цвести год за годом, даже если ухаживать станет некому.

«Полифем» по-прежнему умирает – и все никак не умрет. Заключили несколько контрактов с Египтом и Таиландом. Одноклассники иногда выкладывают новости в наш общий чат, поэтому я знаю и о заказах, и о том, кто кого родил, а кто с кем развелся, и о том, что в «блинке» сделали ремонт и там по-прежнему проводят поминки, но и обычных посетителей прибавилось, потому что поставили детский уголок. В чат даже кинули фотографию: стол с фломастерами, игрушки, телевизор с мультиками.

После возвращения я дописала сборник веб-страшилок, его начали снимать, но моя студия обанкротилась. Зависший сценарий тоже не приняли: предпочли другую студию и другого сценариста. Продюсер быстро отряхнулся от неудачи, сгонял в Москву, перетер со знакомыми, пошушукался с помощниками директоров – и, вернувшись, предложил мне написать пилотную серию мистического детектива в российской глубинке. И я написала, как рыжеволосая женщина-детектив берется за расследование старого убийства, которое было первым в ее карьере и которое тогда она не смогла раскрыть. Он попросил меня писать дальше.

Сценарий с ошеломляющей легкостью приняли в студии, снимающей для федерального канала. Съемки прошли быстро, и уже через девять месяцев мы приехали на закрытую премьеру в Москву. Премьера состоялась в офисе канала, с шампанским, кучей журналистов, актерами и парой скандальных персонажей светской хроники. После фотосессии всех позвали в зал. На первых же кадрах появилась женщина с красными волосами. Каждым своим движением, каждым поворотом головы актриса напоминала Веру. Не двадцать лет назад, а ту, какой она была бы сейчас. Я вышла из зала и больше туда не вернулась.

«Автору сценария фильм не понравился», – черкнули в блокнотах репортеры.

Рыжеволосая женщина-детектив и ее призраки стала очень популярным персонажем. Мы даже получили пару статуэток на фестивалях – за лучший сценарий и за лучшую женскую роль. Мне хотелось, чтобы мне позвонили из какой-нибудь газеты или пусть даже глянцевого журнала и спросили, почему я вышла тогда из зала. Если бы кто-нибудь спросил, я бы рассказала о погибшей подруге и ее матери, о детективе и об отце, и об огненном вихре, в котором мы все горели. Но никто не позвонил.

После сериала мне повалили предложения куда интереснее, чем мелодрамы в обеденный час. Я стала писать очень легко, герои и сюжеты вырываются из меня с невиданной силой. Ведь я прошла испытания огнем и водой, а после них кое-что полагается. Мне не на что жаловаться, хотя я вряд ли добровольно согласилась бы на такой путь к успеху. Настоящий дар – тяжкое бремя.

Кстати, о даре. Я стала замечать, что со временем способность читать слабеет. Я не могу, как раньше, копаться в воспоминаниях совершенно незнакомых людей. Вижу заволакивающий все туман, обрывки мыслей и чувств. Иногда – голоса и картинки, но не четко, как раньше. Надеюсь, когда-нибудь я перестану читать вообще.

Вера по-прежнему снится мне, и никогда – просто так. Всегда накануне объявления результатов фестиваля, или после ссоры с Сергеем, или перед подписанием нового договора. Приходит красивая, веселая и довольная, не подходит близко и не заговаривает. Где бы мы ни были, в лесу или в городе, в деревне или на берегу моря, она находит самую высокую точку, поворачивается ко мне и манит: «иди за мной». Потом разбегается и, раскинув руки, прыгает. С морского утеса. Из окна многоэтажки. С обрыва над рекой или с крыши дома. Она прыгает, а я бегу к ней и кричу и, когда смотрю вниз, вижу девочку на асфальте. Ноги раскинуты. Огненно-красные волосы обрезаны. Потом снизу поднимается пламя, которое с треском пожирает мертвую Веру и меня. Наверное, это мое пожизненное наказание.

Но до того, как она спрыгнет, до того, как исчезнет, растворится в сумраке, уйдет навсегда, я успеваю крикнуть, как люблю ее и как скучаю по ней.

Санкт-Петербург – Арсеньев – Рощино

2019

Примечания

1

Чифанька (чифальня, чуфальня) – бистро или столовая с китайской едой.

2

Нивхи (гиляки) – коренной народ Приамурья.

3

Имеется в виду Фуюань – китайский город, находящийся через Амур от Хабаровска. Туда ездят за покупками и развлечениями.

Content

Евгения Овчинникова
Сквозь огонь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог

Примечания