Джон М. Форд

Дракон не дремлет

John M. Ford

THE DRAGON WAITING

Copyright © 2020 by John M. Ford

Published by arrangement with Tom Doherty Associates. All rights reserved.

Cover © 2021 by Stephan Martiniere. All Rights Reserved.

© Е. Доброхотова-Майкова, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Предисловие

I. Corax[1]

Начинаем с фокуса: Джон М. (Майк) Форд, двигая бровями, раскладывает Виза́нтии на столе и указывает на них жестом иллюзиониста.

– Итак, дамы и господа, а теперь будьте очень внимательны. Следите, где настоящий Константинополь, – говорит он, тасуя Царьграды. У бровей Майка есть два выражения, полу-Гэндальфовское и полностью Гэндальфовское, и они переключаются, как железнодорожные стрелки, покуда он раскладывает города перед вами (или передо мной; давайте считать, что «вы» в данном случае означает любое существо во вселенной, которое не было и никогда не будет Майком Фордом). За его пальцами не уследишь, но разыгрывают они действие или отвлекают?

Один за другим появляются Византии, жемчужины мира, Города с большой буквы.

Византий, где и впрямь существуют вампиры и колдуны. Византий, где христианство уничтожили и закрепился религиозный плюрализм Юлиана, где распространились и сохранились мистические культы вроде митраизма. Византий, где ислам не возник и не стал угрозой с Востока. Византий, где Франция не стала Францией, а Галлия разделена между Империей на востоке и Англией на западе. Византий, где Рим пал, но Империя простояла еще по меньшей мере тысячу лет. Как минимум пять Византиев, и это не предел.

Тут Майк делает что-то пальцами, а может быть, бровями, и на столе остается лишь один Византий.

– Черт, – говорите вы. – Вот так фокус! Все эти города сложились в один.

– Города? – спрашивает он.

Вы смотрите на стол. Византий исчез. На его месте несколько машинописных абзацев, рукописные заметки, тонкие полоски текста, рассыпанные на обшарпанном столе.

– Так вот что это было? – шепчете вы. – Создать иллюзию Города, стольких Городов, из таких простейших материалов. Просто невероятный фокус!

– Ой. Я это проделал? – Брови Майка опускаются, как навесы над витриной. Он мягко стучит вас пальцем по виску и с улыбкой отворачивается. – Ну и воображение у тебя, малыш.

II. Nymphus[2]

Если существует альбом Velvet Underground[3] фантастических романов 1980-х годов, то вы держите его в руках. «Дракон не дремлет», впервые напечатанный в 1983-м, тут же стал культовым артефактом, книгой, вызывающей восторг, изумление и священный ужас. Надеюсь, по меньшей мере одно из этих чувств охватит вас при ее чтении. Вообще-то я надеюсь, что вас охватят они все и останутся с вами навсегда, как остались с теми, кто уже спустился в эту пещеру, ощутил кольцо огня и выучил одно-два секретных рукопожатия. Не поймите меня превратно; я не говорю, что роман вам всенепременно понравится. Ни одно литературное творение в истории не дает таких гарантий. Однако смело могу утверждать, что «Дракон не дремлет» – исключительная книга. Единственная в своем роде. Абсолютно, чертовски самостоятельная, но при этом открыто заигрывающая с каждым традиционным фантастическим жанром, ни одному не дающая себя увлечь, однако каким-то образом сохраняющая со всеми превосходные отношения.

Это альтернативная история, обрамленная глубокими знаниями эпохи, усеянная выразительными деталями и глубокими аллюзиями. Это озорная романтизация прошлого, которая ухитряется не отрываться от почвы. Жестокость остается жесткостью, опасность – опасностью, в мире есть кровь, болезни и мрачнуха, где положено. Это умственная игра в теннис, Легендариум Британии против римских мистерий, а Уильям Шекспир – линейный арбитр. Здесь есть интриги, убийцы, заговоры, встречи в тавернах – отборные мелодраматические штампы, любовно раскрашенные вручную и выставленные для услаждения наших глаз. Здесь есть вампир-артиллерист, который с каменным лицом произносит лучшие убойные шутки. Минуточку. Вампир-артиллерист… убойные… Сейчас январь 2020-го, и до меня только сейчас дошло. Понимал ли Майк, что делает, когда почти сорок лет назад вставил в книгу этот ассоциативный каламбур? Если кто и мог…

Концепций, ветвящихся замыслов и мощных «что, если бы» в «Драконе» хватило бы на пяток романов, но здесь они танцуют рядом, оставляя между собой место для божеств нескольких религий. Это еще одно умение Майка Форда: набить мир до отказа и в то же время оставить его таким дразняще недоисследованным.

Он блуждал где вздумается, движимый одной из самых дисциплинированных причуд (или причудливых дисциплин) в фантастике. Он не довольствовался тем, что в его книге будет смысл. Смыслы должны тесниться и не просто занять все доступное пространство, даже если это само по себе впечатляет; они должны катализировать, должны творить видимые и невидимые чудеса, создавать литературный эквивалент черенковского излучения.

Когда Майк разворачивает перед вами абзац, вы ощущаете незримое, далекое содрогание – что-то смещается в другой сюжетной линии. Двойной смысл – стандарт, тройной смысл – разминка. Майк был поэт, и все им написанное поэтически спрессовано и служит несущей опорой для конструкции с непостижимым числом измерений.

III. Miles[4]

Каким он был поэтом?

Давайте опишу еще один ловкий фокус.

Я жажду славы. А вы?

Вообразите, что мы поднимаемся к вершине Геликона по древней дороге, петляющей меж острых скал. Склон кишмя кишит литераторами. Все мы, поэты и прозаики, пришли сюда ради Музы или хотя бы намека на нее. Мы карабкались, мечтая различить ее промельк за деревьями или увидеть ее след в дорожной пыли, увидеть хоть что-нибудь. Нас тут тысячи, и у каждого есть план, душещипательная история, сделка, которую мы рассчитываем заключить. Мы все хотим припасть к сладостному ключу Ипокрены. Все хотим, чтобы из наших пальцев били молнии и перетекали в клавиатуру, но на рынке Муз спрос многократно превышает предложение, и нам ничего не светит. Мы предлагаем надежды, грезы, время, деньги, страхи, здоровье, жизнь, душу. Бесполезняк. Старый храм на вершине заперт на засов, табличка изящным шрифтом гласит: «Закрыто».

Внезапно по долине раскатывается рев мотора, заглушая блеянье овец внизу. Это Джон М. Форд на красном спортивном автомобильчике! У него даже верх открыт! Он мчит по разбитой дороге, ловко огибая торчащие камни, и плавно тормозит под сенью древнего храма. Дважды жмет на клаксон, выходит из машины и подбрасывает в воздух связку ключей.

– Мое предложение такое, – говорит он. – Я пущу тебя за руль. Можешь ехать, куда хочешь и сколько хочешь.

Подброшенные ключи не падают на землю. Их подхватывает изящная ладонь, которой не было тут мгновение назад.

Она – кто бы она ни была – проскальзывает за руль. Вновь слышно звяканье ключей. Мотор рокочет, как грозовая туча. Майк устроился на пассажирском месте, и вид у него донельзя довольный. Водительница передает ему лавровый посох, просит подержать. Затем они в облаке пыли уносятся по древней дороге, а мы, деморализованные претенденты на Музу, только отпрыгиваем на обочину. Майк машет рукой.

«Ах ты, сукин сын», – бормочете вы, впрочем, без всякой злобы. На Майка невозможно сердиться всерьез. Он просто знал что сказать, и это умение будет с ним всегда, вне расписаний, блистательное, неугомонное и беззаконное. Овцы снова блеют. Майк исчез вдали. Это вполне может быть его портрет на титульном листе книги: он исчезает вдали, а мы, оставшиеся позади, вопрошаем за кадром: «Как, черт возьми, ему это удалось?»

Таким поэтом был Майк Форд. Может быть, лучшим в своей стране и в свое время, и определенно понятия не имеющий, куда его занесет.

IV. Leo[5]

Для того чтобы построить мир, мало соблюсти расстояния на карте, хотя Майк и это сделал с величайшим тщанием. Из такой скрупулезности и рождается красота «Дракона», его искрометное очарование, то, что можно назвать ощущением фактуры. Я уже упомянул, что в этом мире Юлиан (Мудрый) не был заколот копьем, после того как ринулся в бой без панциря, как Юлиан (Отступник) в нашем, и остановил распространение христианства, поддержанного его дядей Константином. Империя в «Драконе» – мешанина культов и теизмов, где закон не дает ни одной религии преимуществ. Удивительно, что роман, действие которого происходит через тысячу лет после этой кардинальной исторической развилки, создает тем не менее ощущение подлинного, знакомого Средневековья. Всё, от слов в устах персонажей до ценностей у них в голове, от суровых постоялых дворов Уэльса до фривольной атмосферы флорентийских пиров, кажется настолько правильным, уместным и аутентичным этой языческой картине, что история перестает восприниматься как альтернативная.

Если вы и впрямь забудете, что Ричард III не ушел живым с Босвортского поля, не огорчайтесь. Вы не одиноки. В том-то и суть фокуса. Майк Форд с его пятью Византиями и быстрыми пальцами наперсточника. А иногда он выкладывает на стол еще и Медичи, Передиров и Вудвиллов. Вы не успеваете следить глазами за реальностью, потому что глаза тут ни при чем. Брови? Ну… Хм.

V. Perses[6]

Джон М. Форд умер внезапно и чересчур рано (это было бы чересчур рано в любом возрасте) в 2006-м, оставив юридически недействительное завещание, из-за которого его литературное наследие оказалось подвешенным. Казалось, надежды нет: почти ничего из написанного им нельзя будет переиздать до истечения срока авторских прав, то есть до трехсотлетнего юбилея Соединенных Штатов Америки. Но иногда луч света проникает во тьму. Иногда люди задают вопросы и начинают аккуратно распутывать узлы былых непониманий. Вы держите в руках плод их усилий – новехонькое издание сокровища, напечатанное с благословения родных Майка благодаря усилиям и преданности его друзей и читателей.

Я никогда не встречался с Майком лично (сожаления, по определению, приходят запоздало). Я жил в неведении и не понимал, что теряю. Позже счастливые обстоятельства жизни и карьеры свели меня со многими, кто любил Майка, и дали мне случай увидеть в их глазах его призрак. Знаю, не мое дело помещать на этих страницах новую эпитафию, но я снова злюсь, что потерял Майка раньше, чем успел с ним познакомиться, и очень хочу описать его как можно более правильными словами, как он того заслуживает. Каким был бы самый скромный подобающий монумент? Исполинский пылающий луч, бьющий с небес, достаточно жаркий, чтобы испарить свинец? В силах ли я написать нечто подобное? Как мне создать что-то, сопоставимое с ним?

Допустим, я стою в чистом поле. Собираю все, что во мне есть, всю огневую мощь моего голоса. Я поднимаю увеличительное стекло, вызываю прозрачный язычок жара. Я подобен ребенку, который выставил два пальца и представляет, что это бластер. С тем же успехом я мог бы сказать: «Пиф-паф!»

И тут я поднимаю взгляд.

Вот оно! В полмили шириной, бьет оттуда, где синева встречается с чернотой, расплавленное золото в ореоле дрожащего жара. Колонна света. Наименьшее достойное напоминание вселенной, что ей случилось встряхнуть в стаканчике игральные кости и выбросить нечто настолько замечательное, как Майк Форд.

Не я зажег этот луч.

Разумеется. Разумеется. По другую сторону исполинского золотого столпа прохаживается Майк, что-то черкает на обороте старой дорожной карты. Он не нуждался в том, чтобы я писал ему пламенную эпитафию. Он каким-то образом заготовил ее заранее и оставил там, где, на его вкус, ей надлежало быть, и она стояла здесь, дожидаясь, когда ее заметят. Очень в духе Майка Форда.

– Майк! – ору я. – Привет! Вы меня не знаете, но иногда я стою перед зеркалом и пытаюсь себя убедить, что каким-то образом унаследовал два фрагмента ваших бровей. Как вы угадали, что мне именно в этом абзаце нужен пылающий золотой луч, соединивший небо и землю?

– А, это? – Майк смотрит на огненное зарево и проделывает свой фокус бровями. (Ну, у меня есть две смешные бровки, карандашные черкушки рассеянного художника, но брови Майка в сравнении с бровями обычного смертного – все равно что Рука Кирби в сравнении с заурядным человеческим кулаком.) – Если честно, я понятия не имею, зачем это сюда поместил. Может, когда-нибудь вспомню.

– Что? Погодите. Вы меня подкалываете? Это ваше всегдашнее дважды обманное опровержение из серии «догадайся сам»? Мне? Когда я пишу о вас?

– Интересные вопросы, верно? – Майк улыбается и, хочется верить, не только потому, что я о нем пишу. – У меня сейчас мысли заняты другим. Я тут дописываю одну безделицу. «Еще пятьдесят оригинальных способов применить лавровый посох в домашнем быту». Дошел пока до сорок седьмого. Когда закончу, может быть, напишу вам постскриптум.

– Или, – говорю я, – сейчас вы постучите меня по голове и скажете: «Ну у тебя и воображение», намекая, что я извлек из ваших авторских ремарок великие невозможности… вроде этого огненного столпа.

– Сдается, вы загнали себя в ситуацию «из огня да в полымя». И вообще, что за огненный столп?

Майк небрежно взмахивает рукой. Исполинский луч золотого пламени погас, погас некоторое время назад. На его месте – записка, накорябанная на оторванном уголке старой дорожной карты. Она гласит:

[Некоторые слова] и [что вы в них вчитаете]

Он уже исчез вдали.

Как, черт возьми, ему это удалось?

VI. Heliodromus[7]

Наверное, честность требует сказать, что сейчас, в двадцатых годах двадцать первого столетия, есть некоторые черты массовой фантастики, которых читатель привык ожидать, и тем, кто воспитан на такого рода чтении, «Дракон» может показаться трудным. Он не ставит себе целью дать однозначные ответы. Собственно, в системе романа нельзя даже сказать, что такие ответы существуют. Есть некая почти детерминистская разновидность крепко сбитого повествования, в которой все правила игры подробно изложены, каждая способность четко определена, каждый исход ясно обозначен, каждый вопрос понятно разъясняется, прежде чем читатель дойдет до последней страницы. Это, должен сказать, прямая противоположность корпусу текстов, известному как «все, что написал Майк Форд». Не ищите здесь предложений и абзацев, сколоченных без единой щелочки. В произведениях Майка полно дыр самого замечательного свойства. Что пробивается в щелочки суперструктуры? Свет, друзья мои.

Как сам Форд сказал в 2002 году в интервью Фреду Бушу и Мэри Энн Моханрадж: «На мой взгляд, в идеале надо показывать события, и пусть читатель сам решит, что они значат. Иногда читатель увидит не то, что задумал автор; это, безусловно, верно по отношению к попыткам эмпирически расшифровать реальность».

Отсюда не следует, что «Дракон» сложен для восприятия. Ничего подобного. Я бы сказал, что это приятное чтение и что книгу отличает исключительно стройный слог. Есть замечательные исторические романы, созданные, судя по всему, исходя из теории, что если бросить читателя в воду и придавить сотнями тонн свинца, это поможет ему быстрее отрастить жабры. На память приходит цикл Патрика O’Брайана про Обри и Мэтьюрина и «Хроники Лаймонда» Дороти Даннет. Я с удовольствием прочел оба цикла, но должен сказать, поначалу через них продираться нелегко. Майк не менее сведущ в тонких материях, но играет с ними в другие игры.

Не многие авторы могут соперничать с Фордом в отточенности технологии. Он выстраивает сюжет как фокусник или импресарио, но фразы оперирует, как хирург. Его нежелание разбавлять текст объяснениями придает книге поразительную информационную плотность; вновь и вновь вы видите короткие предложения или емкие описания, выполняющие работу незримых страниц. В мастерски созданной атмосфере такая метода будит воображение. И стремительное действие, и неспешные разговоры Форд писал с той элегантной экономией движений, какую являют лишь вымышленные мастера боевых искусств, которые устраняют любую угрозу одним точным поворотом запястья или молниеносным тычком мизинца. Смакуйте его слог, перекатывайте в голове фразы, выискивайте умолчания, которые зачастую так же восхитительны, как все сказанное и написанное.

Держитесь, даже если почувствуете, что запутались, не отступайте, ради всего прекрасного, ибо мало романов, так вознаграждающих читателя за упорство.

VII. Pater[8]

Итак. Последний фокус. Мистерии пройдены. Ворон, жених, воин, солдат, лев, перс, солнечный вестник, отец. Ты получил откровения, обещания и предостережения, висел во тьме, окруженный кольцом ветра и огня. Не обращай внимания на чрезвычайно подвижные брови человека, управляющего машиной, которая производит ветер и огонь. Это часть спектакля. За время ожидания я нашептал тебе на ухо больше, чем следовало. Теперь «Дракон» расскажет о себе меньше, чем хотелось бы, потому что в этом мире есть дыры, дыры самого великолепного свойства, которые Майк устроил своими руками, чтобы в них сочились загадки. Боюсь, я не могу сказать, какой из Византиев в колоде самый реальный, поскольку теперь ты должен самостоятельно различить шестой Византий, седьмой Византий, восьмой, девятый и так далее до бесконечности. Чем больше читаешь между строк, тем больше появляется строк, между которыми можно читать. Это главная неожиданность восшествия к отцу – ты оказываешься больше, чем думал.

– Что ж, – говорит Майк, кланяясь из тени, – нельзя отправлять мистический культ, не разбив нескольких яиц.

Кыш. Лети отсюда, собрат-ворон. Покинь пещеру. Инициация окончена.

Перед тобой нечто величественное, гулкое, достойное каждого удара сердца, которое уйдет на его прочтение. Оно было заперто от мира, недоступно на какое-то время, но вот оно снова.

Вперед, читай. Я тебе завидую. А когда все останется позади, когда сущности по необходимости умножатся, когда все страницы будут перевернуты, однако танец возможностей не прекратится, можно будет сказать, что ты видел все. Ты будешь знать меньше, чем раньше, и упиваться этим чувством.

Подобно мне, ты сможешь сказать лишь:

У меня столько вопросов.

Как, черт возьми, ему это удалось?

Скотт Линч, Массачусетс, январь 2020

Империя существовала в предустановленном порядке; вкруг трона в духовной области ясного света вершились небесные деяния, здесь проходили чередой префекты, логофеты, нунции…

Они обитали в Византии…

Однако в сознании Империи жила и другая легенда, помимо легенды о святом Граале.

– Чарльз Уильямс, «Область летних звезд»

Историческое замечание

Во II веке н. э. Лукиан Самосатский объявил: «Все нынче пишут истории, и я не хочу отставать от других»[9]. И затем этот Лукиан, прозванный Злословцем, сочинил фантастическую книгу под названием «Правдивая история».

«Дракон…» – роман, в котором исторические персонажи и обстоятельства выведены, как это обычно бывает в пьесах. Некоторые события и все диалоги вымышлены, как и явно фантастические элементы. Я старался по возможности избегать технических анахронизмов; впрочем, некоторые технологии не были известны в описываемую эпоху в странах, где происходит действие.

Цитаты, предваряющие каждый раздел, взяты из шекспировского «Ричарда III». Эта пьеса, как и многие другие труды, исторические и не только, послужила источником для атмосферы и деталей книги, однако трактовка персонажей, особенно самого превратно трактуемого из английских королей, разумеется, моя собственная.

Я стремился развлечь читателя, а не затеять серьезную историческую дискуссию. Как написал Ненний двенадцать веков назад (если такой человек существовал и писал именно тогда): «Уступаю дорогу тому, кто в таких делах более сведущ и более опытен, нежели я»[10].

ДжМФ/1982

Тени в порядке явления

ИСТОРИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ

Для тех, кто не может уследить за множеством аристократических титулов той эпохи или просто любит такие списки, здесь приведен неполный перечень упомянутых в романе реальных исторических фигур. Если имени в списке нет, это не обязательно означает, что лицо не историческое, и, как объясняется выше, с приведенными ниже личностями автор позволил себе некоторые вольности.

АНГЛИЧАНЕ И ШОТЛАНДЦЫ

СЕСИЛИЯ, герцогиня Йоркская и ее дожившие до взрослого возраста сыновья:

РИЧАРД ПЛАНТАГЕНЕТ, герцог Глостер, впоследствии король Ричард III

ДЖОРДЖ ПЛАНТАГЕНЕТ, герцог Кларенс

КОРОЛЬ ЭДУАРД IV

РИЧАРД, герцог Йоркский

АННА НЕВИЛЛ, жена Ричарда Глостера

ЕЛИЗАВЕТА ВУДВИЛЛ, жена Эдуарда IV

ДЖЕЙМС ТИРЕЛЛ, приближенный Ричарда

РИЧАРД РЭТКЛИФ, то же

ФРЭНСИС ЛОВЕЛЛ, то же

АЛЕКСАНДР СТЮАРТ, герцог Олбани, брат короля Якова III Шотландского

АНТОНИ ВУДВИЛЛ, лорд Скейлс, граф Риверс, брат королевы Елизаветы

ЭДУАРД, принц Уэльский, позже король Эдуард V

ДОКТОР ДЖОН МОРТОН

ГЕНРИ СТАФФОРД, герцог Бекингем

УИЛЬЯМ ГАСТИНГС, лорд Гастингс, гофмейстер Эдуарда IV

ЭДУАРД МИДДЛГЕМСКИЙ, сын Ричарда Глостера

ГЕНРИ ТИДИР (то есть «Тюдор» в произношении той эпохи)

ФРАНЦУЗЫ

КОРОЛЬ ЛЮДОВИК XI

ФРАНСУА ВИЙОН, поэт и шалопай

МАРГАРИТА АНЖУЙСКАЯ, вдова Генриха VI Английского

ИТАЛЬЯНЦЫ

ЛУИДЖИ ПУЛЬЧИ, поэт

МАРСИЛИО ФИЧИНО, поэт и философ

ДЖУЛИАНО МЕДИЧИ и его брат

ЛОРЕНЦО МЕДИЧИ, именуемый Великолепным (официальный титул главы банка Медичи)

АЛЕССАНДРА СКАЛА, театральная художница

ДЖИРОЛАМО САВОНАРОЛА

ГАЛЕАЦЦО МАРИЯ СФОРЦА, герцог Миланский

ФЕДЕРИГО ДА МОНТЕФЕЛЬТРО, кондотьер, герцог Урбинский

ДОМЕНИКО МАНЧИНИ, дипломат

ДЖОН АРГЕНТИН, врач

Часть первая

Дети империи

Враждебна жизни их была звезда. …

Для всех неотвратим судьбы закон[11].

– Акт IV, сцена 4

Глава 1

Гвинедд

Римская дорога разрезала Северный Уэльс на некотором удалении от побережья, между ветреным Ирландским морем и горами Гвинедда и Поуиса. Она шла мимо рудников, где добывают медь и свинец, до которых так охоча Империя, и пересекала реку Конуи в Каэрхуне, а Клуид – в Асафе, посвященном Эзусу. Римляне проложили ее в холмах, выше берега, но ниже горных отрогов, не пытаясь проникнуть в становой хребет страны. Это не означало, что путей туда нет, только что римляне их не нашли.

Дорога уцелела на отрезке от Карнарвона до Честера, а в Каэрхуне, что в долине Конуи, сохранились развалины стен и рвы на месте форта, где легионеры охраняли переправу. Римские камни, но ни одного римлянина уже тысячу лет.

За Каэрхуном дорога с милю шла вверх к постоялому двору «Белый олень». Здесь Хивел Передир жил на одиннадцатом году своей жизни, в лето девятьсот десятое от Артуровой Победы, тысяча девяносто пятое от основания Константинова града. В тот ранний мартовский вечер Хивел стоял на римской дороге под «Белым оленем» и был римским кесарем.

Поля – его безграничные владения – расстилались внизу, разделенные деревьями, которые с высоты казались пушистыми комочками на зелено-коричневом лоскутном одеяле. Воды Конуи змеились широкой, нашитой на ткань лентой. Мартовский воздух пах торфом, сыростью и больше ничем, кроме собственной холодной чистоты на острой кромке весны.

Место, где стоял Хивел, звалось Пен-и-Гаэр, Голова Крепости. Крепость существовала еще до того, как пришли легионы, однако от ее строителей тоже остались лишь камни: отрезки стены и вала. И острые глыбы, врытые рядами на подступах к холму.

Хивел стоял на дороге и повелевал камнями. Бойцы бессмертные и бесстрашные, подобно легендарным воинам, выросшим из зубов дракона, они остановят и рассеют любой натиск. Тогда, по знаку Хивела, его конница на всем скаку вылетит из Каэрхуна и обрушится на бегущего врага, щадя лишь знатных ради выкупа и триумфа. Его военачальники в золоте и пурпуре, на белых конях, пригонят к нему родовитых пленников, крича: «Передир! Передир!», дабы все знали, кто здесь победитель…

Чуть выше по дороге торчала каменная веха. Надпись на ней наполовину стерлась, и Хивел не знал латыни, но мог прочесть имя CONSTANTI. Константин. Император. Основатель Прекрасного града. А теперь и бог, как Юлий Цезарь, как Артур, король Британии. Проходя мимо вехи, Хивел обычно проводил пальцами по резным буквам, трогал божий образ.

Три года назад, в майские календы, он камешком из пращи оглушил воробья и, связав тому крылья, отнес его к вехе. Всю дорогу воробей трепыхался под рубахой, а когда Хивел положил его на землю, вдруг застыл, словно чего-то ждал. Ножа у Хивела не было, а убивать птицу голыми руками он побоялся. К тому времени, как ему удалось разыскать два плоских камня и выполнить задуманное, он забыл, о чем хотел помолиться.

Сейчас облака проплывали перед низким солнцем, по земле бежали их тени. Река то темнела, то вспыхивала серебром. Стоячие камни будто двигались, приветственно ударяя копьями в щиты. Забыв про воробьев, Хивел направлял свои когорты как воин, царь и бог.

Пока не заклубилась пыль и в его грезу, блестя сталью, не вступили люди – настоящие воины на дороге к постоялому двору. Хивел смотрел и слушал, зная, что если не шевелиться, его могут не заметить. Он различил скрежет алебард по каменным плитам, поступь обутых ног, звон волочащихся цепей. Ветер донес до него голоса, не отдельные слова, только ритм: английские голоса, не валлийские. Когда воины преодолели последний поворот, Хивел различил их эмблемы. Тогда он повернулся и побежал к воротам «Белого оленя». Во дворе пес поднял голову, напрасно ожидая, что его погладят; с застрех вспорхнули воробьи.

В трапезной под гнутыми стропилами было темно, в воздухе висел торфяной дымок. Дафидд, хозяин постоялого двора, возился у огня, а Глинис, красивая служанка, вытирала кружки. Оба подняли голову, Глинис с улыбкой, Дафидд – без.

– Ну, милорд северянин, давай-ка сюда! Покуда ты совещался со своими приближенными, огонь почти…

– Там на дороге воины, – сказал Хивел по-валлийски. – Люди наместника Ирландии, из Карнарвона.

Он знал, что Дафидд лишь притворяется рассерженным; когда тот злился по-настоящему, то говорил пугающе тихо и немногословно.

– Отлично, – сказал Дафидд. – Они захотят эля. Пойди нацеди котелок.

Хивел ухмыльнулся и спросил:

– А масла принести?

Хозяин тоже улыбнулся:

– Настолько прогорклого у нас нет. А теперь беги за элем; воины не любят ждать.

– Ie[12].

– И говори по-английски, когда воины могут тебя услышать.

– Ie.

– И задай себе порку, а то мне некогда!

На лестнице в погреб Хивел остановился.

– С ними пленник. Колдун.

Дафидд положил кочергу и вытер ладони о фартук.

– Что ж, – тихо сказал он, – для кого-то это плохая новость.

Хивел ничего не понял, но кивнул и полез вниз. Он нацедил эля в закопченный железный котелок, привязал котелок на веревку и поднял; и лишь потом, стоя в тишине погреба, сообразил, что сказал мгновения назад. Да, он и впрямь слышал звон цепей, но ни разу не видел, кто ими скован.

Во дворе стояли восемь человек и еще нечто.

Воины были в кожаных куртках, с мечами и алебардами; у двоих за спинами торчали луки. У одного, важного и в шлеме, была на боку кожаная сумка, а через плечо перевязь с деревянными бутылочками на шнурках. Хивел знал, что это пороховницы для пистоля в сумке.

Нашивки у воинов на рукавах изображали оскаленного гончего пса, стоящего на задних лапах – талботхаунда, эмблему сэра Джона Талбота, нового королевского наместника Ирландии. Талбот по велению Генриха V подавил котантенский мятеж; говорили, что теперь женщины в Анжу пугают детей Жаном Тальбо. Генрих V умер, да здравствует Генрих VI, и советники трехлетнего короля надеялись, что Гончий Пес войны точно так же усмирит ирландцев.

Четверо воинов держали за цепи нечто, припавшее к земле, черное и бесформенное. Хивел думал, это пес, тот самый талботхаунд, или какой-то диковинный ирландский зверь, но тут существо выставило бледную лапу, расправило длинные пальцы, и стало ясно: это человек на четвереньках, в изодранной одежде и черном плаще.

От худых рук на земле осталась кровь. На запястьях и щиколотках у человека были кандалы с каким-то изображением, от них тянулись цепи. Голова повернулась, черный капюшон упал, и Хивел увидел железный ошейник – тоже с гравировкой, всклокоченную бороду и ноздрю с запекшейся вокруг кровью.

Он смотрел в черный глаз, остекленевший то ли от безумия, то ли от лихорадки. Глаз не мигал. Потресканные губы шевельнулись.

– Не сметь! – заорал воин и дернул за цепь, так что скованный упал плашмя.

Другой воин с размаху ткнул его древком алебарды; раздался тихий стон.

Первый воин нагнулся и тряхнул цепь.

– Закон позволяет нам отрезать тебе язык, если начнешь бормотать свои заклинания!

Хивелу подумалось, что воин говорит в точности как Дафиддова жена Нэнси, когда та укоряет курицу, не желающую нестись. Лежащий не шевелился.

– Эль! Где эль? – закричали другие воины, отворачиваясь от пленника.

За спиной у Хивела появился Дафидд с подносом кружек, увенчанных бурой пеной. От горячего эля поднимался пар.

– Вот, Хивел. И Огмий дай нам нужные слова.

Хивел понес эль во двор. Раздались громкие возгласы. Хивел понял, что приветствуют его, и на мгновение вновь стал цезарем. В следующий миг воины расхватали кружки.

– Давай сюда, малый.

– Клянусь Юпитером, добрый эль!

– Разрази тебя Юпитер, это не английское пиво. – Говорящий наморщил нос. – Но все равно недурно.

Хивел почти не слушал. Он вновь смотрел на скованного. Тот не шевелился, только хрипло дышал. Ветер отогнул полу плаща, обнажив рукав рубахи. Ткань была расшита сложным узором – не кельтским, но схожим, переплетенным.

И «Белый олень» был бойким постоялым двором; Хивел дважды видел шелк, на женах лордов.

– Позаботься о нашем псе, малый, – сказал тот воин, который морщил нос. Тон у него был дружелюбный. – Он восточный колдун, византиец. Из самого Города, говорят.

Из Константинова града.

– Чем… чем он провинился?

– Колдовством, чем же еще. Колдовал для ирландских бунтовщиков против короля Гарри, мир его праху. Пять лет прятался в ирландских холмах, ворожил и наводил порчу. Но мы его поймали. Лорд Джек его поймал, так что теперь он пес Талбота.

– Том, – одернул десятский, и воин на миг замер. Потом вновь подмигнул Хивелу и бросил ему пустую кружку.

– Вот смотри, малый, – сказал Том. Он нагнулся, схватил железное кольцо на руке пленника и потянул, словно того и нет. – Видишь, на железе змея вырезана? Это друидская змея, она связывает колдунов. Старый ирландский Патрик изгнал с острова всех змей ради своей колдовской братии. Но мы привезли змей с собой. Кожаных и железных.

Том отпустил кольцо, и рука пленника упала с глухим звоном, но сам пленник не издал ни звука. Хивел смотрел как зачарованный.

– Хозяин! – позвал десятский.

Дафидд подошел, вытирая руки о фартук.

– Да, центурион?

Десятский не стал его поправлять.

– У вас тут есть кузнец? Мятежник не особо опасен, но уползет, только дай волю. Надо его к чему-нибудь приковать.

– Так вы тут надолго?

– Мы не спешим. Пленника нужно отвезти в Йорк на казнь.

– Ирландское море глубокое, – заметил один из воинов.

– Не такое глубокое, чтобы поглотить его проклятие, – отрезал десятский. – Пусть его свой брат-колдун убьет. – Он повернулся к Дафидду: – Насчет ребят не бойся, они хорошие и слушаются меня. – Последнее слово он произнес с легким нажимом. – И до смерти устали приглядывать за этим бунтовщиком.

– Хивел, – сказал хозяин, – беги к Шону Мауру, пусть идет сюда с молотом и клещами.

Молодой звонкоголосый воин крикнул вдогонку Хивелу:

– И скажи, тут ему не лошадь ковать! А цепи!

Хивел припустил бегом, боясь обернуться. За голосами воинов и Дафидда, за собственным дыханием он различал настойчивый шепот, словно биение крови в ушах, когда все тихо. Он слышал его без остановки с тех самых пор, как губы колдуна беззвучно шевельнулись.

«Ты, способный меня услышать, иди за мной. Иди на мой голос».

И покуда Хивел бежал в сгущающихся сумерках, ему чудилось, будто за ним тянутся руки, хватают за плечи, за горло, силятся утащить назад.

Нэнси тронула за ошейник пса, вращавшего вертел, колесо остановилось, и Нэнси отрезала кусок от жарящегося бараньего окорока. Пес снова заходил в колесе. Нэнси положила мясо на деревянную тарелку, добавила вареного зерна и кусок мягкого черного хлеба.

– За мясо для него воины не заплатили, – заметил кухонный мальчишка Дай.

– Мне можешь не рассказывать, за что они не заплатили, – ответила Нэнси, накрывая тарелку салфеткой. – Надеюсь, зубы у него есть, а то нож я приложить не смею. Вот, Дай, беги, пока не остыло.

– Зачем они его бьют, если он колдовать не может?

– Вот уж не знаю, Дай, – грустно ответила Нэнси. – Ну, беги.

– Я отнесу ему еду, – сказал Хивел из дверей.

Дай открыл рот, потом закрыл. Нэнси отвернулась.

– Я ему воды набрал, – добавил Хивел. – И я его не боюсь. А ты ведь боишься, Дай?

Дай стиснул пухлые кулаки. Он был на год старше Хивела и тоже сирота. Бездетные Дафидд и Нэнси взяли их вместе и пытались воспитать как братьев. Хивел уже не мог вспомнить, каково это, иметь братьев, даже когда старался.

– Ie, боюсь немного. Корми его ты, – сказал Дай и протянул Хивелу тарелку. Тот кивнул. Хивел не то чтобы ненавидел Дая, скорее любил. Но они не братья.

За порогом кухни он взял фонарь и котелок с элем, которые оставил у двери, и пошел в сарай. Внутрь проникал косой сноп лунного света. Колдун сидел, прислонившись к столбу, белый и черный в лунном сиянии. Голова была чуть повернута. Хивел замер. Ему предстало лицо черепа, в глазницах что-то тускло поблескивало.

Хивел повесил фонарь на крюк и открыл ставни; колдун поморщился и отвернулся.

Это все, что он мог – повернуть шею. Цепь, отходящая от ошейника, дважды обвивала туловище и столб, цепи от ножных кандалов закрепили на колесах старой телеги. Хивел встретил Шона Маура, когда тот возвращался домой, и теперь понимал, отчего кузнец глянул на него с такой злобой.

– Так это все-таки был ты, – проговорил скованный, и Хивел чуть не выронил тарелку. – Еда мне?

Хивел сделал шаг. Голос в голове давно умолк, но его все равно будто тянуло к колдуну. Он остановился.

– Воины сказали, ты не можешь колдовать, когда в цепях.

– Но ты знаешь, что это не так. – Чужеземный выговор в речи колдуна был едва различим. – Что ж, в основном они правы. Я мало что могу, и сбежать так не могу точно. Подойди, мальчик.

Колдун шевельнул руками. Хивел отвел глаза, чтобы не видеть знака.

– Хотя бы поставь мой ужин так, чтобы мне дотянуться. Потом можешь уйти. Прошу тебя.

Хивел подошел ближе и снова глянул на колдуна. Тот сидел на расправленных полах плаща, так что видна была лоснящаяся подкладка – тоже шелковая. Под плащом темнело зеленое платье тяжелого дамаста, из разорванных швов выглядывала белая шелковая рубаха. И верхнее платье, и рубаха были сплошь расшиты золотом, серебром и яркими нитями – Хивел против воли засмотрелся на узор из переплетенных линий.

Он поставил тарелку на солому и убрал салфетку. Глаза колдуна расширились, он провел языком по очень белым зубам в пятнышках грязи и одной рукой потянулся к тарелке. Цепь ручных кандалов соединялась у него за спиной. Колдун поставил тарелку на колени, и его тонкие пальцы напряженно зависли над ней, будто когти; цепь не позволяла соединить руки.

Хивел подумал было сказать, что может его покормить, но промолчал.

Колдун уже не пытался соединить руки. Он взял салфетку, встряхнул и, как мог, приладил поверх грязной шелковой рубахи. Затем тонкими пальцами взял одно зернышко, положил в опухший рот и очень медленно принялся жевать.

Стараясь не смотреть на лицо и руки колдуна, Хивел снял с котелка крышку, достал из поясной сумки комок жирной бумаги, развернул и бросил в теплый эль кусок сливочного масла. Помешал в котелке чистой соломинкой и придвинул его так близко к колдуну, как только посмел. Колдун дождался, когда Хивел отступит, затем взял эль и отпил глоточек. Его глаза закрылись, и он припал головой к столбу, чтобы хоть немного ослабить давление ошейника.

– Нектар и амброзия. Спасибо, мальчик.

Колдун поставил эль, взял баранину и начал понемногу отщипывать от нее зубами.

Наконец Хивел сказал:

– Ты позвал меня колдовством. Никто больше не слышал. Зачем ты это сделал?

Колдун замер, вздохнул, вытер руки и губы.

– Я думал, ты… кое-кто другой. Кто мог бы мне помочь.

– Ты думал, я колдун?

– Я обращался к дару… но силы кончились раньше, чем я услышал ответ. Трудно работать, когда тебя бьют сапогом в ребра. – Он потянулся к хлебу, откусил чуточку.

– Я не колдун, – сказал Хивел.

– Да. Извини. Но я рад, что ты принес мне ужин.

Некоторое время они сидели молча; колдун ел, Хивел, пригнувшись, за ним наблюдал. Ему подумалось, что колдун хочет растянуть ужин на всю ночь, и он сказал:

– Ты думал, я колдун.

– Я вроде бы объяснил, – терпеливо ответил тот. – Тебе разве спать не пора?

– Дафидду все равно, лишь бы огонь не погас. Ты говорил, что звал кого-то другого. Но я услышал. Ты звал меня.

Колдун проглотил, облизал разбитые губы.

– Я звал дарование. Силу. Она… расходится, как свет от свечи. Я ощутил ее и отозвался. Вот и все.

– Так значит, я все-таки колдун, – торжествующе выговорил Хивел.

Его собеседник помотал головой, звякнув цепью.

– Magus latens[13]… нет. Можешь им стать, если тебя научат. А сейчас… – В горле его забулькал звук, похожий на смех. – А сейчас ты пробужден. И сделал это я напрасно.

Хивел спросил:

– Ты можешь меня научить?

Снова сдавленный смех.

– Отчего, по-твоему, я в цепях? Меня бы уже убили, если бы не боялись моего смертного проклятия. Я не знаю, буду ли жив завтра. Иди спи, мальчик.

Хивел упер ногу в тележное колесо, к которому тянулась цепь от ноги колдуна, и надавил. Цепь сдвинулась. Через мгновение она бы натянулась. Это оказалось на удивление легко.

– Прошу тебя, не надо, – сказал колдун.

В голосе не было ни мольбы, ни приказания. Хивел обернулся, увидел темные глаза с налитыми кровью белками, лицо, белое как голая кость. И перестал толкать. Возможно, умей воробьи говорить…

– Я очень устал, – проговорил колдун. – Пожалуйста, приходи завтра, и я с тобой побеседую.

– Ты расскажешь мне про колдовство? – Хивел по-прежнему упирался ногой в колесо, но оно вдруг стало очень тяжелым и неподатливым.

Голос колдуна был слаб, но темные глаза горели.

– Приходи завтра, и я расскажу тебе все, что знаю про колдовство.

Хивел взял тарелку, салфетку и котелок из-под эля. Встал и попятился к выходу.

– Меня зовут Каллиан Птолемей, – сказал колдун. – Через букву «пи», если ты умеешь писать.

Хивел ничего не ответил. Все знают, что колдуны получают силу через знание имен. Он снял фонарь с крюка и закрыл створку.

Каллиан Птолемей сказал:

– Доброй ночи, Хивел Передир.

Хивел не знал, задрожать или заплакать от радости.

В ту ночь Хивелу не спалось. «Все, что знаю», – сказал Птолемей. Возможно, он слабый колдун. Кучка солдат поймала его и заковала в цепи.

Оуэн Глендур был великий колдун, Хивел это знал, как и все в Уэльсе. Глендур и несколько английских лордов чуть не отняли корону у короля Генриха IV. И он отнял Уэльс у Генриха V, хотя тот был монмутширец; Глендур много лет сидел королем в Харлехе, во главе своего двора и войска.

Англичане в конце концов рассеяли войско Оуэна, но так и не захватили в плен его самого, и никто не видел Оуэна мертвым. Поговаривали, что он не умер, а спит, как Артур, и вернется, когда придет время.

Хивел помнил сына Оуэна, Мередидда. Тот останавливался в «Белом олене»: высокий, широкоплечий, куда больше похожий на воина, чем на великого чародея. Однако Мередидд все-таки был колдуном. Он вынул из воздуха круглый стеклянный камешек и вложил Хивелу в ладонь, и говорил с ним так, будто Хивел – из великих вождей Уэльса.

И Дафидд кипел тихой злостью, после того как Мередидд ап Оуэн уехал.

Хивел оделся до зари. Воздух был холоден и неподвижен, небо – как черное стекло; Хивел пробирался больше на ощупь и по памяти. Он разворошил очаг в трапезной, подложил торфа. Красный огонек в глубине казался исполненным тайной силы. «Все, что я знаю». Хивел гадал, умеет ли Птолемей превращать свинец в золото. Умеет ли летать.

В сарай он заглянул с первым светом. Колдун не спал, лицо его было напряжено.

– Ты рано пришел на урок, – сурово выговорил он.

– Нет… я… э…

– Я сейчас обделаюсь. Возможно, если бы ты мне помог…

Хивел принес ведро и немного ослабил цепи на ножных кандалах, так что с его помощью Птолемей смог продвинуться вдоль столба и встать на корточки.

– Что за шум? – В сарай заглянул воин, говоривший с Хивелом раньше, Том.

Он увидел Птолемея со спущенными шоссами и задранным сзади платьем, напрягшегося под весом железа, и Хивела сзади, держащего его под мышки.

– Ах вы гнусные…

Тут до Тома дошло, и он расхохотался. Хивел подставил ведро, и колдун воспользовался им, шумно. Солдат потянул носом воздух, будто нюхая цветы, повернулся и вышел, давясь от смеха.

Хивел молча помог Птолемею поправить одежду. Сев обратно, колдун проговорил:

– Извини.

Хивел мотнул головой и взял ведро.

Птолемей сказал:

– У меня нет другой одежды. Я…

– Следующий раз говори мне, – сказал Хивел и пошел к навозной куче.

Над холмами сияло солнце, небо было голубое-преголубое. Хивелу предстоял самый долгий в его жизни день.

– И тогда я подумал, я знаю, что он грек, но…

Воины загоготали, стуча кружками по столу, расплескивая пиво. Анни, уродливая служанка, налила им по новой; когда она проходила, ее щипали и лапали. Красавицу Глинис Дафидд отослал в Каэрхун «на время».

– А что мальчишка, Том? Он получал удовольствие?

– Как английская жена, – ответил Том, – без удовольствия, но старательно.

Хивел, вспыхнув, отвернулся – хотя никто на него не смотрел – и полез в погреб. Сверху кто-то из воинов сказал:

– Немудрено, что валлийские мятежники воюют так подло…

Внизу Дафидд чистил рыбину, обложенную льдом и опилками. При виде Хивела он поднял голову, но сразу вернулся к работе.

– Я ничего не сделал, – сказал Хивел по-валлийски. Глаза щипало, голос срывался.

– Я знаю, что ты сделал, – ответил Дафидд на английском.

Хивел ждал, перебарывая слезы; Дафидд молчал.

Наконец Хивел сказал:

– Он искал здесь колдуна. Может, ждал, что Глендур ему поможет.

Дафидд перестал разделывать рыбину. Поднял нож, взглянул на блеснувшее лезвие.

– Он так сказал?

– Он… – Злость Хивела обратилась в страх из-за внезапной мягкости Дафидда. – Он сказал, что искал колдуна.

– Что ж, хорошо. Пусть друзья его разыщут. И я молю богов, чтобы это произошло не здесь.

Дафидд несколькими движениями рассек рыбину, сложил куски в кухонный подъемник и затопал по лестнице, яростно вытирая руки о фартук.

Хивел заплакал.

Солнце ушло за холмы. Хивел шел к кухне, чтобы взять ужин для Птолемея, когда кто-то тронул его за плечо.

– Не пугайся, мальчик. – Это был воин Том. Он снял с плеча лук и показал Хивелу. – Когда-нибудь натягивал такой?

Хивел неопределенно мотнул головой.

– Этому учиться надо, – сказал Том. – Мы говорим, хочешь воспитать лучника, начинай с его деда. Мы идем поупражняться в стрельбе, пока светло… Хочешь с нами? Тисовая Алиса для тебя слишком длинная, но…

– Нет, – сказал Хивел. – Я… не могу.

Лук был белый и прекрасный. Хивел, разумеется, и раньше видел луки, но ему никогда не предлагали пострелять.

– Зря я над тобой посмеялся. Десятский так сказал. Я… я не хотел тебя обидеть.

Хивел внезапно понял, что Том лишь года на четыре его старше.

«Все, что я знаю о колдовстве».

– Завтра? – жалобно спросил Хивел.

– Завтра меня тут не будет. Десятский сказал.

Значит, и колдуна не будет, так что выбора нет. Хивел хотел ненавидеть воина за его насмешки, но не мог, как не мог ненавидеть Дая? или Дафидда больше чем через два часа после порки, или…

– У меня работа, – сказал Хивел и ушел, оставив Тома с его красавицей Алисой. Когда он вернулся из кухни, их во дворе уже не было.

Сегодня Птолемей ел не так медленно, как накануне. Закончив, он вытер рот, помочился в ведро, жестом велел Хивелу сесть напротив и поправил изодранную одежду.

– В Ирландии любят такую роскошь, – сказал он. – Когда я узнал, что меня все-таки схватят, я нарядился в лучшее. Но на них это впечатления не произвело. Неужели английские лорды так богаты?

– Они носят шелка, – ответил Хивел.

– Да, знаю. Наши шелка. Весь шелк везут через Византий, ты знал?

Хивел мотнул головой.

– Ты считаешь, моя одежда роскошна… была, я хотел сказать?

– Да, очень.

– Обычное дело на улицах Города.

– Константинова града? Византия?

– Других городов в мире нет.

– Там много колдунов?

– Там есть все. Колдуны, купцы, жрецы… короли приезжают в Город и говорят, что лучше быть нищими в Византии, чем королями в их странах…

Птолемей рассказывал о Прекрасном граде, а Хивел слушал, сперва из вежливости, потом все с большим увлечением. Птолемей говорил о милях тройных стен, охраняемых воинами в доспехах кованого золота. Семижды семь ворот ведут в Город, но ни разу в него не входила вражеская армия. Целые войска гладиаторов сражаются в цирке, выстроенном по образцу римского, только куда больше.

Широкие улицы Византия сходятся на форумах с колоннами из порфира, золота и слоновой кости, проходят под арками, прославляющими величие Города и мудрость его строителей, вьются мимо базаров, где любые плоды земли и творения человеческих рук продаются за звонкую монету, признаваемую британцами и китайцами, славянами и африканцами, немцами, и португальцами, и данами… и за которые все купцы мира везут товары к воротам и семи обнесенным стенами портам.

Вода в Город течет по каменным акведукам, нечистоты утекают из него по рукотворным туннелям. В Византии больше дворцов, чем в других городах храмов, больше храмов, чем в других городах дворцов. А в центре столицы высится величайшая из ее красот – Пантеон Киклос София, Круг Мудрости.

– Под его куполом поместился бы любой британский храм; он достигает до неба, до звезд. И внутри него тоже звезды – тысячи золотых лампад, каждая горит во славу отдельного божества. Войти туда уже значит совершить поклонение богам.

– Кто твой бог? – почти шепотом спросил Хивел.

– Тот же, кого чтили строители Киклоса Софии. Совершенство изгиба. Сочленение камней. Время, энергия и точность – они суть истинные боги, хотя, признаю, для божбы другие сподручнее.

Мысли Хивела внезапно вернулись к тому, для чего он пришел.

– Научи меня колдовству.

Птолемей вздохнул.

– Меня везут в Эборак… ваш Йорк, где есть пантеон, чтобы там убить. Быть может, в Йорке я буду перед смертью вспоминать Город.

– Ты обещал научить меня.

– Я обещал рассказать все, что знаю.

Хивел кивнул.

– Колдовство разрушает, – сказал Птолемей. – Каждое заклятие, каждое колдовское действие еще чуточку разрушает творящего. Если у тебя сильная воля, разрушение идет немного медленнее… но, так или иначе, им все заканчивается.

Птолемей умолк. Хивел ждал, внезапно испугавшись, что Птолемей произнесет слова, которые тот наконец и впрямь произнес:

– Вот все, что я знаю.

Хивел задрожал. На сей раз ненавидеть было легко. Он поглядел на цепи. Птолемей плотно закрыл глаза, лицо его побелело.

Хивел ощутил рокочущую дрожь, не телесную, но ментальную. Он смотрел на цепи, опутавшие грудь Птолемея. Глазам стало жарко. Он повел руками, сжал пальцы.

Цепи зазвенели и натянулись, сдавливая колдуну грудь. На рубашке и платье, словно трещины, пролегли складки.

Хивел уставился на колдуна. Пальцы напряглись еще сильнее. И цепи Птолемея, которых он не касался, затянулись еще туже.

Птолемей повернул голову:

– Если ты меня убьешь…

Ему не хватило воздуха договорить.

Хивел расслабил пальцы. Цепи обвисли. Птолемей судорожно задышал.

У Хивела заболела голова. Руки и ноги ослабели, сердце колотилось, как от быстрого бега. Он попытался встать, однако ноги не слушали. Он понял, что сейчас Птолемей его убьет, и все равно попытался уползти на локтях и коленях, которые стали мягкими, будто воск.

«Я не причиню тебе вреда, ученик, – раздался голос у него в голове. – Силы к тебе вернутся. Это твой первый урок».

Хивел вновь повернулся к Птолемею. Тот сидел, склонив голову набок, и смотрел очень черными и глубокими глазами.

– Время и энергия, – тихо проговорил Птолемей. – Одной энергии мало. Дух соотносится с материей как… я забыл число, какая-то поразительная пропорция. Руками каменную стену не сдвинешь… но если подождать, найти замковый камень, твои усилия дадут желаемый итог. Так и с колдовством. И камни, падая, что-нибудь раздавят. Так и колдовство… Ну что, Хивел, можешь идти?

Хивел попробовал и убедился, что может.

– Тогда доброй ночи… ученик.

Хивел, шатаясь, вышел из сарая, забыв взять тарелку и фонарь. Один раз он оглянулся на Птолемея; колдун улыбался, скаля белые зубы, и во взгляде не было и тени любви.

На кухне Хивел застал Дафидда и Нэнси. Тускло горела сальная свеча. Дафидд пил из стеклянного кубка; Хивел различил запах крепкого бренди.

Нэнси сказала:

– Тебе давно пора спать.

– Я… – Хивел плохо стоял на ногах, словно выпил слишком много пива. – Я колдовал.

– Византиец? – спросил Дафидд и крепче сжал кубок, словно собираясь швырнуть его на пол.

– Я. Я… колдун.

Дафидд напрягся еще сильнее. Нэнси тронула его запястье, и он расслабился… нет, обмяк, как будто умирает прямо сейчас, на этом стуле.

– Твой дядя, – слабым голосом проговорил он.

– Мой дядя был колдуном?

Дафидд никогда не говорил о родных Хивела, кроме того, что все они погибли в бою.

Нэнси сказала:

– Твоя бабка была сестрой Оуэна Глендура.

Просто сказала. Будто в этом нет ничего особенного.

– Послушай, Хивел… сынок, – хрипло, устало проговорил Дафидд. – Глендур заключил союз с византийцами. Они присылали колдунов, воинов. Обещали Оуэну, что помогут освободить Уэльс. Он доверял им… а доверие Оуэна заслужить было нелегко, я знаю.

Он отпил еще бренди.

– Не знаю, правда ли они собирались помочь… или собирались, а потом передумали… или просто честно проиграли, но суть в том, что они поддержали Оуэна. И Оуэна нет. А Империя есть. Задуши меня Огмий, если я с открытым сердцем привечу английских воинов. Суцелл размозжи мне голову, если я склонюсь перед английским королем, но если они хотят отрубить голову этому колдуну, то могут взять мой топор и пусть Эзус благословит удар.

На сей раз Хивелу заплакать не грозило, даже при всей его усталости. Он понял наконец, кому может доверять.

Никому. Ни единой живой душе.

Не проронив больше ни слова, он пошел к своей лежанке, сел, стянул башмаки и провалился в сон.

Змеи обвивали Хивела, сжимали его руки и ноги, силились свалить его и задушить.

В руке у него был меч – белый меч сиял в обступившей тьме. Змеи отворачивали клыкастые головы от света за миг до того, как Хивел их отрубал.

Замах, удар, и левая нога свободна; удар, и свободна правая. Быстрые удары, словно рубишь почки для пирога, и куски змеи, извиваясь, упали с его левой руки. Однако они по-прежнему обвивали правую, пережимая кровь, царапая чешуей кожу.

Свет вспыхнул на рукояти у Хивела за поясом. Он левой рукой выхватил кинжал. Правую тянула к земле переплетенная зеленая масса. Он приставил лезвие и содрал змею, как сдирают шкурку с убитого кролика, даже не задев голую руку.

Шею тянуло назад. Самая большая змея, черно-зеленое чудище в ярд длиной, обвивала Хивелу горло. Показалась узкая головка, заглянула черными глазами в глаза Хивелу, обнажив клыки, точно кривые кинжалы. На каждом клыке висела капелька яда, кипящего и алого, будто кровь.

Хивел обрушил меч и кинжал разом, поймав змеиную голову в скрещение клинков. Горло стиснуло сильнее. Глаза лезли у Хивела из орбит, воздуха не хватало. Он опустил оба клинка. Дымящаяся кровь бежала по его рукам, обжигая кожу. Полуотрубленная змеиная голова повернулась и выбросила раздвоенный язык – лизнуть Хивелу губы.

Хрустнула кость, голова отлетела. Чешуйчатое тело билось в судорогах, стискивая Хивелу шею, и он думал, они умрут вместе. Тут он бросил клинки, потянул за внезапно обмякшие кольца и обрел свободу…

Хивел проснулся в холодном поту. Руки лежали как плети, он мог ими двинуть, но слабо, медленно. Он потрогал пах: нет, не это. Как будто он плыл, лежал на воде, пока мышцы не разучились работать…

Те же ощущения, что после колдовства.

Он попытался встать, но не смог, и ему стало страшно; чем больше усилий он прилагал, тем хуже у него получалось двинуться и тем сильнее он пугался. Ему случалось видеть загнанных лошадей: все в пене, они бились и дрожали на земле, прекрасные животные, превращенные бездумным ездоком в умирающее нечто с жутким взором.

Кое-как Хивел натянул башмаки, встал. Все вокруг плыло, вращалось и завывало в ушах.

Через мгновение он понял, что часть света и шума ему не мерещится: факелы и крики воинов во дворе.

Появился Дафидд в шоссах и рубахе, со светильником, заправленным рыбьим жиром. Пламя дрожало и распространяло вонь.

– Ты здесь, – проговорил Дафидд. – Что ж, и то хлеб.

– А что…

– Колдун сбежал. Вырвался не пойми как. – Дафидд оглядел Хивела с ног до головы и спросил очень тихо: – Это ты его освободил?

– Нет, – ответил Хивел и, еще не договорив, понял, что солгал.

Дафидд кивнул:

– Само собой. Извини, сынок. Я…

«Испугался», – мысленно закончил Хивел.

– Твой дядя Оуэн был… – Дафидд вновь не договорил. Он вытер свободную руку о край рубахи и вышел.

Хивел дождался, когда затихнут его шаги, и принялся набивать сумку вещами из сундучка. Потом надел лучший плащ и тихо-тихо вышел во двор.

Десятский кричал, пытаясь выстроить своих людей и решить, как прочесывать местность. Мелькали фонари, желтовато поблескивала сталь. Воины притоптывали, выдыхая морозный пар. Хивел плотнее закутался в плащ и выскользнул незаметно.

Он не знал, как искать Птолемея. Идет тот в горы, или вниз по реке, или по дороге, прячась в стороне от прохожих?

Хивел остановился и замер.

«По долине, – подумал он, – к Аберконуи и дальше к морю. Корабль, любой корабль из этой гнусной страны…»

Хивел заморгал; это были не его мысли, хоть и звучали у него в голове.

– Как свет от свечи, – беззвучно проговорил он и подавил смешок.

Эту часть Диффрин-Конуи он знал лучше любого английского воина. И он отыщет Птолемея. Пойдет, куда зовет дар.

Очень скоро Хивел замерз. Одежда заледенела, и даже слабый ветерок пробирал до костей. Знакомый край ночью сделался чужим, лунные тени скрывали неведомые бездны. Ни огня, ни фонаря у него не было. Только свет Птолемеевой свечи.

Если стоять совсем неподвижно и думать очень сосредоточенно, он вроде бы различал свет, медленно пляшущий над кустами и камнями впереди. «Эльфийский огонек», – подумал Хивел и очень явственно представил, как идет за блуждающим огоньком, а когда возвращается, то видит, что прошли долгие годы: все, кого он знал, давно умерли. Однако он вернется колдуном.

Ему было жаль, что он больше не увидит Нэнси и Дафидда, Дая, и Глинис, и Анни. Он положил руку на раздувшуюся сумку и пожалел, что не взял с собой и другие вещи: оловянную тарелку, на которой Шон Маур выбил имя «Хивел», шерстяной свитер и шарф, которые смастерила ему Анни, когда Нэнси учила ее вязать, – кривые, но теплые. Сейчас бы они очень ему пригодились. И с дворовым псом было бы веселее идти, пусть даже тот старый и ни на что не годный.

Однако вещами нужно жертвовать. Это как приношения на алтарь, когда просишь Огмия помочь тебе с обучением грамоте или Эзуса – благословить дерево, которое рубишь. Обратно их не получишь. Если обманешь богов, они возненавидят тебя и проклянут навеки.

И во всех историях колдунам и героям требовалось… требовалось…

Искупление. Вот оно, это слово. Хивел возблагодарил за него Огмия. Затем остановился и достал из сумки стеклянный камешек Мередидда ап Оуэна. Пальцем выкопал ямку, положил туда шарик, присыпал землей. Хивел не сомневался, что жертва правильная, памятуя грека, который говорил с камешками во рту.

Свет, голос – то, за чем он шел, – усиливался, как будто Каллиан Птолемей остановился. Возможно, колдун упал, повредил ногу. Хивел не знал, что делать в таком случае, разве что Птолемеево колдовство способно исцелять. Наверняка способно – такое даже деревенские бабки умеют! А вдруг – Хивел почти не смел об этом думать – вдруг Птолемей задержался, чтобы Хивел его нагнал.

– Да, – отчетливо произнес голос Птолемея чуть впереди. – Я жду. Поспеши, Хивел ап Оуэн.

Вздрогнув от голоса и от имени, которым Птолемей его назвал, Хивел выбрался в ложбинку на склоне холма. Здесь, озаренный лунным светом, сидел Птолемей.

– Ты принес мне поздний ужин, мальчик? – Он говорил по-валлийски, первый раз.

Хивел подошел ближе и встал на колени.

– Прошу вас, сэр… я пришел, чтобы идти с вами. В Константинов град, если вы туда. Быть вашим учеником.

– Чепуха, – отрезал Птолемей.

– Милорд, сэр. – Хивел пытался говорить разом дерзко и почтительно. – Вы сказали, я могу быть колдуном. Я желаю им стать.

– Зачем? Потому что тебе нравится такая жизнь? Увлекательные приключения? Цепи, грязная солома, и чтобы воины плевали тебе в лицо? – Птолемей посмотрел в землю и покачал головой. – В Ирландии не чтут Тота; может быть, он туда не заглядывает. Он покинул меня, тут сомнений нет. – Колдун поглядел на Хивела; его лицо было наполовину освещено луной. – Я отправился туда ради целей Империи. Но я ел их еду, пил их виски, жил в их домах и спал с их женщинами… и однажды понял, что сражаюсь в их войне. Со временем я полюбил этих… варваров… настолько, что перестал творить колдовство, которое может обернуться им во вред… то есть, по сути, любое колдовство… И вскоре английские воины заковали меня в железо. Ты не понимаешь ни слова из того, что я говорю, мальчик?

Хивел на коленях подполз ближе.

– Я освободил вас, милорд Птолемей.

– Эту фразу я слишком часто слышал в Ирландии, – сказал Птолемей. – Если когда-нибудь доберешься до Византия, никогда не произноси этих слов, коли ценишь то, что зовешь свободой. Освободить кого-либо – высший человеческий акт. И в Городе знают разницу между актерами и режиссерами. Эта разница – сердце и мозг Империи. В этой стране, как мне хорошо известно, полно актеров, и ни один не пришел мне на помощь, как и бог Тот, которому я поклоняюсь.

– Византийцы, как вы… здесь, милорд, сэр? – Хивел вспомнил слова Дафидда о Глендуре и византийцах.

– Британия же не часть Византии, верно? Для того они и здесь, чтобы это изменить. Как я был в Ирландии, пока не сделался бесполезен для моих режиссеров.

– Если вы не хотите учить меня, сэр, то хотя бы возьмите с собой в Город. Я вас освободил…

– Конечно, это бесполезно, – устало произнес Птолемей. – Ты толком не понимаешь, что у тебя есть душа, и поэтому не осознаешь опасности для нее. А если бы и осознавал, все равно не мог бы отказаться от своей силы. Интересно, есть ли сила, от которой человек способен отказаться. Старый Клавдий пытался отринуть божественность и не сумел…

Птолемей опустил голову на руки и сразу поднял.

– Все бесполезно. Если бы я изменился в Ирландии, я бы тебя и не позвал. Просто дал бы бросить меня в море и благословлял их, пока тону. И тот грубый лучник был прав, ты соблазнительный мальчик. Иди сюда, ученик.

Хивел встал. Птолемей тоже поднялся с земли. Лицо колдуна полностью скрыла тень. Он взял Хивела за шею и заговорил на чистом, безупречном валлийском:

– Клянешься ли ты, Хивел Передир ап Оуэн, всеми богами, которых чтишь, что будешь внимать моим урокам со всей сосредоточенностью, запомнишь каждый от начала до конца и никогда не забудешь?

– Клянусь, – ответил Хивел и сам удивился пронзительности своего голоса.

Птолемей продолжал холодно и бесстрастно:

– Тогда вот тебе урок о природе чародейства и колдунах, истина о всей когда-либо сотворенной магии.

Он стиснул Хивелу шею так, что тому стало больно. Хивел дернулся было, но понял, что не может шевельнуться. Указательный палец Птолемея светился в ночи, красный и горячий, как раскаленная кочерга. Глаза Хивела расширились, и он, как во сне, не мог их закрыть.

Огненный палец пронзил ему глаз, шипя, словно атакующая змея.

Глава 2

Галлия

Димитрию дуке было десять, когда византийский император назначил его отца наместником пограничной провинции. Этот день навсегда врезался в память Дими: яркий солнечный день за окнами семейной виллы, эгейская синева внизу, ветерок, благоухающий морем и оливковыми рощами.

Отец дал ему подержать императорский приказ. Дими запомнил внушительность тяжелого документа, красную восковую печать на пурпурной шелковой ленте. Печать пахла корицей; на ней был портрет императора с большим носом и маленькими глазами (а может, печатка плохо оттиснулась на воске) и год от основания Города: 1135-й.

Была и другая печать, поменьше, золотистого воска. На ней было оттиснуто что-то трехлучевое – отец сказал, это «цветок Галлии», – и надпись: «300-й год Разделения».

Лучше всего Димитрий помнил родителей. Отец, Косьма, стоял в косом свете атриума, в свободной домашней одежде, и походил на Аполлона.

– Я буду стратигом Запада. Это честь. Провинция важная: восточная часть старой Provincia Lugudunensis, которую галлы называют Бургундией. Нашей столицей, – тут он посмотрел Дими в лицо, – будет Алезия.

Если Косьма Дука был Аполлоном, то мать Дими, Ифигения, – богиней Герой.

– Галлия?! Как ты можешь называть это честью, когда прекрасно знаешь, что это такое? Императоры Палеологи по-прежнему боятся Дук; им мало, что они отняли у нашего рода престол. Теперь они избавляются от страхов, избавляясь от нас – отправляют последних Дук умирать в холоде и дикости. Если нас не убьют одетые в штаны варвары, то прикончит чума… Нас отсылают, чтобы мы не вернулись!

– Так повелел мой император, – ответил Косьма.

– Император? Узурпатор! Ты больше император, чем он. Ты, Дука…

Спор продолжался долго – не один час, помнилось Димитрию, хотя, возможно, память растянула время. «Алезия, – думал он, – Юлий Цезарь…»

В конечном счете и отец, и мать оказались правы, каждый по-своему. Дуки отправились в Галлию, и никто, носящий эту фамилию, не вернулся в Грецию.

Димитрий первым перевалил через холм. Он обернулся, убедился, что никто его не видит, приник к лошадиной шее и словами погнал кобылу в легкий галоп.

«Иногда нужно пускать в ход шпоры, сынок, – говорил Косьма Дука, – но помни, ты направляешь голосом и телом, не металлом».

Дими уже порядком проскакал вниз по долине, когда на гребне показались его спутники; он услышал их крики, недовольное ржание коней и, наконец, стук копыт далеко позади. Он рассмеялся и шепнул белой Луне под ним: «Мы накормим их пылью перед ужином, милая».

По обе стороны от него проносились бесконечные ряды зеленых лоз на деревянных колышках. Крестьяне в деревянных башмаках и широкополых шляпах кланялись наместничьему сыну в блестящем доспехе из стальных полос.

Сзади – ближе чем Дими ждал – стучали копыта. Он обернулся. Его нагоняла серая в яблоках. Черные волосы всадника струились на ветру, и его широкую ухмылку можно было различить даже с такого расстояния.

Димитрий рассмеялся и помахал. Ну конечно Шарль. Только Шарль мог почти его нагнать.

– Но ближе мы его не подпустим, Луна, – сказал Дими. – Теперь во весь опор, милая.

Луна устремилась вперед, быстрая, как белое облачко в синем небе.

Впереди грунтовая дорога выводила на мощеную имперскую.

– Довольно, Луна, – сказал Дими. Он берег лошадь и к тому же знал, что не стоит без веской причины нестись галопом по имперской дороге, пугая честной люд.

Луна перешла на шаг в тот миг, как ее копыта коснулись плит. Тут Дими услышал топот слева, чуть позади, и повернулся в седле.

Шарль, привстав в стременах, несся прямо на него. Дими закричал, Луна шагнула вбок; француз развернул лошадь под острым углом. И прыгнул.

Димитрий позволил стащить себя с лошади, и они с Шарлем покатились в придорожной пыли. Пока Шарль силился прижать к земле его плечи, Дими просунул ногу ему под колено, уперся другой ногой и перекатился вместе с навалившимся сверху Шарлем; потом коленом придавил ему грудь и чиркнул большим пальцем по горлу друга.

Шарль, отдышавшись, рассмеялся.

– Ave, Caesar, – сказал он, – morituri salutandum.

– Ты уже мертвый, – ответил Дими, но тоже со смехом.

Он встал и поднял Шарля. Оба отряхнули друг с друга пыль. Лошади смотрели на них.

Вскоре подъехали и остальные, все мальчишки, сверстники Дими: долговязый Робер, шумный Жан-Люк, тихий Леон, близнецы Реми, совершенно не похожие друг на друга – Ален волосатый и коренастый, Мишель маленький и ловкий, как цирковой карлик. Они, как и Шарль, были в кожаных дублетах и льняных рубахах, подпоясанных пурпурными шелковыми кушаками, которые Дими стащил из материного шитья. Все они были его преторианцы, его cohors equitata[14].

– Кто выиграл? – спросил Жан-Люк по-французски. – Если бы не доспехи Дими, мы бы вас не отличили.

– Да и доспехи были все в пыли, – добавил Робер.

Шарль сказал:

– Скачку – я.

– Как кантабр! – закричали все, и Дими тоже.

– А бой – Димитрий.

– Как Цезарь!

Шарль и Дими вновь забрались на коней, и когорта рысью двинулась по имперской дороге в город, через Озренскую долину. Впереди вздымалось Алезийское плато в тысячу триста футов высотой, холмы вокруг него таяли в летнем мареве. Солнце отражалось от гелиостата на вершине плато. Новая империя воздвигла город на месте триумфа старой. Здесь, в Алезии, Верцингеториг сдался божественному Юлию. Слева от Дими была гора Реа, на которую сам Юлий вместе с телохранителями въехал с подкреплением для поставленных там когорт… как ехал сейчас Димитрий.

Перед городскими воротами они пустили лошадей шагом. Стражники в бронзовых доспехах и алых плащах, с золочеными копьями, украшенными орлами, приветствовали наместничьего сына. И Дими, и его товарищи приосанились, проезжая мимо.

Вдоль улиц стояли деревянные и глинобитные дома, крытые дранкой, черепицей и даже свинцом, ибо Алезия процветала; два самых богатых винодела и еврейский банкир недавно начали возводить себе особняки из камня, добытого в Лугдуне на юге – Лионе, как называют его французы. Улицы были такие широкие, что две телеги могли разъехаться, не заставляя пешеходов тесниться к домам; канавы по их сторонам текли в подземные канализационные туннели. Пахло готовкой, стружкой, каменной пылью и конским потом, но не выгребными ямами, как в провинциальных городках.

Над трубами горшечников завивался белый дымок. На крышах стояли бочки и корыта для воды – это придумал один из инженеров Косьмы Дуки. Если случится пожар и крыша прогорит, бочка или корыто опрокинется и потушит огонь. Опыты на игрушечных моделях разочаровали, но кто-то указал, что маленький домик сгорает быстрее настоящего, а в игрушечной бочечке воды несравнимо меньше – объем увеличивается как куб линейных размеров. Когда инженер предложил построить и сжечь настоящий дом, Косьма разрешил ему с согласия горожан поставить бочки на крыши и ждать эмпирического подтверждения.

Когда отряд проезжал мимо жилища Жан-Люка, тот придержал лошадь. «Ave atque vale»,[15] – сказал он, и остальные тоже с ним попрощались. По одному (по двое в случае братьев Реми) друзья сворачивали к своим домам; к подножию Монт-Ализ и воротам наместнического дворца подъехали только Димитрий и Шарль.

– Я заметил, что мы миновали твой дом, – сказал Дими, стараясь говорить беспечно.

– Спроси отца, – ответил Шарль. – Спроси его сегодня, Дими.

– Почему сегодня? До декабря еще полгода.

– Ты разве не хочешь его спросить? – Шарль уже не смеялся, даже улыбка исчезла с его лица.

– Хочу, – ответил Дими, а про себя подумал: «Я не хочу услышать “нет”, а пока я не спросил, он не может отказать». Он взглянул на солнце и помолился, чтобы его опасения не проступили на лице. – Тогда пошли со мной.

– Что? Нет, я… я загляну к тебе завтра. – И Шарль цокнул языком, развернул серую в яблоках лошадь и поскакал по улице быстрее, чем разрешено в городе.

Димитрий понял, что друг боится не меньше его, и от этого все – даже сам отказ – вдруг встало на свои места. Он проехал в дворцовые ворота и отправился искать отца.

Мать в переднем зале разглядывала образцы ковров, разложенные под высокими окнами. Когда Дими вошел, Ифигения Дукиня разговаривала с купцом; он был в шелковых чулках и капюшоне с длинным шлыком. Говорил он с португальским акцентом. Домашний переводчик стоял у хозяйки за спиной и внимательно слушал.

Димитрий подождал, когда в разговоре возникнет пауза. Ему было интересно, не знает ли купец чего-нибудь о новых землях, открытых Португальской империей по другую сторону Западного океана, однако спросить, конечно, было бы невежливо. Во всяком случае, мать сочла бы это невежливым. Наконец он сказал:

– Где отец?

– На строительстве. Что ты делал?!

– Катался верхом, матушка.

– Где катался – в городской канализации? – Ифигения сузила глаза, и Дими понял, что она скажет дальше. – С этими… галлами, полагаю.

«Французами, матушка», – мысленно поправил Дими, но отвечать смысла не было.

– Лучше бы ты проводил больше времени с ромейскими мальчиками. Ты их прирожденный вождь, они тебя почитают. А галлы просто заискивают перед тобой в надежде на милости.

Разумеется, все обстояло ровно наоборот.

– Ромеи – сыновья писарей и будущие писари, – Дими смотрел матери в лицо. – И евнухи.

Последнее слово решило все – для Ифигении оно прекращало любые споры. Евнух мог достичь любого высокого поста в Империи, кроме одного, мог получить любой титул, кроме императорского. Многие знатные отцы холостили сыновей ради будущей безопасности, чтобы император не боялся их как возможных узурпаторов.

Однако узурпация – всегда называемая «реставрацией» – занимала все мысли семейства с тех самых пор, как три века назад был низложен последний император Дука. Ифигения Дукиня, выходя замуж, могла бы сохранить собственную почтенную фамилию, однако она целиком отдала себя мечте. Упомянуть кастрацию при ней или Филиппе, дяде Димитрия, значило напомнить, что мечта эта может умереть.

Наступила тишина. Ифигения ногтями теребила лежащий у нее на коленях ковер. Португальский купец был вежливо глух и нем. Переводчик, сам евнух, стоял тихо, на его младенчески-пухлом лице застыла слабая улыбка.

– Извините меня, матушка, и вы, сударь. – Димитрий отступил на шаг.

– Вымойся перед ужином.

– Конечно, матушка. – Он вышел.

Над старым дворцом вставал новый: выше, больше, величавее и более византийский, со сложными сводами и контрфорсами. Легион работников ползал по склону холма, копая, передавая, укладывая и выверяя. В воздухе мешались известка и опилки.

Косьма Дука стоял у недостроенной стены и беседовал со своим главным военным инженером. Говоря, он водил руками, рисуя дворец в воздухе. Оба были в пропыленных белых плащах, латных нагрудниках, высоких поножах и простых стальных шлемах с прямоугольником ткани, защищающим шею от солнца. Косьма повернулся, и на его груди блеснул золотой имперский орел.

– Отец!

– Иди сюда, сынок!

Димитрий поднялся по насыпи.

– Ну, Тертуллиан, – обратился Косьма Дука к инженеру, – как он тебе?

Тертуллиан был шире в плечах, чем Косьма, мускулистее, но не так высок ростом.

– Я бы взял его к себе, как только…

Димитрий без труда угадал конец фразы. Для того он сюда и пришел.

– Клянусь кровью Быка, Тулли, я это знаю. И Карактак бы его взял. Мне надо решить, кем он лучше будет командовать – инженерами или конницей?

Тертуллиан помолчал, впрочем, совершенно спокойно.

– Я слышал, у него хорошо со счетом. И сколько я гонял его со строительства, вижу, он может быть на участке и не убиться.

Косьма скрестил голые руки поверх золотого орла и медленно кивнул, глядя сыну в лицо. Отчасти Димитрия злило, что его обсуждают, словно годовалого жеребенка или девицу на выданье, но, с другой стороны, он знал, что может избрать любую военную стезю, и гордился, что отцу это известно.

Тертуллиан сказал:

– У меня лишь одно сомнение, стратиг.

Косьма перестал кивать, но лицо его не изменилось.

– Да?

– Осада – дело долгое, стратиг. Даже пушки отгрызают от нынешних стен лишь мало-помалу. Глядя на мальчика сейчас, я не знаю, хватит ли ему терпения на рвы, валы и нужники.

Косьма рассмеялся так громко, что некоторые работники обернулись.

– Клянусь моим клеймом, Тулли, теперь я понимаю, отчего инженеров меньше, чем полководцев, и ценятся они выше. Иди сюда, Дими. Сдается мне, быть тебе полководцем. Здесь будет кабинет наместника, прямо где мы стоим. Вот с этим видом в большое окно.

Вид на город был великолепен: слияние трех долин, густая зелень виноградников. И расположение продуманное – на западной оконечности плато. Окно не ослабит оборону дворца, если только противник не умеет летать.

– Итак, сынок. Какие у тебя новости?

Димитрий вновь повернулся к отцу. Тертуллиан молча отступил на шаг.

– Я хотел спросить… – Не отводи взгляд, не смотри в землю, говори прямо. – Про посвящение в мистерии.

– Дими, сам император не может ускорить приход декабря.

– Владыка да напомнит ему об этом, – тихо проговорил Тертуллиан.

Димитрий мотнул головой.

– Я хотел… то есть Шарль хочет пройти посвящение. Стать вороном вместе со мной.

Косьма посерьезнел.

– Это Шарль придумал, не ты? – Косьма произносил имя правильно, «Шарль», не «Карл», как другие ромеи.

– Он, отец.

– А его семья поклоняется Митре либо Кибеле?

– Нет, отец. Шарль говорит, они никому особо не поклоняются, только богине Секване, когда болеют. И божественному Юлию. И Клавдию тоже.

– Можно мне сказать, лев? – произнес Тертуллиан.

– Я слушаю тебя, перс.

Дими на мгновение удивился, поскольку инженер точно не был уроженцем Персии, потом сообразил, что они называют друг друга титулами четвертого и пятого ранга мистерий: Leo и Perses. Неожиданностью было, что Тертуллиан стоит выше отца, но Дими надеялся, что сумел не выказать удивления.

Тертуллиан сказал:

– Владыка видит сердце человека, не его род и племя. Мистерии для тех, у кого довольно отваги.

– Знаю, – ответил Косьма. – И еще я знаю… – Он положил руку Дими на плечо, ласково, но твердо. Дими видел у него на запястье священное клеймо, выжженное, когда отец прошел третий уровень посвящения. – Известно ли тебе, сын, что Империя правит этими людьми со времен божественного Юлия?

– Конечно, отец.

– А ты задумывался, как Империя правит иноплеменным народом?

Дими знал слова из уроков, но сейчас они обрели смысл, и смысл этот ему не особо нравился.

– Мы правим, потому что не навязываем ничего, кроме закона. Никто не обязан чтить наших богов, говорить нашим языком, перенимать наши обычаи, даже ходить по нашим дорогам – только повиноваться законам.

Косьма кивнул:

– И каков первый из имперских законов?

– Доктрина Юлиана Мудрого: все веры равны, ни одна не должна запрещать другие, и ни одну Империя не должна ставить выше других.

Косьма сказал:

– Здесь Империя – это я. И ты, как мой сын, тоже. Если Шарль променяет веру отцов на нашу, его родные скажут, что мы заманили его посулами или даже принудили. Так начинаются мятежи… Мы говорим, что правим со времен Юлия, но это не так. Когда Западный Рим пал под натиском завоевателей, мы потеряли Галлию. Новый Рим с помощью английского короля вернул эти земли. И хотя мы получили землю, народы пришлось завоевывать по новой. Понимаешь?

– Да, – ответил Дими. Он вроде бы и впрямь понял. И еще начал кое-что понимать про должность своего отца.

Тертуллиан сказал без тени осуждения:

– Так молодой галл должен жить без Митры ради проформы?

– Ради Империи, возможно, – спокойно ответил Косьма.

– Будь он другом моего сына…

– Будь у тебя сын и будь у него друг, я с радостью позволил бы ему пройти испытание.

Дими растерялся. Страх ушел, но одновременно ушла и вера в самую возможность спора, и теперь он гадал, чего еще ему предстоит лишиться.

– Отец… ты говоришь… что закон не одинаков для всех?

Косьма на мгновение нахмурился, затем сказал:

– Закон одинаков для всех. Долг – нет.

Долгое время двое мужчин и мальчик стояли молча, словно вдалеке от шума и суеты вокруг. Потом Косьма, неловко похлопав сына по плечу, убрал руку и ушел с Тертуллианом.

Димитрий посмотрел на запад и увидел приближающиеся тучи. За четыре года в этой стране он полюбил ее ливни и особенно те чудесные зимние дожди, которые зовутся снегом. Однако сейчас ветер, несущий тучи, знаменовал перемены; говорил, что отныне ничто не будет прежним.

В тот вечер ужин прошел невесело. Дими помалкивал, считая, что и без того сказал слишком много. Косьма ушел в свои мысли и почти не говорил. Ифигения начала было рассказывать про купленные ковры, но никто не заинтересовался, и она тоже умолкла. Зоя и Ливия, младшие сестренки Дими, чувствуя общую атмосферу, благоразумно держали рот на замке.

Таким образом форум остался свободен для брата Косьмы Филиппа, что было куда хуже любого молчания. Для Ифигении Дукини имперский трон был мечтой, для Филиппа Дуки – видением. У него и впрямь бывали видения, и тогда он бился на полу, прокусывая себе язык.

Косьма рассказывал Дими, что много лет назад Филипп был прекрасным начальником конницы, но упал и ударился головой. Теперь он говорил кругами и зигзагами. Много лет он носил тогу вместо пристойных чулок и котты, но никто не возражал, потому что тоги легче стирать.

Если Фортуна, как некоторые утверждают, богиня, то с ней не поспоришь. И Филипп всегда будет старшим братом Косьмы. К тому же (добавлял отец Дими другим голосом) хорошо известно, в Риме и в Городе, и даже в Галлии и Британии, что сам божественный император Юлий страдал падучей.

Однако порой Филипп бывал ужасен.

– И тогда я сказал, ха, ты, Палеолог, дважды посягнувший, зову я тебя, во‐первых, на имя божественного Константина, во‐вторых, на титул императора, ха, ты, Палеолог, диплеонектис, ты думал, что уничтожил Дук, сделав их царями жалкой галльской земли. – В узкие окна стучал дождь, пламя светильников колыхалось. Глаза у Филиппа расширились, и он продолжал: – Но семя, брошенное в землю, пускает корни, да, и растет лоза, и смотри, как бы она не вползла на краденую багряницу твоего ложа, узурпатор Палеолог, и не обвила твою кривую шею. Так я сказал. Сказал бы, будь я там. Ох, Косьма, брат, малыш, почему ты не взял меня с собой противостать этой твари в ее мраморном логове?

Филипп смотрел прямо на Димитрия. Дими молчал, а про себя думал, есть ли вообще смысл говорить хоть с кем-нибудь в семье.

– Довольно, брат, – ровным голосом ответил Косьма. – Довольно душить императоров, довольно красть багряницу.

Эти слова не подействовали. Они никогда не действовали. Однако Дими помнил, что отец говорил: иногда надо все равно идти в наступление, даже в гору.

– Нет, Косьма, младший брат, ты меня не обманешь! – Филипп хлопнул себя по полуголой ляжке и откинулся на ложе – Дими испугался, что у него вновь начинается припадок. – Филипп храбр, но Косьма хитер, как и говорила наша мать! Он застигнет Палеологов спящими на их поддельных крашеных шелках, и его сын, дигенис[16]…

Дими выпрямился на ложе и велел слуге унести его тарелку. Он говорил по-французски; если обеденных прислужников ловили на том, что они понимают греческий или латынь, их немедленно прогоняли.

– Мне можно идти, отец?

Косьма угрюмо кивнул. Ифигения смотрела растерянно. Филипп ничего не замечал. Димитрий вставил ноги в кожаные паттены и вышел как можно бесшумнее и незаметнее.

В коридорах было темно, в окна барабанил дождь. Дими прошел мимо фрески, изображающей победу Цезаря над Верцингеторигом. Краски подновляли много раз. Дальше висела шпалера, изображающая Разделение Галлии. Триста четыре года назад император Мануил Комнин и британский король Генрих II разделили земли от Северного моря до Средиземного.

Димитрий не понимал, как черта, проведенная на карте, покончила с войной. Англия – такая крошечная страна, как бы она устояла перед Империей, отправь туда Мануил свои легионы?

Димитрий знал, что во времена Старой Империи легионы в Британии были. Их привел божественный Юлий. Был цезарь Узких морей во времена, когда мощь Империи составляли легионы, а не законники.

Мать Дими уже выбрала в новом дворце место, где повестить шпалеру с Разделением, но фреску, сказали инженеры, перенести не удастся – слишком она старая и хрупкая. Димитрий решил, что после переселения на холм будет иногда сюда заходить, смотреть на Цезаря.

«Победы Новой Империи, – думал он, ведя рукой по шпалере, цепляя ногтями нити. – Победы писарей. Победы законников. Но я буду помнить тебя, о Цезарь».

Быть может, когда-нибудь снова будет цезарь – или стратиг – Узких морей. Если отец прав, то ему, Димитрию, предстоит стать полководцем… Однако сейчас, наслушавшись обеденных речей дяди Филиппа, он не мог о таком и думать.

В соседней комнате, библиотеке, горела лампада. Дими знал, что там Лукиан, заместитель отца по управленческой части, и все равно по какой-то причине, а может, и без причины, сбросил кожаные сандалии и в одних чулках тихо вошел в комнату.

Лукиан сидел на высоком табурете перед пюпитром, подобрав на колени белое одеяние. Сбоку от него стояли перья и чернильницы, а также камень, чтобы чинить перья. Лампада с лупой ярко освещала страницу, которую он писал, глаза внимательно смотрели через линзы очков, завязанных на затылке черной лентой.

Дими знал, что шуметь нельзя. Малейший звук, и Лукиан поставит кляксу или криво нарисует букву, и тогда Дими пожалеет, что не остался слушать дядю Филиппа.

Лукиан был египтянин, с докторской степенью Александрийского университета; стратиги обычно брали себе помощника из невоенных. Его настоящее имя по-гречески было неблагозвучно – «как непристойное слово», объяснял он, – поэтому он стал зваться Лукианом. Лукиан был смуглолицый и тощий, как палка – самый худой евнух, какого Димитрию случалось видеть. Он как будто никогда не ел, а вместо вина пил травяной отвар. Его религией было нечто чрезвычайно заумное под названием «знаниизм».

Дими стоял совершенно неподвижно и смотрел, как Лукиан изящно водит гусиным пером по бумаге, выводя угловатые буквы официального византийского алфавита, кириллицы. Дими прочел: «14-й доклад университетскому руководству. По прочтении сжечь».

«Напоминаю вам, что теории… – (рука Лукиана закрывала часть написанного), – …в данном случае это человеческие существа, а не цифры. Впрочем, я полагаю…»

Лукиан наморщил нос, затем осторожно поднял перо от бумаги и обернулся.

– Добрый вечер, Димитрий. – Лукиан улыбнулся, изогнув губы под острым углом. – Тебе книга нужна или я?

– Ни то ни другое. Я просто… гуляю. Что ты пишешь?

Лукиан взглянул на пюпитр, вздохнул, потом взял чистый лист и накрыл написанное.

– Очередное самооправдательное письмо людям, которые требуют объяснений, но никогда не понимают написанное.

Димитрий отлично знал, как это бывает.

– Лукиан… почему стольких императоров звали Константинами? Это ведь как-то… непочтительно по отношению к Божественному?

Дими знал, что вопрос глупый – тем более что десятый Константин был Дукой. Но это позволяло не спрашивать о том, о чем ему хотелось спросить – про обязанности пограничного наместника, – и не получить ответ, который его наверняка огорчит.

Лукиан задумался. Иногда он не отвечал Дими или отсылал того за ответом к отцу, но никогда не отмахивался от его вопросов как детских или глупых.

– Не знаю, так ли много одиннадцать Константинов за одиннадцать веков. Иоаннов тоже было много. Но. Ты знаешь, что у нас нет закона о престолонаследии: всякий, кто может добраться до трона и удержать его – за счет происхождения, силой либо по инерции… или как-нибудь еще… тот и есть истинный император. За некоторыми исключениями. – Евнух глянул на свой пах.

– Да, знаю. – Если что Дими и знал слишком хорошо, то именно это.

– В любой исторической книге ты прочтешь, что первый Константин умер в своей имперской постели и уберег оба глаза. И если не считать Констанция, который ничего не мог поделать со своей природой, думаю, императоры старались возродить лучшее, что было в правление Божественного Основателя. Магия имен, если хочешь. Это трудно считать непочтительностью. Даже если это не помогло третьему Константину, шестому и седьмому.

Димитрий кивнул:

– Спасибо, Лукиан.

– Не за что, Димитрий. – Оба носили длинные официальные титулы, но в личном разговоре можно было обходиться именами.

Дими повернулся к выходу.

– Димитрий…

Он обернулся. Евнух на табурете казался тощей белой птицей. Свет лампады звездами вспыхивал в его очках.

– …вполне подходящее имя для императора.

Дими кивнул и ушел к себе, гадая, знает ли Лукиан, о чем он думает, если ему самому это не вполне понятно.

– Ложись! Vite! Быстро!

Услышав шепот Шарля, Дими бросился на живот и тут же пожалел, что не надел бригандину[17]. Впрочем, кожаный дублет легче и двигаться в нем проще.

Рядом Шарль медленно приподнял голову над недостроенной стеной, за которой они прятались.

– Вроде все ушли. Готов?

Дими встал на четвереньки.

– Готов.

– Тогда давай.

Они перелезли через стену – две скользящие тени в осенних сумерках.

Сегодня они играли в Великий Набег. Недостроенный дворец был замком чародея в Срединной Африке, Дими – Ричардом Львиное Сердце, а Шарль – Юсуфом ан-Насиром. Дими хотел был восточным государем, но Шарль не пожелал быть англичанином, даже великим.

Все остальное было просто. Работники – зачарованные стражи черного колдуна – обладали глазами василисков: если государей заметят, им конец. Кабинет наместника – убежище чародея, и если они доберутся туда живыми, то добрая дамасская сталь, меч и ятаган, покончат с демоном.

Они перебегали по склону, перебираясь через строительные леса и брошенные инструменты, замирая при звуке голоса и движении тени. Лестница не охранялась, и они тихо спустились по ней, два государя в башмаках с мягкими подошвами.

– Здесь, брат мой Юсуф, – прошептал Дими, – мы должны разделиться, чтобы нас не убили вместе у самой цели.

– Oui, Cæur-de-Lion[18]. – Шарль говорил не по-арабски, но это не имело значения. И волосы у него были достаточно темные для турка, такие же темные, как у Дими. – Твою руку, мой западный брат?

Дими пожал Шарлю руку и подумал, что они и впрямь очень похожи. Шарль страдал, что его не допустили к мистерии, однако это их не рассорило. Ричард Львиное Сердце поклонялся Аполлону, а Юсуф Салах ад-Дин – Ормузду, однако они жили, воевали и умерли рядом как братья по оружию.

Они разняли руки и пошли в разные стороны, Шарль налево, Дими направо.

Дими шел вдоль стены. Земля была мягкая, сильно и приятно пахло мокрой травой. Он выковырял из-под ногтей каменную пыль.

Впереди стена поворачивала и склон обрывался. Сразу за углом должно быть большое окно кабинета. Было и маленькое окошко, всего в шаге справа…

Нет, подумал Дими, король Ричард не полез бы в окошко, как вор. Он свернул за угол. Впереди мелькнула тень. Пока взгляд стража его не убил, Дими ухватился за подоконник и запрыгнул внутрь.

Шарль точно так же запрыгнул с другой стороны окна; оба разом приземлились на пол и одинаково пригнулись. Потом указали друг на друга пальцем и сказали одновременно: «Я думал, ты…» – и покатились от хохота.

Шарль вскочил.

– Ага, колдун черной страны, государи Востока и Запада пришли положить конец твоему гнусному правлению! Ты первый, Львиное Сердце.

Дими изобразил, что выхватывает меч, но помедлил.

– Разом.

Шарль улыбнулся и вытащил кривую саблю. Дими видел узорчатый клинок так же ясно, как собственный меч.

– Давай.

Димитрий пропорол чародею живот, Шарль снес ему голову. Они отсалютовали друг другу клинками, вытерли их о плащ чародея и убрали, цокнув языком, чтобы изобразить звук стали, входящей в ножны.

Шарль сказал:

– Mon ami Coeur-de-Lion[19]…

– Да, царь Иерусалима?

– А колдуны не проклинают своих убийц?

Димитрий глянул на воображаемый труп.

– Я и забыл. Может, это неправда.

Тут они услышали голоса и приближающиеся шаги.

– Все-таки правда, – сказал Дими.

– В окно?

– Может, они пройдут мимо.

Мальчики сдвинулись чуть ближе к двери, вжались в стену и прислушались.

– Это мой отец, – сказал Дими, – и…

– Стена движется, – перебил Шарль.

Каменная панель, к которой они прислонились – по виду неотличимая от остальной стены, – повернулась на невидимых петлях.

Шарль и Дими переглянулись и шагнули внутрь.

Там было темно. Дими сделал шаг назад, не нащупал ногой пола и ухватился за стену, чтобы не упасть. Глаза потихоньку привыкали к темноте – немного света проникало через узкую щель наверху. Дими увидел лестницу, ведущую вниз, во мрак.

– Подземелье? – прошептал Шарль.

– Вряд ли. Подземелье должно быть с другой стороны дома. Это, наверное… митреум.

– Тогда мне туда нельзя.

– Мне тоже. Но и здесь оставаться нельзя. И к тому же он наверняка еще не достроен.

Они спустились в молчании, слыша лишь шорох собственных шагов и стук крови в ушах.

– Думаю, она поворачивает, – сказал Дими.

Но лестница не повернула, а закончилась тупиком.

– Ловушка, – чуть слышно выговорил Шарль. – Вроде тех, что строители пирамид делали для грабителей. Как ты думаешь, камни нас раздавят или мы тут задохнемся?

– Здесь есть свет и воздух. – Дими указал на щели в потолке. Однако слово «пирамиды» напомнило ему о Лукиане, и он подумал, что в щели может проникнуть не только воздух.

Сверху раздались голоса. Свет фонарей залил стены и ослепил мальчиков. Дими понял, что там его отец и Тертуллиан, инженер.

– Что такое… – произнес Косьма, и его слова гулко отдались под сводами. – Тулли, там кто-то внизу.

– Господин? – Тертуллиан сделал шаг и повел фонарем. Затем вытащил короткий меч и двинулся вниз по ступеням.

У Димитрия перехватило дыхание.

– Что, во имя Быка и Пса, вы тут делаете? – спросил Косьма Дука, увидев мальчиков. В голосе его мешались удивление и гнев.

– Я велел Шарлю идти со мной, – сказал Дими. – Он не виноват.

– Стратиг, я виноват, – возразил Шарль на превосходном солдатском греческом. – Мы сделали эту глупость вместе.

Димитрий готов был умереть на месте. Наместник поднял брови.

– Мы не хотели заходить в тупик, – сказал Дими.

Тертуллиан хохотнул, а Дими закончил:

– Если вы нас выпустите, мы сейчас уйдем.

Лицо у Косьмы Дуки стало очень суровым, но в то же время задумчивым. Наверное, такой вид был у Аполлона, когда Гермес украл его коров. Дими лишь надеялся, что им это так же сойдет с рук.

– Тертуллиан, – ледяным тоном произнес Косьма, – об этом ходе ведь никто не должен знать, кроме нас?

– До сего дня никто и не знал, стратиг.

Косьма медленно кивнул.

– Тертуллиан, озаботься, чтобы они не выдали тайну.

– Да, наместник.

Инженер двинулся на мальчиков, держа выставленный меч на высоте груди. Дими глянул на клинок, потом на отца. Оба были равно безжалостны.

Дими шагнул вбок, закрыв собой Шарля.

– Non, – сказал его друг, и они встали рядом у стены.

Тертуллиан вонзил меч в трещину между камнями. Раздался щелчок.

Открылась еще одна панель, как наверху.

– Идите, Кастор, Поллукс. – От смеха Косьма еле-еле мог говорить.

Шарль и Дими, пригнувшись, юркнули через дверь в недостроенную галерею и выбежали из дворца.

За ужином о происшествии не было сказано ни слова, но Косьма Дука был весел и много говорил о планах на зиму и весну среди французов. Он так их и называл: не Gauli, а Franciscoi. И его взгляд, когда он смотрел на Дими, был как солнце после месяца дождя.

– Бык должен умереть, – изрек голос в темноте.

Димитрий стоял неподвижно, перебарывая дрожь. Ему завязали глаза алой шелковой повязкой, не пропускавшей свет, раздели его и стянули руки за спиной мягкими тугими жилами. Затем подняли, понесли, снова поставили на холодный камень… но где это, он не знал, только что его несли вниз по лестнице. Мистерии всегда происходили под землей.

– Но кто убьет быка? – спросил другой голос.

Дими не мог разобрать, кто говорит, хотя и понимал, что должен знать этих людей. Необходимость стоять неподвижно и удерживать равновесие со связанными руками не давала ему сосредоточиться.

– Митра, – произнес первый голос. – Митра – друг всякого скота, он убьет быка.

– Убьет ли он друга? – спросил второй. – Он не согласится.

Жар омывал Димитрия со всех сторон, пламя гудело совсем близко. Пахло серой и нефтью. По всему телу выступил пот, капли мгновенно высыхали, стягивая кожу. Он стоял перед лицом Солнца.

– Митра убьет быка, – произнес голос Солнца; мучительный жар как будто пульсировал вместе со словами. – Ибо таково мое веление, а он – воин и должен повиноваться… Где ворон?

– Здесь, о Солнце, – ответил Димитрий, стараясь не глотнуть воздух из печи.

– Ты должен доставить мое повеление Митре, на Землю под нами, – сказало Солнце. – Он должен убить быка, ибо без малой смерти не будет новой жизни. Отнесешь ли ты мое повеление?

– Да.

– Тогда, ворон, расправь крылья.

Пламя коснулось запястий, и Дими почувствовал, что его руки свободны. Он поднял их над головой.

– Ворон, ты владыка вышнего воздуха. Крылья понесут тебя на Землю.

Пламя с шипением погасло. В лицо Дими ударил обжигающе холодный ветер.

Он двинул босой ногой и не ощутил пальцами ничего, кроме несущегося снизу воздуха. Тогда он раскинул руки и отдался воздушному потоку, не зная, как глубока бездна. Ветер оглушал, голова кружилась, холод был хуже жара, кожа пошла мурашками. Дими знал, что где-то наверху, в обычном мире, сейчас декабрь.

Ветер стих. Дими качнулся, не чувствуя своего тела. «Гермес, защитник ворона, помоги мне», – взмолился он, однако за звоном в ушах различил лишь смех плутовского бога.

На плечо ему легла рука – сильная рука воина с мозолями от меча.

– Ворон, я вижу, ты спустился на луче самого Солнца; зачем ты явился ко мне?

На жуткое мгновение Дими ощутил слабость в коленях и подумал, что не сможет заговорить, однако в следующий миг силы вернулись.

– Ты Митра, и ты должен убить быка.

Рука крепко держала его за плечо.

– Кто так сказал? Посланец ли ты Аримана, желающего смерти быку?

– Я принес повеление Солнца, – ответил Димитрий. – Оно сказало, что быку до́лжно умереть.

– Да будет так, – проговорил Митра, и, хотя Дими хорошо знал легенду, его изумила горечь в словах Владыки.

Митра убрал руку с плеча Дими. Мгновение тот стоял, голый и одинокий, затем на плечи ему накинули одеяние, ноги вставили в обувь. С глаз сорвали повязку, и он заморгал в свете огня.

Он был в длинном сводчатом зале. В обоих концах зала горел огонь, вдоль стен тянулись колонны; между колоннами, будто за трапезой, возлежали на ложах посвященные.

Некоторые были в черных подпоясанных одеяниях и черных капюшонах из перьев, с клювами над глазами. Двое таких воронов стояли рядом с Димитрием. Они завязали на нем пояс и возложили ему на голову капюшон.

Человек в алом одеянии и фригийском колпаке – высший из посвященных, носящий звание отца, – положил руку на серп у себя за поясом и ударил посохом.

– Хайре, иерос коракс! – провозгласил отец всех собравшихся, и братья ответили хором: «Радуйся, священный ворон!» Вороны, стоящие рядом с Димитрием, отвели его к остальным, и началось следующее посвящение.

Димитрий завороженно разглядывал механизм: через отверстие в полу вдували сперва греческий огонь, затем холодный воздух. Помост, казавшийся таким невообразимо высоким, поднимался над полом всего на ладонь.

Двое желавших стать воронами не прошли испытания; один потерял равновесие при прохождении через воздух, другой лишился чувств перед лицом Солнца. Огонь потушили в тот миг, когда юноша начал на него падать. Обоих подняли и, не снимая с них повязок, без единого слова унесли двое посвященных третьего уровня, именуемых воинами. Через год, если пожелают, юноши смогут повторить попытку. Мистерии – для отважных.

Когда все, прошедшие испытание, заняли свои места, подали священную трапезу – мясо убитого быка, зажаренное на длинных кинжалах, и бычью кровь в кубках, а потом – крепкое красное вино.

То был день братства, день, когда Митра родился, чтобы принести всем людям новую жизнь: двадцать пятый день декабря, год от основания Города 1139-й.

Август, год от основания Города 1140-й, от Разделения 305-й.

Косьма Дука смотрел в потолок спальни. Глаза у него были тусклые, словно камешки, волосы свалялись, щеки запали, а на руках, сжимающих одеяло, сквозь кожу проступали жилы.

Это неправда, думал Димитрий, глядя на лежащего. Не может лев Митры быть таким, и Аполлон бессмертен.

Однако подле Косьмы Дуки были врачи, и щупали его, и прислушивались к звукам его тела, и часами вглядывались в склянки с его телесными жидкостями, и все говорили, что конец близок. Димитрий думал, что если исцеление невозможно, то лучше бы врачи оказались правы, и ненавидел себя за эту мысль.

По углам комнаты день и ночь горели благовонные свечи, защищающие от сглаза; на дверях и окнах висели обереги, преграждая путь демонам-убийцам. Ифигения скупила у городских аптекарей весь запас аликорна, потратив на это целое состояние; во все, что Косьма ел, в каждый кубок его вина добавляли по щепотке. При том, как мало он ел, запаса должно было хватить лет на сто. Немудрено, что никто не видел живых единорогов, думал Дими, при такой-то цене на их рог в мире, где столько отравителей.

На прошлой неделе через Алезию проходил молодой человек, назвавшийся колдуном; он пообещал вылечить наместника, а за это потребовал золото и девицу-служанку для полуночного ритуала. Косьме лучше не стало. Легкая конница Карактака настигла колдуна и привезла обратно. Он все еще был забрызган девичьей кровью.

Всего месяц назад работники стеклили окна новой резиденции, Косьма со склона холма отдавал им указания. Димитрий, подходя, окликнул отца; тот повернулся… и осел на землю, преклоняя колени перед чем-то невидимым…

Думали, что это солнечный удар, что наместник перетрудился, что был одет слишком жарко для летнего дня. Однако Косьма не мог говорить. Очень скоро он перестал вставать, а затем и садиться. Теперь двигались только глаза, и когда Димитрий ловил на себе их взгляд, ему чудилась в них какая-то просьба.

Снаружи раздался истошный вопль. Дими выглянул в окно. Двое воинов волокли колдуна прочь от Тертуллиана, который стоял с раскаленным на огне кинжалом. Еще один человек никогда не станет византийским императором.

Выходя из комнаты, Димитрий чуть не столкнулся с матерью. С ней были его сестры. Зоя несла маленький тамбурин, Ливия – серебряный кимвал, и Дими понял, что они пришли из храма Кибелы. Он надеялся, что они помянули душу служанки.

За дверью он сунул руку под рубаху, коснулся серебряного медальона, ощупью нашел ворона и кадуцей. Диск был холодным, словно обычный кусок металла. Говорят, Митра бессмертен и все его служители приобщаются к вечности. В декабре, средь огня и воздуха, казалось, что и впрямь есть нечто вечное; теперь наступил август с жаркой сыростью и запахами болезни, а если Косьма Дука умирает, то может умереть и любой другой бог.

Дими спустился в библиотеку, рассчитывая найти Лукиана, но там был дядя Филипп – перелистывал две книги, кроме которых вообще ничего не читал: «Хронографию» Михаила Пселла с цветистыми словесными портретами императоров-Дук, Константина X и Михаила VI, и пятивековой давности эпическую поэму «Дигенис Акрит». В ней сын женщины из рода Дука и сирийского царя разбил варварские полчища и основал волшебное княжество на реке Евфрат.

Димитрий вышел наружу. У ворот дворца спешивались несколько человек – знатные французы из города. Среди них были и отцы его друзей. Дими огляделся.

Да, так и есть. Шарль, Жан-Люк, братья Реми и остальные подъезжали к воротам. Дими помахал и пошел к ним. Почему-то бежать сегодня казалось неправильным. Возможно, из-за солнца.

– Добрый день, бонжур, рад вас видеть.

– Наши отцы получили послание наместника, – сказал Ален Реми. – Ему намного лучше, Дими?

Жан-Люк добавил:

– Мы принесли за него жертву Секване. Мы все вместе.

Димитрий не знал, что ответить.

– Вы хотите сказать, послание от Лукиана.

– Не от заместителя, – сказал Шарль. – Я видел письмо, там написано: Дука, стратиг. Почерк очень неровный, но мы ведь знаем, что наместник тяжело болел.

– Не… не понимаю. – Димитрий повернулся к дому, пытаясь сообразить. Косьма Дука не мог взять перо и написать свое имя, сколь угодно неровно. Лукиан не стал бы писать за него. Так кто этот, посягнувший на власть, плеонектис…

Филипп.

– Подождите меня здесь, – сказал Дими и двинулся к дому.

Он успел дойти до лестницы, когда из двери в портик, шатаясь, выступила его мать. Она была простоволоса, а головной убор сжимала в руках. Димитрий в ужасе бросился к ней.

– Матушка, идемте в дом, – сказал он. – Где дядя Филипп, матушка?

– Занят, – ответила она заплетающимся языком, – занят мужскими делами с одетыми в штаны вождями галльской преисподней… А это твои друзья-варвары?

Лицо у нее опухло от слез, и сейчас она вновь заплакала. Вином от нее не пахло.

– Спроси их… – Она вскинула руку и закричала: – Вы! Галлы!

Затем протиснулась мимо Дими к мальчикам. Дими ринулся за матерью, но удержать ее не решился.

Ифигения сказала громко:

– Мне нужен вампир.

Никто не шевельнулся. В недвижном воздухе висела пахнущая навозом пыль.

– Вы оглохли? Не понимаете языка? Дими, переведи. Скажи им, что мне нужен вампир, я заплачу золотой имперской монетой.

– Матушка, что ты говоришь?

Она повернулась к нему, держа в руках смятый головной убор, из глаз текли слезы.

– У тебя башка деревянная? Твой отец умирает. Ты дашь ему умереть или поможешь мне его спасти?..

– Аримановым змием?! – еле выговорил Дими.

Ифигения дала ему пощечину. Боли не было, но Дими уставился на мать. Щека горела, глаза щипало, и он знал, что если сморгнет, то расплачется.

Димитрий прошел мимо нее к своим воинам и тихо спросил по-французски:

– Знаете ли вы, где есть… зараженный?

Мгновение все молчали. Потом Шарль сказал:

– Есть в Сеньи, дальше по имперской дороге.

Дими кивнул:

– Хорошо. – Он оглядел своих преторианцев. – Никто из вас не обязан меня сопровождать.

– Мы едем с тобой, – ответил Жан-Люк.

Никто не возразил, Шарль только вытащил из-под рубахи багряный кушак и повязал через плечо и грудь.

Они молча ехали по долине на северо-запад, копыта высекали искры из римских плит. «Скачем, как демоны», – подумал Дими, пробуя иронию на вкус.

Через несколько миль, на расстоянии, с которого их нельзя различить из дома невооруженным глазом, Дими дал знак остановиться.

– До Сеньи нам скакать долго, – сказал Ален.

– Дальше мы не поедем. – Дими спрыгнул с седла и повел Луну в сторону от дороги, ласково разговаривая с белой кобылой. Он нашел для нее траву, а сам сел на камень. Отсюда ему была видна вершина Монт-Ализ, золотистая на фоне восточного неба. Остальные наблюдали за ним, потом тоже спешились и подошли.

– Предводитель… – начал обычно молчавший Леон.

– Когда Митра убил быка, – медленно проговорил Дими, – он перерезал ему горло, чтобы кровь быка дала жизнь всему на земле. Но Ариман… Враг… отправил своего раба змия выпить кровь.

Дими огляделся. Уж конечно, мистерии не пострадают от того, что он это расскажет. В конце концов, он говорит ради Митры. И ради отцовской души.

– Ворон увидел змия и клюнул его. И пес, друг человека, укусил змия. И Митра раздавил его пятой. И все же змий глотнул бычьей крови и уполз живой… однако раны ему нанесли бог и друзья бога, посему он должен пить кровь, чтобы оставаться в живых.

Дими помолчал и добавил:

– Отец проклял бы нас всех… – Он умолк, потому что голос его дрожал.

Шарль сказал:

– Тогда, я думаю, хорошо, что в Сеньи никакого вампира нет.

Все вытаращились на него. Потом Дими улыбнулся, а следом заулыбались остальные. «Они поняли, и это главное», – подумал Дими.

– Долго нам ждать? – спросил Жан-Люк.

Дими глянул на восток.

– До заката, наверное… – И тут же резко добавил: – Нет. По коням!

Над твердыней Верцингеторига вспыхивал гелиостат: вращающееся зеркало сообщало всей Империи, что один из ее стратигов отошел в мир иной.

В рукотворной пещере, залитой светом пламени, гулко отдавался голос солнечного вестника – посвященного, стоящего лишь на одну ступень ниже отца.

– О владыка! Я заново родился и умираю, ликуя. Рождение, дарующее жизнь, дало мне бытие и освободило меня от смерти. Я ухожу, как ты повелел…

Гроб висел на железной сетке над помостом в конце митреума. Дими, в черном одеянии и черном вороновом капюшоне, чувствовал запах нафты и собственного пота.

Солнечный вестник читал молитву Юлиана Мудрого, императора Византии:

– …огненная колесница понесет тебя к Олимпу в кружении вихря; ты освободишься от проклятья и усталости твоих смертных членов. Ты достигнешь отчих дворов вечного света, откуда ушел, дабы войти в человечье тело…

Пламя взметнулось от пола, мешаясь с ветром; языки огня взвивались и ревели, словно львы пожирали гроб с телом мертвого льва.

Дими мысленно возблагодарил Митру, что капюшон скрывает его глаза.

* * *

Смерть одного человека не могла поколебать Империю. Карактак, предводитель конницы, стал временным военным командующим, административные обязанности наместника взял на себя Лукиан. Казначеи и писари после трех дней траура вернулись к работе. Из Города ждали нового стратига – его должны были прислать в самом скором времени. Вот и все, что произошло на имперском уровне.

На домашнем уровне Димитрий меньше общался с семьей и больше с друзьями. Мать каждый день ходила в храм Кибелы; она теперь сама готовила себе еду и посыпала каждое блюдо аликорном, более драгоценным, чем золотой песок. Дядя Филипп при виде Дими мрачно улыбался. Он сделался уклончив и молчалив, что было легче переносить, чем его прежние вспышки, но отнюдь не успокаивало.

А в декабре Шарлю и Роберу предстояло стать воронами. Ничто больше этому не препятствовало.

В октябре завершили строительство нового дворца. Лукиан договорился, что Дуки с их личными слугами могут жить в старом доме, сколько захотят; какие-то административные проволочки мешали им вернуться в греческое имение.

Разумеется, часть старой мебели должны были забрать в новый дворец, но семья вполне могла обойтись несколькими комнатами. Шпалеры, включая «Разделение Галлии», свернули и унесли; в жилых комнатах для защиты от холода и сквозняка повесили обычную ткань. Чтобы не беспокоить Дук всякий раз, как ему нужна очередная книга, Лукиан распорядился перенести библиотеку во дворец на холме. Из-за архитектурных особенностей дома единственное отхожее место, которое они решили оставить, оказалось и самым неудобным.

В последнюю ночь ноября Димитрий пошел из своей спальни на кухню – взять ломоть хлеба и немного подогретого вина. На обратном пути он остановился перед Алезийской фреской. Единственный тусклый светильник подрагивал, и тени как будто оживляли нарисованные фигуры. Галлы сражались в беспорядке грубыми крестьянскими орудиями. Легионеры надвигались строем, молот Империи.

Верцингеториг стоял на горе, ветер трепал его волосы; он вел своих людей на смерть, чтобы они умерли свободными; тот же ветер развевал плащ Юлия, с бесконечным терпением уничтожающего оборонительные сооружения противника.

Черная тень упала на божественного полководца. Дими повернулся и увидел Филиппа. Тот держал в руке раскрытую книгу – «Дигениса Акрита» – и в неверном свете казался своим мертвым братом.

– Твои волосы черны, как у сирийца или галла, и все же я знаю, что ты – Дука. – Филипп говорил твердо, не заговариваясь, как обычно, однако слова были те же самые. – Идем со мной.

Дими пошел за дядей, сам не зная почему. Возможно, из-за его сходства с отцом.

Они вошли в бывший наместничий кабинет. Комната пустовала много месяцев, дверь в нее не открывали. По крайней мере, так Дими полагал до сего дня.

Он ошибался. Внутри были сундуки, и доспехи, и груды оружия; на стене висели военные карты окрестностей Алезии и план нового дворца.

– Что это?! – проговорил Дими, не веря своим глазам и чувствуя, что вошел в очень, очень дурной сон.

– Это великий труд. Труд, который мой брат не успел завершить. – Филипп положил книгу и указал на одну из карт. – Восстановление Дук на престоле мира… начиная отсюда, с земли, откуда выступил божественный Юлий.

Димитрий помотал головой. Это и впрямь был сон, старый безумный сон, и теперь, когда Косьма Дука тоже уснул, некому было их разбудить.

– Косьма завоевал их словами, я – золотом и словами.

Филипп открыл сундук, взял пригоршню монет и дал им просыпаться сквозь пальцы. Сейчас он казался неким демоном из легенды – демоном, который показывает герою свое злое колдовское богатство.

Дими гадал, откуда взялось золото… и осталась ли еще белая вилла на синем Эгейском море.

Филипп сказал:

– Знаешь, что он говорил о тебе? Он говорил: «Вот мой сын, которого любят галлы. Он будет царем, мой сын, пусть для начала в Галлии». И ты им станешь. Но в Галлии это не закончится. И в Греции тоже. Это закончится в Константиновом граде… а может быть, не закончится и в нем. Мы с твоим отцом читали галлам из книги Дигениса, и они нам поверили.

Дими не верил, не мог поверить, что отец и впрямь говорил что-то подобное. Он пытался сообразить, какие слова Косьмы Филипп так извратил.

И Косьма Дука не называл здешний народ галлами.

Филипп говорил:

– …они поднимутся по твоему слову, Димитрий Дука, дигенис.

Дими отвернулся и вышел из комнаты. Хлеб в руке разломился, вино стекало по пальцам на пол.

– Знаю, почему отвергают венец на мече, – сказал Филипп из дверного проема. – Конечно, Митра твой венец. – Голос, которым он кощунственно высмеивал мистерию, был спокойно рассудителен и так походил на голос Косьмы, что у Дими мороз побежал по коже. – Однако в мире есть императоры и короли, и наш Владыка – их второй венец. Божественный Юлиан Мудрый…

Три фигуры стояли в темноте перед Дими: мать и сестры, полностью одетые среди ночи.

– Ты перечил ему при жизни и покинул его в час смерти, – сказала Ифигения, – но почти отцовскую волю сейчас, или, клянусь Иштар, я перережу тебе глотку и омоюсь в твоей крови, как в бычьей, ибо ты не мужчина, а скот, посланный мне для жертвоприношения.

Димитрий смотрел в пол. Ливия и Зоя цеплялись за материно платье, и он чувствовал исходящий от них страх. Дими стоял босой, замерзший и нелепый, чувствуя свою слабость; из руки сыпались крошки и капало вино. Он закрыл глаза и в мысленном мраке увидел фреску: Верцингеториг в окружении одних лишь галлов.

Но я буду помнить тебя, о Цезарь.

Воины cohors equitata собрались пешими на вершине Монт-Ализ холодной и ясной декабрьской ночью. Они были в кожаной обуви для тишины и скорости – им предстояло пройти мимо василисков и разыскать враждебного колдуна в его крепости.

– Но это будет не как в игре, – сказал Димитрий, выдыхая морозный пар. – Стражи не могут убить нас взглядом, так что нам лучше держаться вместе. И они лишь недавно в новом дворце, а мы знаем там каждый угол и закоулок. И мы знаем место, о котором они не ведают.

Шарль улыбнулся. Они с Дими рассказали другим про потайную лестницу, но те там еще не бывали.

– Мы войдем через верхние покои, через пожарный ход. Лукиан в дальней комнате. Если его там нет, он либо в библиотеке, либо в кабинете. Так что мы по узкой лестнице спустимся в библиотеку и оттуда пойдем в западную галерею, из которой есть выход на потайную лестницу. – Дими умолк, его руки застыли в воздухе. – Панель сейчас завешана тканью, так что никто не поймет, куда мы ушли.

Димитрий видел, что друзьям страшно; он сравнил их чувства со своими и не стал больше об этом думать. Однако теперь ощущалось что-то еще, нечто большее, чем тревога.

Жан-Люк сказал:

– Когда мы возьмем в плен заместителя… он велит воинам сложить оружие?

– Конечно, иначе мы… – Дими осекся. Мысль о том, чтобы убить Лукиана, не приходила ему в голову, и теперь ее трудно было принять. – Однако к тому времени горожане уже будут у ворот требовать нового наместника…

Глядя в их лица, мрачные и заострившиеся в свете маленького фонаря, Дими понял, что это за странное чувство. Сам он только что сполна его ощутил. То было чувство вины.

– Мой отец… не вооружался, когда я выходил из дома. – Шарль говорил как Митра, когда тот согласился убить своего друга быка.

– Наш тоже, – тонким голосом добавил Мишель Реми.

Робер сказал:

– Мне велели сегодня остаться дома.

Дими чуть не спросил, зачем же они пришли, но знал ответ и не хотел их оскорблять.

«Людей направляют не металлом», – сказал как-то Косьма Дука, а золото, подобно стали, всего лишь металл.

– Если я прикажу вам идти по домам, вы подчинитесь? – спросил Дими.

Все они, один за другим, поклялись, что подчинятся. Потом Шарль сказал:

– Если мы тебя оставим, ты все равно нападешь на дворец, один?

– Да.

Иногда надо идти в наступление несмотря ни на что.

– Тогда не приказывай нам уходить.

Дими вновь увидел фреску, куда четче, чем может быть нарисованное краской. Верцингеториг со своими галлами. Один.

Но я буду помнить тебя.

Тогда они принесли клятву на обнаженных кинжалах и двинулись вверх, братья по оружию пятнадцати лет от роду. Оскальзываясь на мерзлой земле, Дими гадал, придет смерть сразу или медленно и холодная она или горячая.

На деревянной двери пожарного хода не было ручки, однако лезвие ножа легко подняло задвижку, и удачный ветер немного ее приоткрыл.

– Теперь быстро, – шепнул Дими, и они побежали к спальне Лукиана.

Рослый Ален Реми распахнул дверь, и Дими с Робером ворвались в комнату.

Там было множество египетских безделушек, книг, свитков на деревянных полках; в воздухе висел густой аромат курений. Лукиана там не было.

Снаружи раздался голос:

– Наверху! Все наверх!

Кричал не кто-то из его друзей, и Дими понял: их предали. Никто сегодня не будет выкликать: «Дуку в наместники!»

Если только, очень ясно думал он на бегу, он не заставит Лукиана произнести эти слова.

На верхних ступенях лестницы стражник с выставленным вперед копьем загораживал путь Леону и Шарлю. Однако при появлении Дими стражник обернулся, и маленький Мишель Реми нырнул под копье, ударил стражника по стопе рукоятью кинжала и пырнул острием в ляжку. Стражник заорал, рухнул спиной и покатился вниз по винтовой лестнице.

Мишель уставился на свою руку в чужой крови, затем показал ее остальным, и всем пришлось глядеть. Тут в голове у Дими немного прояснилось.

– Вперед! Вперед! – крикнул он.

Стражник лежал у основания лестницы, вывернув шею назад. Рот и глаза у него были широко открыты. Мальчики глядели на него. На него же глядели воины с другой стороны коридора.

– Это все меняет, – сказал воинам десятский. – Не церемониться с ними!

Слева были две двери, обе вели в библиотеку, обе были открыты. Дими сделал знак, и мальчики разом побежали к ближайшей. Долгоногий Робер и Жан-Люк успели проскочить; других остановили выставленные копья стражников.

– Второй ряд, кругом! – крикнул десятский. – Они заходят сзади.

Робер и Жан выскочили из дальней двери. «Бегите прочь!» – крикнул Дими, но они подбежали с другой стороны и, пока три стражника пытались развернуться с копьями, успели зайти им за спину и перерезать двоим горло. На золотом и алом кровь казалась невероятно красной.

Остальные товарищи Дими, пользуясь временным преимуществом, рванули вперед. Мишель Реми поскользнулся в крови. Стражник ткнул его копьем, наконечник прошел по кожаному дублету. Стражник отвел копье и ударил с размаху. Наконечник вонзился Мишелю под ребра и вышел сзади, перекрестье с орлом осталось прижатым к груди. Мишель упал, даже не вскрикнув.

А вот Ален закричал и, ухватив копье, убившее его брата, выдернул древко из рук стражника. Ален был на полголовы выше воина и одним взмахом кинжала рассек ему шею, чуть не снеся голову напрочь.

В такой тесноте несподручно орудовать копьем. Если бы воины обнажили мечи, то еще могли бы выиграть бой, но они замешкались. Шарль уложил одного, другому Робер отсек правую руку, но когда тот падал, его копье пропороло Леону бедро. Еще один стражник выхватил кинжал и ударил Жан-Люка в грудь; клинок застрял между ребрами, и, когда воин попытался вырвать кинжал, Жан-Люк рухнул на него. Мгновение слышались проклятия и крики, потом оба замолкли. Дими прижал десятского к стене и трижды полоснул кинжалом по горлу, осознав на третьем ударе, что учился у него стрельбе из лука и что это не имеет никакого значения.

У Леона была почти отрезана нога, Жан-Люк и Мишель лежали мертвые. Ален стоял над братом, охраняя тело, с кинжалом в одной руке и мечом стражника в другой.

– Мы пойдем дальше, – сказал ему Дими. – Ты прикрывай наш тыл.

Ален молча кивнул. Глаза его смотрели в одну точку, как у слепого.

– Библиотека пуста, – сказал Робер. – Теперь мы знаем, где он.

Он быстро прошел в конец коридора, где тот сворачивал в западную галерею. Тут его глаза расширились, рука с кинжалом взметнулась так быстро, что за ней было не уследить. В галерее раздался глухой звук и крик, затем звук повторился. Робер повернулся к Дими и Шарлю.

Из его груди торчала арбалетная стрела, и он правой рукой сжимал ее древко. В следующий миг он упал.

Наступила тишина.

Шарль и Дими переглянулись. Шарль сказал: «Нам туда». Дими кивнул, отодвинул Шарля мечом, который забрал у десятника, и шагнул за угол. Шарль тут же встал с ним рядом.

Посреди галереи у занавеса, за которым скрывался выход на потайную лестницу, высилась темная фигура Тертуллиана. На нем был черный кожаный доспех с пластинами белой стали. В руках он твердо и ровно держал взведенный арбалет. Второй арбалетчик распростерся рядом на полу. Дими уже знал, что так лежат убитые, хотя не видел, куда попал брошенный Робером клинок.

– Должен ли я вас убить, молодые люди? – спросил Тертуллиан, и сталь в его голосе была холодна, как сталь его доспеха.

– Ты можешь застрелить лишь одного, – сказал Шарль, – и пусть это буду я.

Он сделал шаг вперед.

– Я убью обоих. Одного застрелю, другого зарублю. Или задушу голыми руками.

Шарль сделал еще шаг, Димитрий – два, чтобы его нагнать. Тертуллиан даже глазом не повел.

Димитрий глянул на занавес, на сводчатый потолок, потом вновь на Тертуллиана.

– Знаю, что не могу тебя убить, – проговорил он на греческом образованного сословия, которого Шарль не понимал. – Но я прошу тебя меня пропустить. Ради льва.

На миг все застыло. Потом Тертуллиан направил арбалет в пол, повернулся и ушел, даже не пожав плечами.

Дими отдернул занавес, ножом отыскал трещину в стене и поднял задвижку. Панель бесшумно отворилась. Дими сделал знак глазами. Шарль кивнул, и они поднялись по лестнице через темноту и затхлый холодный воздух.

Задвижка верхней двери открылась с еле слышным щелчком; панель повернулась.

Лукиан стоял меньше чем в десяти шагах от них по другую сторону заваленного стола; он смотрел в окно на раскинувшуюся внизу Алезию. Теплый воздух из отдушины в полу колыхал его белое одеяние.

Лысая голова повернулась, острый нос наморщился. Лукиан держал на уровне груди двуствольный пистоль. С поразительной скоростью он прицелился и нажал на крючок. Из дула вырвалось пламя.

Голова Шарля раскололась, словно упавшая на мостовую дыня, забрызгав стену у него за спиной.

Димитрий прыгнул; в тот миг, когда его ноги оторвались от пола, он очень явственно видел, как Лукиан вновь прицелился. Второй курок упал с тихим металлическим щелчком. Искры не было. Пистоль не выстрелил.

Дими перескочил через стол, разбрасывая бумаги и чернильницы, и схватил египтянина за грудки. Затылок Лукиана ударился об окно, стекло треснуло; Лукиан застонал в падении и вновь застонал, когда Дими навалился на него сверху. Дими ударил его коленом в пах, потом ругнулся и приставил кинжал к Лукианову горлу.

Лента, державшая очки Лукиана, лопнула, и линзы лежали у него на щеках; карие глаза скосились к носу и моргали.

– Димитрий, ты делаешь мне больно.

Дими чуть не отодвинул нож, но тут же прижал его сильнее, пока под острием не выступила полоска крови.

– Ты… ты убил моего отца?

Лукиан заморгал.

– Истребить род – не такое простое дело, – педантично сообщил он. – После резни остаются выжившие, хуже того, резня порождает слухи о выживших. Изгнание воспитывает узурпаторов. Подкуп действует не всегда – твоего отца было бы не подкупить даже и троном.

– Тогда зачем ты его убил?! – Дими было все равно, сбегутся ли воины на его голос. Ему осталось перерезать лишь одно горло. – Он… он любит твою Империю.

– Он подчинялся Империи, но не любил ее, как не любишь и ты. Однако люди тебя любят. Это общая опасная черта Дук. Потому и был отдан приказ уничтожить род.

– Кто отдал приказ? – Теперь получалось, что Дими должен сбежать, отправиться в далекие края и убить кого-то еще. И он это сделает, даже если потребуется вечность.

– Конкретный эксперимент начался в царствование Иоанна Четвертого Ласкариса.

Это было два века назад.

– Не понимаю! О чем ты? Кто… убил… моего… отца?!

– В некотором смысле, Димитрий, его убил ты.

Дими до боли стиснул зубы.

Лукиан продолжал:

– …или я. Или профессиональный отравитель из Италии. Юлий Цезарь. Солнце Галлии. Слабый кровеносный сосуд. Филипп Дука. Политологи из Александрийского университета, дабы подтвердить теорию группового поведения. Что-либо одно из этого. Все вместе.

Он шумно втянул воздух.

– А меня сгубила неспособность оценить мальчишеское рвение, и тот Дука, про которого я знал, что он самый опасный, потому что самый любимый. И ненадежный пистоль… Димитрий, ты меня когда-нибудь любил хоть немного?

Дими молчал. Теплый воздух поднимался из отдушины гипокауста[20] с тихим звуком, словно от легкого ветерка.

– Я не хочу подвергаться пыткам, Димитрий. Я видел, как это бывает. И тебе лучше тоже этого избежать. Когда покончишь со мной, перережь себе вены на руках. Не поперек, а по длине. В доброй римской традиции.

Димитрий отодвинулся и поставил колено на грудь Лукиана. Тот не делал попыток вырваться. Дими глянул на лезвие кинжала, на острие, на рукоять.

Лукиан произнес спокойно:

– Тебе это удовольствия не доставит. Я слишком быстро теряю сознание.

Дими провел два быстрых косых надреза в сгибе лукиановых локтей. Египтянин кивнул, потом глаза у него закатились, голова повернулась набок. Кровь у него была жидкая, но такая же красная, как у всех.

Дими прошел через комнату туда, где лежал у открытой панели Шарль.

Они были в одинаковой одежде. Оба черноволосые. Лицо Шарля превратилось в кровавое месиво.

Димитрий стянул с пальцев перстни, бросил кинжал. Нащупал холодный и тяжелый медальон с вороном и снял шнурок через голову.

Это будет первое, на что глянет мать, если она еще жива, а если и нет, то медальон узнает Тертуллиан.

«Да, Тертуллиан, – подумал Дими. – Перс узнает ворона. Даже если Тертуллиан считает меня предателем, он не откажет брату в погребении».

Медленно, аккуратно, слушая, не приближаются ли стражи, Дими встал на колени и отдал Шарлю последнее, что у него оставалось – свое место на небесах.

Покончив с этим, он подошел к окну. Внизу мерцали огни Алезии, слияние рек серебрилось под луной. Очевидно, жители города не поднялись с оружием в руках.

«Значит, василиски спят и не увидят уходящего государя», – подумал он. Распахнул узкое окно, приглушив скрип занавеской, выпрыгнул наружу и затворил раму. Затем двинулся вниз по склону, к городу.

Он знал, где найти лошадь, которой не хватятся до утра. И знал человека в Труа, который нанимает солдат для войны в чужих странах, не задавая лишних вопросов.

Кроме этого он не знал ничего, только, что ему очень холодно.

Глава 3

Флоренция

Цинтия Риччи была не очень пьяна, но, вероятно, пьянее, чем позволительно врачу в присутствии больного. Особенно если больной – самый могущественный властитель в Италии, а врач и ее отец-врач советуют ему воздерживаться от красного вина.

Впрочем, Лоренцо де Медичи, il Magnifico[21], глава банка Медичи и неофициальный правитель Флорентийской республики, уже вряд ли мог заметить, что кто-нибудь пьян. Как и все остальные на вилле Кареджи. Ибо сегодня был последний день лета; завтра мессер Лоренцо и все спутники на его орбите вернутся во флорентийский дворец Медичи. А там придется чуть-чуть больше заниматься делами между пением, танцами, поэзией, философией и вином. Чуть-чуть.

Пол был вымощен белыми и черными плитами в шахматном порядке – Лоренцо любил шахматы. Стены украшали ребристые полуколонны и фриз с музами и сатирами под сводчатым потолком. Бесчисленные свечи – на столе, в стенных канделябрах, в хрустальных люстрах – превращали полночь в ясный день. Двери были распахнуты в ботанический сад Лоренцо – осенние цветы распускались, летние увядали, их запахи сливались в изумительный аромат.

Ночной воздух был необычно свеж, и гости надели самые теплые парчовые и бархатные одеяния – к молчаливой досаде слуг, которым предстояло заново упаковывать все это к отъезду.

Мессер Лоренцо, впрочем, знал, как исправить досадную неприятность. На вертел насадили еще одного барашка, выкатили еще несколько бочонков, и вскоре гостям стало все равно, в сундуках их одежда или на полу (или на каком именно мягком месте, сказал Луиджи Пульчи в импровизированном стихе).

Мессер Пульчи сегодня сиял золотом: бархатный медового цвета дублет, желтые чулки, золоченое кружево на рубахе, золотое ожерелье с топазами. Рядом с ним сидела Лукреция де Медичи, вдовая мать Лоренцо, в багровом и коричневом с огненными опалами в золотистых волосах, и делала вид, будто скандализована поэмой, которую декламировал Пульчи, в то время как сама следила за текстом по книге у нее на коленях. Первые экземпляры нового творения Пульчи, отпечатанного во Флоренции, доставил в Кареджи нарочный; чрезвычайно дорогая пересылка для книжицы, которая продавалась по всей Флоренции за несколько сольдо. Лоренцо презентовал книги сочинителю с большой торжественностью, напомнив, что condotta[22] на издание гарантирует пятнадцать авторских экземпляров и что ни один Медичи никогда не забывал про малейший пункт договора.

Джулиано, брат Лоренцо, сидел с Гвидобальдо да Монтефельтро; они обсуждали турниры, любовниц и огнестрельное оружие, в произвольной последовательности перескакивая с одного на другое. Джулиано был в шахматном лазурно-алом дублете с золотым английским львом на красном фоне слева, где сердце. Дублет подарил ему английский король Эдуард IV, занявший престол силой оружия и денег из банка Медичи.

Отец Гвидобальдо, Федериго, герцог Урбинский, был одним из лучших итальянских кондотьеров наряду с Франческо Сфорцой и невероятным англичанином Джоном Хоквудом. (Разумеется, невежливо было бы привести это сравнение при младшем Монтефельтро; точно так же Джулиано не надевал дублет с геральдической французской лазурью, если Медичи принимали у себя вечного изгнанника, короля Франции Людовика.) На Гвидобальдо был шелковый дублет, крашенный в технике alessandro – синий с металлическим отливом, усаженный серебряными бляшками, придающими ему поразительное сходство с ламеллярным доспехом.

Кто-то тронул Цинтию за плечо. Рядом с ней, держа кувшин с вином, стоял Марсилио Фичино. Фичино был в длинном белом одеянии; он переводил Платона на латынь для деда Лоренцо и на тосканский для самого Лоренцо, поэтому любил одеваться (по собственным словам) «немного как мессер Платон, немного как жрец» – жрецом он, правда, недолгое время был, – «но в достаточной мере по-флорентийски, чтобы спокойно ходить по улице». Росту он был едва пять футов, очень худой, с большим крючковатым носом; его глаза всегда сверкали весельем, но смотрели отрешенно, иногда очень отрешенно, поскольку Фичино посещали видения Платона, и Граций, и еще более странных сущностей, и он был убежден, что его душа по временам покидает тело.

Он налил вина сперва Цинтии, затем себе. Пальцы у него были длинные и очень изящные. «Ваше здоровье», – произнес он. Они чокнулись кубками и выпили.

Глаза у Фичино расширились, и он ухватился за кончик носа, который окунулся в вино и теперь с него стекали алые капли. Потом похлопал себя по макушке, выставил руку, будто измерял расстояние от пола, и встревоженно произнес:

– Это не может быть мой нос, дотторина Риччи. Это нос куда более крупного человека. – Он взял ее за руку. – Скажите мне, доктор, может ли человек родиться с чужим носом?

Цинтия попыталась сформулировать серьезный ответ, но изо рта у нее вырвался лишь смех, и даже не смех взрослой женщины, а девичье хихиканье. Она взяла кубок обеими руками, глядя, как пляшет в жидкости пламя свечей; смех рвался из нее, словно пузырьки, которые должны всплыть или лопнуть.

Фичино принял трагическую позу.

– Возможно, это знак незаконного рождения, – сказал он и тронул свой нос, действительно очень большой. – Хотя такой ли уж явный знак? Быть может, матушка изменила отцу всего лишь раз или два.

Цинтия чувствовала, что если не захихикает, то умрет. Она отвернулась, ища защиты у хозяина.

Лоренцо де Медичи был в червленой мантии, в разрезах рукавов проглядывал белоснежный шелк. На груди была вышита плоская версия palle – шести красных шаров, составляющих герб Медичи. Он сидел, упершись ногой в край столешницы, и держал на коленях среброструнную лиру.

Лоренцо был нехорош собой – широкое лицо, свернутый набок нос (хоть и не такой крючковатый, как у Фичино), жесткие и прямые черные волосы. Однако в нем чувствовалась сила; он был словно высечен из тосканского камня, а когда говорил, его голос казался рокотом гор.

Или когда пел, как сейчас. Лоренцо подбирал слова для новой карнавальной песни… о планетах на их орбитах вокруг Солнца… По крайней мере, так предполагалось: о ядрах, согретых срединным огнем, о телескопах, нацеленных во тьму, о белом токе зодиакального света. Все карнавальные песни Лоренцо были такие: дерево с привитыми ветвями, льющийся в форму сплав, изысканные шутки с очаровательной претензией на невинность.

А затем он клал на ту же музыку другие слова, о своей жене Клариче, или о серебрящихся в утреннем свете оливах, или о своих сыновьях Пьеро и Джованни, или о последней картине Сандро Боттичелли – и похоть обращалась любовью, а смысл уже не двоился, а множился, как множественна человеческая душа.

Цинтия любила его.

Лоренцо коснулся лиры, на струнах задрожал отраженный свет. Он глядел на Цинтию, склонив голову набок. «Тьфу, холера», – подумала она, гадая, насколько ужасно выглядит.

Цинтия была в зеленом бархатном платье; в скромных разрезах рукавов проглядывала крашенная шафраном шелковая подкладка. Зеленая шапочка и золотая сетка для волос почти болезненно стягивали голову. В свои двадцать два Цинтия была седа как снег – странность, которая привлекала одних и отталкивала других. Вырез, хоть и довольно глубокий, не открывал грудь, на шее висел подарок Лоренцо – тонкое ожерелье из золота и жемчугов с золотой подвеской в виде цветка крокуса.

Подвеска была не цельнозолотая, но знали об этом лишь Цинтия и Лоренцо.

Он глянул на нее и на подвеску:

– Пока ночь не растаяла, дотторина… я должен сделать вам предложение.

Несколько стремительных мыслей пронеслись у Цинтии в голове. Все остальные продолжали свои разговоры, так что услышать мог лишь Марсилио Фичино, однако Фичино был архиплатоником во всем.

Лоренцо открыл рот. Пробили часы. Лоренцо закрыл рот, сморгнул, вновь собрался заговорить, но тут раздался следующий удар часов. С внезапной усмешкой Лоренцо коснулся струн, запрокинул голову и пропел: «Три». Затем сжал руку и продекламировал: «Четыре».

На шестом ударе Цинтия уже хихикала неудержимо, а к двенадцатому все смеялись и хором повторяли за Лоренцо.

– В сад! – воскликнул Лоренцо, когда затих последний удар. Он вскочил. – Скорее! Все за мной!

Смеясь и пошатываясь, гости поднялись из-за стола и вышли в арки.

Полная луна заливала сад; сосны, пальмы и кипарисы серебрились на фоне неба и по-летнему больших звезд. Сад был разбит с безжалостной аристотелевой точностью: радиальные дорожки, выложенные каменным узором, куртины, клумбы. В центре высилась колоннада белого мрамора с мраморными же скамьями вокруг бронзового фонтана – Венеры, встающей из эгейских вод. Фичино создал образ, Донателло отлил его в металле, а Боттичелли перетолковал красками, добавив свои всегдашние слои символов и аллегорий.

Поэт Артуро Полициано и Алессандра Скала, художница и режиссер флорентийского Гранд-театра, сидели на скамье и оживленно беседовали.

– Орфей спускается в ад, – сказал Полициано. – Спускается. У всех поэтов так.

Скала ответила:

– Мы можем прорубить в сцене люк, и пусть актер играет не на виду у зрителей?

– Идти по сцене не значит спуститься!

– Либо можем поставить лестницу… ой, погодите. Вы не говорили в последнее время с Леонардо?

– С архимедовцем? Последний раз мы встречались зимой.

– Он принес мне эскизы машины – даже нескольких машин, – чтобы перемещать актеров и декорации. Чтобы боги летали и все такое. Допустим, когда Орфей идет, ад поднимается на колесах, придуманных Леонардо…

Полициано был в лиловом, Скала – в абсолютно черном бархате с сотнями крошечных серебряных пуговок.

– Бог ночи и богиня неба, – театральным шепотом проговорил Фичино у Цинтии за спиной.

Она услышала шарканье, быстро обернулась и подала ему руку; с легкой улыбкой и кивком хромоногий философ принял ее помощь.

Все начали рассаживаться. Лоренцо настоял, чтобы гости заняли скамьи только с одной стороны. Цинтия думала, что начнется некий спектакль, сочиненный Лоренцо и поставленный Алессандрой. Летом здесь репетировали другую пьесу Лоренцо, «Жизнь Юлиана», которая затем с успехом прошла в городе, а также, в переводе, в далеких Лондоне и Византии. Впрочем, у тех трупп не было Лоренцо на роль мудрого императора, а никого другого Цинтия в ней представить не могла.

Прокатился раскат грома – без молнии, в чистом небе. Затем в небеса с шипением и треском вонзилась бело-желтая огненная линия; она рассыпалась фонтаном искр и дыма, белого в лунном свете.

– Это из Катая, – сказал Лоренцо. – Огонь как род искусства.

И еще взрывы, линии, огненные россыпи, дивные цветы в небе.

– Луна приревнует, – сказал Луиджи Пульчи и тут же экспромтом выдал скабрезный стишок о плодах лунной ревности.

– О чем вы думаете, bella Luna?[23] – произнес голос над ухом Цинтии.

Она обернулась и увидела Лоренцо. Он сидел рядом с ней, подтянув одно колено и сплетя пальцы на щиколотке. Лицо его было в тени и лишь изредка озарялось искрами, но и тогда глубоко посаженные глаза оставались в темноте.

Лоренцо шел двадцать восьмой год. Он обладал несметным богатством и благодаря Витторио и Цинтии Риччи не страдал от подагры, убившей его отца. Он был правителем Флоренции во всем, кроме титула. Лоренцо было довольно того, что он Лоренцо. Платье на Цинтии было слишком тесное, слишком жаркое; она не могла дышать.

– Я хотел бы отправить вас в Пизу, – сказал Лоренцо.

Цинтия думала о многом. Но не об этом.

– Пьер Леоне решил на время оставить преподавание. Поехать в Германию и в Александрию, узнать новые виды хирургии, пока его пальцы еще проворны, и, как я полагаю, написать еще книгу. Кафедра остается свободной. Не желаете ли ее получить?

– Я… я думаю, мой отец больше достоин этого места.

– Витторио в городе, а вы здесь. Но, конечно, решать вам. – Он еле заметно пожал плечами и обернулся на полутемный сад. – Скоро расцветут крокусы. Трудно ли вам добыть требуемое количество?

– Нет. Мы… осмотрительны, разумеется.

– Разумеется.

Она видела очертания его улыбки и гадала, не упустила ли второй смысл. Во вспыхивающем свете Лоренцо глянул на свои большие грубые руки, сплел пальцы. В небе затрещала цепочка взрывов.

Он снова посмотрел на золотое ожерелье у нее на шее. Хотя он по-прежнему улыбался, Цинтия теперь видела, что улыбка вовсе не веселая. Лоренцо расцепил руки, и она подумала, не коснется ли он подвески, однако он только встал, сказал: «Buona notte, Dottorina Luna[24]» и отошел под вспыхнувшим в небе багряным заревом.

Цинтия приложила пальцы к горлу. Осенние крокусы. Так называют безвременник, или колхиум. Дважды в день Лоренцо де Медичи принимает мерную ложку бренди с экстрактом безвременника, который прописали ему Риччи, и подагра его не беспокоит. Вот так просто. Есть лишь два затруднения…

Ни отец, ни мать Лоренцо не могли принимать это лекарство; у них начиналась рвота и мучительный понос. К счастью, у Лукреции недуг был слабый, и она соблюдала предписанную диету.

К несчастью, у Пьеро де Медичи недуг был сильный. Поэтому Витторио Риччи изгнал со стола красное вино и требуху. Он обращался к мудреным книгам и чужеземным врачам и заламывал руки.

А его дочь собирала мочу и кровь, в которые Витторио всматривался, будто безумный гадатель, и записывал все возможные варианты рецепта, а потом брал образцы рвоты и жидкого кала – и ставил припарки, и обертывал воспаленные, багровые суставы больного, день за днем, месяц за месяцем, пока в год, когда Цинтии исполнилось четырнадцать, Пьеро не умер и Цинтия не поседела окончательно.

Лоренцо стал правителем в двадцать один. Настойка не вызывала у него никаких побочных эффектов, так что первое затруднение разрешилось и появилось второе. Настойка безвременника, как знает всякий опытный отравитель, убивает в поразительно малых дозах. Черта между лекарством и ядом тоньше заточенного ножа.

Отсюда и осмотрительность. Потому-то Риччи сами готовили лекарство, не обращаясь к гильдии аптекарей, и, проверяя каждую новую партию, убивали двух собак и двух поросят. Давая яд правителю, даже с его согласия, надо быть очень осторожным.

Небесное зрелище закончилось. Алессандра Скала говорила о том, чтобы показать колесницу Феба с огненными колесами. Полициано хотел изобразить на сцене пожар Рима. Лукреция де Медичи посоветовала огнедышащих змеев, а Пульчи со всегдашней кощунственной непочтительностью предложил разыграть войну богов – в небе, с извергающими пламя орудиями.

Тогда синкретист Фичино, который сидел, ссутулясь, подле стоящего Лоренцо, объединил все предложения с новой песней Лоренцо: боги на огненных колесницах носятся между мирами, сражаясь с мятежными богами, город (планета?) гибнет в пожаре, невообразимые чудища наводят на героев страх и вступают с ними в дружбу.

– Пьесе нужно название, – сказала синьорина Скала.

Пульчи уже открыл рот, но Фичино скаламбурил быстрее.

– Она должна быть посвящена Изиде и Марсу, – сказал он. – Назовем ее Stella Martis[25].

Слуга принес лиру Лоренцо и еще одну для Фичино, флейту для Полициано и тамбурин для Лукреции.

– Споете, Луна? – спросил Великолепный.

– Я лишь раз слышала слова…

– Импровизируйте, – сказал Фичино, весело сверкая глазами. – Что наша жизнь, если не импровизация под музыку?

И Цинтия запела. Слова рвались наружу как смех, лопались пузырьками на кончике языка, пока небо на востоке не начало светлеть. Цинтия на миг задумалась, сумеют ли лошади сами найти дорогу, чтобы довезти их домой, и поняла, что ее это не заботит.

Ноги Цинтии знали дорогу от дома Риччи до Палаццо Медичи, а если б и не знали, ее бы это не заботило; на мосту через Арно ее не волновало, что они могут шагнуть за парапет и она утонет.

Витторио Риччи шел, опустив плечи, на несколько шагов впереди дочери. Он был в черном плаще, под стать настроению. Цинтия подняла голову; сентябрьское небо хмурилось. Город был слишком тихим, река слишком гладкой, весь треклятый мир занемел.

Во дворец Медичи их впустили сразу. Там тоже все было нехорошо. Цинтия слышала перешептывание слуг у себя за спиной, чувствовала затылком их взгляды. Она гадала, что будет, если выглянуть наружу: по-прежнему ли колонны стоят прямо и камни плотно прилегают один к другому и не плачет ли статуя Марка Аврелия бронзовыми слезами. Нет, император-философ был стоиком; он не заплакал бы, даже умри вся красота мира.

Лоренцо де Медичи лежал на диване, головой и ногами на пуховых подушках. Он был в просторном шелковом одеянии и до пояса прикрыт шелковой простыней. Он разговаривал с братом Джулиано и Франческо Сассетти, главным управляющим банка Медичи. Цинтия еще с порога услышала, как напряженно говорит Лоренцо.

– Хотел бы я знать, зачем моему доброму другу герцогу Сфорце потребовалось так много золота и так быстро. Только боюсь, я знаю. Сколько герцог уже должен?

– Согласно мессеру Портинари, около пятисот тысяч миланских лир… сто двадцать тысяч флоринов, Великолепный.

Цинтия чуть не ахнула. Риччи были не бедны, но весь их дом и мебель не стоили и десятой доли от этой суммы.

– Вообще-то, – сказал Лоренцо, – я не понимаю, как относиться к последним поступкам Галеаццо Марии Сфорцы – с тех пор, как те молодые идеалисты пытались его убить… А. Дотторе Риччи. Дотторина Риччи. Прошу входить.

Врачи вошли, Сассетти откланялся, чтобы уйти.

– Франческо.

– Великолепный?

– Напишите Портинари. Спросите, какие будут последствия ликвидации нашего миланского филиала?

– Великолепный, последствия будут…

– Сокрушительные. Знаю. Однако напишите Портинари, чтобы он просчитал цифры. Заверьте его, что при любом исходе он останется в нашем банке.

– А если герцог Сфорца услышит об этом предложении?

– Франческо, – очень торопливо проговорил Лоренцо, – если ушлый братец герцога не помер в одночасье, могу твердо сказать, что герцог услышит. И если я знаю Лодовико Сфорца, герцог прочтет ваше письмо раньше Портинари. А уж как Галеаццо Мария к этому отнесется… Что ж. Он знает, что однажды я затеял войну из-за квасцов, которые гораздо дешевле золота.

Сассетти кивнул и вышел, упрятав руки в длинные широкие рукава.

Лоренцо чуть сдвинул ноги, скривился.

– Итак, Джулиано, слишком поздно я понял, отчего дед никогда не ссужал деньгами правителей. Сфорца, потом король Эдуард и бедный Людовик, а теперь и младший Сфорца… Мы с отцом оба глупцы. Придворные глупцы.

Джулиано сказал:

– Управление деньгами – искусство и в то же время наука.

– Но не такая, какую Фичино может вычитать у Платона… Извините меня, Витторио, Цинтия. Подойдите, гляньте.

Джулиано посторонился. Витторио Риччи поднял простыню. У Цинтии мороз побежал по коже, и она чувствовала, что Джулиано тоже похолодел. Младшему брату было шестнадцать, когда умер Пьеро Подагрик. Он видел. Он знал.

Витторио сказал спокойно:

– Вы не пропускали прием лекарства? Или, быть может, вы пили выдохшуюся настойку из старой партии? Или злоупотребили нездоровой едой?

– Нет, нет и нет. Проклятье, Витторио, я принимаю свою ложку лекарства, как пай-мальчик, с семнадцати лет. Сегодня утром я думал выпить две ложки, но…

Он закрыл глаза. Витторио ощупывал его колено.

– Хорошо, что не стали, – сказал Витторио. – Это было бы очень опасно.

«Да, – подумала Цинтия, – очень опасно для семьи Риччи».

– И тем не менее придется к этому прибегнуть. Небольшое увеличение дозы, пока… были ли у вас какие-нибудь нежелательные симптомы?

Лоренцо некоторое время молчал.

– Когда я ударился боком, на турнире – помнишь, Джулиано? – меня замутило. И я знаю, что меня тошнило, потому что моя рвота попала на шлем Бартоломео Ланци. Припоминаешь?

– Помню, брат. – Джулиано глянул на Цинтию, и его красивое лицо исказилось страхом.

– Не бойся, брат, у меня же нет лихорадки. Ведь нет же, Луна?

– Нет, – ответила Цинтия. – Тошнить может от боли.

– Итак, вас тошнило, – сказал Витторио. – А ваш стул?

Он говорил так спокойно, так бесстрастно. Цинтии хотелось его ударить. Ей хотелось завопить. Хотя если это будет продолжаться дольше, ей придется заголосить.

Витторио продолжал осмотр. Цинтия ждала, что Лоренцо задаст вопрос, который, она знала, он должен задать, но он молчал. Вопрос задал Джулиано, отведя ее в соседнюю комнату:

– Может лекарство действовать на него… как на отца? После стольких лет?

– Не знаю, – ответила она. – Может, просто… – И тут же плотно сомкнула губы. Она согласилась быть соучастницей, но не обещала усугублять преступление ложью, которая дается так легко. Даже молчание без всяких усилий становилось предательством.

Джулиано поглядел в пол и провел руками по и без того взъерошенным волосам. Он походил на смущенного молодого бога с доски Боттичелли. Ему требовалось лишь немного утешения, которого она ему дать не могла.

Они вернулись в комнату. Витторио Риччи упаковывал в черную сумку склянки с мочой и калом.

– Уничтожьте запас лекарства, – говорил он. – Я приготовлю новую настойку и принесу ее завтра. – Он закрыл сумку. – Идем, Цинтия.

– Вы не задержитесь, Цинтия? – спросил Лоренцо.

Витторио поднес руку к лицу, погладил щеки, прогоняя всякое выражение чувств.

– Если вы спешите…

– Я останусь, – сказала она. – Идите, отец.

Старший Риччи взял сумку, неловко поклонился и вышел.

Цинтия глянула на Лоренцо и решила не говорить ему лжи, даже если тот потребует сознаться в покушении на убийство.

– Подумали ли вы о Пизе? – спросил он, и она успела задуматься обо всех возможных смыслах, прежде чем сообразила, что Лоренцо имел в виду лишь то, что сказал.

– Я… я не могу сейчас уехать.

Это было правдой.

– Что ж, я, наверное, рад. Особенно если кто-то должен ежедневно делать мне ванночки для ног… ой, улыбнитесь, Луна. Пожалуйста, улыбнитесь.

Она улыбнулась. И это была ложь.

– Сколько вам… двадцать два?

– Да, Великолепный.

– Этот титул никогда не звучал глупее… Флоренцию ждут тяжелые времена, Цинтия. На севере осталось лишь три государства, неподвластные Византии, а теперь Милан хочет затеять с нами войну. Я слышу, как в Риме имперская марионетка делла Ровере хохочет до колик.

Он свел пальцы. В кулак они не сжимались.

– Луна. Поезжайте в Пизу. Выходите замуж за нищего умника или за болвана-богача с кучей любовниц. Я бы сказал вам выйти за Джулиана, и он бы на вас женился, да только что проку – вам нужно вырваться из этого круга, пока не случилось чего-нибудь ужасного. Поезжайте в Германию, практикуйте свое искусство. Или в Англию. У Эдуарда в стране мир, купленный на наши деньги.

Она не могла ни двинуться, ни думать.

Лоренцо вздохнул. Он попытался снять кольцо с правой руку, но оно не проходило через сустав.

– А, проклятье. Помогите мне дойти до шкафа, хорошо?

Джулиано и Цинтия взяли Лоренцо под мышки и помогли ему дойти до темного деревянного шкафа у стены. Лоренцо приложил большой палец к своему кольцу, оттуда высунулся толстый металлический шип. Он вставил ключ в незаметную скважину на резном дереве и повернул. Открылась дверца.

Внутри была небольшая, закрытая пробкой склянка с янтарной жидкостью и серебряная ложка. Лоренцо взял склянку и протянул Цинтии. Та попыталась сдержать дрожь в руках.

– Мессер Лоренцо!

Склянка упала и разлетелась вдребезги.

В комнату вбежал паж, упал на колени и проехался по плитам.

– Мессер Лоренцо… карета из Милана… мессер Рейнардо. И с ним кто-то в капюшоне.

Плечи Лоренцо напряглись.

– Очень хорошо. Дотторина Риччи, я полагаю, мы исполнили указание вашего отца. А теперь извините меня. Джулиано, проводи Цинтию, затем приходи ко мне в тихую комнату.

Паж сказал:

– Великолепный, мессер Рейнардо просил позвать врача. Хирурга.

Лоренцо сказал:

– В таком случае, Цинтия, соблаговолите ли вы…

– Конечно, Великолепный.

Лоренцо обратился к врачу:

– Пусть Рейнар и его гость войдут под розами[26]. И позови кого-нибудь, чтобы это замели.

Джулиано скинул кожаные паттены, опустился на колени и вставил в них босые ноги брата, затем вместе с Цинтией почти что перенес его через битое стекло к дивану.

– Мне надо одеться, – сказал Лоренцо внезапно обессиленным голосом. – И… ты знаешь.

– Кресло? – спросил Джулиано.

– Да. Отцовское.

Джулиано и паж вышли. Цинтия достала из сумки льняной бинт и принялась обматывать распухшие ноги Лоренцо.

– Надеюсь, Цинтия, я не втягиваю вас… во что-нибудь неприятное.

Цинтия сдержалась. Это постепенно становилось все легче.

– Кто такой мессер Рейнардо?

– Француз. Зовет себя Рейнаром. Настоящего его имени я не знаю. Подарок Людовика – единственное, что я за свои деньги получил от этого старого паука.

– Но… чем он занимается?

– Неужели не догадались, дотторина? Шпионит для меня за моим добрым другом герцогом Миланским.

Тихой комнатой называлось особое помещение в подвалах Палаццо Медичи: с двойными стенами, не пропускающими звуков, и тяжелой дверью, которая автоматически запиралась, когда ее захлопнут. Стены были голые каменные, мебель отсутствовала. Только железный канделябр, да толстые железные кольца в полу, стенах и потолке, наводящие на жуткие мысли.

Лоренцо де Медичи сидел в мягком кресле на колесах, сделанном для его отца Пьеро. Джулиано стоял за креслом, положив руки на рукояти. Цинтия в плаще с опущенным на лицо капюшоном расположилась чуть дальше слева.

Посреди комнаты стояли двое. Более высокий – Рейнар, в насквозь пропыленной кожаной куртке поверх таких же пыльных дублета и чулок и при шпаге с простой рукоятью, – загадочно улыбался. Лицо у него было на удивление невыразительное.

Второй был в плаще с капюшоном. Когда дверь захлопнулась, Рейнар снял с него плащ и стало видно, что это мальчик – черноволосый, ссутуленный, кривоногий. Он был очень бледен и отрешенно смотрел в пол.

– Дурачок? – спросил Лоренцо.

– Ничего подобного, – ответил Рейнар. В его речи не было французского акцента, вообще никакого не было. – Он мог читать Платона по-гречески. То, что вы видите, побочный эффект чар. У меня не было времени и сил придумывать что-нибудь более мягкое. – Рейнар тронул мальчика за голову. Тот словно и не заметил. – Это также означает, что когда я сниму чары, он очнется мгновенно. А теперь смотрите.

Рейнар сделал сложное движение пальцами правой руки, затем провел ими вдоль левой к плечу. Казалось, он сдвинул вверх рукав, хотя с жесткой курткой это было невозможно; тем не менее рука теперь выглядела голой, царская вена отчетливо выделялась на коже.

Правой рукой Рейнар вновь тронул мальчика за голову, потом коснулся его висков и ущипнул за переносицу; повернул запястье и щелкнул пальцами.

Мальчик заморгал, глядя на его голую руку, вдохнул и высунул язык. Затем обеими руками ухватил ее и впился во внутреннюю сторону запястья, вгрызся в нее с чмоканьем, словно дикий зверь. Изо рта капала слюна.

Рейнар ущипнул его загривок и что-то пробормотал. Глаза мальчика погасли, лицо одрябло, взгляд вновь стал пустым и бессмысленным.

Рейнар повернул руку в свете канделябра – теперь кожаный рукав был на прежнем месте, и все могли видеть укусы, пропоровшие его почти насквозь.

Лоренцо спросил без всякого выражения:

– Вы уверены, что это сделал именно герцог?

– Абсолютно уверен, синьор.

– Про герцога Галеаццо ходило много слухов…

– По большей части они верны, синьор. Герцог Сфорца полагал и, вероятно, справедливо, что пока его жестокости касаются лишь знати, народ будет его терпеть, однако вампиризм может переполнить чашу терпения.

– Как давно это?

– Полагаю, его заразили в прошлом году после покушения. На самом деле у него не было под дублетом кольчуги, и рана оказалась смертельной. Герцог держал в подземелье вампира – проводил над ним опыты, – и герцогиня Бона пообещала тому свободу, если он спасет герцогу жизнь.

Лоренцо сказал:

– Да, очень похоже на Бону. И объясняет перемены в его поступках. – Затем, резко: – Вам потребовалось двадцать месяцев, чтобы это выяснить?

– Я знал с прошлой зимы, синьор.

Лоренцо сузил глаза:

– Так почему…

Рейнар оттянул воротник.

– Прошлой зимой, синьор, герцог был голоден, а я – рядом. Лодовико очень пристально следит за… донорами своего брата, не заразились ли они. Мне приходилось действовать очень осторожно.

Он показал маленькие черные шрамы над ключицей.

– Извините, Рейнар. И вы… заражены?

– Нет, милорд. Тех, кого заразил, герцог заколачивает в сундук. Сундуки держит у себя в комнате и сидит там наедине с ними, слушает. Называет это своей палатой равных.

– Благая Венера, Галеаццо…

Цинтия не могла оторвать взгляд от мальчика. Он немного походил на ее брата. На подбородке у него высыхала слюна.

– Этот сбежал, – продолжал жестокий голос Рейнара. – Я поймал его, приманив на котенка…

– О, довольно! – воскликнул Джулиано.

– Это хирург?

Цинтия до нелепого смутилась от того, что все на нее смотрят.

– Да, – сказала она. – Сейчас?

– Это все равно придется сделать, – ответил Рейнар. – И у меня уходит много сил на то, чтобы его удерживать. Знакомы ли вы с…

– Я знаю, как это делается. – Цинтию внезапно разобрала злость. – Думаете, я испугалась?

– Извините, мадам, – мягко сказал Рейнар. – Я и сам довольно напуган.

Она глянула на шпиона, вернее, попыталась глянуть; лицо его не удавалось увидеть четко. Магия, подумала Цинтия, как иллюзия голой руки чуть раньше. Интересно, мелькнула у нее мысль, как он выглядит на самом деле и может ли увидеть себя в зеркале.

– Снимите с него рубашку, – сказала она, затем вытащила из сумки скальпель и машинально протерла спиртом, прежде чем сообразила, что чистота сейчас неважна.

Рейнар снял с себя пояс и стянул мальчику руки.

– Боль разрушит заклятие, – сказал он. – Мессер Джулиан…

Джулиан взял мальчика за щиколотки, а Рейнар опустил его на каменный пол и придавил ему плечи.

– Мадам?

Цинтия встала на колени, держа скальпель в правой руке, и принялась левой отсчитывать ребра. Грудь у мальчика была очень тощая. Надо было проткнуть внешний край легкого в вершине треугольника, основание которого составляют нижняя и верхняя полые вены, и рассечь жгут нервов на верхушке сердца.

Она услышала, что Лоренцо молится Минерве-целительнице. Правильно, наверное. И Асклепию тоже можно бы помолиться. После нервов сердца предстояло рассечь шейную часть позвоночника. Станет ли кто-нибудь из богов-врачевателей внимать кому-либо из семьи Риччи после того, как они с отцом поступили? Мужчины могли бы справиться и сами, всадив кинжал в сердце и шпагу в шею. Зрачки у мальчика сжались в булавочные головки. Еще чуть-чуть. Невежды обычно втыкают кинжал не туда, говорил ее учитель анатомии.

– Теперь держите его.

Прости меня.

– Не так и много крови.

– Да. Переверните его.

Второй удар был проще.

– Чего хотел мессер Лоренцо? – спросил Витторио Риччи.

– Я сделала хирургическую операцию мальчику в его доме.

От усталости и омерзения у Цинтии не было сил выдумывать что-нибудь еще, а Витторио и не спрашивал. Он взял записку со стола, за которым сидел, и протянул Цинтии.

– Еще одна, – сказал он. – Подсунули под дверь.

Она прочла:

Ученейшие врачи!

Мы чрезвычайно довольны и тем, как продвигается дело со здоровьем мессера Лоренца, и вашей похвальной скрытностью в этом деле.

Не премините любезно прописать лечение и мессеру Джулиано, как указывалось в предыдущем письме.

Когда курс лечения достигнет цели, ваши родные смогут завершить свой визит у нас и вернуться к свету, теплу и воздуху.

Ваши недремлющие.

– Теперь ты видишь, что я был прав, – сказал Витторио. – Если бы мы показали Медичи первое письмо, твоих матери, брата и сестры уже не было бы в живых.

Цинтии нечего было ответить.

– Я сделал новую настойку. У нее вкус безвременника, а содержание мочевых солей в два раза больше, чем в предыдущей. Я не ждал, что соли подействуют так эффективно; возможно, нам и не придется прибегать к чистой настойке безвременника… – Витторио снова глянул на письмо. – Не знаю пока, как быть с Джулиано. Впрочем, ядов хватит на всех.

Цинтия, чувствуя пустоту в груди, повернулась и пошла прочь.

– Я не хотел тебя втягивать, – сказал Витторио Риччи ей вслед. Голос его дрожал. – Но за нами наверняка постоянно следят. Ты слышала, что мессер Лоренцо говорил про шпионов…

Он зарыдал. Цинтия остановилась было, но передумала. Пусть плачет. Пусть плачет за них обоих.

Она и впрямь думала о шпионах.

Она заглянула в кухню, взяла яйцо, апельсин и мисочку с топленым салом. Потом ушла к себе в спальню и заперлась.

Цинтия сняла плащ, затем платье и в одной рубашке села перед туалетным зеркалом. Рядом с зеркалом висел карандашный рисунок, ее портрет, сделанный художником из Винчи – подарок за разрешение посмотреть, как она вскрывает труп. Цинтия поглядела на рисунок, в зеркало, проследила на лице и шее линии костей и мышц. Сняла ожерелье, положила на стол.

Разбила яйцо в мисочку, отложила скорлупу и кисточкой нанесла белок на лицо – больше в уголках рта и глаз, меньше в остальных местах. Обмахнулась, давая белку высохнуть и стянуть кожу.

Смесь топленого сала с золой сделала ее волосы серыми, тусклыми и клочковатыми. Когда белок высох, она очистила апельсин и корочкой нанесла бурую краску.

Потом взяла ожерелье, надавила на подвеску-крокус и повернула; лепестки раскрылись на крошечных петлях. Даря ей эту подвеску, Лоренцо отпустил глупую романтическую шутку про любовные снадобья, подсыпаемые в вино ничего не подозревающим мужчинам. Цинтия взяла из врачебной сумки склянку с голубоватым кристаллическим порошком, наполнила золотой цветок цианистым калием и закрыла лепестки.

Щипчиками и скальпелем она вытащила из яичной скорлупы пленки и вырезала два кружка с дырочками посередине. Подалась к зеркалу, оттянула веко, аккуратно приклеила пленку к глазному яблоку, так чтобы дырочка пришлась точно на зрачок. Затем повторила то же с другим глазом.

Двигаясь больше на ощупь, она достала из шкафа длинное серое платье с капюшоном и пелериной. Надела белые чулки и коричневые сандалии. Извлекла из чулана резной посох. Ожерелье упрятала в пояс.

Из дома Цинтия вышла через черный ход. Она надеялась, что не многие вспомнят слепую сивиллу из «Vita Juliani» Лоренцо.

Некоторое время она брела закоулками, привыкая опираться на клюку и смотреть почти незрячими глазами, моргая как можно реже.

Она подошла к Арно, глянула через реку на высокую башенку Палаццо Веккьо и на огромный купол Пантеона Брунеллески, чудо Флоренции, ярко сиявший в вечернем свете. Воздух был совершенно чист, никакой дымки.

Неподалеку была скамья, с которой Цинтия могла наблюдать за улицей перед своим домом. Она села, выставив перед собой палку, и принялась наблюдать.

По улице тек непрерывный поток людей, многие, проходя, кланялись слепой старухе. Молодой человек опустился перед ней на колени и попросил напророчить ему удачу. Цинтия произнесла двусмысленный стишок из пьесы Лоренцо и сказала молодому человеку, что у того на дублете слишком много золота, что было правдой. Он в изумлении и ужасе уставился в ее мутные глаза, вложил ей в ладонь золотой флорин и ушел.

Цинтия почти улыбнулась. Затем вновь стала наблюдать.

Вскоре она его увидела: мужчина в буровато-зеленом платье показался из-за угла дома Риччи раз, другой, третий, четвертый. Она дала ему еще раз обойти дом – просто на случай, если это заблудившийся прохожий. Тут появился еще один мужчина и подошел к тому, что в зеленом. Они обменялись несколькими словами. Первый двинулся по улице в сторону Цинтии, второй начал обход вместо него.

Покуда человек в зеленом приближался, Цинтия сидела неподвижно, гадая, не узнал ли он ее, несмотря на маскарад… а может быть, видел ее с самого начала и теперь идет сказать, что игра окончена…

Он прошел справа, даже не глянув на нее, и вступил на мост.

Она выждала тридцать ударов сердца – сколько могла утерпеть – и двинулась за ним.

В центре города он зашагал окольными улочками средь городской толчеи. Цинтия потеряла бы его из виду, если бы слепота и палка не расчищали ей путь.

Наконец он исчез. Цинтия была уверена, что потеряла его, но продолжала идти, надеясь на чудо. И чуть не налетела на него в дверной арке.

Покуда они старались разминуться, дверь открылась, выглянул невысокий человечек, черноглазый, с крючковатым носом, в черном одеянии из грубой материи. Он был молод телом, но во взгляде читалась древняя горечь.

– Добрый день, святая матушка, – проговорил он и сделал странный жест.

Цинтия усилием воли заставила себя не смотреть на него. Страстность исходила от него, как жар.

– Будь благословен, – сказала она и пошла дальше, поводя палкой.

Дверь у нее за спиной захлопнулась.

На следующем углу Цинтия вновь повернула и подошла к дому с задней стороны. Окна были забраны железными ставнями. На второй этаж вела шаткая деревянная лестница.

Цинтия стянула с глаз пленки и зажмурилась – таким ослепительным показался свет. Она осторожно поднялась по лестнице, замирая на каждой скрипнувшей ступени.

Верхняя дверь была не заперта. Цинтия сбросила сандалии и бесшумно скользнула в дом.

В помещении наверху стояла прохлада, тишина и приятный для ее усталых глаз полумрак.

Снизу слышались голоса. Цинтия шагнула через открытую дверь в маленькую, скудно обставленную комнату; сюда голоса доносились отчетливее через отдушину гипокауста. Цинтия припала ухом к решетке.

– …в доме. Девушка заперлась у себя в комнате. Вот и все.

– Вот видишь, как легко напугать тех, чья совесть нечиста. – Это был голос человека, который открыл дверь.

– Синьор…

– Брат.

– Брат, – сказал другой голос, – ты уверен, что врачи в сговоре с тиранами Медичи? Я не вижу…

– Не видишь? Не видишь? Ты шпионишь ради дела свободы, угодного богам, и не видишь? Может, ты что-нибудь от меня утаил?

– Нет, брат Савонарола, – испуганно произнес первый голос.

– Пойми, брат, – произнес страстный голос, уже мягче, – что Италию спасет лишь добрый герцог Миланский. Как только Медичи своим ростовщичеством погубят доблестного Сфорцу, они продадут и Флоренцию, и Милан Восточной империи, дабы Лоренцо Медичи правил, как правит в Риме гнусный Франческо Ровере…

Цинтия отодвинулась от решетки. Значит, Милан. И, судя по клевете, которую возвел на них этот лжец, возможно, и Византия.

И как только мир выносит такую подлость! Подвесь слово «тирания» перед носом молодого простака, и он побежит, словно за морковкой на палке. И осел будет тащить повозку – кто бы ею ни правил.

Однако теперь Цинтия знала имя: Савонарола. И сумеет отыскать этот дом даже с завязанными глазами. Впрочем, вернется она сюда с гонфалоньером правосудия и отрядом стражников.

Кто-то поднимался по лестнице.

Она замерла, но комната была маленькая. Ее увидят от входа. Она открыла узкую дверь чуланчика, втиснулась внутрь и закрылась изнутри.

Шаги вошли в комнату.

У Цинтии перехватило горло; сердце колотилось так, что казалось, его должно быть слышно, как барабан.

Снаружи донеслось шуршание ткани. Сквозь дверцу чулана отчетливо слышался голос Савонаролы:

– О Максимин Дайя, божественный император, помоги рабу твоему в этот полуночный час, дай Милану, городу тлетворного эдикта, где безбожный Юлиан узурпировал римскую корону, стать твоим орудием уничтожения, да истребится сперва этот город, а затем и сам Милан, и да возродится империя, которой ты некогда правил…

Раздался звук, похожий на хлопок в ладоши.

– Ибо здесь почитают женщин, и евреи разгуливают по улицам…

Снова хлопок.

– Помоги мне, Дайя. Помоги мне, Зевс, друг людей…

На третьем хлопке Цинтия узнала звук – удар кожаной плети о тело.

– Прости меня…

Хлоп.

Вскоре осталось лишь хныканье и мерные хлопки плети. Цинтия задыхалась в душном чулане, пропахшем несвежим постельным бельем, и непроизвольно вздрагивала при каждом ударе. Она по-прежнему сжимала подвеску с голубоватым порошком.

Через десять тысяч лет звуки затихли. Сжимая палку обеими руками, Цинтия ее концом приоткрыла дверцу.

Савонарола, голый, ничком лежал на полу. Из свежих ссадин на спине еще сочилась кровь; под ними были старые, а под старыми – еще более старые. Цинтия обогнула его, не в силах отвести глаза. Ей представилось, как он вскакивает, наставляет на нее плетку, пригвождает ее к стене взглядом и голосом. Однако он не шевелился.

Цинтия вдруг поняла, что еще способна на жалость. Так что, возможно, ее душа не окончательно погублена.

Больше никого на этаже не было, и уж точно не было заложников. Цинтия спустилась на первый этаж. Тут тоже никого не оказалось, даже слуг. Спуска в подвал, если он и был, она не нашла.

Сверху донесся стон. Цинтия надела сандалии и вышла на улицу.

Домой она вернулась почти в темноте, тихонько проскользнула в комнату и начала смывать грим.

Стук в дверь.

– Цинтия?

– Сейчас, отец. – Она зачесала волосы назад, набросила платок и открыла дверь.

Витторио держал свечу и кубок с вином.

– Ты уходила. Где ты была? Я думал… тебя тоже похитили.

– Я… – Что говорить, а что нет? Отец не умеет интриговать, оттого-то они и оказались так беззащитны. – Я просто вышла прогуляться. И ужинать дома не буду, пойду в Палаццо Медичи.

– Я не слышал, чтобы тебя приглашали.

– Это было после вашего ухода. И к тому же вы знаете, нам там всегда рады. Хотите пойти со мной? Вам не стоит сидеть дома безвылазно…

– Нет. Нет. – Лицо Витторио казалось почти безумным. Свеча у него в руке дрожала. – Обязательно ли тебе сегодня туда идти, доченька? Шпион подумает, ты идешь донести…

– Отец, прошу вас, не надо.

Витторио закрыл глаза. Цинтия чувствовала его боль, но не могла больше терять время.

– Мне пора одеваться, иначе я опоздаю к ужину и вынуждена буду извиняться.

– Хорошо. Тогда… выпей хотя бы со мной вина, раз мне предстоит ужинать в одиночестве.

Цинтия улыбнулась. При всех своих слабостях он был хороший человек и лучший врач во Флоренции, и она очень, очень его любила. Она взяла кубок. Это был сладкий, горячий пунш из красного вина, ее любимый, и она выпила почти до дна.

– Спасибо, отец.

Витторио кивнул, взял кубок и пошел к двери.

– Отец… Если я попрошу, Лоренцо отрядит стражников меня проводить. Вам так будет спокойнее?

Он снова кивнул – слезы покатились у него по щекам – и быстро закрыл дверь.

Цинтия вернулась к туалетному зеркалу и, поскольку уже заметно стемнело, зажгла еще две свечи. Пламя прыгало и дрожало. Цинтию бросило в жар. Она глянула в окно. Стул под ней как будто качался. Она встала; стул упал с далеким, гулким стуком. Цинтия повернулась, взметнув полукругом полу плаща, и посмотрела на закрытую дверь. Та выгнулась. Комната кружила и плыла. Цинтия сделала шаг – пол начал уходить из-под ног. И лишь одно в голове было ясно и четко: рецепт снотворного в вине. Поздно было вызывать рвоту в попытке его извергнуть.

Поздно, поздно, поздно.

Сознание затопила тьма.

Цинтии снились мать и брат: они были в аду такого рода, в какой она никогда не верила, на острове, окруженном пылающим озером, и когда Цинтия тянулась к ним, пламя взметалось выше. Ближе подойти она не могла – оно бы поглотило их за мгновение до того, как она до них доберется. Пламя не обжигало Цинтию, но у нее не было лодки или чего-то, что можно перекинуть через огонь. И все же ни один разумный бог, достойный осмысленного почитания, не сотворил бы бесконечную кару; значит, должно быть какое-то решение головоломки, какой-то выход.

И как раз когда Цинтия его вроде бы нашла, она проснулась, ничего не помня, кроме лиц в огне.

Она была в ночной рубашке. Возле кровати стоял Витторио с едой на подносе. Цинтия понимала: он ее отец и врач, каждый день принимающий женщин, но то, что он ее переодел, казалось еще более грубым посягательством, чем то, что он опоил ее сонным зельем.

В окно бил прямой солнечный свет, что означало вечер. Но вечер какого дня? Следующего, решила Цинтия. Отец мог усыпить ее на любое время, но он бы не стал рисковать, что она умрет с голоду, а чтобы есть, она должна бодрствовать.

Он сказал:

– Я принес тебе…

– Вы прекрасно знаете, что я к этому не притронусь.

Он взглянул на свои руки, держащие поднос.

– Извини, что я… так поступил. В еду ничего не подсыпано.

– Тогда и ешьте ее сами.

Она спустила ноги на пол, села. Голова еще не совсем прояснилась. Витторио поставил поднос, положил руку ей на плечо и потянулся к изножью кровати за халатом.

Цинтия посмотрела на отца в упор и поняла, что ее взгляд его ранит. Но ей было все равно.

Она встала, сбросив его руку, подошла к шкафу и вытащила первое попавшееся платье. Витторио пытался что-то сказать, но не находил слов. Цинтия швырнула платье на кровать, двумя руками ухватилась за ночную рубашку, стянула ее через голову и осталась стоять – голая, дрожащая, непокорная.

Отец прошел мимо нее и вон из комнаты, обернувшись, только чтобы закрыть за собой дверь.

Цинтия начала одеваться. На полу рядом с ногой блеснуло что-то металлическое: подвеска-крокус. Цинтия подняла ее и держала в кулаке, пока подвеска не согрелась, а на ладони не отпечатались лепестки.

Стол в парадном зале Палаццо Медичи был накрыт на двадцать человек, но сидел за ним лишь один: Марсилио Фичино пил вино и закусывал.

Он поднял глаза на Цинтию и как будто не сразу ее узнал.

– О… дотторина. Входите. Садитесь. Здесь на всех хватит. – Он встал, по-прежнему держа кувшин с вином, пересел на следующее место, наполнил новый кубок, зачерпнул ложкой нарезанные фрукты из мисочки рядом с кубком. – Я знаю, как это делать. Начинаете с одной стороны и передвигаетесь по кругу.

– Где мессер Лоренцо?

– Лоренцо… нездоров. А мессера Джулиано спровадили… извините, проводили в Пизу, он должен привезти профессоре дотторе Леоне. Препроводили? Выпроводили?

– Так в доме никого нет?

– Я есть. Вы есть. Он есть. Празднества Лоренцо без Лоренцо не в радость.

Цинтия внезапно поняла, что Фичино не просто пьян, и даже не особенно пьян. Поэта бросили одного, что растравило в нем меланхолию, а людей его темперамента меланхолия может свести в могилу.

Она выбила из его руки кубок, залив красным вином ярды скатерти и посуду, потом взяла Фичино под локоть и подняла. Ему потребовалось время, чтобы утвердиться на хромой ноге, однако скоро Фичино уже стоял, глядя на Цинтию. Тоска в его глазах грозила затянуть и ее. Она попросила богов, насылающих видения, не разлучать душу Фичино с телом хотя бы ненадолго.

– Хорошо, дотторина. Ваш раб. Что вам угодно?

– Велите отнести Лоренцо в тихую комнату.

– Он не может стоять.

– Значит, вместе с кроватью! Еще потребуются жаровня и котелок. И две бутылки бренди.

– Что с ним, дотторина? Он рожает?

Цинтия едва не дала ему пощечину, но заметила слабую улыбку и поняла, что к философу вернулось его переменчивое настроение. Сама она улыбаться не могла, но видела, что с Фичино все будет хорошо.

Если, конечно, Лоренцо не умрет, но в таком случае ничто не имеет значения.

Лоренцо де Медичи умирал.

Руки и ноги у него скрючились и мучительно ныли, а любое движение доставляло нестерпимую боль. Однако это было еще не худшее. Кожа стала горячей и очень сухой, и Цинтия знала, что у него все зудит; почки начали отказывать, и близился миг, когда ничто на земле его не спасет… за исключением средства, которое спасло Галеаццо Марию Сфорцу. А она скорее убила бы Лоренцо, чем такое допустить.

Цинтия захлопнула дверь тихой комнаты, услышала, как заперся засов. Ключи были у Лоренцо и Джулиано. Либо один брат откроет дверь, либо другой.

Фичино наливал бренди в котелок. Цинтия сняла с груди подвеску, открыла, всыпала желтый порошок в жидкость.

– Что это? – спросил Фичино.

– Экстракт безвременника.

– О, – чуть слышно проговорил поэт.

Теперь все зависело от правильно подобранной дозы и времени. Лоренцо должен был пить две мерные ложки настойки каждый час. Цинтия принесла из комнаты наверху маленькие немецкие часы; через десять минут стало ясно, что просто смотреть на стрелки невыносимо. Тогда Фичино начал читать под тиканье стихи – он знал наизусть целые тома. Прошел первый час. Еще две ложки. Второй час. Еще две. Третий. Фичино охрип и жалел, что у них нет бутылки бренди без лекарства. Цинтия пыталась петь, импровизируя, как в конце лета, но ничего не вышло. Она не могла сочинить слова. Даже песню вспомнить не могла. В ней не осталось музыки.

К седьмому часу Лоренцо заметно расслабился. Он попросил и выпил немного воды. Цинтия влажной губкой протерла ему лоб, затем, по его кивку, руки и ноги. Пальцы у него почти распрямились.

После того когда Цинтия дала ему дозу восьмого часа, Лоренцо набрал в грудь воздуха и произнес: «Ну, Луна…» Следующие пятнадцать минут по часам все молчали. Затем Лоренцо начал читать стихи. То был Данте Алигьери, из Commedia dell’Uomo[27], та часть, где поэт находит наконец правильный выход из дворов и коридоров Плутонова царства. Ему всегда нравились каламбуры о Платоновой пещере и Плутоновой.

Фичино подхватил строки Вергилия-волхва, и оба перешли на речитатив; Цинтии не хватило запала включиться в игру, но время побежало быстрее. Когда поэт добрался до ночного светила, Цинтия поняла, что должна улыбнуться при слове «Луна», и улыбнулась, каковы бы ни были ее настоящие чувства.

На двенадцатом часу Лоренцо сел. Он вынул из мешочка на поясе ключ от комнаты и протянул Фичино. Лицо поэта просияло чистой и абсолютной радостью.

Когда тот ушел, Лоренцо повернул голову и произнес холодно:

– А теперь, дотторина, пришло время рассказать мне правду.

И она рассказала.

– Савонарола… кажется, я его припоминаю. Один из тех, кто пришел во Флоренцию за свободой и первым делом потребовал запрета всех свобод, что им не по нраву. А кто тот божественный император, которому он… молился?

– Дайя. Максимин Дайя.

– Не помню такого. Обожествленных правителей так много. Возможно, и меня когда-нибудь обожествят. Впрочем, полагаю, этот Дайя не дружит с Минервой. Вы можете объяснить гонфалоньеру, как найти дом?

– Я могу сама его туда отвести.

– Нет.

– Я… понимаю, Великолепный.

Она не знала, есть ли смысл просить пощады для Витторио. Возможно, их только сошлют. Однако Цинтия подумала про alberghettо[28], маленькую камеру в башне Палаццо Веккьо. Под влиянием порыва она бросилась на колени.

– Что, во имя Гекаты, вы делаете?

Она подняла голову.

– Чтобы спасти вашу семью, я должен проболеть еще чуть дольше. Возможно, даже умереть на день или два. Итак. Миланцы, или византийцы, или те и другие вместе нападут на нас со дня на день. До зимы есть время лишь для одной кампании; если город падет, тепла придется ждать долго. Нам нужны войска, и быстро. Знаете ли вы герцога Урбинского, Федериго? Его сын был прошлым летом в Кареджи.

– Я знакома с ним, Великолепный.

– Хорошо. Федериго – последний благородный человек в Италии, а к тому же лучший кондотьер – боги ведают, как возможно такое сочетание. Вы отвезете ему контракт – надеюсь, у нас где-нибудь есть бланк. – Лоренцо мрачно улыбнулся. – Скажите ему, что Византия наступает. Его герцогство пытаются присоединить к римским государствам уже много лет, и он ненавидит Империю всеми потрохами.

– Великолепный, я…

– Луна. Дотторина Риччи. Да, я вам доверяю, – сказал Лоренцо и добавил чуть более отстраненно: – Если ничего другого… я по крайней мере спасу ваших близких.

Вошел Фичино, везя на тележке хлеб, вареные яйца, варенье и кувшин золотистого яблочного сидра.

– Там утро, – сказал он с широченной улыбкой на осунувшемся небритом лице. – Дивное утро.

– Марсилио, – сказал Лоренцо, – вызовите гонфалоньера правосудия. Пусть придет быстро и тихо; в городе измена, и мы должны немедленно ее задавить.

Фичино глянул на Цинтию и вновь погрустнел.

– Да, Великолепный. Можно нам сперва позавтракать?

Лоренцо ответил мягко:

– Сейчас позавтракаем, Марсилио. И велите конюхам оседлать для Цинтии лошадь. Поскорее, пожалуйста.

Фичино странно глянул на Цинтию, поклонился и вышел.

– Бедный Марсилио, – сказал Лоренцо. – Он никогда не теряет голову из-за одной лишь красоты… однако красота в сочетании с умом отнимает у него разум. – Он глянул на поднос. – Вряд ли я смогу сейчас есть. Как по-вашему, сидр для меня хороший напиток?

– Очень хороший, Великолепный.

– Так хороший или великолепный? – Он глянул на нее и покачал головой. – А вот вам надо поесть. До Урбино скакать двое суток.

– Лоренцо…

– Что ж, это уже лучше.

– Я бы предпочла дождаться, когда… стражники войдут в дом изменников.

– Я бы предпочел, чтобы вы уехали до того, как мы начнем действовать… но я слишком многого прошу. Если вы не хотите улыбнуться, Луна, то хотя бы выпейте со мной сидра.

Она налила два кубка.

– За virtú, – сказал Лоренцо, салютуя ей кубком.

Virtú, добродетель. Фичино называет так особую крепость духа, способность действовать вопреки обстоятельствам.

– Добродетель тут ни при чем, – сказала Цинтия.

Лоренцо рассмеялся и продолжал смеяться, пока они пили.

* * *

Цинтия готова была выпасть из седла и умереть, но сил не было даже на то, чтобы упасть. Она постоянно задремывала, сама того не замечая, пейзажи сменялись – тосканские холмы предгорьями, предгорья Апеннинами, один горный перевал другим. Впрочем, почтовая лошадь знала путь, а сопровождавший Цинтию гонец знал постоялые дворы, где можно получить еду, питье и короткий отдых. На ночлег они остановились перед самой полуночью, и то лишь потому, объяснил гонец, что в слабом лунном свете скакать опасно.

Перед отъездом Цинтия вместе с Лоренцо дождалась в тихой комнате, когда вернется гонфалоньер: стражники арестовали двух шпионов и Савонаролу, но заложников в доме не нашли и шпионы ничего о похищении не знали, а флагеллант отвечать отказывался, и непонятно было, удастся ли развязать ему язык.

Лоренцо обещал продолжить поиски. Город большой. А сейчас Цинтии надо скакать в Урбино.

Забрезжил рассвет цвета воспаленной кожи, воздух наполнился криками птиц, настолько безмозглых, что они не сумели освоить даже простую трель. Было очень холодно. Цинтия слезла с лошади помочиться и тут же поскакала дальше, радуясь хотя бы, что одежда сухая и мочевой пузырь больше не давит; у гонца глаза горели нездоровым блеском, и ей не хотелось знать почему.

В горных деревушках, которые они проезжали, было все больше каменных домов, все меньше деревянных; какие-то стены, у которых они останавливались, могли быть крепостными. Все это Цинтия отмечала, как в полусне, но мало-помалу туман в голове рассеялся, и она поняла, что дома здесь и впрямь больше похожи на замки, дорогу то и дело перегораживают ворота, а высоко на обрывистых склонах стоят форты, из которых удобно сбрасывать на путников тяжелые камни. Она спросила у гонца, действительно ли у Федериго де Монтефельтро так много врагов.

– Вовсе нет, синьорина. Новые римляне – византийцы – четырежды пытались отнять Урбино у доброго герцога. Ни одна попытка не удалась, и они отступились.

– Так все это осталось от прежних войн? Форты пусты?

– Нет, синьорина. Герцог говорит, римляне придут снова, так что им готов теплый прием.

В сумерках они обогнули последний поворот дороги и оказались перед воротами с двумя надвратными башнями. Ниже в долине горело множество огней.

– Урбино, – сказал гонец. В голосе его слышалась тревога.

Цинтию изумило число огней; она всегда считала, что Урбино – маленький город.

Тут она поняла, что лишь малая часть огней – городские окна. Вокруг Урбино раскинулся военный стан. Оттуда доносился стук молотов по металлу, и Цинтия различала пламя походных горнов.

Из ворот выступил копейщик.

– Кто здесь?

– Вестник от Медичи из Флоренции, – ответил гонец.

Наконечник качнулся в воздухе. С Цинтии внезапно слетели всякие остатки сна.

– Вы оба вестники? – спросил стражник.

– Мы вместе.

– Ждите здесь, – проговорил стражник и, махнув рукой дозорным на башнях, зашагал по дороге к лагерю.

– Вестник, я сказал! – Гонец, распахнув плащ, показал ливрейную нашивку и крылышки Меркурия на куртке.

Никто не отозвался. Он вытащил из-за пояса жезл Риенци, серебряную палочку, открывающую свободный проход по всей Италии. Ничего не произошло. Он наклонился к Цинтии:

– Что-то тут не так, синьорина. Впрочем, по закону нас не могут остановить. За мной.

Они направили коней в ворота. Два стражника скрестили копья у них на пути.

– Вам велено ждать, – неуверенно сказал один, косясь на серебряный жезл.

По дороге ехал отряд.

– Что, во имя Зефира… – начал гонец и, вглядевшись, с изумлением воскликнул: – Миланские воины?

У Цинтии перед глазами поплыло.

На облаченных в доспехи воинах и впрямь были цветочные эмблемы Милана. А в середине отряда ехал худой человек в алом плаще, отброшенном за спину так, что виден был горностаевый подбой и дублет, расшитый геральдическими лилиями. Левый чулок у него был коричневый, правый – белый.

Руки, держащие поводья, поражали изяществом и белизной. Цинтия видела крючковатый нос, очень маленький рот с оттопыренными губами, черные глаза. И очень бледные щеки с алым румянцем – она знала, что это означает. Перед ней был Галеаццо Мария Сфорца, который насиловал знатных женщин и отсылал их мужьям и отцам иллюминированные пергаменты с подробностями, как это происходило. Герцог Миланский. Вампир.

– У меня послание герцогу, – сообщил гонец, – от мессера Лоренцо Медичи из Флоренции.

– Я герцог, – учтиво произнес Сфорца. – Что за послание?

– Послание герцогу Урбинскому, синьор.

Сфорца почесал подбородок.

– В этой стране так много герцогов. Трудно сказать, кто из них каким городом правит… и каким будет править завтра.

Гонец поднял жезл Риенци и указал на Галеаццо.

– Разрешите проехать, синьор. Вы знаете законы Италии.

– Нет, – небрежно ответил Сфорца. – Я – закон Италии. Стража, схватить этих убийц.

Герцог перевел взгляд на Цинтию. Ее капюшон был опущен, волосы падали на лицо. Глаза Сфорцы расширились, губы приоткрылись.

Цинтия пришпорила лошадь и пронеслась мимо воинов, слыша позади возгласы. Гонец вскрикнул лишь один раз.

Она проскакала через город, направляясь в лагерь; как она и надеялась, на воинах была эмблема Монтефельтро, не Милана. Впереди стоял большой шатер, из-под приоткрытого полога лился свет. Цинтия натянула поводья у самого шатра. Лошадь дышала тяжело. И Цинтия тоже.

Человек с чудовищно переломанным носом и повязкой на правом глазу ухватил поводья раньше, чем она успела их выдернуть.

– Кто вы?

– Это шатер герцога Федериго?

– Ответьте прежде, кто спрашивает, – спокойно произнес человек с изуродованным лицом.

– У меня поручение… от Лоренцо Медичи… сообщить вашему господину о предательстве.

Она попыталась спешиться, не удержалась и упала. Одноглазый подхватил ее и поставил на ноги.

– Идемте. – Он отвел Цинтию в шатер, усадил на стул, налил в кубок бренди и заставил ее отпить глоток. Она ощутила расходящееся по телу тепло.

– Извините меня, герцог Федериго. Я не сразу вас узнала.

Федериго да Монтефельтро потер изуродованный нос.

– Не знал, что там настолько темно. Итак, мадонна, что вы имеете мне сообщить?

– Сфорца… – Она глянула на полог шатра. – Герцог Сфорца убил моего спутника. Он направляется сюда…

В движении герцог Федериго напоминал хорошо смазанный механизм.

– Эй, вы, – крикнул он воинам у шатра, – следите за входом. Никого не впускайте, даже герцога Галеаццо.

Он опустил полог.

– Итак, – проговорил Федериго, скрещивая тяжелые руки, – сообщите мне новости из Флоренции.

Рассказ много времени не занял. Все это время Федериго стоял, как бронзовый, и даже не моргал.

– Я привезла контракт от Лоренцо, – сказала Цинтия, открывая докторскую сумку.

– Госпожа, – ответил Федериго так мягко, как только позволял его голос, – у меня уже есть кондотта. С Миланом. Против Флоренции.

– Что это значит? – воскликнула она. – Сфорца – чудовище.

– А я человек слова, – ответил Федериго. – Я наемник уже сорок лет и ни разу – ни разу – не нарушил контракт.

Он поднял руку, опустил и покачал головой, словно не ожидая, что Цинтия поймет. Она сама не знала, понимает ли.

Герцог проговорил медленно:

– Мне известно, что Сфорца дурной человек. Знали бы вы его отца, великого Франческо… но даже контракт с дурным человеком надлежит чтить.

– Надлежит ли чтить контракт, заключенный с намерением обмануть?

– В чем заключался обман?

Цинтия вспомнила форты в горах и слова Лоренцо. «Ненавидит Империю всеми потрохами».

– Галеаццо лишь марионетка. Это не его война, а Византии.

Федериго сжал кулаки.

– Можете доказать?

– Я – нет. Но возможно, докажет Сфорца.

Федериго зашагал взад-вперед. Пламя фонарей вздрагивало, когда он проходил мимо них.

– Очень хорошо. Я его спрошу. – Он пристально поглядел на нее единственным глазом. – Я не могу нарушить кондотту. Но если это и впрямь новые происки Византии… на Флоренцию через горы идти не близко. Переход может занять долгое время, а зима уже на пороге.

– Спасибо, герцог Федериго.

– Воина благодарят после битвы. Или не благодарят, так тоже бывает. Подойдите ко мне. – Он взял ее руку в свою мозолистую лапищу. – Я помню вас, вы были при летнем дворе Лоренцо. Мой сын решил, что вы колдунья. Это так?

– Нет, милорд.

– Однако вам ведома сила крокуса. – Федериго указал на подвеску. – Гвидобальдо этого не знает, но его бабка была колдуньей. Она вылечила меня крокусом… – Он махнул в сторону ширмы у стены шатра. – Идите туда и ждите.

Цинтия скользнула за ширму и припала к щелочке. Федериго подошел к пологу и крикнул:

– Антонио! Скажи миланцу, что он может войти. Без телохранителей.

Вошел Сфорца.

– Где она?

– Кто?

– Кто. Вестница Медичи. Что она вам сказала?

– А что, по-вашему, она должна была мне сказать, Галеаццо?

Сфорца произнес насмешливо:

– Не пытайтесь разыгрывать со мной интригу, вы этого не умеете.

– Не умею, – ответил Федериго. – Я просто слепой на один глаз боевой конь. Я думал, в вас есть хоть капля отцовской крови, но если Франческо хотел убить правителя, то убивал его, а не совращал других людей…

– Во мне много чужой крови, – с гнусной усмешкой проговорил Галеаццо, – но я не понимаю, о чем вы, Федериго.

Да Монтефельтро объяснил.

– О, как восхитительно! – рассмеялся Сфорца. – Врачи Медичи, которые и прежде были отравителями… и ах, беловолосая девица. Это ведь она Диана Лоренцо, да? Такую девственную лань приятно загнать. Однако вы не смеетесь, Федериго. Я предпочитаю, чтобы мои собеседники либо смеялись, либо вопили.

– Не вижу шутки.

– Жаль. Что ж, вот вам другая. Мне безразлично, нападете вы со мной на Флоренцию или будете сидеть сиднем. Мне нужна была лишь ваша подпись на документе, ваше слово в письменном виде. Из Рима идет довольно солдат. – Галеаццо достал из-за пояса длинный тонкий кинжал и принялся чистить ногти. – Объединение, Федериго. Византия получит Флоренцию, Милан получит Геную и часть Венеции, чтобы спрямить границу. Урбино окажется в центре событий, но вам ведь не привыкать.

Федериго сделал выразительно непристойный жест.

– Отчего вы думаете, будто они ограничатся Флоренцией, безмозглый молокосос? Зачем им делить Италию с вами?

Сфорца немного удивился.

– Они… разделили Францию с англичанами…

Федериго подошел к столу, сдернул карту, выхватил из-под нее документ.

– Я, может быть, и не интриган, но византийцев знаю очень хорошо. Иногда они не спешат что-то сразу подгрести под себя, но они никогда и ни с кем не делятся. – Федериго затряс кондоттой перед лицом Галеаццо. – Слово глупца ничего не стоит! – И он бросил документ в пламя фонаря.

– О, нет, – тихо проговорил Сфорца.

С поразительной быстротой он метнулся к Федериго и как будто обнял его; Цинтия едва успела различить блеск кинжальной рукояти меж тонкими пальцами Галеаццо. Герцог Миланский выпустил герцога Урбинского, и тот рухнул на пол. Сверкнув черными глазами, Сфорца вытащил из рукава стилет.

– Слепой на один глаз старый боевой конь, верно.

Федериго заворочался; Галеаццо пнул его в копчик.

– Не люблю лошадиную кровь. Но давай-ка узнаем, какая на вкус твоя.

Он встал на колени рядом с лежащим и взял того за горло.

Цинтия пригнула голову Сфорцы вперед, вогнала скальпель ему в загривок и перерезала спинной мозг. Руки Галеаццо обвисли, он забулькал и заверещал. Цинтия выдернула скальпель и, потянув герцога за волосы, бросила его на спину. Разрезала дублет. Как и в прошлый раз, кольчуги под дублетом не было. Цинтия пожалела, что миланские убийцы так плохо знали анатомию.

Она вернулась к Федериго. Длинный кинжал вошел ему в подмышку по рукоять. Это значило, что острие сейчас до опасного близко к сердцу. А может, и в сердце. Цинтия слышала про такие случаи: мышцы стискивают клинок, и человек живет, пока сталь не извлекут.

– Дотторина Риччи?

– Пожалуйста, молчите, герцог Федериго.

– Позовите… Эрколе да Сиена. Моего лазутчика.

– Герцог Федериго…

– Хотите спасти хоть кого-нибудь? Позовите Эрколе.

Вошел да Сиена – маленький, жилистый, в бригандном доспехе под синим бархатом – осколок ночи, выступивший из ночи. Он приложил ухо почти к губам Федериго, выслушал того и сказал:

– Конечно, господин.

Затем встал и обратился к Цинтии:

– Я велю оседлать нам лошадей. Через три минуты они будут готовы. Остальные воины займутся людьми Сфорцы.

Не дожидаясь ответа, он бесшумно вышел.

– Герцог Федериго, – в третий раз начала Цинтия, зная, что это бесполезно.

– Поезжайте с Эрколе, – сказал он. – У меня есть сын… который не подписывал контрактов.

Эрколе да Сиена положил ей руку на плечо. Цинтия на ватных ногах вышла следом за ним.

Да Сиена провез ее через горы, через высокие каменные поля и скалистые перевалы, такие узкие, что их лошади с трудом проходили бок о бок, по тропам, о которых ведают лишь орлы. Обратный путь занял в два раза меньше времени, чем дорога в Урбино, и к вечеру второго дня они были у ворот Флоренции.

За все время да Сиена не сказал и двадцати слов, сейчас он добавил лишь одно – «синьорина» – поворотил коня и ускакал назад, к своему государю и его сыну.

Улицы были странно пусты. Двери Палаццо Медичи стояли на запоре; Цинтии пришлось долго молотить кулаками, прежде чем ее впустили. Она протолкнулась мимо слуги, ничего не видя по сторонам, и быстро прошла в главный зал – чуть не налетев на копья, преградившие ей путь.

– Дайте ей пройти, – раздался голос Лоренцо.

Копья отодвинулись; Цинтия ввалилась в дверь.

Лоренцо сидел в кресле-каталке Пьеро. Лукреция стояла у сына за спиной; она повернулась и вышла. Лоренцо был в красном дублете с шарами-palle на груди.

На ложах посреди зала лежали Джулиано де Медичи и Марсилио Фичино; Цинтия поняла, что они мертвы, еще до того как увидела раны. Лоренцо барабанил пальцами по коленям.

– Что произошло? – спросила Цинтия.

Лоренцо резко поднял голову, и она поняла, что ее голос сорвался на крик.

– Ваш отец…

«О, нет, нет, нет», – подумала она.

– Полагаю, он решил, что вас тоже взяли в заложники. Впрочем, не знаю. Джулиано только что вернулся из Пизы, и они столкнулись в прихожей. Фичино был в соседней комнате и прибежал на крик Джулиано. – Лоренцо стиснул руками колени. Лоб у него был в поту. – Бедный мой хромой поэт.

– А мой отец?

– Фичино вернулся с людьми гонфалоньера, – продолжал Лоренцо, будто не слышал вопроса. – Они нашли дом, куда увезли похищенных. Нашли подвал с негашеной известью… Не было никаких заложников, Цинтия.

– А мой отец?!

– Быстрый яд. Голубая соль. Все, я закончил вас мучить.

В голове у Цинтии была полная пустота: не о чем думать, нечего говорить, нечего чувствовать. Вселенная превратилась в темную бездонную воронку в никуда, и конца ужасу не было.

В неподвижном холодном воздухе прокатился грохот, подобный удару грома.

Вошел стражник.

– Господин, вас требуют в Совет Десяти. Это артиллерия, легкие византийские пушки. Они обстреливают стены.

– Пожалуйста, попросите Совет прийти сюда. Так будет быстрее.

Стражник поклонился и вышел.

– Луна, спасет ли нас герцог Урбинский?

Цинтия рассказала, что произошло в шатре.

Лоренцо сложил руки перед грудью – то ли от боли, то ли молясь.

– Извлечь один камень из арки, и арка обрушится, затем упадут колонны, задрожат стены и все здание осядет… Архимедовец… как его имя?

– Леонардо.

– Леонардо как-то сказал мне, что может разрушить Пантеон Брунеллески одним ударом кирки. Его угнетала мысль, что нечто столь величественное и прекрасное так хрупко. Куда вы убежите, Луна?

– Я жительница Флоренции, мессер Лоренцо.

– Нет. Больше нет. Поезжайте на север через Милан. Милан скоро ждут беды – замковый камень его свода уже расшатан, – но сейчас это самое безопасное. Если вам что-нибудь нужно – деньги, карета…

– Лоренцо, я предпочла бы остаться.

– Bella Luna, помните историю Англии, историю Артура? Когда в конце отряжают одного, чтобы он все рассказал? – Лоренцо остановил взгляд на резном потолке. Цинтия надеялась, что он не плачет. Он продолжал: – Мадонна Лукреция рассказывала, что суккубом, сгубившим Артура, была Феодора Византийская, которая стала вампиром, дабы избежать смерти. Хотя, конечно, это неправда… странно, если бы они, сумев уничтожить короля, не сумели бы захватить страну.

Лоренцо подъехал к столу и взял два кубка. Для тех, кто придет проститься с убитыми, откупорили бочонок красного вина. Лоренцо зачерпнул кубками вино и протянул один Цинтии. Кубки были из красного кварца с надписью золотом LAUR. MED.

– Вам не следует пить треббиано, – сказала она. – Оно вредно для вашей подагры.

Лоренцо улыбнулся, уперся рукой в подлокотник и медленно встал, держа в руках кубок.

– За virtú, – сказал он. – Как бы ни мало она вознаграждалась.

Цинтия глянула на palle, украшавшие его дублет, красные на красном, на кубки с вином, и подумала, что одним и тем же словом называют и геральдические шары, и мужские ятра.

– За palle, – сказала она и в последний раз услышала смех Великолепного.

Снова громыхнула пушка, уже ближе. Цинтия ощущала пьянящее вино и губы Лоренцо на своей руке и гадала, каково будет, когда она наконец почувствует боль.

Часть вторая

Спутники бури

Убийца здесь?

– Акт V, сцена 3

Глава 4

Встречи

Наемник поставил серебряную монету на ребро, закрутил ее волчком и постучал по стойке костяшками пальцев. Через мгновение появился трактирщик, очень солидный, в темно-зеленой куртке и белом накрахмаленном фартуке.

– Еще гипокраса[29], – громко и хрипло потребовал наемник по-французски.

Монетка, закончив вращаться, упала со звоном. Трактирщик взял ее, подошел к гревшемуся на слабом огне котелку и наполнил деревянный жбанчик тягучим густым пуншем.

Два других посетителя в питейном зале не шевельнулись и не произнесли ни звука. Они сидели за столом в дальнем конце комнаты, в очаге потрескивал огонь, снег стучал в окна.

– Отвратительная ночка, – сказал наемник в воздух. – Как вы думаете, придет ли карета?

– Случалось, – без всякого выражения ответил трактирщик, – что в буран кареты застревали на перевалах.

– Не завидую пассажирам.

– Обычно они не выживают.

– И они едят друг друга? Я про такое слышал.

Трактирщик вытер со стойки пролитое вино.

Наемник сказал:

– Вы хорошо говорите по-французски. Вы итальянец?

– Меня зовут Йохен Крониг. Я швейцарец.

– А, швейцарец. Значит, вам не так далеко бежать, когда этот треклятый Милан развалится на куски. – Наемник выпил и утер черную бороду кожаным рукавом. – Так вы отправитесь на север? Обратно в Швейцарию?

– Моя гостиница без постояльцев не останется.

Наемник рассмеялся.

– Тоже верно! Я так говорю: человек всегда сможет заработать, если не привередничает, кому служить. Византийские безанты не хуже миланских лир. Вот и ваши соотечественники так считают, верно? Швейцарские воины всегда нарасхват, и они не забивают себе башку, а набивают брюхо. – Он снова рассмеялся и опрокинул жбанчик. – Выпейте со мной, я плачу. Давайте-давайте, для согрева. Не отказывайся от выпивки, кто бы ни угощал, так я всегда говорю.

Трактирщик глянул на двух других гостей, которые по-прежнему сидели молча. Затем посмотрел в лицо наемнику, наполнил плоскую серебряную чашечку для снятия пробы и отпил глоток.

– Спасибо, сударь. Вы очень щедры.

Наемник расхохотался. Затем взял свой кубок и жбанчик и пошел через комнату к двум другим гостям.

– Вы говорить французски? – спросил он на чудовищном итальянском.

Один из сидящих был молод, черноволос, в кавалерийских сапогах и дублете темно-золотистого бархата с наклепанными под тканью металлическими пластинами. На руке у него красовалась повязка с миланскими лилиями. Он смотрел на свои мускулистые руки.

Его товарищ был много старше, седой как лунь. В ворот его длинного серого одеяния выглядывала простая белая рубаха, на плечах, хотя в питейном зале было тепло, лежал плотный черный плащ. Старик поднял голову: взгляд у него был доброжелательный, но испытующий.

– Je parle français[30], – дружелюбно ответил он.

Наемник отвесил небрежный поклон.

– Я Шарль. Шарль де ла Мезон. Солдат на службе Удачи.

– Тимей Платон, – ответил старик и улыбнулся. – Солдат на службе Учености.

Его товарищ по-прежнему смотрел на свои руки. Тимей Платон, помолчав, добавил:

– Это капитан Гектор. Прошу его извинить; он не знает французского. Ремесло у него то же, что у вас…

– Могу догадаться, – сказал Шарль. – Герцог Сфорца мертв, Лодовико перепуган, а его хозяева Эрида весть где. Эй, капитан! – продолжал он на своем ломаном итальянском. – Веселей, мы все одинаково влипли. Вот, хлебни этой патоки, с нее так блевать тянет, что все забудешь.

Гектор медленно поднял голову. Придвинул кубок, проследил глазами, как Шарль его наполняет, потом сказал:

– Grazie[31].

– Если вы прощаете мой итальянский, я говорю, чтобы все понимали, идет? – сказал Шарль. – Вы тут почему? Из Милана ехали?

Тимей Платон ответил:

– Да, но не сейчас.

– А, ждете кого-то, а он едет каретой. Франсез? Швейцар?

– Интересно, доберется ли карета сюда, – рассеянно сказал Платон. – Это правда, что путешественники иногда друг друга едят?

– Едят, сырьем. А зачем ждать человека в глухой дыре, в стране, куда вот-вот придет Византия?

– Ума не приложу, – ответил Платон. – Разве что с целью его убить.

Капитан Гектор покосился на него.

Шарль рассмеялся.

– Да, убить. Хороший способ скоротать время, думать, вдруг войдет враг? Как его убить? Как скрыться? Занимает мысли. И кто знает? У всех у нас есть враги, может, кто из них сюда войдет, и лучше быть готовым, иначе будешь покойник. – Он, шумно прихлебывая, отпил из жбанчика. – А куда тот колдун подевался? Итальянец?

– Наверное, он в хлеву, – сказал Платон. – Там он спит, и чем раньше уйдет, тем менее глубокий снег ему придется топтать.

– А. Нечасто бывает, два колдуна в одной гостинице.

– Кто второй? – спросил Платон.

Шарль сказал по-французски:

– А если ваш товарищ не взял плату вперед, то у него козлиные мозги. – Он поднял жбанчик, чокнулся с Гектором и широко улыбнулся. – И, может, не только мозги, а и еще кой-какие части тела.

Гектор глянул непонимающе, выпил. Ветер стучал в окна.

Снаружи послышался шум, потом еще. Трактирщик Крониг с плащом в руке вышел из-за стойки.

– Карета? – спросил Шарль.

Крониг прошел мимо. Платон встал и последовал за ним. Гектор с Шарлем переглянулись и тоже встали.

Во дворе стояла карета. Ее крышу на ладонь занесло снегом, фонари не пробивали белую пелену. Лошади били копытами и фыркали, выдыхая пар, словно огнедышащие драконы.

Дверь кареты распахнулась, и оттуда выбросили подножку раньше, чем кучер успел до нее добраться. Появился высокий стройный человек в начищенных башмаках и шелковом плаще; он тут же обернулся и подал руку даме, плотно закутанной в желтый бархат. Ветер откинул ее капюшон и растрепал золотистые волосы, взметнул плащ ее спутника, так что видны стали крылышки Меркурия на дублете и жезл Риенци за поясом. Через плечо у него висела большая кожаная сумка.

Тимей Платон коротко переговорил с кучером и, вернувшись к остальным, сказал:

– Это не почтовая карета с севера. Она с юга, и в ней только гонец и дама.

– Из Милана? – спросил Шарль.

Платон словно не услышал вопроса.

– Они остановились поесть и спросить у кучера кареты на юг, как там перевал.

– Никуда они не поедут, – сказал Гектор, глядя на бело-черное небо.

Меньше чем через полчаса подъехала почтовая карета. Кучер, стряхивая с плеч снег, подтвердил, что перевал в Швейцарию закрыт до лучших времен.

Новые и старые гости вошли в гостиницу. Хозяин засуетился, крикнул слугам забрать из кареты вещи, велел готовить еду и комнаты. На столах появились подогретое вино, горячий эль с пряностями и травяной чай.

– У меня был такой офицер, – сказал Шарль. – Благодарение Эриде, только один. Ну и ад, должно быть, в швейцарском войске.

В почтовой карете прибыли двое. Один представился как Антонио делла Роббиа из банка Медичи. Он был в длинном коричневом одеянии, двуцветных бело-коричневых шоссах и весь усыпан драгоценностями. Говорил он хрипло, чихал и все время за это извинялся.

На втором было строгое платье белого льна с широким капюшоном и удобные, хоть и не новые, разношенные башмаки, на носу – очки с темными стеклами в изящной серебряной оправе. Он на тщательном школярском итальянском представился как Грегор фон Байерн, натурфилософ.

Тимей Платон громко обратился к фон Байерну по-немецки, отвел его в сторонку, и они о чем-то быстро заговорили.

Гонца звали Клаудио Фальконе.

– Вы от Сфорцы, да? – спросил Шарль.

– Да, – сдержанно ответил Фальконе.

– Возможно, в таком случае я знаю, что в вашем послании.

Фальконе резко повернулся. Наступила тишина. Шарль обвел собравшихся взглядом, явно наслаждаясь произведенным эффектом, потом запрокинул голову и прокричал:

– Мой дорогой кто угодно! Помоги! Сфорца.

Он рассмеялся средь общего молчания и сказал:

– А где ваша спутница? Это, конечно, только прикидки пехотинца, но если бы я ехал далеко, рискуя, что меня занесет снегом, и не имея иной еды…

– У дамы дела на севере, – холодно ответил Фальконе. – Естественно, я предложил ей место в карете… и свою защиту.

Он коснулся серебряного жезла.

– Значит, я попал пальцем в небо, – рассмеялся Шарль.

Йохен Крониг сказал:

– Синьорина переодевается. Для всех постояльцев наверху приготовлены горячие ванны. Ужин будет скоро.

Обеденная зала была натоплена и ярко освещена свечами и лампами. Снег стучал в закрытые ставни. Когда гости, сменив дорожное платье на чистый бархат и дамаст, спускались к ужину, Крониг встречал каждого у основания лестницы, спрашивал, доволен ли тот комнатой, достаточно ли теплой была ванна, хорошо ли расставили его вещи. Затем гостю подносили деревянную, окованную серебром чашу с крепким горячим гипокрасом, благоухающим имбирем и корицей.

Слуги в льняных одеждах, бесшумно ступая кожаными паттенами, внесли тарелки горячего супа из пастернака. Был сыр бри с горчицей и медом, сушеные груши, распаренные в сахарном сиропе. С хоров над кухонной дверью звучали флейта и лира; Крониг извинился, что музыкантов всего двое.

Внезапно Крониг обернулся. Его глаза расширились, круглое лицо побагровело.

– Ты!

В углу рядом со слугой стоял человек в широком синем балахоне, грубом и залатанном, и турецкой феске с желтой бахромой. Башмаки на нем были из некрашеной кожи, прибитой к деревянным подметкам, чулки – толстые шерстяные. Он накладывал себе куски дичи, говядины и белого хлеба с подноса, который терпеливо держал слуга.

Человек в балахоне замер, глядя на трактирщика, потом затолкал кусок мяса в рот, сложил пальцами дулю и указал ею на камин; пламя взвилось и рассыпалось цветными искрами. Все повернулись в ту сторону. Человек в балахоне, воспользовавшись этим, схватил кувшин вина и рванул к выходу.

Крониг разозлился.

– Ноттесиньор – могучий колдун, – сердито сказал он. – Я думал, он на конюшне. Ну, поглядим, как ему понравится, когда…

– Вот, мой добрый хозяин, – сказал Тимей Платон, протягивая серебряную монету. – Человеку нужно есть. Даже колдуну.

Крониг тут же смягчился.

– Разумеется, профессор доктор.

Гонец Фальконе был в ладно скроенном черном дублете с вышитыми знаками его ремесла на груди и шелковых чулках. Банкир делла Роббиа переоделся в алые шоссы и красную с золотом подбитую мехом мантию. Горячая ванна совершенно исцелила его простуду. Фон Байерн остался в белом льне, но сменил дорожные башмаки на домашние туфли белой кожи. На шее у него висел на серебряной цепи черный выпуклый диск – рондель, геральдическое пушечное ядро.

– Где этот… француз? – спросил капитан Гектор, отхлебывая из окованной серебром чаши.

– Вы правы, – сказал Платон. – Его здесь нет.

Фальконе сказал:

– Дама по-прежнему наверху.

Внезапно лицо у него зверски исказилось, он взялся за перила и посмотрел наверх, но тут же с улыбкой обернулся:

– Господа… синьорина Катарина Рикарди.

Она спускалась легким уверенным шагом, умело придерживая длинное платье из шелка цвета alessandro, отливавшего голубизной свежезакаленной оружейной стали. Вырез у платья был довольно глубокий. Золотистые волосы она подвязала на затылке золотым шнуром и заколола длинной золотой шпилькой, так что получилась прическа в греческом стиле.

Даже ветер на мгновение стих.

– Госпожа Катарина, – сказал Клаудио Фальконе, – служит в Миланском театре, одна из его при…

– Прошу вас, мессер Фальконе, – с улыбкой перебила она, – господа подумают обо мне превратно… в самых разных возможных смыслах. Я занимаюсь костюмами и гримом, а на подмостки выхожу лишь в многолюдных сценах или с хором.

– Дама, разумеется, скромничает, – объявил Фальконе. – Я знаю, что она много раз блистала на сцене…

– Право, мессер Фальконе, для придворного вы недостаточно скрытны! Что ж, хорошо. Да, в Плавте я была любимым персонажем для пинков и оплеух, – она улыбнулась, пока другие силились не рассмеяться, – а к грандиозной постановке «Одиссеи» выучила роль Пенелопы, чтобы при необходимости заменить актрису, так что целых двести представлений была готова… – она глянула на Фальконе, – отшить моих ухажеров.

Раздался смех, Фальконе покраснел. Тимей Платон сказал:

– Наш хозяин в отчаянии. Полагаю, нам следует сесть за великолепный ужин, пока все не остыло.

Тут рассмеялся и Крониг.

Под приятную музыку гости приступили к свекле с зеленью и грудинкой и рыбе в имбирном соусе. Для маленькой гостиницы в ноябре ужин был на удивление хорош, однако никто об этом не сказал, так как рты у всех были заняты. Гонец Сфорцы несколько раз пытался втянуть даму в разговор, но та, похоже, уже исчерпала запас своего остроумия.

На десерт подали пирожные с терносливой, изысканные и присыпанные сахарной пудрой; Крониг настаивал, что есть их надо не с пуншем, а с травяным чаем. Когда гости насытились, Тимей Платон сказал:

– Синьорина Рикарди, мне вспомнилась реплика повара из «Псевдола». Знаете ее?

Катарина глянула на него то ли с вызовом, то ли насмешливо.

– Я и впрямь знаю Плавта, профессоре дотторе. – Она подняла вилку, будто скипетр, и продекламировала: – Человеческий хранитель я[32].

Антонио делла Роббиа, говоривший главным образом о том, как плохи обменные курсы в Бернском отделении банка Медичи, внезапно повернулся и спросил:

– Госпожа Катарина, участвовали ли вы в постановке «Жизни Юлиана», написанной моим покойным господином, Лоренцо де Медичи?

– Да, – ответила Катарина. – Конечно. Я очень хорошо ее помню.

Фальконе просыпал сахар на грудь своего черного дублета. Вид у него был раздосадованный.

– Извините, – сказал делла Роббиа. – Я не подумал, что с недавних пор между нашими городами царит вражда. В Берне мы были очень далеки от всего этого. Я всего лишь вспомнил мессера Лоренцо.

– Я была с ним немного знакома, – ответила дама с той мягкой грустью, какая бывает от легкого опьянения.

– Выпьем за него? – тихо предложил делла Роббиа.

– И за герцога Сфорцу тоже? – спросил Фальконе.

– Конечно, – ответил делла Роббиа. Он встал, поднял кубок. Музыканты перестали играть. – За Медичи и Сфорцу. За властителей Италии.

Гости подняли кубки и выпили. Ветер ворвался через щели в ставнях, свечи заморгали.

Клаудио Фальконе встал, и слуга-виночерпий подбежал вновь наполнить кубки, но Фальконе движением руки остановил его.

– Синьорина, синьоры, должен сознаться, что не привык засиживаться так поздно и есть так обильно, посему мне на сегодня довольно. Желаю всем доброй ночи.

– Ваши комнаты готовы, – сказал Крониг.

– Коли так, я тоже пойду, – произнес делла Роббиа. – Я из тех, кто привык перед сном часок почитать и сделать кое-какие деловые заметки. Доброй всем ночи.

– У нас небольшая, но хорошо подобранная библиотека, – сказал трактирщик. – Если кто-нибудь желает перед сном вина, травяного отвара или легкую закуску… – (все застонали), – то говорите. В комнатах есть звонки, так что зовите слуг в любое время.

Катарина Рикарди встала, остальные торопливо вскочили.

– Поездка была очень долгой. Примите мое восхищение ужином, мессер Крониг. И доброй ночи всем.

Крониг просиял:

– Buona notte, Signorina[33].

Когда Фальконе, делла Роббиа и Рикарди поднялись по лестнице, Крониг спросил:

– А вам что-нибудь нужно, господа?

– Ваш питейный зал, – ответил Тимей Платон. – Горячий эль с пряностями для меня и то, что пожелают пить эти господа, в достаточном количестве. И чтобы никто нас не беспокоил.

Капитан Гектор добавил:

– Вы понимаете, что «никто» в данном случае означает: ни слуга, разливающий вино, ни судомойка, ни даже вы?

– Капитан, – ответил Йохен Крониг полуоскорбленно, полувеличаво, – я швейцарец.

Старик в сером уселся подле огня в питейном зале. В руке у него была высокая кожаная кружка с элем. Помимо камина, помещение освещали лишь две свечи на столе. Старик запустил пальцы в правую глазницу, нагнулся и тихонько вздохнул. Пламя свечей отразилось от глазного яблока у него на ладони.

– Венецианское стекло? – спросил Грегор фон Байерн, разглядывая глаз.

Хивел Передир кивнул.

Грегор сказал:

– Мне казалось, будто он двигался вместе с живым.

– Вам и впрямь так казалось, – ответил Хивел, надевая кожаную повязку. – Симпатическая иллюзия. Без этого, полагаю, нельзя, но через несколько часов у меня начинает страшно болеть голова.

– Так, выходит, вы колдун.

– Да, выходит так.

Фон Байерн мгновение смотрел растерянно, затем указал на капитана Гектора, который, скрестив руки, стоял у стены:

– Хорошо, герр доктор… Передир. Я отозвался на просьбу капитана, которому требовался специалист по артиллерии, но, как я понимаю, опоздал. И вы auf’s Deutsch[34] сказали мне положиться на вас и дождаться времени, когда мы сможем все обсудить. Так что мы обсуждаем?

– Возможно, артиллерию.

– Милан ведь уже не предполагает отправить капитана Гектора войной на Швейцарию?

– Никакого Милана больше нет, и он ничего предполагать не может, – ответил Хивел. – Есть только Византия.

Грегор сказал тихо:

– А предполагает ли Византия…

– Империя предполагает расширяться. Захватить весь мир просчитанными, осторожными шагами, ровно так, как она действовала в стране, которая прежде была Италией. Вы согласны принять это в качестве гипотезы?

– Да. Согласен.

– У меня есть основания полагать, что Империя намерена разрушить Британию. Разрушает ее сейчас. Вы знаете, что там была династическая война?

– Плантагенеты, – сказал Грегор. – Йорки и… и…

– Ланкастеры, – подсказал капитан.

– Да, Ланкастеры. Но война ведь закончилась, разве нет?

– Ланкастеры по большей части перебиты, – ответил Хивел, – но мира в стране нет. Полагаю, Империя пытается развязать новую гражданскую войну. Не завтра, но достаточно скоро, чтобы ткань страны не выдержала и лопнула. Трубы, набат… входит Византия торжествующая. – Он помолчал. – Она это очень хорошо умеет.

– Вы хотите ее остановить? – осторожно спросил Грегор. Он кончиком пальца потер оправу очков. – Вы очень сильный колдун?

– О, не настолько, – смиренно ответил Хивел. – Я кое-что знаю о том, как действует Империя. А капитан много знает о ее военном устройстве. Он сам был византийцем… не пугайтесь, герр доктор. Семью капитана перебили по указанию Империи, так что он больше не числит себя ее подданным. В отсутствие посторонних его настоящее имя Димитрий Дука.

Дими поднял голову:

– Хивел такое знает. Понятия не имею, каким образом он это узнаёт.

– А вы, герр доктор фон Байерн, немецкий артиллерист, и германские государства по-прежнему превосходят Византию в изготовлении пушек. Еще вы прекрасный математик и в совершенстве говорите по-английски.

У Грегора брови поползли вверх.

– Теперь понимаете, о чем я говорил? – Димитрий оттолкнулся от стены и подошел к камину. – Нетрудно догадаться, что я отправлюсь с вами, – сказал он Хивелу. – У меня не осталось наемников, и войны здесь больше нет. А раз вы сумели выведать мое имя, значит, пора его сменить и уехать в другое место. Однако для чего доктору включаться в подобное предприятие? Сражаться с Империей – все равно что безоружными идти в наступление вверх по склону.

Хивел глянул на Грегора. Покатал в пальцах стеклянный глаз и спросил очень мягко:

– Seit wann ist die Blutnot bei Ihnen?[35]

Грегор сказал:

– Я вампир уже восемь лет.

Димитрий резко повернулся. В камине зашипел пролитый эль.

Грегор сказал:

– Я думал, что хорошо это скрываю.

– Да, – сказал Хивел. – Белая одежда, чтобы замаскировать бледность, очки…

– Что это? – спросил Дими, и в голосе его послышались опасные ноты.

– Недуг, – ответил Хивел. – Как подагра, как сахарная болезнь.

– Или как проказа, которая заражает, – сказал Дими. – Враг моего врага не мой враг.

Он быстро забормотал по-гречески.

– Бычья кровь неприятна на вкус, – ответил Грегор на том же языке, – но я и впрямь ее пил. А равно и змеиную, хотя она омерзительна.

Было видно, что Дими напрягся всем телом.

Хивел сказал:

– Пожалуйста, герр доктор, продолжайте.

Фон Байерн сел за стол напротив Хивела и Дими.

– Я преподавал в Александрийском университете. Имперская чиновница, магистрат… она меня соблазнила. Или я позволил себя соблазнить. Или… Не так и много крови теряешь за раз, если только вампиром не овладевает желание упиться. И заражение не неизбежно. То же самое говорит молодой человек девушке, которую стремится обольстить, не правда ли? Крови и боли будет совсем не так много, как уверяют, и последствия не неизбежны. Пока однажды утром она не просыпается и не чувствует тошноту. – Он безрадостно улыбнулся. – Тошноту и тягу к диковинной еде… После этого я видел мою возлюбленную лишь однажды, на закрытом судебном заседании, на котором меня попросили покинуть Александрию.

– Вам не оставили выбора, – сказал Хивел.

– Оставили, ибо имперский суд справедлив. Ножи лежали наготове.

Димитрий сказал:

– И будь у вас хоть капля… чести, вы бы избрали их! Но вы ушли, чтобы разносить… заразу…

Грегор встал и уперся ладонями в стол.

– Не смейте впредь так со мной говорить, – ледяным тоном произнес он. – Вы не знаете, не можете знать, кто я и что я делал. Да, я убивал животных, которые не заражаются. И я пил человеческую кровь, потому что без хотя бы малой ее толики я лишусь рассудка и утрачу власть над собой. Однако я всегда добывал ее ножом или полой иглой, в чашу, никогда ногтями или зубами. Я Грегор, фахриттер фон Байерн, и я делал то, без чего нельзя обойтись, но я не заразил ни одного мужчину и ни одну женщину. Aber’s macht nichts, nicht wahr? [36]Вы не понимаете. Вы не понимаете, каково это, ненавидеть себя за то, что вынужден делать, дабы остаться в живых. Ненавидеть себя за то, что не можешь в себе изменить.

Он наклонил голову и остался стоять неподвижно. Лицо его скрывала тень.

Димитрий допил кружку и с грохотом поставил на стол.

– Кажется, я знаю, каково это, – тихо сказал он, сорвал с рукава миланскую повязку и швырнул на стол. – Я с вами. С вами обоими.

Хивел налил себе эля.

– Тогда за наше предприятие.

– Хорошее начало, – сказал Грегор и сдвинул свою кружку с кружкой Дими.

Довольно долго они стояли так, молча, не двигаясь и не улыбаясь, потом выпили.

Вскоре после этого Димитрий ушел спать. Грегор стоял у окна, глядя в никуда. Хивел смотрел на огонь в камине.

Внезапно Грегор спросил:

– Умеете ли вы читать мысли?

– Умею, но не читаю. Голос и тело не менее, а то и более выразительны, а сил на их чтение надо меньше.

Грегор кивнул.

Хивел заговорил по-немецки:

– Об этом необходимо было сказать. Тем более что вам скоро надо будет кормиться… Я видел признаки, за обедом. Полагаю… ваш голод очень мучителен.

– Да, – сказал Грегор и прижал кулак к груди. – Да.

К тому времени, как окончательно рассвело, метель улеглась. Снег еще сыпал, но не валил. На окнах в обеденной зале ставни были распахнуты, в них било солнце. Небо и земля снаружи лучились одинаковой белизной, редкие камни и деревья казались штрихами на выцветшей гравюре; только черное и белое, никаких переходных тонов.

На столе гостей ждали яйца в серебряных рюмочках, ветчина, колбасы и мозги, запеченная в тесте сельдь и хлеб с медом; индийский чай подали в фарфоровых чашечках, тонких, как яичная скорлупа.

– Как будто мы заезжие августейшие особы, – сказала Катарина Рикарди. – Интересно, во сколько это мне обойдется?

– Подозреваю, что за щедростью нашего хозяина стоит здравый расчет, – ответил Хивел – Тимей Платон. – А вы что скажете, мессер Антонио?

Делла Роббиа прожевал кусок ветчины, задумчиво поглядел перед собой, проглотил.

– Да, конечно. Сытый желудок мешает соображать. – Он повернулся к Катарине: – Понимаете, синьорина, эта гостиница, безусловно, окажется под управлением имперского дорожного ведомства.

Катарина глянула непонимающе.

– Синьорина никогда не путешествовала имперскими дорогами?

– Римскими дорогами, да, но…

– Дороги лучшие в мире, – сказал капитан Димитрий-Гектор, – а еда в придорожных трактирах – худшая. Хуже, чем в походных кухнях, и даже более однообразная. Проще говоря, сударыня, мессер Йохен вполне может проявить щедрость, ибо завтра он будет на имперской службе.

– И все же, – заметил Хивел, – он поскупился накормить бродячего колдуна.

– Как же иначе, доктор, – учтиво отвечал Димитрий. – Он ведь швейцарец.

Делла Роббиа рассмеялся, но тут же сделал вид, что просто закашлялся, потому что вошел Крониг.

– Сударь, ваша простуда вернулась? – спросил трактирщик.

Банкир изо всех сил замотал головой, чтобы скрыть выражение лица.

Крониг спросил:

– Но где другие мои постояльцы? Неужели проспали?

Димитрий спросил:

– И вообще, куда подевался тот француз?

– Пьяный грубиян? – спросил делла Роббиа. – Может, просто упал и заснул.

– Он был груб и пьян, – сказал Димитрий, – но не настолько пьян.

Хивел спросил:

– Мессер Крониг, попросил ли Шарль де ла Мезон принести ему ужин в комнату?

Крониг замялся с ответом, как будто выдает государственную тайну, потом сказал:

– Нет, сударь. Даже вина не потребовал.

Димитрий проговорил:

– Это очень странно. Такие люди не пропускают еду…

Его прервал истошный вопль.

Крониг с поразительным проворством взбежал по лестнице. Остальные сняли салфетки, отодвинули тарелки и пошли за ним.

– Где комната француза? – спросил Дими. – Если он пристает к служанке, то я ему сейчас покажу козлиные мозги.

– Шум не там, – тихо ответил Хивел и указал в коридор.

У открытой двери стоял Йохен Крониг, держа за плечи трясущуюся служанку, и расспрашивал ее на быстром швейцарско-итальянском диалекте.

Димитрий первым добрался до двери. Он заглянул через плечо Кронига, по-прежнему говорившего со служанкой. Тут же руки его сжались в кулаки, и он обернулся к Хивелу с выражением, очень похожим на ярость.

Делла Роббиа нагнал его и тоже заглянул в дверь.

– Синьорина Рикарди… не смотрите туда, – сказал он.

– Глупости какие, – ответила она и пошла быстрее.

Хивел остался один брести по коридору.

Крониг, внезапно обнаруживший, что его постояльцы здесь, что-то забормотал и попытался закрыть дверь, но Катарина Рикарди отодвинула его в сторону. Она заглянула внутрь. Лицо ее посуровело. Она посторонилась, давая Хивелу посмотреть, но глаз не отвела.

Клаудио Фальконе лежал на кровати в одних только черных шелковых шоссах, глядя в потолок, очевидно и бесповоротно мертвый. Ноги его были связаны простынями от щиколоток до колен, запястья примотаны к кроватным столбикам обрывками шнурка от колокольчика. В рот ему затолкали салфетку и привязали веревкой. Кровь запятнала постельное белье и струйкой засохла под правой ноздрей. На руках и торсе остались несколько порезов, но кровь из них почти не текла.

Хивел вошел в комнату. Над левым плечом Фальконе темнела полоса запекшейся крови. Из шейной артерии торчало полое перо. В нем тоже застыла кровь.

На прикроватной тумбе стояла деревянная чаша, рядом лежал небольшой нож. И нож, и чаша были в крови.

От окна потянуло холодным воздухом, и Хивел поглядел в ту сторону. Одна створка была чуть приоткрыта, на подоконник и на пол намело снега.

Хивел вновь поглядел на мертвеца. Лицо убитого покрывала восковая бледность, глаза были широко открыты. На правом виске темнело пятно. Застывшее выражение могло означать ужас, боль, отчаяние, а возможно, некое чувство, испытав которое невозможно остаться в живых. Хивел закрыл покойнику веки и набросил на тело простыню.

Крониг сказал:

– Я велю отмыть комнату…

– Нет, – сказал Хивел. – Ничего не трогайте, только заприте дверь.

Все спустились в обеденный зал. Там стоял лишь один человек, и он накладывал ветчину на хлеб.

Грегор поднял голову и улыбнулся за темными очками. Его щеки горели алым румянцем.

– Доброе утро, – сказал он. – Я опоздал к завтраку или явился чересчур рано?

– Преблагая Минерва! – почти завопила Катарина Рикарди. – Он – вампир!

Глава 5

Отбытия

Улыбка сошла с лица Грегора, но он не шевельнулся, когда Антонио делла Роббиа бросился к нему. Делла Роббиа ударил Грегора по лицу и заломил ему левую руку за спину. Белая булочка покатилась по полу. Грегор ничего не сказал.

Хивел положил руку на запястье Димитрия и крепко его стиснул. Никто из стоящих на лестнице не сделал и шага вперед.

Делла Роббиа, по-прежнему держа руку Грегора заломленной, заставил того сесть в кресло. Затем он сорвал с фон Байерна темные очки и развернул его лицом к окну. Грегор задергался, попытался прикрыть глаза, заскулил, издавая хлюпающие звуки.

– Довольно, – сказал Хивел.

Делла Роббиа изумленно обернулся к нему. Удерживать фон Байерна была нелегко.

Трактирщик сказал:

– Горничная говорит, на его постели не спали.

– На моей тоже, – ответил Хивел, не сводя глаз с делла Роббиа. – Герр доктор фон Байерн в силу его заболевания и я в силу моего возраста мало нуждаемся во сне. Мы с ним всю ночь пили… вино.

– Это правда? – спросил делла Роббиа.

Хивел наградил его убийственным взглядом.

Делла Роббиа отпустил Грегора. Тот отвернулся от света и принялся шарить по столу в поисках очков. Они нашлись в миске со сливочным маслом. Он так и надел их, жирные, и, дрожа всем телом, вновь опустился на стул.

– Кто-нибудь еще не спал этой ночью в своей постели? – спросил Хивел Кронига. – Месье Шарль, например?

Они вновь поднялись по лестнице. Крониг своим ключом открыл пустую комнату.

– Вы уверены, что это номер Шарля? – спросил Хивел, нюхая воздух.

Очевидно было, что с последней уборки сюда никто не заходил. Крониг подтвердил, что номер тот самый, и отпер остальные свободные комнаты на этаже. Все были пусты и в них явно никто не ночевал.

– Как насчет колдуна? – спросил Димитрий. – Который в конюшне?

– Он следующий на очереди, – сказал Хивел, – потому что всю ночь провел с лошадьми.

Принесли плащи. Крониг, Хивел, Димитрий и Антонио вышли на крыльцо.

– Погодите, – сказал Хивел. – Только гляньте.

– Проклятье, – выругался Димитрий.

Весь двор был засыпан свежим снегом – глубоким и нетронутым. Они дошли до конюшни. Из дома не вел ни один след.

Когда они вошли, Гвидо Томмази по прозвищу Ноттесиньор умывался водой из конской поилки.

– Доброе утро, милостивые господа. Трактирщик, насчет вчерашнего обеда… не бойся, завтраком я себя обеспечу сам. – Он проделал сложные пассы, хлопая залатанными синими рукавами. – Абракадабра… абракавитти… дит! Дит! Дит!

Меж пальцами у него появилось яйцо, затем второе и третье. Томмази протянул их Кронигу:

– Я хотел бы яичницу глазунью… и, если не поскупитесь, то с ломтиком ветчины…

Крониг ошалело уставился на него. Антонио делла Роббиа сказал:

– Колдун, поклянешься ли ты передо мной и этими господами, что вчера не влетел чародейским способом в окно гостиницы и не совершил убийство ради своих гнусных чернокнижных целей?

– Что? – выговорил Томмази. Из рукава у него выпало яйцо.

– Ночью здесь убили человека, – спокойно объяснил Хивел. – Все очень просто: если вы не умеете летать по воздуху, то неповинны в убийстве.

– Коли так, – сказал Томмази, – я летать не умею. – Он оглядел собравшихся. – И особенно не умею летать, если меня выбрасывают из высокого окна с целью проверить мое утверждение.

Димитрий резко рассмеялся. Антонио покосился на Хивела. Крониг покачал головой и двинулся к выходу.

– Трактирщик… – позвал Томмази.

Они остановились.

– Я глубоко сожалею о моей неспособности летать, но, быть может, вам пригодятся другие мои умения? Если я согреюсь и смогу сосредоточиться.

Крониг скривился и чуть было не сжал кулак, забыв, что в ладони у него яйца.

– Хорошо, идем.

– И еще я интересуюсь, – продолжал колдун Ноттесиньор, – не осталось ли у покойного завтрака, который он все равно уже не съест…

Белок и желток потекли между пальцев трактирщика.

– Я не подумал, – сказал делла Роббиа, когда слуги принимали у них плащи, – но мы оставили даму наедине с вампиром.

В обеденной зале дама накладывала вампиру на глаза холодные примочки и поила его индийским чаем с медом.

– Вы хоть что-нибудь понимаете? – шепнул Димитрий Хивелу.

– Возможно, начинаю понимать, – ответил Хивел.

Томмази жадно набросился на еду, и хотя остальным увиденное наверху в значительной мере отбило аппетит, вскоре все уже завтракали – кто сидя, кто стоя, а кто и расхаживая по комнате. Трактирщик наблюдал за ними с выражением довольства, исчезавшим всякий раз, как очередное блюдо оказывалось рядом с просторными рукавами Ноттесиньора.

– Допустим, убийца – наемник Шарль, – сказал делла Роббиа. – Где он сейчас? Безусловно, он не мог уйти ночью пешком. И даже утром. Колдун, кто-нибудь ночью выводил лошадь?

– Нет, – ответил Томмази. – И нет, сударь, я не так громко храплю, чтобы не услышать. Благодаря моему дару, – он сделал изысканный жест, – я различаю любое приближающееся зло.

– Например, мужа женщины? – спросила Катарина и натужно улыбнулась.

Все рассмеялись, а Томмази поклонился.

Хивел сказал:

– Как бы вы скрылись, Ноттесиньор? Если бы вы были убийцей.

– Я бы окутался невидимостью…

– Если считать, что вы этого не умеете. Как и переноситься в пространстве.

– Что ж, – отвечал Томмази, нимало не смутившись. – Наверное, я бы спрятался. Сразу после преступления.

– Где? – спросил делла Роббиа.

– В гостинице больше мест, где можно спрятаться, чем в улье – сот. – Томмази лукаво глянул на трактирщика. – Я бы прятался, пока другие не найдут тело и не отправятся в конюшню проверить лошадей и пригласить Ноттенсиньора на завтрак. Тогда бы я прокрался в конюшню…

– По следам, которые оставили другие, – сказал Димитрий.

– …оседлал бы лучшую лошадь и был таков.

Димитрий, делла Роббиа и Крониг разом вскочили.

– Не спешите, – сказал Хивел, – можно и слугу отправить набирать снега в башмаки. Если он ушел в конюшню, то уже ускакал.

– Я все-таки пойду гляну, – сказал делла Роббиа. – А если его там нет, я возьму лошадь и отправлюсь на поиски. Кто-нибудь хочет мне помочь? Капитан Гектор?

– Охотно проедусь по снежку, – ответил Димитрий.

– И, может быть, дама составит нам компанию? – продолжал делла Роббиа. – Погода чудесная, мороза пока нет.

– Да, – ответила Катарина, – хорошо.

– А колдун Ноттесиньор нам поможет?

– Ну, я…

– После плотной еды полезно совершить моцион.

– Ладно. Но предупреждаю, как явствует из моего имени, днем я не так силен, как ночью.

– Разумеется. А вы, ученые доктора?

– У меня суставы на холоду как стеклянные, – ответил Хивел, – и, боюсь, для герра доктора фон Байерна снежный блеск будет невыносим.

– Как скажете. Трактирщик, вы распорядитесь приготовить нам лошадей?

– Сей же миг. Надеюсь, вы его найдете.

– Если он ушел пешком по снегу, как его можно не найти? – сказал Хивел.

Хивел и Грегор сидели в гостиничной комнате Хивела. Занавески были плотно задернуты, на столе стоял графин с бренди.

– Чем вы кормились вчера ночью? – спросил Хивел напрямик.

– На кухне держат кроликов. Я взял двух.

– Куда вы дели тушки?

– Закопал в снегу. Могу найти место, если…

– Мне это не нужно, да и остальных не порадует. Вы уверены, что это были кролики?

– Да, – горько отвечал Грегор. – Я умылся, вылил кровавую воду в отхожее место, спустился к завтраку… Как видите, доброта для вампиров смертельна, она лишает нас бдительности. – И чуть мягче добавил: – Для чего вы солгали, чтобы меня выгородить?

– Поскольку вы мне нужны, – спокойно ответил Хивел, – и желательно непокалеченным. У нашего предприятия и без того не хватает одного глаза.

Грегор отпил бренди, тронул висок.

– Что ж, полагаю, теперь я с вами.

Хивел сказал:

– Кровь в отхожее место, хм. А если бы кто-нибудь туда заглянул, вы всегда могли бы заявить, что у вас геморрой.

Грегор хохотнул.

– Хорошо ли вы умеете вскрывать замки? – спросил Хивел.

– Скажите по чести – откуда вы это знаете?

– Оружейники обычно разбираются в замках. Можете отпереть гостиничную дверь?

Грегор глянул на замок.

– Думаю, да.

– Тогда идемте искать убийцу.

* * *

В комнате Клаудио Фальконе было очень холодно. Запахи свечного воска, лампового масла, дерева и постельного белья вытеснил тяжелый дух смерти. Привязанные к кроватным столбикам запястья гонца торчали из-под простыни, пальцы скрючились и застыли.

Грегор поднял простыню и уставился на то, что под ней.

Хивел сказал:

– Ой. Вы же его не видели.

– Не видел, – ответил Грегор. – Теперь понимаю. Это был вампир…

– Нет. Это имитация, безупречная во всем…

– Я видел то, чего вы не видели, – сказал Грегор.

– …кроме одного. – Хивел взялся за оконную раму и закрыл ее. – Никто не выбрался этим способом. Снег внизу не тронут, да и для того, чтобы это проделать, нужно быть цирковым лилипутом-акробатом… или летучей мышью.

– Вы же не верите в эти выдумки про оборотней! – воскликнул Грегор. – Или я превратился в дым и просочился под дверью?

– Не верю. И убийца тоже не верил. Посмотрите, с какой жуткой тщательностью все сделано: веревки, перо, чаша. Он имитирует настоящего гваэдура – не воображаемого со змеиным зубом и умением гипнотизировать жертву, – а потом открывает окно. Почему?

– Не знаю. Почему его убили?

– Это мы, возможно, выясним. Начинайте искать сумку гонца. Она должна быть кожаная, размером со среднюю книгу.

Грегор вновь накрыл тело. Во время поисков он сказал:

– Может, здесь прибегли к магии? Итальянский колдун…

– Такой же волшебник, как и вы. И ни одного настоящего на двадцать миль вокруг нет.

– Допустим, он маскирует фокусами настоящие способности.

– Можете ли вы обернуться летучей мышью? Колдуны много чего не могут, в том числе спрятать свое дарование.

Сумку они не нашли. Хивел заметил, что между прикроватной тумбой и стеной есть небольшой зазор. Он аккуратно – чтобы не сместились чаша и нож – отодвинул тумбу. Что-то с легким звоном упало на пол.

– Was ist’s?[37]

– Кольцо, – сказал Хивел. – Застряло между столом и стеной. Интересно…

Он попытался надеть кольцо на палец Фальконе, но руки покойника уже окоченели.

Грегор глянул на эмалевый узор.

– Я знаю этот герб. Шесть красных шаров… Медичи. – Он поднял взгляд. – Антонио делла Роббиа, из банка Медичи.

Хивел потер глазницу стеклянного глаза.

– Да, Медичи. Вы ехали с банкиром из Швейцарии, герр доктор. О чем вы разговаривали?

– Мы не разговаривали… он все время молчал. А у меня усиливался голод.

Хивел кивнул.

– Но это знак Медичи, я его знаю.

Хивел сказал:

– Я тоже его знаю, как, думаю, любой образованный человек к западу от Города. И поскольку знак этот говорит громовым голосом, кто оставил бы его на месте убийства?

– Есть еще вопрос окна, – напомнил Грегор.

– Да, окно. Возможно, убийца разом тщателен и небрежен. Мы все совершаем ошибки. – Хивел покатал кольцо в ладони. – Однако некоторые виды тщательности и небрежности просто не сочетаются. – Он вздохнул. – Идемте вниз. Остальные скоро вернутся.

– Там ничего нет. – Димитрий в костюме для верховой езды сел перед камином и вытянул ноги в сапогах. – Сильно пересеченная местность, заваленная снегом. И думаю, скоро опять посыплет снег.

– А что насчет ущелья, на которое вы указали? – спросила Катарина. – Не мог он спуститься туда?

– Это бы стоило ему жизни. Если только… видели когда-нибудь северные снегоступы, лыжи? Узкие длинные деревяшки. Я знал варяга, который умел спускаться по заснеженным горным склонам быстрее бегущего оленя. Однако ущелье густо заросло лесом.

– И все же, – спросил Йохен Крониг с ноткой надежды, – не мог ли убийца спуститься в ущелье?

– Никаких следов на снегу нет, – ответил Димитрий, – так что утром он уйти не мог. А ночью, в темноте, в метель…

– Но, может, он там, мертвый, – настаивал Крониг. – И его найдут только весной?

– Скорее уж летом, – ответил Крониг. – А тогда это будет забота Византии.

– Давайте попробуем его откопать, – предложила Катарина.

Димитрий сказал:

– А может он по-прежнему прятаться здесь?

– Не хотелось бы ложиться спать с этой мыслью, – заметил делла Роббиа.

– Нет-нет, – торопливо ответил Крониг. – Мы всё обыскали. Слуги и кучера проверили дом. Даже оба доктора помогли.

– Вот как? – сказал делла Роббиа. – А как насчет тех мест, про которые говорил колдун? И кстати, где Томмази? Капитан Гектор, вы ведь вернулись вместе с ним?

– Нет.

– Шарль де ла Мезон, – сказал Хивел, – исчез, не оставив вещей, одни лишь неприятные воспоминания. Как будто он был бесплотным.

– Привидение? – спросил делла Роббиа.

– У нас нет привидений, – заверил Крониг.

– Магия, – с внезапным жаром сказала Катарина. – Иллюзия появления. Морок.

– Думаю, это именно так называется, – педантично произнес Хивел и тем же тоном продолжил: – Допустим, Шарль де Мезон был кем-то другим переодетым, но кем в таком случае? Мы можем определить, кем он не был. Он говорил с капитаном Гектором, с трактирщиком Кронигом и со мной – господа, вы подтвердите, что он говорил со мной?

Пока все подтверждали его слова, вошел слуга в заснеженном понизу плаще и что-то взволнованно зашептал на ухо хозяину.

Хивел продолжал:

– И он говорил со всеми четырьмя пассажирами кареты, по крайней мере в их присутствии, не говоря уже о том, что не мог одновременно находиться здесь и в карете. Методом исключения остается Ноттесиньор.

– Где Томмази? – спросил делла Роббиа. – Он сбежал… ускакал, покуда мы занимались поисками. И сейчас он уже за много миль отсюда.

– Дама и господа, – сказал Крониг. – Колдун Гвидо Томмази не за мили отсюда. Он в конюшне. Загадка, – продолжал он с огромным облегчением, – разрешилась.

Ноттесиньор висел под балкой, ноги его болтались в двух футах от присыпанного соломой пола. Умирая, он сбросил башмаки на деревянной подошве; один лежал тут же, рядом с упавшим бочонком, другой, как и феска, гораздо дальше, почти у двери.

А посреди конюшни громоздилась куча почерневшей соломы и обгорелой кожи. Пламя только-только сбили и загасили снегом. С усилием, очень медленно, Хивел опустился на корточки. Потянул носом запах лампового масла.

Кожа была остатками сумки, с которой приехал Фальконе; ее изрезали в поисках потайных карманов, и не просто изрезали, а вскрыли опытной рукой. Здесь же были клочки полусгоревшей бумаги – они почти что обратились в пепел и держались лишь за счет чернил.

– «Долги английского короля…» – прочел Хивел на одном обрывке, затем на другом: «Проценты банка за границей…»

Клочки рассыпались от первого же прикосновения. Он вздохнул, постучал пальцами по еще теплой соломе.

Что-то яркое привлекло его взгляд. Хивел вытащил из соломы маленький мягкий комочек – расплавленную восковую печать. Он покатал комочек в пальцах и сунул в рукав, как Томмази – яйца, и встал навстречу подошедшему Йохену Кронигу.

– Записка все объясняет, – сказал трактирщик. – Она была свернута и убрана в его пояс.

Добрые люди!

Я каюсь в убийстве Клаудио Фальконе, вестника с жезлом, и приношу единственное возможное для меня искупление. Я рассчитывал найти в его суме деньги, а нашел лишь бесполезные бумаги. Я совершил бессмысленное преступление и потому недостоин жить. Простите меня.

Гвидо Томмази

– Он перебросил веревку через балку, встал на бочку и оттолкнул ее ногой. – Крониг глянул в перекошенное лицо Томмази. – Неприятная смерть, я думаю.

– Ужасная, – сказал Хивел, – но не такая уж редкая.

Он взял одеяние Томмази за край и поднял как можно выше, показывая нижнюю половину висящего тела. Толстые шерстяные шоссы были мокрыми спереди и сзади. В ноздри ударил сильный запах испражнений.

– Что вы делаете? – спросил Крониг средь общего молчания.

– Умно, и все равно небрежно, – сказал Хивел, отпуская край балахона. – Очень странная небрежность.

– Доктор…

Хивел вынул из рукава шарик воска – уже холодный, застывший и алый, как свежая кровь. Потом убрал снова.

– Давайте вернемся в дом, мессер Крониг. И если у вас в гостинице есть пистоль, советую его зарядить.

– Затруднение с признанием Ноттесиньора, – сказал Хивел, – заключается в его нелогичности.

– С каких пор от человеческих поступков требуется логика? – спросила Катарина.

Она и Димитрий сидели возле огня. Делла Роббиа опирался на каминную полку, Грегор стоял спиной к окну, за которым уже сгущались сумерки. Хивел расположился за столом посреди комнаты, Крониг – чуть позади него.

– Согласен, люди часто поступают нелогично, – сказал Хивел. – Однако допустим, что Шарль де Мезон – переодетый Ноттесиньор. Какой ему смысл перестать был Шарлем? У Шарля есть еда, вино, теплая комната. У Ноттесиньора ничего этого нет.

– Когда он решил ограбить гонца, – сказал делла Роббиа, – он мог счесть, что человека в конюшне заподозрят в последнюю очередь.

– Следы… – проговорил Димитрий.

– Их могло замести снегом, если он ушел достаточно рано, – сказал Хивел. – Возможность, о которой я при Томмази не упомянул, потому что хотел внушить ему чрезмерную уверенность в собственной безопасности. И он уверился, посему в его смерти есть и моя вина. Мессер делла Роббиа, вы банкир. У вас при себе наверняка очень много денег.

Делла Роббиа рассмеялся:

– При том, что я еду один? Только на дорожные расходы.

– А синьорина Рикарди? Уж конечно, у вас с собой если не деньги, то драгоценности…

– У меня… нет. Безделицы, по большей части дорогие мне лично.

– Да? В таком случае наш вор умнее меня. Я бы скорее решил грабить банкира или придворную даму, чем правительственного вестника. Впрочем, неважно. Вор входит в комнату гонца, – Хивел говорил очень медленно, – убивает его, исключительно мучительным и затейливым образом… затем уходит с добычей на конюшню, где ему ничто не угрожает. Открывает сумку и не находит в ней ни золота, ни заемных писем, только герцогские бумаги. В приступе раскаяния из-за напрасно потраченных усилий он вешается. Конец истории.

– Только, – сказал Димитрий, – утром Ноттесиньор был жив.

– Верно, – подхватил Хивел. – Что ж, попробуем спасти нашу гипотезу. Допустим, Томмази хранил сумку, не открывая, всю ночь и значительную часть дня… Мне он не показался таким терпеливым.

– А мне он не показался убийцей. – Димитрий покосился на Грегора. – Тем более убийцей-истязателем. Однако мы по-прежнему недосчитываемся француза. Шарль не мог быть никем, кроме Томмази…

Хивел сказал:

– Никто не ждет, что посетитель гостиницы окажется кем-то переодетым. А тем более, что переодетыми окажутся двое.

Все уставились друг на друга.

Хивел сказал:

– Допустим, двое встречаются на почтовой станции. Один – бродячий колдун, искушенный в хитростях, как вся их братия, и такой же голодный. Назовем его Гвидо. Другой… назовем его Агент. Агент предлагает Гвидо возможность прокатиться в карете, вместо того чтобы идти пешком, и заночевать в теплой постели – что, поскольку на улице ноябрь и идет снег, лучше любых денег. За это Гвидо должен всего лишь на время притвориться Агентом.

Делла Роббиа сказал:

– Какая-то уж очень неблаговидная сделка.

– Однако Гвидо не слишком благовидная личность. К тому же ему холодно. Он соглашается. Карета отъезжает, Гвидо в ней. Агент остался на станции с одеждой Гвидо. Однако он не облачается в нее. Он переодевается наемником, в кожу и сталь, берет самую быструю лошадь, из тех, каких любят наемники, и обгоняет карету. Доезжает до гостиницы, где карете предстоит остановиться. Старается, чтобы все постояльцы увидели его и запомнили, но не слишком им заинтересовались. Грубость и продуманные оскорбления легко достигают этой цели. При первой же возможности он меняет свое платье на одежду колдуна, появляется в ней, переодевается снова.

– Но куда девается Шарль? – спросил Дими.

– Обе личины, Гвидо и Шарля, не лишены недостатков. Гвидо не может оставаться в гостинице, а Шарль рискует, что его маскарад разгадают.

– Или смажут ему грим пощечиной, – заметил Димитрий.

Хивел спросил:

– Синьорина, на каком расстоянии второпях нанесенный грим сохраняет свою убедительность? Нет, плохой вопрос. Как быстро он потечет или смажется?

– Зависит от того, какой именно грим, и от обстоятельств, – очень спокойно ответила Катарина. – Наверное, через несколько часов.

– Но если загримированному предстоит обильная трапеза?

– Еда на сцене – проклятие гримера.

– Или ванна?

– Грим, разумеется, придется наносить снова.

– Допустим, волосы выкрашены шафраном. Если зачесать их наверх в греческом стиле, позволит ли это сохранить их цвет при купанье?

Рикарди проговорила вкрадчиво:

– Уж конечно, профессор Платон, вы не думаете, что я настолько хорошая актриса.

Все рассмеялись.

– Не думаю, синьорина. Вас бы не заинтересовало содержимое сумки мессера Фальконе. Вы вместе ехали в карете, он вами пленился и удовлетворил бы ваше случайное любопытство, хотя, конечно, и не показал бы вам, что в сумке. Однако Агент на такое рассчитывать не мог. Он вновь стал собой, чтобы подобраться поближе к сумке, так что бедному Гвидо пришлось все-таки спать на конюшне. Безусловно, за это Гвидо потребовал дополнительного вознаграждения. Однако не в деньгах – он не смог бы потратить их, не вызывая подозрения. Однако ему приглянулось кое-что в вещах Агента. А как иначе человек в латаном-перелатаном балахоне и деревянных башмаках мог в час смерти оказаться владельцем превосходных чулок?

Делла Роббиа сказал:

– Вампиру вы алиби уже обеспечили, и дама вне подозрений. Так что, сдается, это меня вы пытаетесь повесить на моих чулках.

– Повешен Ноттесиньор, – сказал Хивел, – но на вашей веревке. И в шее гонца было ваше перо. – Он сделал паузу. – Все банкиры Медичи – агенты… шпионы… в той или иной степени.

– Что ж, – сказал делла Роббиа. – Виновен.

– Вы признаетесь в убийстве, – без всякого удивления произнес Хивел.

– Добровольно. А что мне скрывать? Вы помните, кем был Фальконе? Гонцом Лодовико Сфорцы, а значит, Византийской империи. Есть ли в этой комнате, в этой гостинице, во всей несчастной загубленной земле, что прежде была Италией, хоть кто-нибудь, кто любит византийцев?

Хивел ответил спокойно:

– Один из нас ненавидит их очень сильно.

Грегор плотно зажмурился, снял очки, подышал на стекла, протер их и надел обратно. Димитрий смотрел на костяшки пальцев.

Хивел сказал:

– Гонец не рассчитывает на защиту жезла, поэтому запирает дверь, а поскольку замок можно вскрыть, еще и задвигает засов. Однако Клаудио Фальконе кому-то открыл. Уж точно не агенту Медичи. И никому из нас. За исключением дамы.

– Да, – сказала Катарина, – он чуть не сорвал дверь с петель, когда услышал мой голос.

– Что ж, признаем за ним эту человеческую черту, пусть даже он был наймитом Империи, – философски заметил Хивел. – Однако мы вновь забыли бродячего колдуна Гвидо. Прежде чем мы забудем его окончательно, задумаемся: должна была быть причина его убить. Почему вы его убили, агент делла Роббиа?

– Он знал, что я убил византийского гонца, и угрожал выдать меня Империи. А я еще должен исполнить свою миссию.

– Я не верю ни в то ни в другое, – сказал Хивел. – Зачем ему было вам угрожать, когда он мог просто на вас донести? Уж точно вы не заплатили бы ему больше имперцев, и он понимал, что вы можете его убить и убьете. Нет. Томмази что-то знал, это правда, но это что-то представляло для вас угрозу здесь и сейчас.

Хивел встал, побарабанил пальцами по лестничным перилам и шагнул к Катарине.

– Сударыня, рассказали ли вы Клаудио Фальконе, что на самом деле вы дотторина Цинтия Риччи, личный врач Медичи?

Она мрачно улыбнулась:

– Она настолько знаменита?

– Семейство хорошо известно во врачебных школах. А шелк alessandro, из которого сшито ваше платье, куда лучше подходит к вашему природному цвету волос.

Цинтия сказала:

– Вы куда наблюдательнее, чем византиец. Нет, я ничего ему не говорила, и он не догадался.

– Значит, византийцев и безымянных колдунов убивать можно? – с внезапной яростью проговорил Хивел.

Наступило молчание.

Затем Хивел продолжил прежним тоном:

– Полагаю, он догадался, дотторина Риччи. Но слишком поздно. Если бы он узнал вас в карете, то был бы сейчас жив. А теперь чрезвычайно важный вопрос: вы сделали надрезы на теле Фальконе или дали мессеру Антонио указания, где их нанести?

Цинтия глянула на Хивела, на делла Роббиа, смущенно покосилась на Грегора.

– Я…

Делла Роббиа сказал:

– Я изучил надрезы по книге из гостиничной библиотеки.

– Тут нет такой книги, – сказал Хивел. – В гостинице есть лишь одна медицинская книга – трактат о подагре докторов Витторио и Цинтии Риччи. Их портреты помещены на фронтисписе.

Цинтия посмотрела на делла Роббиа. Тот сказал мягко:

– Нет надобности ничего им отвечать. Они ничего не докажут и не могут вершить суд…

Хивел приложил пальцы к запястью Цинтии. Его рука не напряглась, но пальцы ощупывали. Цинтия вскинула голову, ее глаза расширились.

– Нет! Не смейте!

– Она ничего не делала, – со злостью проговорил делла Роббиа.

Димитрий привстал со стула, и даже трактирщик шагнул вперед. Грегор стоял неподвижно, его глаза скрывались за темными очками.

– Я только сказала ему, что делать, – убитым голосом выговорила Цинтия. – И постучала мерзавцу в дверь. Это вы хотели знать? Это вы хотели знать?

Хивел стоял очень прямо, пот бежал по его лицу. Потом он пошатнулся, убрал руку с запястья Цинтии и рухнул на стул, часто дыша. Грегор налил стаканчик бренди и протянул Хивелу, тот выпил. Цинтия согнулась в кресле, зажимая ладонями правый глаз.

Хивел сунул руку в поясную сумку, извлек эмалевое кольцо с шестью красными palle и протянул вперед на ладони.

– Когда-нибудь видели такое?

Делла Роббиа сказал:

– Это мое. Как оно к вам…

Он потянулся к кольцу.

Хивел протянул кольцо ему.

– Прежде чем вы его наденете, разрешите предупредить, что я наложил на него заклятие. Если кольцо наденет кто-нибудь, кроме владельца, оно сузится и пережмет палец.

Делла Роббиа глянул на кольцо.

– Так кто кому не верит?

Хивел вытер лицо.

– Невозможно постоянно блефовать.

– Если оно не мое, то чье?

– Фальконе, – ответил Хивел. – Он достал его, чтобы показать дотторине, когда та войдет в комнату.

– Что? – воскликнула Цинтия.

– Он узнал вас за обедом, – мягко сказал Хивел, – и достал кольцо из сумки, чтобы подтвердить свою личность.

– Тогда почему он не показал его мне? – вопросил делла Роббиа, по-прежнему держа кольцо в руке, но не надевая на палец.

– У шпионов есть знаки, чтобы узнавать друг друга: слова, жесты. Когда вы не ответили на его знак, он понял, что вы не тот, за кого себя выдаете. Вы сказали, что вам еще предстоит исполнить свою миссию, и я вам не поверил. Вашей миссией было убить переодетого гонца Медичи, и вы ее исполнили. Используя Ноттесиньора, Шарля и синьорину Риччи как ширмы.

Делла Роббиа расхохотался.

– Какая нелепость! Кто же я тогда? Агент Сфорцы?

– Византии, полагаю, хотя Лодовико Мавр, возможно, считает вас своим шпионом.

– Невероятно. И, разумеется, у вас нет ни малейших доказательств.

– Доказательство было у Ноттесиньора. Не забывайте, он вез ваши вещи. Носил вашу одежду.

– Дотторина Риччи, вы видите, что происходит? Все эти люди – имперцы…

Хивел вытащил красный восковой шарик.

– Последняя palla, – сказал он.

Цинтия держала золотую шпильку, как стилет.

– Я убью первого же, кто попробует ко мне подойти.

На лестнице появился слуга с кожаной дорожной сумкой.

– Дотторина Риччи, – сказал Хивел. – Известно ли вам значение двуцветных шоссов – левый чулок коричневый, правый – белый?

Шпилька задрожала в ее руке.

– Конечно. В Милане такие цвета могут носить лишь члены семейства Сфорца либо их приближенные.

Слуга положил сумку на стол рядом с Хивелом. Тот сунул руку внутрь.

– Томмази, безусловно, это знал. Он наверняка чувствовал себя в них великим человеком.

Хивел вытащил из сумки шоссы, бело-коричневые, в точности как фокусник вытаскивает шелковый платок.

– Это не мои. Вы сами их туда подложили… – возмутился делла Роббиа.

Хивел ощупал чулки.

– Есть поверье, что убитый колдун проклинает убийцу. Полагаю, Ноттесиньор оставил нам свой последний фокус.

Он извлек из чулка большое белое яйцо.

Делла Роббиа пнул ногой камин. Горящие поленья выкатились на пол. Он сдернул оконные занавески, швырнул их на Грегора, выбил плечом окно и выпрыгнул наружу в ливне стекла и щепок.

Грегор буквально вырвался из опутавших его занавесок, руками раздирая плотную ткань. Он сунул руку под одежду, вытащил очень маленький пистоль, целиком из металла, повернул в нем какой-то шестеренчатый механизм и выставил дуло в разбитое окно.

– Нет! – крикнул Хивел.

Дими толкнул Грегора, выстрел гулко раскатился по дому, пуля ушла вверх, с деревьев за окном посыпался снег.

Грегор повернулся к Хивелу. В его взгляде не было ничего, кроме легкого удивления.

– Послание, – торопливо объяснил Димитрий. – Только он знает, что было в послании.

– Тогда следующий раз буду целить в ногу, – сказал Грегор.

– Куда он побежит?

– Туда, где мы не сможем его преследовать, – мгновенно отозвался Дими. – Вперед!

Они выпрыгнули в окно и побежали к конюшне.

Вечерний свет начал розоветь, на западе висели тяжелые снеговые тучи. Не было ни звуков, ни запахов, только холод да жалящая лицо морозная пыль.

Грегор и Димитрий ехали по следу делла Роббиа. Чем хуже видел в сумерках Дими, тем зорче становился Грегор. Дими был в шубе и при сабле, Грегор – в легком плаще и с двумя пистолями, которые нашлись в гостинице.

– Вам оружие не нужно? – спросил он Дими.

– У меня есть. Огнестрельное не люблю.

Грегор кивнул:

– А я слегка опасаюсь клинков. Ущелье далеко?

– Вон тот лес впереди.

На снегу у края ущелья стоял вороной конь из тех, каких предпочитают наемники. В ущелье вели широкие следы.

– Вы говорили про снегоступы, – сказал Грегор.

– Лыжи. Не обычные снегоступы. На них он бы и до середины спуска не добрался.

Они спешились и осторожно подошли к краю. Ущелье было очень крутое, но все же на склонах темнели купы деревьев. Где-то далеко внизу журчала вода.

– Я его вижу, – сказал Грегор.

Делла Роббиа был в нескольких десятках ярдов внизу. Он обнимал дерево, силясь продвинуть лыжу чуть дальше. Грегор вытащил пистоль, взвел затвор.

– Делла Роббиа! – крикнул Димитрий.

Крик раскатился эхом, с веток посыпался снег.

Делла Роббиа обернулся и выхватил из-за пояса длинный кавалерийский пистоль. В тот миг, когда грянул выстрел, Дими толкнул Грегора на снег. Перебитая ветка упала, хлестнув делла Роббиа по плечам. Тот пошатнулся, заскользил и полетел кубарем, увлекая за собой снежный обвал. Его вопли эхом отдавались в ущелье. Очень скоро он пропал из виду, потом смолкли и крики, и грохот лавины.

Димитрий встал. Грегор, лежа на снегу, приподнялся на руке и спустил затвор, потом глянул вниз.

Дими сказал:

– Неизвестно, сумели бы мы что-нибудь из него вытянуть.

Грегор сказал:

– Возможно, не сумели бы. Впрочем, вы, я, женщина и колдун уж нашли бы чем его напугать?

Димитрий протянул руку и помог Грегору встать.

Цинтия Риччи сидела с Хивелом Передиром. За весь час с отъезда Грегора и Димитрия они не произнесли ни слова.

Наконец Цинтия чуть хмельным голосом спросила:

– Зачем вам было нужно… прикоснуться ко мне?

– Убийство Фальконе сбивало с толку, – ответил Хивел, не глядя на нее, – поскольку в нем было что-то от одного человека, что-то от другого. Точность надрезов была ваша. Окно открыл делла Роббиа, полагая, что добавляет сцене достоверности.

– А связать Фальконе… и выпустить из него кровь, когда он был еще в сознании… это на кого из нас указывало?

– Однако смерть Томмази была делом рук кого-то одного, – продолжал Хивел, будто не слыша ее слов. – Обычное инсценированное самоубийство, если не считать чулок. Шоссы были единственной уликой, указывающей на делла Роббиа – так почему он не снял их с покойника?

– Не знаю.

– Потому что убитый обмочился и обделался, и убийца не захотел марать руки. Проявила бы дотторина такую брезгливость?

– Нет, – с полуулыбкой отвечала она. – Наверное, я могла бы убить Фальконе именно так… за то, кем его считала. Это вам нужно было узнать?

– Нет, – глухо сказал Хивел. – Мне нужно было знать, вы ли убили Ноттесиньора.

Она шумно вдохнула.

– Почему его?

– Оставался вариант, что он – Шарль де ла Мезон, ряженый… делла Роббиа – банкир и бело-коричневые чулки надел, не помня, что это цвета Сфорцы… а вы убийца. В таком случае это вы заручились помощью Антонио, чтобы убить Фальконе, а не наоборот, и окно открыли либо с целью создать ложную улику, либо оттого, что пытки – тяжелая работа, от которой недолго и взопреть. Однако «Шарль» вас увидел и понял, что вы его тоже видели. Он убежал в конюшню и переоделся в другую свою личину, надеясь, что его это спасет. Вы не сомневались, что делла Роббиа солжет, дабы выгородить добродетельную даму – ведь убили-то вы византийца! – но второго свидетеля требовалось убрать. И вы убили его так, чтобы подозрение тоже пало на мессера Антонио.

После долгого молчания Цинтия сказала:

– И вы в это поверили? Вся другая история была лишь…

– Существовали две возможности. Эта была более простой.

– Но неверной, – сказала Цинтия как будто даже неуверенно.

– Да. Неверной.

Оба вновь замолчали. Потом она спросила:

– На кольце и впрямь заклятье?

Хивел поймал ее запястье – Цинтия не успела отдернуть руку, – и надел кольцо Медичи ей на палец.

– Не знаю, делла Роббиа сбросил его со стола… или Фальконе успел сам это сделать, чтобы делла Роббиа его не нашел и не пустил в ход.

– А яйцо в чулке… его правда спрятал там Ноттесиньор?

Хивел сказал:

– Он был ловкий фокусник. Думаю, ему приятно было бы знать, что его последний фокус изобличил убийцу.

Цинтия попыталась улыбнуться, но не смогла.

– Однако он ведь не узнает, да? Бедняга, никому не причинивший зла. Неужели они всегда побеждают, доктор… Передир? Неужели Империя всегда получает желаемое, что бы мы ни делали? – Она положила ладонь на стол рядом с локтем Передира – близко, но не касаясь. – Когда мы соприкоснулись… я ощутила, как сильно вы их ненавидите.

– В этом опасность метода.

– Можем мы хоть чем-нибудь им навредить? – Она умолкла, отодвинула руку, закрыла глаза. Повертела кольцо на пальце. – Ой… что я сейчас сказала. Я, врач. Как я могла такое сказать.

– Люди уязвимы и страдают, – ответил Хивел. – Не знаю, уязвима ли Империя. Она сильна и нечеловечески терпелива в достижении своих целей.

Некоторое время он молча смотрел на Цинтию. У нее слегка подергивался уголок глаза. В корнях волос над высоким лбом проглядывала белоснежная седина.

– Но возможно… – продолжал Хивел, – если собрать силы в одном месте и действовать с одной целью… их можно остановить.

Цинтия сказала:

– Я знаю место под названием Урбино. Их можно остановить.

– Я знаю место под названием Британия. Довольно ли будет остановить их, сударыня?

Цинтия глянула на свое запястье, коснулась пальцем бьющейся жилки и глянула на Передира, уже полностью сформулировав вопрос. Однако она не спросила, сколько ему известно, а сказала только:

– Нет, этого мало. Жажда мести никогда не насытится, ведь правда, доктор? Месть неостановима… Мы должны действовать ради тех, кто еще не пострадал. – И тут она улыбнулась, словно раскрылся цветок: – Легче предупредить болезнь, чем ее лечить.

Хивел подлил бренди из своего стакана в ее. На мгновение закрыл ладонью левый глаз. Потом убрал руку, заморгал, улыбнулся. Поднял стакан.

– За наше предприятие.

Снаружи донеслись топот и конское ржание. За окном начал падать снег.

Глава 6

Переезды

Византийская Франция тихо лежала под снегом в первый день декабря, в тусклом свете зимнего утра. Имперская дорога была пуста в обе стороны до самого горизонта, если не считать одной-единственной стремительно несущейся кареты.

Копыта четырех лошадей выбивали искры из плит, четыре колеса взметали снежную пыль. Кузов безостановочно раскачивался; скрип кожаных ремней, на которых он был подвешен, отмерял время. Одно окно было чуть приоткрыто для проветривания, остальные – закрыты, но не занавешаны. Четверо пассажиров сидели в серой полутьме.

Грегор фон Байерн плотно втиснулся в правый задний угол, привалившись головой к смятой в комок оконной занавеске. На глазах у него была темная повязка, руки он спрятал в рукава белой одежды и как будто бы спал, несмотря на тряску и грохот.

Цинтия сидела на свободной части сиденья и смотрела на убегающую за окном местность. Губы у нее немного кривились, из-под черного бархатного капюшона выбились несколько белых прядей. На коленях она держала открытую книгу.

Хивел сказал:

– Доктор Риччи, если вы запрокинете голову назад, вам…

– Меня не мутит, – отрезала Цинтия. Она закрыла книгу. Это была «Платоновская гармония» Марсилио Фичино, дешевое издание, купленное пять дней назад в Женеве.

Хивел немного помолчал, затем принялся напевать без слов под скрип истертых ремней.

– Может быть, споете? Это замечательно помогает скоротать время.

– Я не пою, – ответила она.

– А. Утрата. Капитан Дука?

Дими ответил:

– Я не знаю песен, пригодных для дамского уха.

Цинтия очень слабо улыбнулась, сказала: «Слышали бы вы, что…», но тут улыбка сошла с ее лица, и она не докончила фразы.

– Простите меня. Я люблю путешествовать… но в последнее время пришлось столько ездить верхом и на такие расстояния… прежде я всегда была нужна во Флоренции и ее окрестностях.

Хивел сказал:

– Вы нужны там, куда мы едем, доктор.

Она устало глянула на него:

– Спасибо, доктор.

Грегор шевельнулся, не просыпаясь. Димитрий оглядел его с головы до ног.

Хивел очень тихо спросил:

– Вам в его присутствии не по себе?

– Нет, просто… я не знаю, что о нем думать.

Хивел кивнул. Цинтия тоже.

Вскоре после полудня они свернули с имперской дороги на проселок и через несколько минут остановились перед домом, который походил скорее на крестьянскую усадьбу, чем на постоялый двор. Вывески не было, на рамах перед входом были растянуты кроличьи шкурки.

Цинтия тронула Грегора и, когда тот заворочался, сказала:

– Спите дальше. Я принесу вам обед, как обычно.

– Нет, – возразил Хивел, – все в порядке. Выходим все.

Грегор заморгал в полутьме кареты, потом надел темные очки и вышел с остальными.

Их встретила очень высокая жилистая женщина в чепце и фартуке.

– Хивел! – воскликнула она и обняла колдуна, чуть не оторвав его от земли.

– Жюльетта, – сказал Хивел, – это мои друзья.

Он представил спутников. Она кивнула Грегору, отчего тот попятился, и что-то произнесла на звучном языке – то ли вопрос, то ли обвинение.

– Нет, дорогая, – ответил Хивел. – Он немец. И мы действительно очень, очень голодны. Неделю ехали по имперской дороге.

– Ой-ой-ой, – проговорила Жюльетта в притворном ужасе. – Небось и забыли, как выглядит приличная еда? Заходите, согрейтесь. – Она улыбнулась Грегору. – У нас есть свежая кровяная колбаса. Заходите же, заходите. Хивел, у вас кучером Ален?

– Баррэ.

– Тогда понятно. Баррэ до ветра не отойдет, пока о лошадях не позаботятся. Я отправлю к нему Клода с подносом. – В прихожей она остановилась и сказала: – Хивел, у Стефана для вас новости. Он очень скоро спустится. – И торопливо вышла.

Грегор посмотрел ей вслед:

– Не понимаю. Она не…

– Она – нет. А вот ее муж – да. Идемте. Когда Жюльетта говорит «очень скоро», это значит «очень скоро».

Они прошли в светлицу; солнце как раз выглянуло из-за облаков, так что она почти оправдывала свое название. На стенах висело кавалерийское оружие и маленький, тисненный на коже портрет горбоносого мужчины в шлеме. Кожа была сильно потертая, как будто по ней чем-то долго возили. Больше ничего на стенах не было.

Довольно скоро на лестнице раздались шаги. Дверь открылась, вошел широкоплечий мужчина в неподпоясанной длинной одежде. Лицо его покрывала восковая бледность, щеки горели характерным румянцем – не оставалось сомнений, что это вампир. Жесткие темные кудри падали на морщинистый лоб, очки были темнее, чем у Грегора, с дополнительными стеклами по бокам, полностью скрывающими глаза.

– Добрый день, – с сильным акцентом произнес он. – Меня зовут Стефан Ионеску. Что Хивел здесь, я знаю. Не могли бы остальные представиться?

Стефан подошел к ближайшему стулу и сел, глядя прямо перед собой. По мере того, как гости представлялись, он поворачивался к каждому, но ни разу не кивнул.

Хивел спросил:

– Что у вас за послания для меня, Стефан?

– Одно из Шербура. Ваш корабль прибыл и отплывет в Англию через двенадцать дней. Другое из Анжу: le Chaudronnier[38] хочет вас видеть. Это чрезвычайно срочно.

– Больше никаких подробностей?

– Хивел. Я что-нибудь когда-нибудь забываю?

– Нет, Стефан. Вы не забываете. – И Хивел продолжил на языке, на котором раньше говорила Жюльетта.

Оба рассмеялись.

– Обед, – сказала Жюльетта из двери.

Им подали чечевичный суп, горячий свиной паштет, крепкое вино. Обещанной кровяной колбасы не оказалось.

Через некоторое время после того, как подали мясо, Жюльетта вышла из кухни с двумя плоскими, накрытыми деревянными чашами. Одну она поставила перед Грегором, другую – по левую руку от Стефана. Затем взяла с буфета хрустальный графин на подносе и налила темной жидкости всем остальным, включая себя.

Хивел поднял стакан.

– За жизнь, – сказал он, – и за все ее радости.

Стефан откинул крышку со своей чаши и поднял ее над столом. Грегор нетвердой рукой открыл свою. Остальные подняли кубки. По комнате распространился крепкий, сладкий аромат сливовицы.

Все выпили. Грегор осторожно сделал маленький глоток, следом второй, побольше; закрыл глаза, опустил чашу и дочиста облизал губы. Цинтия глянула на него, потом на Хивела (он слегка кивнул) и Жюльетту Ионеску. Та ласково улыбнулась, встала у мужа за спиной и положила длиннопалую руку на ямочку под его ключицами.

Димитрий поднял стакан со сливовицей:

– За конников Валахии, которые отважно сражались из поколения в поколение… и победили.

Стефан расхохотался, грохнул кулаком по столу, и все снова выпили. Грегор по-прежнему сидел, зажмурившись. Стефан спросил:

– Будут еще тосты?

Цинтия открыла было рот, и все, кроме Стефана, повернулись к ней, но она лишь замотала головой.

– Увы, нам надо ехать, – сказал Хивел.

Жюльетта всплеснула руками:

– Ну что же вы! Кроватей хватит на всех.

Стефан проговорил мягко:

– У них дела в Анжу, а после их ждет корабль. Я рад, что вы заглянули сюда, Хивел, и привезли друзей.

Он двинул чашу по столу, и она глухо стукнула о чашу Грегора.

– Спасибо, – отрешенно проговорил Грегор. – Спасибо вам обоим, очень большое.

Они сели в карету и тронулись. Зайцы-беляки брызнули из-под колес. Жюльетта махала из двора. В верхнем окне двигалось что-то темное – возможно, Стефан.

Когда они свернули на имперскую дорогу и проехали какое-то расстояние, Цинтия спросила Димитрия:

– Валахия, это где?

– Двести миль, если напрямик, на северо-западе от самого Города, – весело ответил он. – Словно палец, воткнутый в глаз Империи. Однако византийцы так и не сумели ее захватить. Горы неприступные, воины непобедимые. Империя этого не признает – не может признать! – однако в мире есть еще страны, которые…

– Знаю, – сказала Цинтия. – Как вы поняли, что Стефан оттуда?

– Сабля и пика на стене. Нигде больше таких нет.

– Wer zerstört ihn die Augen?[39] – спросил Грегор.

– Он познакомился с Жюльеттой в Варне, на Черном море, – ответил Хивел, обращаясь не столько к Грегору, сколько ко всем. – Ее отправили на восток в жены византийскому полководцу в качестве подарка от стратига Оверни.

– Они так поступают? – резко спросила Цинтия.

– Не все, – заметил Димитрий.

Хивел сказал:

– Стефан напал на кортеж с… подарками из Франции. Однако под ним убили лошадь, а его взяли в плен.

– И византийцы его заразили? – спросила Цинтия.

Хивел провел пальцем по стеклянному глазу.

– Он уже был гваэдур, как и все приближенные валахского воеводы… и как сам Влад Четвертый. Это его тисненный на коже портрет висел в комнате. Нет. Византийский полководец велел вставить Стефану в глаза бронзовые гвозди и привязать его лицом к встающему солнцу.

Цинтия откинула голову и зажмурилась. Грегор закрыл лицо руками.

Наступило молчание. Потом Грегор сказал:

– Спасибо, доктор. Я и впрямь был… голоден.

– Как вы видели, Жюльетту недуг не затронул. И ее со Стефаном двоих взрослых детей тоже. Вот почему, когда вы сказали, что никого не заразили, я вам поверил.

– Я так и решил. Как Ионеску попали во Францию?

– Отчасти с моей помощью, – просто ответил Хивел.

Димитрий задумчиво спросил:

– Как давно вы готовите это ваше предприятие?

– Магия состоит в том, чтобы направить много мелких усилий к окончательной великой цели, – сказал Хивел. – Магия нетороплива.

– Мы приближаемся к границе, – сказала Цинтия. – Это английская Франция?

– Мы въезжаем в Турень, – ответил Хивел, не глядя в окно. – Это французская Франция. При Разделении остались две провинции, Анжу и Турень, не английские и не византийские.

– Я вроде немного припоминаю, – сказал Дими. – Буферное государство.

– В некотором смысле, – согласился Хивел.

Грегор снял с глаз повязку и надел очки.

Карета остановилась, в дверцу постучали. Ее открыл воин с церемониальной пикой; поверх кирасы на нем был синий бархатный табард, расшитый геральдическими лилиями. Он слегка поклонился, выдохнув морозный пар.

– Добрый день, судари, сударыня. Позвольте осведомиться о цели вашей поездки?

– Я доктор Гораций Перегрин, – сказал Хивел, – а дама – доктор Катарина Рикарди, мы врачи, едем в Шербур. Этот господин – Грегор, фахриттер фон Байерн, университетский ученый, путешествует вместе с нами. А Гектор – наш личный телохранитель.

– Ваш общий телохранитель, сударь?

– Мой, сударь, – ответила Цинтия.

Пограничный стражник глянул на нее и снова поклонился.

– Спасибо, судари, сударыня. Счастливого вам пути и безопасной дороги.

Дверца закрылась. Карета покатила дальше, мимо небольших, но изящных караульных башенок по обе стороны дороги.

– Прекрасно сказано, доктор Рикарди, – заметил Хивел.

Дими сидел с поднятыми бровями.

– Я немножко знаю, что выглядит подозрительным, – сказала Цинтия. – Один телохранитель на трех путешественников?.. И я знаю, что мужчины… понимают.

Димитрий тряхнул головой и не то чтобы по-настоящему рассмеялся.

– В Анжере столько аристократии, что хватило бы на большую страну, – сказал Хивел, – а то и на две. Есть Рене, герцог Анжуйский, и его двор. И есть Людовик, король Франции, и его двор.

– По крайней мере, они упорны в своих притязаниях, – заметил Дими. – Разделению уже больше трехсот лет.

– В счете поколений французские герольдмейстеры так же скрупулезны, как евреи. Со дня, когда был подписан договор о Разделении, они сохранили на бумаге каждую аристократическую линию и знают имя каждого законного владетеля во Франции, какой она могла быть… и гипотетически в некоем смысле остается.

– Но что делают все эти аристократы? – спросила Цинтия.

– Чем всегда занимаются короли карликовых государств? Строят интриги. У нынешнего Людовика, одиннадцатого по счету, к этому талант. Даже больше, чем талант. Дар. Он рассылает послов по всем городам мира, и там их принимают, будто их прислал настоящий король, сидящий на настоящем троне. Все, даже банкиры, хотя, казалось бы, они должны быть разумнее… Извините, госпожа Цинтия.

– Все так и есть, – сказала Цинтия. – Мессер Лоренцо и его отец часто говорили о «бедном Людовике» и его неоплатных долгах. Впрочем, не помню, чтобы его хоть раз назвали королем… Они лишь упоминали, что решились пойти на риск.

– По той же причине, по какой принимают его послов, – сказал Хивел.

Димитрий добавил:

– Все дети играют в королей и королев, однако есть английская армия на западе и византийская на востоке. И обе состоят не из игрушечных солдатиков.

– У герцога Рене есть дочь Маргарита, – сказал Хивел. – Ее выдали за некоего Генриха. У брака имелись определенные черты игры, однако Генрих Шестой и Маргарита Анжуйская были настоящими королем и королевой Англии.

– Разве Анжу не должен был перейти в собственность Англии?

– Английские советники, которые просватали Маргариту за Генриха, вероятно, имели в виду нечто подобное. Анжу занимает неудобное место на карте, впивается в английские территории, словно колючка в бок.

Дими сказал:

– Византийская картография.

– Да. Безусловно, Генрих Второй предпочел бы провести границы иначе. Однако… последний тезка Генриха не унаследовал многих качеств своего предка. Он страдал… бессилием.

– Вы хотите сказать, был импотентом? – спросила Цинтия.

– Нет. Быть может, он и не отличался страстностью, но Маргарита все же родила сына, и в отцовстве сомнений нет. Я говорю о слабоволии. Для простого человека это всего лишь недостаток, для короля – катастрофа. У Маргариты, впрочем, силы воли было в избытке – хватило и для них двоих, и для всего королевства.

Цинтия спросила:

– Это тоже недостаток?

Хивел рассмеялся.

– Отнюдь нет. Особенно если вы Людовик Одиннадцатый, король несуществующего государства, и вам хочется, чтобы английская и византийская армии схватились из-за двух стран, которыми вы сами не прочь править. Иноземцы будут драться между собой, начнется разброд, народ восстанет…

– И это не кончится в Париже, не кончится в Галлии, бла-бла-бла, – сухо проговорил Димитрий. – Знаю эти рассуждения. Но так не произошло.

– Да. Потому что Ричард Плантагенет, английский герцог Йоркский, развязал гражданскую войну, чтобы заявить свои права на престол и прогнать «иноземную королеву». В гражданских войнах ничего не разберешь.

Грегор сказал:

– И Йорки победили.

– Все чуть сложнее. Ричард Йоркский был убит на войне, и один из его сыновей тоже. Три оставшихся сына продолжали борьбу… и наконец, шестнадцать лет назад, один из них стал Эдуардом Четвертым, да здравствует король.

Дими сказал:

– Государь-Солнце? Я слышал, он великий вождь и талантливый полководец.

– В целом да, хотя Генрих был никудышным вождем, а Маргарите не представился случай проявить полководческий талант. В военном отношении это была довольно скромная война. Ланкастеры бежали в Анжу и девять лет держали здесь такой же игрушечный двор, как все остальные. Потом они собрали недовольных англичан – которых всегда можно сыскать в Бретани и на Котантенском полуострове, – вернулись в Англию, низложили Эдуарда и правили год.

– Как?

– Византия, – догадалась Цинтия.

– Эдуардов брат Джордж, – сказал Хивел.

Дими заметил:

– В гражданских войнах потому так трудно разобраться, что враг часто называет себя, уже воткнув тебе в спину кинжал… Только год, вы сказали?

– Эдуард на итальянские деньги собрал собственную армию и на датских кораблях пересек Ла-Манш. А брат Джордж переметнулся обратно. Было два кровопролитных сражения. Сын Генриха погиб, а самого Генриха заключили в Тауэр, где его очень скоро кто-то убил. Кто – понятия не имею.

Грегор сказал:

– Трудно править страной, в которой два короля.

Хивел продолжал:

– Через некоторое время Рене выкупил свою дочь и забрал в Анжу, где она с тех пор и живет.

– Странно, что Людовик не попытался выдать ее за Эдуарда, – заметила Цинтия.

– Он уже пытался выдать за него свою свояченицу. Все было устроено через Ричарда Невилла, графа Уорика, одного из самых ловких интриганов в Англии: Эдуард получит корону и французскую принцессу, все в течение недели. И тут Уорику сообщают, что у короля уже есть жена – он тайно обвенчался с вдовой рыцаря. Ланкастерского рыцаря к тому же. Уорик позеленел от злости, а Бона Савойская отправилась в другое место.

– Бона, – неуверенно повторила Цинтия. – Она же отправилась в Италию? Вышла за Галеаццо Марию Сфорцу, герцога Миланского.

– Да.

Цинтия спросила:

– Неужели за каждой свадьбой в мире стоят войска?

– Выше титула барона – почти за каждой… Смотрите. – Хивел указал в окно.

Справа вздымалась футов на сорок каменная стена с цилиндрическими башнями по всей длине – их было больше десятка, все в черно-белую полосу. Над стеной на фоне алого закатного неба чернели высокие шпили. Сразу за крепостью в темной Луаре отражались фонари и сторожевые костры.

– Анжерский замок, – сказал Хивел. – Дворец всех правящих династий страны.

Улица была узкая и темная, но довольно чистая. Приятно пахло готовкой и чем-то пряным, непонятным.

Хивел остановился под вывеской: медное рельефное изображение котла-треножника, из которого поднимался нарисованный на коже пар. Хивел постучал, дверь приоткрылась.

– Передир! – донеслось из двери, затем тише: – Передир. Заходите. Заходите все.

Человек, впустивший их в дом, был сгорбленный и низкорослый; он двигался семенящей походкой и походил на карлика. Нос у него был большой и прямой, улыбка – кривая, над глазами нависали кустистые брови.

– Квентин Котельник, – представил его Хивел. – И, что большая редкость, настоящий алхимик.

– То есть вы хотите сказать, он умеет превращать свинец в золото? – вежливо спросил Грегор.

– Я хочу сказать, он не говорит, будто это умеет. Квентин, я слышал, у вас для меня новости.

Кривая улыбка сделалась скорбной.

– Да, и новости эти дурные. Заходите все, тут теплее.

В дальнем конце дома было жарко. Отсюда, из комнаты, наполненной паром, и шел странный запах, который они почувствовали снаружи. Здесь он щекотал ноздри и ударял в голову. На огне кипели с полдюжины металлических котлов, на полках теснились склянки всех форм и размеров. Повсюду стояли горшки и корзины с сушеными травами, пучки сухих листьев висели под потолком.

Квентин остановился перед одним котлом, еще сильнее согнув горбатую спину.

– Мне надо им заняться, Передир. Веди остальных в комнату.

Хивел через плотно закрывающуюся дверь провел спутников на каменную лестницу и дальше в сводчатое помещение с колоннами. Столы и полки здесь были заставлены сложными химическими аппаратами.

– На столы не садитесь, – предупредил Хивел. – И осторожнее с лужами.

Димитрий оперся рукой на колонну, но тут же отдернул ладонь и ощупал поверхность пальцами.

– Трубы, – заключил он и привалился к камню плечом, согреваясь сквозь кожаную куртку. – Чем он занимается летом?

– Исследованиями, – ответил Квентин, входя с лестницы. – За городом некому учуять мои ошибки. – Он протянул Цинтии букетик сухих цветов. – Бессмертник, мадемуазель Риччи, фенхель и розмарин. Я немного знаком с вашим отцом; у нас в Анжере много подагриков. Как поживает доктор?

– Он умер, мастер Квентин, – спокойно ответила она.

– Ох.

Квентин уронил руки, и они повисли, как у марионетки. Цинтия забрала у него букетик.

– Розмарин, – сказала она, – для памяти.

Квентин поднял лицо и немного просветлел.

Затем повернулся к Хивелу:

– Теперь мои дурные вести, Передир. Документ Кларенса и впрямь существует. Он у королевы Маргариты, и та намерена с его помощью сгубить Кларенса.

– Кто такой Кларенс? – спросил Дими.

– Джордж Плантагенет, герцог Кларенс, – сказал Хивел. – Вероломный брат короля. – Он вновь обратился к Квентину: – Почему сейчас?

– А вы не слышали? Ну да, вы снова были на востоке. Так вот. Год назад у герцога умерли жена и сын, после чего он отчасти повредился в уме. Вроде бы собрался жениться на французской наследнице, какой-то бургундской даме…

Димитрий скривился.

– А потом… совершил убийство под видом правосудия. Какую-то несчастную женщину, служанку герцогини, вытащили из постели, обвинили в отравлении госпожи, осудили и повесили. И все за одно утро. И еще казнили слугу за убийство мальчика.

Квентин отвернулся. Плечи его напряглись.

– Люди с радостью подхватывают любой слух, но в данном случае я знаю, что история правдива. Мне ее поведал Людовик, специально вызвав меня к себе.

– Почему вас? – спросила Цинтия.

Не поворачиваясь к ней, Квентин ответил:

– Потому что, согласно свидетельствам, герцогиня умерла более чем через девять недель после того, как ей подсыпали яд. Людовик хотел знать, существует ли такой медленный яд, и если да, смогу ли я его изготовить.

– А он существует? – спросил Дими.

– Нет, конечно! – ответила Цинтия.

Все надолго замолчали; можно было различить, как булькают котлы этажом ниже.

Квентин смущенно произнес:

– Простите меня, сударыня. Ваш отец, разумеется, говорил мне, что вы тоже врач, но я позабыл.

– Ничего страшного, мастер Квентин.

Он кивнул.

– Были и другие слухи. Обвинения в убийстве посредством колдовства, в том, что герцог сорвал заседание королевского совета, и даже в мятеже.

– Еще одном, – заметил Хивел.

– Говорят, что король Англии очень зол. И, возможно, его брат зажился на свете.

– Дров за свою жизнь уж точно наломал слишком много. И документ определенно не умерит Эдуардов гнев. – Хивел оглядел собравшихся. – Я говорил, что Кларенс поддержал Генриха Шестого в год, когда того восстановили на престоле. С тех пор ходят слухи о документе, с печатью Генриха, назначавшем Кларенса наследником английской короны, если у Генриха не останется мужского потомства. Очевидно, это была плата за возвращение Ланкастеров к власти. – Хивел поглядел на Квентина, – У вас есть подобия?

– Да.

– Несите их.

Квентин странно на него взглянул, собрался было возразить, но промолчал и засеменил прочь.

– Расчистите этот стол. – Хивел указал на квадратную столешницу из темного стекла.

Димитрий переставил склянки, Грегор собрал в стопку и переложил бумаги.

– Но герцог ведь не может низложить брата на основании одного-единственного документа, – сказала Цинтия.

– Хватало и меньшего, – ответил Грегор.

– А Кларенсу хватило бы дури попытаться, – добавил Хивел. – Но замысел не в этом. Маргарите незачем объявлять его наследником, тем более что у них с Генрихом изначально не было такого намерения. Нет, документ предназначен для Эдуарда и для суда.

Вернулся Квентин со свитком и несколькими небольшими предметами. Он переставил с другого стола спиртовку, затем протянул Димитрию коробочку и маленький напильник.

– Это чернила, которыми пишут официальные документы Людовика. Изотрите их в порошок. Профессор фон Байерн, владеете ли вы хорошим писарским письмом?

– Да, – ответил Грегор.

Квентин вручил ему перо и склянку с жидкими чернилами.

Хивел развернул пергамент и придавил по углам.

– Дата должна быть… июль или август перед их отплытием. Август, наверное. Чтобы у Джорджа не было времени передумать. А года они по-прежнему считали от первой коронации Генриха. Август, 33-й год правления Генриха. Напишите вот здесь, Грегор. А здесь: Генрих VI, Rex Britanni[40], Маргарита Regina[41], Георг Кларенс. Поймите, вы не стараетесь подделать их подписи, только установить точки подобия.

– Понимаю. Я видел, как это делали в Библиотеке, чтобы восстановить поврежденные рукописи.

– Только сейчас, – с нажимом произнес Квентин, – это происходит на расстоянии, при более слабом подобии и требует несравнимо больших усилий. Госпожа доктор, приглядывайте за Передиром, на случай если он…

– Ой, Квентин, прекрати, – мягко сказал Хивел. – Не настолько я стар.

Квентин огляделся.

– Так ты им сказал? Ну так вот, он вам солгал. Ему по меньшей мере…

– Chaudronnier, – одернул Хивел.

Квентин умолк и взял из коробки палочку воска для печати.

– Тот же состав, который применяет Людовик. Как мне надлежит знать.

Он поднес воск к пламени светильника. Отчетливо запахло дикими вишнями.

– Где печать? – спросил Димитрий.

Не отвечая, Квентин поднес размягченную палочку к бумаге и стал смотреть, как падают тяжелые красные капли.

Хивел свел пальцы правой руки и потянулся к воску.

Цинтия подняла руку, чтобы его остановить, но Грегор ее удержал.

Пальцы Хивела зависли в доле дюйма от жидкого воска. Глаза его были зажмурены, лоб наморщен.

Воск, без всякого физического прикосновения, начал деформироваться.

На нем проступил профиль: глаз, нос, подбородок. По краю крохотные участки воска просели, образовав вдавленные буквы.

Хивел открыл глаза.

– Чернила, пожалуйста, – чуть сдавленным голосом выговорил он.

Квентин взял у Димитрия мисочку измельченных чернил и, постукивая по ней, начал высыпать порошок на бумагу. Черные пылинки прыгали, как муравьи на сковородке, и зависали, образуя дымчатые очертания букв. Рисунок потемнел, стал четче.

Цинтия прочла:

– «…и если сказанный Генрих умрет, не оставив мужского потомства, сказанный Георг унаследует его…»

Квентин взял склянку с бронзовым распылителем, большим пальцем нажал на поршень. На бумагу осел туман из мельчайших капелек. От него пахло аммиаком.

Хивел немного расслабился. Цинтия положила руку ему на запястье, сдвинула рукав и нащупала пульс.

Квентин присыпал бумагу песком, помахал над ней рукой.

– Закрепляется неплохо.

Документ был не совсем четкий, но вполне читаемый.

Димитрий сказал:

– Этого хватит, чтобы повесить герцога.

– Вы не юрист, – заметил Грегор.

– Эдуард тоже, – сказал Хивел. – Подержите передо мной.

Димитрий взял документ за правый угол, Квентин – за левый; они подняли пергамент вертикально.

Хивел прочел документ несколько раз. Дышал он с некоторым усилием. Затем он резким движением сорвал со свитка печать. Буквы тут же начали расплываться.

– Теперь, – сказал Хивел, – мы отправимся за оригиналом.

Цинтия приложила два пальца к горлу Хивела, коснулась его лба.

– Завтра, – твердо сказала она.

Наступило короткое молчание. Наконец Хивел ответил: «Да, вы правы, завтра» и, отвернувшись от них, сделал шаг. В следующий миг он пошатнулся. Все четверо метнулись поддержать его, но Хивел сам устоял на ногах.

– Замещающий морок, – сказал Хивел, – не так утомительно поддерживать в течение долгого времени, как обманную внешность или отвлекающую иллюзию. – Он отвел пальцы от скул Грегора. – Вот.

– Не вижу разницы, – сказала Цинтия. На плечах у нее лежало полотенце, волосы были зачесаны наверх.

– И не увидите. Вы нас знаете и ожидаете увидеть там, где мы есть. Если я посмотрю в зеркало, то увижу себя. Замещение подействует только на тех, кто нас не знает и не ждет.

– Но как понять, работает ли оно вообще?

– Оно работает. Недостаток в невозможности узнать, что именно видят другие. И если несколько человек сравнят свои впечатления, возможны неприятности.

– Если я не хочу, чтобы эти люди меня поймали, – сказал Димитрий, – то предпочел бы именно такие неприятности.

– Верно… но тогда они примутся ловить колдуна.

– К слову о заметном, этот состав пахнет отвратительно, – сказала Цинтия.

Квентин наносил ей на волосы краску, превращая их из белых в абсолютно черные.

– Запах быстро выветрится, – ответил Квентин, – а остатки забьем розовой эссенцией.

– К тому же при дворе запах крашеных волос не в диковинку, – добавил Хивел. – Грегор, не могли бы вы на минутку выйти за вон ту дверь?

Грегор ушел на лестницу. Хивел сказал:

– А теперь, Димитрий, выйдите в другую дверь.

Дими вышел.

Хивел открыл дверь на лестницу и сделал Грегору знак вернуться в комнату. Когда тот вошел, Хивел шагнул на его место, крикнул: «Все, Дими, можете заходить!» и притворил за собой дверь.

Димитрий вошел, глянул Грегору прямо в лицо и спросил:

– И что?

Хивел вернулся в комнату, встал рядом с Грегором. Димитрий несколько раз моргнул.

– Вроде бы вижу, – ответил он.

– Вы видите то, что ожидаете увидеть, – сказал Хивел. – С магией или без магии. Помните об этом, когда мы придем к Людовику.

Хивел и Грегор подошли к воротам Анжерского замка – двум полосатым оборонительным башням, выдвинутым, словно шахматные фигуры. Отблески заката золотили черный и белый камень.

– Людовик Добрый строил этот замок в то самое время, как Генрих и Мануил Комнин делили землю под его ногами. Мало кто из его августейших преемников сознавался, что видит в этом определенную иронию. – Хивел повернулся к Грегору. Оба были в длинных черных мантиях и плотных зимних плащах с капюшоном. – Вы когда-нибудь бывали в Париже?

– Бывал, – ответил Грегор. – И уверен, никакая ирония не возместит его утрату.

Хивел глянул через плечо на палевое закатное небо.

– Зря вы позволили мне так долго спать.

– Как вы знаете, решал не я. Доктор и меня не позволила разбудить.

– Она считает вас слишком немощным, а меня – слишком старым. – Хивел вздохнул. – Быть может, я и впрямь слишком стар.

– Вы так и не сказали, сколько вам лет.

– Как долго вы уже вампир, Грегор? Однажды я уже спрашивал.

– После нескольких лет такой жизни перестаешь считать их как годы. Они становятся лишь промежутками между приступами голода.

– Вот и с колдунами примерно так.

Привратники были в шелковых табардах поверх начищенных до блеска доспехов из находящих одна на другую стальных пластин. Судя по виду, они страшно замерзли.

– Что вам надо?

– Мы здесь по просьбе королевы Маргариты, – медленно проговорил Хивел.

Привратник неуверенно смерил их взглядом.

– Покажите лица.

Хивел и Грегор откинули капюшоны и распахнули плащи, показывая, что безоружны. Привратник, осматривая их, все время моргал.

– Хорошо, – сказал он наконец и отвернулся. – Можете пройти.

На входе их встретил паж.

– Ваши плащи, господа?

– На это нет времени. – Грегор взял мальчика за плечо. – Веди нас к Маргарите, быстро, и не объявляй, прежде чем ввести. Понятно?

Паж глянул на руку, сжавшую его плечо, затем на полускрытое капюшоном лицо. Глаза у него расширились от страха.

– Да, ваше сиятельство, – выговорил он. – С-сюда.

Грегор убрал руку и, когда они двинулись вслед за пажом, глянул на Хивела. Тот улыбался под капюшоном.

Перед воротами дворца с лязгом и скрежетом остановилась небольшая карета. С козел спрыгнул мужчина крепкого сложения – кавалерист, судя по тому, как он мимоходом похлопал лошадь. Он распахнул дверцу, опустил подножку и подал руку выходящей даме. На ней были мягкие сапожки, из-под плаща виднелся алый бархатный подол. Волосы ее были черны, как ночь над головой.

– Гонец, – сказал мужчина привратнику. – К его величеству.

Привратник перевел взгляд с мужчины на даму.

– Чей гонец? И по чьему поручению?

Дама протянула руку. Что-то на ее ладони блеснуло в лунном свете.

– Передайте это Людовику, – сказала она на французском с сильным итальянским акцентом.

Привратник взял кольцо, повернул к свету, увидел шесть красных эмалевых шаров и слегка поклонился.

– Будьте добры подождать снаружи.

Они прошли ярдов сто по открытому двору, озаренному луной и желтым светом из окон. Средь черно-белого сада, голого и заснеженного, торчали идеальные конусы подстриженных вечнозеленых деревьев. Обледенелый остов садового лабиринта лучился, как серебряная филигрань. Над лабиринтом вздымалась мраморная рука Дианы, целящей из лука в полную луну. Шахматные фигуры в рост человека стояли, брошенные посреди игры.

Входную дверь обрамляли мрачный Один и величавый Юпитер, арку венчала согнувшаяся Нут. Свет и тепло поглотили вошедших.

Замок был увешан шпалерами, оружием, знаменами, заставлен старой резной мебелью так тесно, что мешанина геральдических цветов оглушала, как какофония. Полы скрипели под ногами, стены дребезжали от пробежки снующих туда-сюда мышей. Даже свет был чересчур ярким, факелы дрожали и чадили.

Пока мажордом шел к ним, чтобы проводить их к королю какой ни на есть Франции, Димитрий тихо спросил:

– Интересно, сколько дворцов обобрали, чтобы украсить этот один?

Цинтия ответила:

– Если он у них остался единственный…

Тут подошел мажордом в сопровождении двух стражников. Лица у стражников были скучающие, а весь вид выражал нежелание что-либо делать. Вместе они двинулись по тесно заставленному коридору; чуть ли не в каждой второй нише двое-трое придворных переговаривались хмыканьем и фырканьем.

Тяжелые двойные двери, украшенные бронзовыми барельефами, вели в завешанный штандартами зал. На буфетном столе еще стояли остатки трапезы. Подле стола суетился дворецкий в синей мантии; в одной руке у него был поднос, в другой – метелка с серебряной ручкой.

По другую сторону зала горел большой камин, перед которым расположились придворные и дети; девочка кормила кусочками мяса двух белых борзых. К огню было наполовину развернуто резное кресло со столбиками для отсутствующего балдахина и пустым соколиным насестом. Кресло занимал мужчина с изящным профилем и внушительными седыми бровями, одетый в парчу и голубой бархат. На голове у него, чуть набекрень, сидел золотой венчик с золотыми лилиями.

В руках у него было кольцо Медичи.

– Что хочет сообщить мне герцог Медичи? – спросил он негромким, но звучным голосом.

Цинтия ответила ровным тоном:

– Медичи из Флорентийской республики, никогда не называвшие себя герцогами, шлют приветствия и просьбу Людовику, королю Франции.

Она сделала паузу; человек на троне легонько кивнул. Цинтия сказала:

– А где он?

С другого конца зала донесся негромкий звон. Дворецкий, поставив поднос и метелку, с протянутыми руками шел к Цинтии и Димитрию. У него были пронзительные глазки, длинные пальцы и на удивление острый нос. Он зааплодировал, потом извлек из-под мантии венец, как у человека на троне, только усыпанный сапфирами и алмазами. Двое придворных в четыре руки набросили ему на плечи золотую мантию, а мажордом накрыл трон синим бархатным балдахином.

– Ладно, Вийон, хватит, – сказал Людовик XI, и седобровый слез с трона и снял корону. Людовик с протяжным вздохом уселся на его место и возложил себе на голову королевский венец. – Сударыне понравилась моя маленькая шутка? Вийон скверный рифмоплет, но король из него великолепный. – Он почесал нос, подался вперед. В глазах его мерцали искорки, разом веселые и хищные. – Однако мы с вами, кажется, не знакомы.

– Доктор Цинтия Риччи, государь.

Димитрий рядом с ней шевельнулся, и она наступила ему на ногу – незаметно, но чувствительно.

– А это мой… спутник, Гектор.

– О, конечно, мы наслышаны о вас, доктор. Однако я думал… – Король потянул себя за волосы у виска. – А, ладно, vanitas, vanitatem[42]. Как поживает мессер Лоренцо? И его брат?

– Умерли, разумеется, – довольно холодно ответила Цинтия. – И если государь закончил меня проверять…

– Не совсем, доктор, – ласково ответил Людовик и склонил голову набок. – Что скажешь, лис?

Из-за двух пестро одетых придворных выступил человек в длинной кожаной куртке, плотных штанах и сапогах для верховой езды. Лицо у него было совершенно неприметное.

– Я помню ее, государь. Хотя насчет волос вы правы – они были белыми. И мужчину я не знаю.

– Отлично, Рейнар. И в каком контексте ты ее помнишь?

– Как врача, – отвечал шпион Рейнар, в прошлом – миланский придворный. – Врача, которому мессер Лоренцо доверял в самых тайных вопросах.

Голова Людовика по-прежнему была наклонена, как будто он ждет подробностей, однако Рейнар отступил на шаг и затерялся среди придворных.

Людовик улыбнулся, что не особо его красило, и дернул носом.

– Итак, доктор. Если Медичи умерли, а Флорентийская республика теперь… не то, чем была раньше, то кто шлет мне приветствия… и просьбу?

Цинтия еще мгновение смотрела вслед Рейнару, потом ответила:

– Не все Медичи умерли, государь, и многие органы банка по-прежнему действуют.

Людовик кивнул:

– Органы, mais oui[43]. Интересно, будь я органом, осталось бы мое тело жить после того, как душа его покинет? Извините, доктор. Продолжайте.

– Просьба касается документа… имеющего отношение к брату Эдуарда Английского и правам упомянутого брата на английскую корону. Банк…

– Подождите, – сказал Людовик, – этот зал слишком продуваемый для слов, от которых может случиться пожар. – Он чуть повысил голос: – Жерар!

Подбежал мажордом и встал подле короля.

– Убедитесь, что в моих личных покоях есть дипломатическое вино. И позаботьтесь о желаниях шевалье.

– Я останусь с доктором, – сказал Димитрий, и Цинтия не наступила ему на ногу.

– Ах, любезный, – сказал Людовик, привставая с кресла. – Я пятидесятичетырехлетний король и уже очень давно не брал женщину силой. – Он издал полувздох, полустон. – Впрочем, в отличие от Эдуарда, я не сдавался слишком рано себе во вред. Хорошо, идемте ко мне, вы оба.

Большие темные глаза смотрели на Хивела, свеча подрагивала у самого его лица.

– Что, во имя богини, – сказала Маргарита Анжуйская, – вы делаете здесь сейчас?

Она стояла на пороге своей комнаты, одетая в белое платье простого греческого покроя, волосы были подвязаны алым шнуром. Несмотря на округлость лица и правильность черт, под глазами лежали глубокие тени, а кожа на шее висела дряблыми складками.

– Мадам? – сказал Хивел. – Можно нам войти?

Маргарита перевела взгляд с Хивела на Грегора и обратно.

– Если вы проделали такой путь, то один порог уже ничего не изменит. Входите. – Она повернулась к камеристке, которая держала что-то шелковое. – Ступай.

– Да, сударыня. – Камеристка ошарашенно глянула на гостей и ушла, по-прежнему сжимая в руках хозяйкино белье.

Дверь за ней затворилась.

– Итак, – сказала Маргарита, – к чему это все и зачем вы здесь?

– Документ, – ответил Хивел, – передающий корону герцогу Кларенсу. Мы должны немедленно отвезти его в Англию.

– Вы должны получить его этой ночью. В Англии.

Хивел осторожно спросил:

– Документ… отослан?

Она указала на окно:

– Разве сегодня не полнолуние?

– Полнолуние, мадам.

– Что ж. Мои мудрые советники объяснили мне, что полнолуние будет способствовать передаче… тут есть некая аналогия с зеркалами. – Она помолчала и продолжила ледяным тоном: – Вы хотите сказать, что меня ввели в заблуждение?

Хивел не нашелся с ответом. Тогда Грегор на хорошем английском, хоть и с заметным акцентом, сказал:

– Мадам, вас предупредили, что для передачи потребуется наше присутствие?

Хивел подмигнул ему и кивнул.

– Мне казалось, именно поэтому он настоял на таком способе вместо более простого земного путешествия. – Она глянула на Грегора. – Но и вы здесь… теперь вы сделались ему необходимы? – Она наставила на Хивела указательный палец. – Значит, так? Вам мало было избежать политической смерти, постигшей всех, кто вас окружал… вы намерены избежать и смерти физической?

Грегор молчал, лицо его ничего не выражало.

Хивел сказал:

– Полагаю, недоучка, чей дар пробужден лишь отчасти, ухитрился все объяснить неверно. Понимаете, сударыня, луна и впрямь действует как зеркало – отражает пересылаемое. Безусловно, так он и объяснил… что луна остановит нас, потому я должен приехать сюда за документом.

– Нет. Он говорил иначе: что он перешлет документ, а вы отдадите его узурпатору… – Она глянула в окно. – Я поглядела на луну и подумала о вас, как раз перед тем, как вы вошли.

– Нас ждет корабль, мадам. Где документ?

Маргарита села, по-прежнему глядя на полную белую луну, расплывчатую за оконными стеклышками.

– И еще я думала о Суффолке… наверное, мне вспомнилась луна над Ла-Маншем. – Она вновь повернулась к Хивелу: – В дверях я приняла вас за Уильяма. У вас было его лицо…

– Милорд Суффолк умер, сударыня.

– Да, конечно, – твердо сказала Маргарита. – Обезглавлен на английском берегу. За это мы отрубили голову Йорку и одному из его четырех гнусных сыновей… Когда убили Йорка, я была в Шотландии, однако известие доставили молниеносно. И я возрадовалась. Двенадцать лет я была королевой Англии и видела смерть бесчисленных англичан, но лишь тогда я поняла, как радует меня убийство врагов.

Она посмотрела на Хивела в упор:

– Заботит ли вас это? Смущает ли ваш мозг интригана, что я числю вас всех своими врагами и моя последняя радость на этом свете – смерть нескольких из вас?

– Сейчас меня занимает лишь смерть Джорджа Плантагенета, мадам.

– Вы идеальный лжец. Вас занимает все, что способствует вашим интересам. И в чем сейчас ваш интерес? Ждете ли вы, что Византия в награду дарует жалкий скверноречивый Уэльс?

– Уэльс, мадам? – переспросил Хивел.

Она продолжала, как будто не слышала:

– Любопытно, примут ли Уэльс или Шотландия Эдуарда, когда тот падет, как мой отец принимает Людовика. Я жила в Шотландии и знаю, что шотландцы не позволят Эдуарду стать их королем, как позволил Людовику отец. Мы с Генрихом имели законные права на богатство Англии, так что перед нами распахнули двери, однако у Эдуарда Марча такого не будет… трон узурпатора узурпировали… он будет спать на камнях и колючках и утолять похоть с овцами.

Она рассмеялась, мелодично и даже весело.

В покоях Людовика были высокие стрельчатые окна со свинцовыми переплетами и чуть меньше мебели, чем в остальном дворце. Цинтия и Димитрий сидели в креслах с низкими спинками лицом к камину и Людовику. Лицо короля было в тени, и они не могли различить его выражения.

Людовик сказал:

– Так какое банкирам дело до никчемного Кларенсова документа?

– Эдуард Английский должен банку значительные суммы. – Цинтия говорила нараспев, как гонец, заучивший послание наизусть, но понимающий его смысл. – Некоторые его долги затруднительно взыскать.

– Это обычное затруднение тех, кто ссужает деньги монархам.

Цинтия продолжила:

– Часть этих долгов взята на имя герцога Кларенса. Юристы банка полагают, что если Эдуард докажет участие Кларенса в измене, то объявит, что деньги взяты без его ведома, и откажется платить.

Людовик разглядывал свое отражение в кубке.

– Даже если допустить, что этот документ… более чем слух… зачем мне спасать герцога Кларенса от праведного братнего гнева?

– Как вы знаете, банк в политику не вмешивается.

Людовик рассмеялся:

– Конечно. Извините меня, доктор. Продолжайте.

– Вы владеете документом, который не представляет никакой ценности для вас, но представляет некоторую ценность для банка. Банк желает его купить.

– И во сколько банк его оценивает?

Цинтия отпила маленький глоток вина и ничего не ответила. Она думала о Фальконе, гонце, которого помогла убить. Гадала, куда он ехал и с каким посланием. Она видела обгорелые листы, когда Хивел коснулся ее своим сознанием. Быть может, здесь ждали гонца. Быть может, она исполняет последнюю волю Лоренцо.

Она задавила в себе эти мысли.

Людовик снова хохотнул.

– Мои долги – тоже монаршие. – Он склонил голову набок, глянул на Димитрия и забарабанил пальцами по подлокотнику. – Гектор. Грек? Византиец?

– Я советник этой дамы по техническим вопросам, – ответил Димитрий на безупречном французском.

– В таком случае вы тоже должны меня извинить. Не следует в своих допущениях заходить чересчур далеко или недостаточно далеко. – Людовик помолчал, потом заговорил быстро: – Документ, разумеется, пустышка… идиотская сделка между двумя изгнанниками по поводу того, что ни одному из них не принадлежит. Он не стоит и одного золотого… безанта.

Цинтия сказала:

– В таком случае любая цена будет прибылью.

– Он принадлежит королеве Англии.

– Дочери герцога Анжуйского, – тихо сказал Димитрий. – А вы король Франции.

Людовик откинулся в кресле, повернулся к ним в профиль, погладил длинный нос. Пламя камина осветило его улыбку.

В дверь быстро постучали.

Людовик перестал барабанить пальцами.

– Войдите, – раздраженно сказал он.

Вошел Рейнар и поклонился.

– Прошу прощения, государь, но в замке действующий колдун. Я почувствовал его несколько минут назад. Это не Фламбо и не Виртц.

– Где он?

– Точно не знаю, государь; я старался избежать прямого столкновения.

Людовик повернулся к Димитрию и Цинтии.

– Рейнар…

– Да, ваше величество?

– Подожди здесь. Проследи, чтобы никто не побеспокоил наших гостей. А особенно чужие колдуны.

– Да, ваше величество.

Людовик встал и прошел мимо Рейнара. Тот затворил дверь и опустил щеколду, затем прислонился к двери. Поза выражала растерянность и напряжение, но лицо, как всегда, было непроницаемым.

Цинтия сидела молча и неподвижно. Димитрий наполнил три кубка вином.

– Мы отправимся немедленно, – сказал Хивел. – И я думаю, что дам Monsieur le Magicien[44] некоторые практические советы. Ваша милость позволит?

– Не сейчас, – тихо ответила Маргарита. – Я не помню вас таким нетерпеливым… Вы говорили, это противоречит законам магии. До Кале далеко, вы можете подождать чуть дольше. – И добавила сурово: – В шато есть комнаты. Вас больше не интересуют за́мки?

– Ваша милость оказывает нам дурную услугу.

– Да неужели?! Королева Англии оказывает дурную услугу двум змеям в докторских мантиях? – Она встала с кресла, подошла к Хивелу и посмотрела на него почти в упор. – У вас редкий и неестественный талант к выживанию, что делает вас ценным орудием, однако не забывайте, что вы всего лишь орудие.

– Да, мадам.

– «Да, мадам». – Маргарита глянула на Грегора. – А вы здесь зачем, лицемер? Думаете, оттого что вы моложе, вы лучше этого ходячего трупа? Ваш талант к выживанию так же противоестествен, как его. – Она вытащила из-за пазухи медальон на цепочке – восьмиконечную звезду с кровавым гелиотропом посередине. – Знаете, что это?

Она покачала звездой перед лицом Грегора; тот торопливо попятился и отвернулся.

Маргарита замерла, как будто не ждала такого; медальон качался на цепочке.

Она стояла к Хивелу спиной. Он резко повернул голову и тронул свой висок.

– Мы понимаем, мадам, – сказал Хивел.

В тот миг, когда Маргарита обернулась к нему, он незаметно для нее указал Грегору на дверь. Тот кивнул.

Она сказала:

– Вы понимаете, что я глупая женщина, которая лежала бы сейчас нагой в английском подземелье, не сочти Людовик, которого никто глупым не назовет, что надежда заполучить земли моего отца стоит нескольких золотых безантов. Я хочу, чтобы вы поняли нечто большее.

– Это звезда возлюбленной Иштар, ваша милость.

– «Возлюбленной»! Вы зовете возлюбленной жабу и целуете ее. Но да, это Ее звезда. И теперь, когда геральдических львов Англии присвоило Оскверненное Солнце, это мой знак. – Она поглядела на звезду, потом на Хивела. – Я Иштар. Я дверь, ведущая в бурю. Из-за меня братья будут убивать друг друга.

Маргарита левой рукой поймала медальон, стиснула его в кулаке и повернулась к Грегору. Глаза ее сверкали, из голоса пропала всякая мелодичность.

– И я Ламия, которая за смерть родного сына убьет детей Геры.

Она выставила кулак с зажатой звездой, между стиснутыми пальцами выступила капля крови.

– Ты. Украдешь. Жизнь. У детей Геры Вудвилл.

Хивел сзади потянулся к ее затылку.

– И у подлой Невилл. От которой мой сын не получил ничего. И которая сбежала в постель Ричарда Плантагенета.

Хивел коснулся пальцами ее волос.

Маргарита уронила руку и проговорила без прежнего жара:

– Идите. Я повелеваю вам ехать в Англию. Убивайте там, как добрые англичане.

– Ваша милость.

– Мадам.

– Пусть я низложена и лежу нагой на полу дома мертвых, – спокойно проговорила Маргарита, когда они шли к выходу, – и все же я дверь, которая впустит бурю.

Окровавленная звезда Иштар со звоном упала на плиты.

Димитрий стоял у окна аудиенц-залы. Внизу во дворе двигались огни, однако ни звука не проникало через закрытые рамы. Дими глянул на Цинтию, та глянула на Рейнара, тот улыбнулся им обоим. Шпион удобно устроился в кресле Людовика, огонь камина подсвечивал очертания его щек.

Цинтия спросила:

– Вы доверяете мне, мессер Рейнар?

– Дотторина, ваш вопрос по меньшей мере дурно сформулирован, – любезно ответил Рейнар.

– Забираю его назад… У меня есть некие основания думать, что проникший сюда колдун разыскивает меня. И если мы покинем замок, он нас не найдет.

– Здесь он вас не найдет совершенно точно.

Димитрий сделал шаг от окна.

– Синьорина, – сказал Рейнар, – я видел вас со скальпелем в руке. Между нами нет различия. Главное не хозяин, главное дело. – Он встал, повернулся к Димитрию и на греческом с сильным акцентом спросил: – Вы были их воином, прежде чем сменить службу?

– Да.

– Тогда, полагаю, вы знаете порядок. – Рейнар отвернулся от Дими и посмотрел на Цинтию: – Удачи вам, дотторина. Свидимся, сестра.

Димитрий правым кулаком двинул Рейнара в бок, левой ладонью рубанул его за ухом, подхватил падающее тело и уложил на пол.

– Лучшему отцовскому шпиону как-то пришлось получить сотню плетей, – сказал Дими Цинтии. – Теперь, когда мы избавили его от необходимости объяснять свой поступок, идем, пока нас не вынудили объяснять наш…

Он в изумлении попятился от Рейнара, с чьего лица сошла магическая завеса. Цинтия ойкнула.

– Хивел сказал, что такого рода магию поддерживать трудно, – очень тихо проговорил Дими. – Теперь мы знаем, чего ради она прилагала такие усилия.

– Она сказала, что между нами нет различия, – глухо ответила Цинтия.

Воздух во дворе обжигал морозом, полная луна сияла, как свежеотчеканенная монета. Плащи они забрать не успели; латная куртка Димитрия поблескивала в лунном свете, платье Цинтии отливало лиловым. До ворот надо было преодолеть примерно сто ярдов, залитых серебристой белизной. Слева двигались желтые фонари.

– Бежим? – спросила Цинтия, подбирая подол.

– Нет. – Слово вырвалось клубом белого пара. – Идем быстро, но спокойно. От тени к тени.

Они двинулись под деревьями, вздрагивая и замирая всякий раз, как рядом скользил луч фонаря. Димитрий совершенно слился с ночью, даже его морозное дыхание казалось частью сада; Цинтия ниже натянула рукава и, перебарывая озноб, продолжала идти.

Наконец впереди показались ворота – прямо за ярко освещенным открытым пространством. В арке стояли стражники.

Дими похлопал Цинтию по плечу и указал: возле группы статуй, примерно на таком же расстоянии от ворот, замерли две фигуры в плащах. Одна фигура выпростала из рукава белую руку и указала на ворота.

Цинтия вытащила шпильки, рассыпав волосы по плечам. Шпильки выпали из занемевших пальцев и звякнули о мостовую.

– С-спойте мне н-неподобающую песню. – Она подтянула подол и заколола его над коленом.

– Что? – От неожиданности Дими чуть не заговорил слишком громко.

– Вы с-сказали, что знаете. На французском, надеюсь. – Цинтия взяла его руку и положила себе на плечо. – Вы французский рыцарь, а я французская дама. Так ведите себя естественно, пока я не заледенела и не разбилась.

При звуке голосов стражники взяли копья на изготовку, но увидели пьяного мужчину и простоволосую женщину в красном платье. Он горланил: «Сорок четыре рыцаря в шатре Львиного Сердца», она хихикала.

Парочка уже почти наполовину миновала арку ворот, когда натолкнулась на строй вооруженных людей.

– Эй, Жак, где ты ее подцепил?

– И куда потом денешь?

– Эх, умеют некоторые греться!

Человек в шлеме с плюмажем сказал:

– Мы не можем их пропустить, пока суматоха в замке не уляжется. Отведите их назад в…

Дими пальцами ткнул его в горло, а Цинтия с размаху наступила ему на ногу и основанием ладони саданула стражника в челюсть.

Черный плащ плеснул над двумя стражниками, и они тихо осели на землю под руками Хивела, стиснувшего им шею. Еще двоих Грегор ударил по затылку; раздался жуткий треск, и стражники рухнули в конвульсиях. Белое лицо Грегора очень четко вырисовывалось в свете факелов.

Цинтия сказала:

– Мы не…

– А мы да, – ответил Хивел. – Быстрее в карету.

Грегор набросил на плечи Цинтии свой плащ и запрыгнул на козлы. Остальные забились внутрь. Грегор тронул вожжи, и карета понеслась прочь.

– Документ уже не в замке? – спросила Цинтия.

– Его там никогда и не держали, – сказал Хивел, глядя в окно кареты. – Ну что, согласился Людовик вам его продать?

– Думаю, он был не прочь.

– И Маргарита тоже.

Карета остановилась перед закрытой лавкой; черную вывеску украшали серебряные звезды и ухмыляющаяся луна. «А. ГИЛЬОМ, – гласила надпись, – ASTROLÓGE PHILOSOPHÉE[45], KARNACISTE».

Димитрий попробовал открыть дверь. Она была заперта.

– Постучать?

– Нет, – ответил Хивел. – Его покамест отвлекать нельзя, и ни с кем другим нам лучше не встречаться. Черный ход. – Он глянул на луну, которая сейчас висела высоко в небе. – Скорее.

Дими кинжалом поднял задвижку на черной двери и открыл ее двумя руками, придерживая, чтобы не скрипнула. Они вошли в грязную кухоньку, пропахшую дымом, пивом и старым сыром.

За дверью на деревянной лестнице лежала полоса света. Димитрий аккуратно шагнул на нижнюю ступеньку. Она скрипнула, но негромко, и никаких звуков сверху за этим не последовало.

На верхней ступеньке стоял подсвечник, из помещения на втором этаже бил алый свет, как от печи, но без жара.

Просторное помещение венчал куполообразный потолок. Все было красным и черным в свете фонарей с кроваво-красным стеклом. По стенам фигуры богов в египетском стиле подпирали потолочные балки.

Посреди комнаты сидел за столом человек. Зеркальная столешница отражала млечный лунный свет из отверстия в центре купола. В этом свете лежал исписанный пергамент с лентой и печатью.

Колдун – он был на удивление молод – поднял руку, запрокинул голову и начертал в воздухе какую-то фигуру, другая рука скользила по столу, за пальцами тянулись световые пятна. Модель планетной системы в углу защелкала и зажужжала, эмалевые шарики-планеты закрутились в темноте на медных шестернях.

По краям документа возник радужный ореол, отраженный в зеркальной столешнице: две радуги, разделенные тьмой. Из ниоткуда потянуло сквозняком, занавеси и карты на стенах колыхнулись.

Димитрий сделал шаг.

В дверном проеме опустилась портьера света. Дими отскочил от нее, упал на одно колено. От его кожаного рукава шел дым.

Грегор шагнул вперед. «Стой!» – крикнул Хивел. Цинтия потянулась к обожженной руке Дими. Хивел засучил левый рукав, встал на колени и уперся в пол растопыренными пальцами правой руки.

Колдун, Гильом, медленно встал. Хивел напрягся, зажмурился и сунул голую левую руку в дверной проем. Световая завеса исчезла. Желто-белые молнии заплясали по плечам Хивела, по его правой руке. Половицы под его растопыренными пальцами затрещали и почернели.

– Вперед, – прохрипел Хивел.

Димитрий вскочил и протолкнулся между Цинтией и Грегором в красную комнату. Над головой Гильома зажглась искра, и от нее разошелся конус белого света.

Дими остановился, занеся кинжал; быстрым движением запястья он метнул клинок в колдуна.

Лезвие ударило в конус света и зависло здесь, острие было на две ладони от груди Гильома. Затем на острие возник сгусток белой энергии и побежал по лезвию, не оставляя за собой ничего, кроме светящегося металлического порошка, который тут же развеяло поднявшимся ветром.

– Гильом! – крикнул Хивел. – Димитрий… не прикасайтесь к нему.

Димитрий глянул на стол. Пергамент затуманился, сделался прозрачным, хотя его отражение в стекле было по-прежнему четким. Дими попытался схватить документ, но пальцы прошли сквозь стекло.

Гильом метнулся в конус. Дими отступил на шаг, стиснул рукоять короткого меча. Колдун поднял кулаки. Грегор вбежал в комнату. Гильом ударил по конусу света изнутри, вкруг его кулаков заклубилась тьма. Рот разверзся в крике, но ни звука не вырвалось наружу. Что-то сползало с рук Гильома, с его лица. То были клочья мяса. Димитрий смотрел как зачарованный.

– Для него все кончено, – сказал Хивел. – Документ.

Дими потянулся за документом, но коснулся лишь стекла.

– Его нет. Осталось только…

– Подобие, – из последних сил выговорил Хивел.

Димитрий сжал рукоять меча, но Грегор уже вытащил маленький стальной пистоль. Сверкнуло пламя. Печать Генриха VI разлетелась на осколки стекла и кусочки алого воска.

Конус энергии задрожал и растаял. Дими вытащил гладий. Гильом тяжело рухнул на пол. Дымящийся пергамент, исписанный красивым писарским почерком и забрызганный воском, опустился на пол рядом с колдуном. Ветер улегся.

Внезапно удушающе завоняло гнилым мясом.

– Что вы сделали? – глухо спросила Цинтия, глядя на разлагающийся труп. Над ним резной египтянин держал анх бессмертия. Модель планетной системы остановилась.

Хивел прислонился к косяку, не глядя ни внутрь, ни наружу.

– Весь этот свет и шум должен черпать откуда-то энергию, – со злостью проговорил он. – Гильом делал две работы, обе очень затратные, и затем, не сосредоточившись толком, добавил третью, для обороны. При этом он не указал, от кого не обороняться. Я ничего не делал. Я и не мог бы ничего сделать. Наверное, он был очень молод и силен, если выдержал так долго.

Хивел повернулся к остальным и с внезапной горечью произнес:

– Безумие – творить настоящую магию, когда есть столько удобных трюков. Но мы все безумцы. И не останавливаемся, пока не уничтожим себя.

Он умолк и тихо сел.

Снизу донесся грохот – молотили в парадную дверь.

Димитрий и Цинтия помогли Хивелу встать. Грегор поджег документ Кларенса от пламени фонаря и бросил пергамент догорать на разбитую стеклянную столешницу.

– Через черный ход, – сказал Дими, – пока люди Людовика до этого не додумались.

Хивел кивнул и очень спокойно проговорил:

– Нас ждет корабль в Англию. Давайте проверим, удалось ли нам сегодня сделать что-нибудь путное.

Часть третья

Направления дороги

Я клеветой, внушением опасным

О прорицаньях пьяных и о снах

Смертельную вражду посеял в братьях.

– Акт I, сцена 1

Глава 7

Вверх

В таком большом городе, как Лондон, неизбежно были люди самых разных вер, и под конец года всем им находилось что отпраздновать: прибавление дня после солнцеворота, самую длинную ночь (и то, что за ее время можно сыскать), рождение Митры, сатурналии, смену лет со всеми ее общественными, нумерологическими и астрологическими значениями, двенадцать месяцев, превращающие виллана из забитого сельского труженика в свободного городского бедняка.

И в этот декабрьский день чуть ли не все лондонские празднования выплеснулись на улицу, что было шумно, красочно и весело, но затрудняло движение почти до полной невозможности.

Хивел, Димитрий, Цинтия и Грегор поворачивали вправо, влево, а порой и назад, то и дело упираясь в профессиональных танцоров, медвежью травлю, молодчиков с дубинками, ищущих случая разбить бочонок или башку, миннезингеров, рыдающих над лютнями. В сточных канавах к обычным городским нечистотам примешивались мятная вода и прокисшее пиво, а то и кровь, где Малютки Джоны схлестнулись между собой. Здесь были Гавейны, подпоясанные зелеными кушаками, рогатые Херны-Охотники и Кириллы в короне и с писчим пером в руках. Хористы речитативом славили любое божество, какое соблаговолит преклонить к ним слух. Милк-стрит млечно белела: Досточтимая компания великого и тайного искусства зубоврачевания в полном составе вышла приветствовать вхождение Солнца в знак Козерога, благоприятное для выдирания зубов.

Они проехали таким манером еще несколько кварталов, когда впереди раздался звук канонады. Дими наклонился вперед, Грегор крепче сжал поводья. В холодном безветренном воздухе плыл дым и стучали башмаки. Из боковой улочки, сверкая золотистыми шипами и глазами размером с блюда, с топотом выползла исполинская змея. Она раскачивалась на двух десятках человеческих ног в деревянных башмаках. Люди вокруг кричали и размахивали горящими палочками, от которых с треском разлетались искры.

– Катайский дракон, – объяснил Хивел. – Шутихи безопасны, однако могут напугать лошадей, так что осторожнее.

Он повернулся к Цинтии. Она сидела на лошади, чуть подавшись вперед, и смотрела на дракона и на фейерверки. На ее лице застыла бесстрастная маска, однако левая рука сжимала край черного плаща, словно от судорожной боли.

Димитрий тронул ее за плечо. Она обернулась, как будто резко пробудившись от сна, и сказала:

– Спасибо, со мной все хорошо, просто стараюсь удержать лошадь… Не хочется сломать шею из-за нескольких огненных цветов.

Дими кивнул. Хивел вновь глянул на улицу впереди. Грегор не делал ровным счетом ничего. Когда дракон и его свита освободили улицу, всадники въехали в дымный, пахнущий гарью воздух.

Впереди в полузамерзшую Темзу вдавались дощатые, сильно заиндевелые доки. По указанию Хивела путники повернули. Довольно скоро он сделал знак остановиться. Перед ними был каменный фасад выходящего на реку дома, трех– или четырехэтажного, по меньшей мере в сто футов длиной и с башнями по углам. Камень был не декоративный, окна – узкие, а дверь – тяжелая, окованная железом.

– Впечатляюще, – сказал Димитрий, глядя на башни.

– Очень воинственно, – глухо ответила Цинтия.

– Это называется Бейнардский замок. – Хивел медленно и чуть неуклюже спешился. – Выстроен для обороны, что еще не так давно было необходимостью. – Он громко постучал в окованную дверь. – И мы приехали с известием, что времена эти возвращаются.

Дверь открыл человек в багровой шапочке и мантии того же цвета, расшитой по вороту белыми розами. Лицо у него было длинное, борода – седая, на шее висел на цепи золотой ключ.

– Сожалею, сэр, – проговорил он, – герцогиня не… Магистр Хивел?!

– Примет ли герцогиня меня и моих друзей, Хью? – спросил Хивел. – Мы приехали издалека.

Дворецкий широко распахнул дверь.

– Заходите, магистр, прошу, вместе со всеми вашими спутниками. Я велю ирландским ребятам позаботиться о ваших лошадях и сообщу госпоже о вашем приезде. Знаю, она будет рада.

Когда они вошли в полутемный сводчатый коридор, Хью сказал:

– Тут так долго было тихо… а теперь приехали вы, и молодого герцога Ричарда ждут с Севера не сегодня завтра. Кухарка будет довольна, ей давно не случалось готовить пир.

– Хью, – почти небрежно спросил Хивел, – что слышно о герцоге Кларенсе?

Не сбавляя шага, дворецкий спокойно осведомился:

– Что вам известно, магистр?

Хивел улыбнулся:

– Годы не притупили вашей проницательности, Хью Уэзерби. Мы знаем, что между Эдуардом и Джорджем все нехорошо, очень нехорошо, и легко угадать, что Ричард не просто так решил сюда заглянуть.

Уэзерби сказал:

– Герцог Кларенс в Тауэре, по королевскому приказу.

– В чем его обвиняют?

– Его забрали из дома по обвинению в неправосудии. То дело о его бедной жене и ее служанке…

– Мы знаем.

– Однако все в Лондоне уверены, что на заседании парламента прозвучит другое обвинение.

– Они думают, это будет обвинение в измене, Хью?

– Некоторые говорят, что король хочет лишь припугнуть брата, однако для герцога еще ни один испуг не стал уроком, а король настроен очень решительно. – Глядя прямо перед собой, Хью спросил: – Вы потому и приехали, магистр?

– У нас небольшое хорошее известие, Хью.

– Госпожа будет рада добрым вестям, – сказал Уэзерби неожиданно официальным тоном. – Ваша всегдашняя комната свободна, как и комнаты для дамы и джентльменов… дама замужем?

– Отнюдь нет, сэр, – ответила Цинтия.

– Не соблаговолите ли немного отдохнуть? Я доложу герцогине о вашем приезде… и она увидится с вами за обедом.

– Или не увидится, как ей будет угодно, – мягко произнес Хивел.

– Как ей будет угодно, – повторил Уэзерби и отпер дверь железным ключом из связки на поясе. – Горничные скоро придут. Я велю отнести вам горячую воду.

Когда дворецкий ушел, Димитрий спросил:

– Что значит «если ей будет угодно»? Вы сказали, что вы друг семьи.

– Да, и Хью это знает, – сказал Хивел. – Однако семья раскололась, и он гадает, чей я теперь друг.

Сесилию Невилл, вдовствующую герцогиню Йоркскую, в юности называли Розой Рэби[46]. Даже сейчас она была красива и гладкокожа; глядя на нее, трудно было вообразить, что от той поры ее отделяют одиннадцать детей, казнь мужа и сына, а также долгая цепь битв и пленений. Впрочем, по ее позе за столом, изящной и непринужденной, легко было угадать в ней мать короля.

– Моя дочь Маргарита, – говорила она Цинтии, – хотела стать жрицей Минервы, однако нам нужно скрепить союз с немцами. А Урсула, младшая, по-прежнему думает о карьере в одном из рыцарских орденов. Вам стоит познакомиться, вы будете друг друга вдохновлять. – Она ласково улыбнулась. На шее у нее висел серебряный медальон в виде совы, алмазные глаза поблескивали в свете свечей. – Вы ничего не едите, дорогая.

– Извините, ваша светлость… наверное, это с дороги. Я не хотела вас обидеть.

– И вы меня, разумеется, не обидели. Когда моего Ричарда изгнали из страны, я с детьми отдалась на милость короля Генриха, и он не смел причинить мне вред из страха перед молниями, поражающими клятвопреступников… но поверьте, дорогая, в тот год я узнала, что такое обиды.

Герцогиня оглядела сидящих за столом:

– Тогда же я научилась экономить. Кто-нибудь желает съесть обед доктора Риччи?

Грегор накрыл салфеткой пустую тарелку – он ничего сегодня не ел. Хивел отпил вина и мотнул головой. Димитрий сказал неловко:

– Э… я съем.

Герцогиня Сесилия сделала знак слуге, и тарелку Цинтии поставили перед Димитрием.

– Спасибо, – сказал он, с усилием подбирая слова. – Мясо очень хорошее.

– Надеюсь, что так, капитан, – ответила герцогиня. – Это королевская дичь. Тех, кто охотится на этих оленей без разрешения, казнят.

Дими посмотрел на нее расширенными от удивления глазами; она говорила по-гречески почти так же плохо, как он по-английски. Хивел чуть улыбнулся из-за кубка.

Цинтия как будто ничего не замечала.

– Если ваша светлость меня извинит…

– Конечно, доктор Риччи. Прислать ли вам в комнату чаю с медом?

– Буду очень признательна. – Цинтия встала, поклонилась и вышла.

Минуту-две все молчали. Собака, лежавшая перед очагом, подошла взять у герцогини кость. Та вытерла пальцы и сказала:

– Кто из вас знает ее лучше всех?

Хивел ответил:

– Она потеряла всю семью, в одночасье и при печальных обстоятельствах. Затем, перед самой нашей встречей, ее обманул один из… их людей.

Сесилия поджала губы. Хивел сказал:

– Нет… другое. Она предала на смерть соратника, не зная, что он соратник.

– Это все?

– Это все, что я могу вам сказать. – Хивел умолк, однако герцогиня по-прежнему смотрела ему в лицо. – Причина в том, как я это узнал, Сесилия.

Когда Хивел назвал герцогиню по имени, Димитрий вскинул голову. Она кивнула и произнесла резко:

– Мне не следует забывать, кто вы. Ладно. Хью сказал, у вас хорошие известия.

– Вряд ли такие хорошие, как я надеялся. Мы заезжали в Анжер к Маргарите по поводу слухов о Кларенсовом документе.

– Ясно. Полагаю, мне не следует спрашивать, как вам удалось с ней договориться. И этот документ не выдумка?

– Такого документа не существует, миледи.

– Что ж, это хорошая новость… знать, что у Джорджа есть хоть капля здравого смысла. – Она вздохнула. – Впрочем, я не думаю, что теперь его это спасет. Эдуард стал таким… – Пес лизнул ей руку, и герцогиня бросила ему еще кость. – Эдуард стал королем, и больше добавить нечего.

Из коридора донесся шум, топот, собачий лай, крики; дверь открылась, и решительно вошел человек в дорожном платье, явно проделавший долгий путь верхом; кожаная куртка была в пыли, сапоги и золотые шпоры заляпаны грязью. Он был невысок ростом, но крепко сложен, с широкими плечами воина. Длинные темные волосы доходили до воротника, ровные черты лица были не лишены приятности. Он унизанной перстнями рукой сорвал шляпу, закричал:

– Добрый вечер, матушка! Возрадуйтесь! Вопреки дорогам и Лондону, ваш младший сын… – Тут он огляделся и увидел собравшихся за столом. – Тьфу, пропасть.

Герцогиня сказала спокойно:

– Добро пожаловать домой, Ричард. Хью не сказал тебе, что у нас гости?

– Что-то сказал. Было… э… шумно.

Один из псов Ричарда с лаем вбежал за ним.

– Тихо! – рявкнул Ричард и пинком отшвырнул пса.

Сесилия покачала головой, начала что-то говорить, но только рассмеялась.

– Иди сюда, осенний сын.

Они обнялись.

– Все, довольно, – сказала она. – Осталась ли еще в Ноттингемпшире грязь, или ты всю ее привез на себе? А теперь поздоровайся с гостями.

Ричард повернулся, отвесил официальный поклон и внезапно вздрогнул.

– Передир! – Он взял руки Хивела в свои. – Вот уж кого я здесь не ждал!

– Все повернулось неожиданным образом. Впрочем, я рад вас видеть. Этих джентльменов я привез к вам. Димитрий Дука, полководец, и Грегор, фахриттер фон Байерн, артиллерист. Господа, Ричард Плантагенет, герцог Глостерский, коннетабль Англии и страж северных границ.

– Передир хочет сказать, – ответил Ричард, – что я гоняю шотландцев в трех робингудовых соснах.

– Я им в общих чертах все объяснил, – сказал Хивел, – и они готовы служить под вашим началом. Конечно, если вы захотите их взять.

– Конечно, – небрежно ответил Ричард, затем уже серьезнее спросил Хивела: – Что еще у вас в рукаве?

– Олбани в Дании.

– Что он делает в Дании?

– Мучается сомнениями, полагаю.

– Но вы думаете, он их преодолеет?

– Желание стать королем, пусть даже вместо вашего брата, очень сильный магнит. Но чтобы двинуться за магнитом, надо иметь в себе хоть немного металла.

– Так он разговаривал со мной в моем детстве, – сказал Ричард в ответ на недоуменные взгляды Дими и Грегора. – С тех пор я лучше его понимать не стал. – Он тронул Хивела за рукав. – Однако я ему доверяю. И мне надежные люди нужны, а сейчас особенно. Плата тоже неплоха; я знаю, поскольку я и плачу. – Он взял со стола нетронутый кубок Цинтии и выпил со словами: – Боги не осудят.

Затем поставил кубок на стол.

– День был долгий, для середины зимы. – Ричард похлопал Хивела по плечу, поцеловал мать. – Пойду смою с себя ноттингемскую грязь. Матушка, скажите кухарке, что воришка, который будет ночью орудовать на кухне, всего лишь голодный герцог. Доброй всем ночи.

И он вышел, звеня шпорами, пес с лаем бежал за ним по пятам.

Грегор спросил:

– Знает ли он, что его брат в темнице?

– Знает. Оттого-то и приехал в Лондон без жены и сына. Хотела бы я только… – Герцогиня умолкла, огляделась, вроде бы собралась махнуть рукой и отослать всех без дальнейших слов, но потом все-таки сказала ровным голосом: – Хотела бы я знать, что у него на уме.

Утреннее небо было темным, набрякшим и зловещим, с улицы не доносилось ни звука. Хивел отошел от узкого окна. За столом герцогиня Сесилия ела яйца всмятку и читала лежащую на подставке книгу, недавно отпечатанную Кекстоном «Артуриаду» Мэлори; горничная переворачивала страницы, чтобы они не запачкались. Ричард и Димитрий ели хлеб с селедкой, разговаривали с набитым ртом и не обращали внимания, сколько жира и пива попадет на расстеленную между ними карту Нортумбрии. Грегор стоял у дальнего окна, глядя через темные очки на серый туманный город и без аппетита жуя ломоть белого хлеба с медом.

Вошла Цинтия. Волосы ее были туго стянуты на затылке и завязаны черной лентой; лицо осунулось, под глазами темнели синяки. Она шла неестественно твердой походкой, как будто на каждом шагу боялась упасть.

Ричард и Дими не сразу подняли взгляд, а когда подняли, Ричард вскочил:

– Миледи! Передир мне не сказал…

– Доктор медицины Цинтия Риччи из Флоренции, – представил Хивел. – Цинтия, это герцог Ричард, брат короля.

Цинтия мгновение стояла с непонимающим выражением, затем сказала:

– Очень приятно, ваша светлость. Извините, что рано ушла вчера вечером. Вероятно, это было неучтиво…

– Никакой неучтивости в этом не было, – твердо сказала герцогиня, глядя через очки для чтения, – как я вам и сказала. В моем дому мое слово – закон, миледи.

– Да, ваша светлость. Я… извините, я забыла.

Сесилия улыбнулась, кивнула, вернулась к чтению. Ричард сказал:

– Если кто и повел себя неучтиво, так это я, когда выпил ваше вино. Впрочем… вы врач? Врач мне очень нужен. Хивел, вы волше… – вы великолепны.

– В мои намерения не входит отправлять доктора Риччи с вами, – сказал Хивел. – Я собираюсь взять ее с собой в Уэльс.

Ричард склонил голову набок.

– Это уже не столь великолепно, Передир. Такого я от вас не ждал, – с вежливой ухмылкой заметил он.

– Естественно, – быстро ответил Хивел, – Цинтия вольна ехать, куда пожелает.

Он глянул на нее. Она была бледна и вроде бы жмурилась от слабого света из окна. Хивел посмотрел на Грегора. Тот бесстрастно встретил его взгляд.

Цинтия сказала:

– Я не ожидала, что мы расстанемся. Мне надо будет подумать… Боюсь, что сейчас мне трудно думать. Есть ли у нас время?

– Разумеется, время есть, – ответил Хивел. – Спешка очень редко бывает оправданна.

Ричард сказал:

– Я приехал на парламентский суд и не уеду до его конца… по меньшей мере месяц.

– Ты приехал не только для этого, – зловещим тоном произнесла герцогиня, и все повернулись в ее сторону. – Сегодня из Виндзора доставили письмо. Твой старший брат собрался женить сына, и раз уже все равно созвал всех в Лондон, решил не откладывать дело.

– Какого сына? – спросил Ричард.

– Ричарда Солсбери. Герцога… – она на мгновение замялась, – Йоркского.

– Ему три года, матушка, – весело напомнил Ричард Глостер.

– Четыре, если это имеет какое-то значение. Невесте только что исполнилось пять.

Цинтия спросила:

– Сколько воинов за ней дают?

Сесилия удивленно подняла взгляд.

– Воинов как таковых за ней не дают, однако дают почти все герцогство Норфолк. Вижу, дорогая, вы понимаете, как устраиваются такие дела.

– Только выше баронского титула, – сказала Цинтия. – Милорд Ричард, я была бы рада вернуться к врачебной практике, которой не занималась уже очень давно.

Она поклонилась и вышла.

– Учтива донельзя, – выговорил Ричард почти благоговейно. – Передир, она мне нравится. Понимает, что такое глупость.

Герцогиня отпустила служанку, которая переворачивала страницы, и спросила резко:

– А ты на чем женился, Ричард, младший сын?

При последний словах Ричард скривился.

– На Анни Невилл, матушка, как вы знаете.

– Не на ком, а на чем. Ты женился на половине Невилльских земель, которые Перси и Невиллы собрали, женясь на землях Бошемов и Деспенсеров. Если тебе это не разъяснили, некоторых поверенных надо будет выпороть. Ты это понимаешь, младший сын?

– Да, – хрипло ответил Ричард, – …ваша светлость.

Сесилия кивнула, затем, уже мягче, спросила:

– И за этот год полюбил ли ты свою половину Невилльских земель?

– Я… – Слова как будто застряли у него в глотке. Он посмотрел на мать, которая глядела ему прямо в лицо, потом в ту сторону, куда ушла Цинтия, полуприкрыл ладонью глаза, сглотнул, сказал наконец: «О да, чтоб меня», – и тяжело опустился на стул.

Ричард глянул на удивленного Димитрия и пояснил:

– Мы с Анни вместе росли в доме ее отца, в Миддлгеме. Последыши-недомерки, мы оба… не надо, матушка, я видел эти стихи про то, что «Ричард жив еще пока»… и мы друг друга мутузили, потому что никто другой не мог с нами справиться. А потом мы подросли и стали что-то значить в войне, и отец Анни переметнулся на другую сторону. Тогда я думал, что никогда больше ее не увижу. И мы убили ее отца.

– Уорика убили воины, – негромко сказала герцогиня.

– Их кинжалы, – ответил Ричард, не совсем срываясь на крик, – но наша война. А потом Генрих Безмозглый и его сука-богиня окрутили Анни со своим сынком, который по малолетству не знал, что надо засунуть, а уж тем более куда. И туда-то я и посылаю браки детей ради улучшения королевской породы!

Он ударил кулаком по ладони.

Через некоторое время Дими сказал:

– Если мне позволено сменить тему…

– Мы не возражаем, – ответила герцогиня.

– Я… я не знаю, какой вы веры, и прошу прощения, если мой вопрос неуместен, но завтра… важный день. Есть ли здесь…

Ричард поднес палец к губам, сказал:

– Лучший на Западе, еще с тех пор, как здесь были легионы. Однако матушке этого слышать не след.

Он чуть отодвинул рукав, показав митраистское клеймо на запястье. Они с Дими встали, поклонились герцогине Сесилии и вышли.

Хивел сказал:

– Цинтия, разумеется, должна поехать со мной. Я думал, злость Ричарда прошла, но не могу сказать, что ждал этого.

Он потер зрячий глаз, поправил другой. Грегор коснулся очков.

Герцогиня сказала:

– У меня есть храбрый сын, который стал ненасытным королем, и красивый сын, который стал безмозглым предателем. Ричард злой, но он самый постоянный из моих еще живых мальчиков.

Хивел сказал:

– Разумеется, дело в ее горе… боль сменилась онемением, и все чувства притуплены. Она ходит, говорит, действует, но она – лишь пустая оболочка. Я знаю в Уэльсе человека, который, возможно, сумеет помочь, но до тех пор нам надо эту оболочку чем-то заполнять.

Он внезапно повернулся к Грегору:

– Вы кормились последнее время?

Грегор отложил хлеб, который за все время так и не доел, и ответил ровным голосом:

– Кем-нибудь вам знакомым – нет.

– Я поручу Хью Уэзерби, чтобы на кухне вам оставили кровь, – сказала герцогиня. – Больше никто не узнает.

– Спасибо, geehrte Frau[47]. В городах трудно… больших диких животных нет, а людей так много… соблазн велик. – Он глянул на Хивела: – Вы правда думали, я посягнул бы на нее? – В его тоне не было ничего, кроме любопытства. – Она бы меня убила.

Сесилия проговорила:

– Вы сказали, Хивел, ее горе… что вы от нас утаили?

– Ничего из того, что вправе сказать.

– Но вы что-то знаете и не говорите.

Хивел ответил очень холодно:

– Я не повторяю того, что узнал некими способами. Это существенное правило. Колдуны, которые нарушают правила… Грегор, вы видели смерть француза. И, Сесилия, думаю, вы помните, в Уэйкфилде, под снегом…

Губы герцогини задрожали. Потом она спросила:

– И что насчет доктора Риччи? Как далеко распространяется правило?

– Я могу сделать то, чего делать не следует, – резко ответил Хивел. – Я не сказал, что дам ей умереть.

– Там, где я, смерти нет, – промолвил Грегор. – Что будем делать?

Когда молодой человек, который позже стал королем Эдуардом IV, выиграл свою первую великую битву, в небе случилось нечто странное: три солнца воссияли разом. Советники Эдуарда до сих пор спорили, был то знак богов или оптическое явление под названием «ложное солнце». Сам Эдуард не выказывал предпочтения ни одной из версий. От юношеского равнодушия к религии он перешел к ревностному почитанию Феба-Аполлона и со временем пристроил к Лондонскому пантеону новый храм, а также сделал щедрый вклад в школу оптики оксфордского колледжа Минервы.

Лондонский аполлониум был треугольный, с солнечными дисками по углам. Строители не поскупились на позолоту; все, включая скамьи, покрывало сусальное золото. Шутили, что это единственное место на земле, где стоимость твоей одежды растет от того, что ты ее носишь.

Главным чудом храма был стеклянный купол, творение оксфордских мудрецов. Столб молочно-белого света, проходя через купол, озарял центральный алтарь, а сегодня, в день зимнего солнцестояния, лучи отражались еще и от угловых дисков, рождая тройное гало.

Маленький герцог Йоркский и его невеста Анна Моубрей стояли в этом чистом сиянии; меч, лежащий между ними на полу золотистого мрамора, сверкал, как солнечный луч. Томас Буршье, верховный жрец Эдуарда, нараспев произносил слова церемонии; в белом аксамите и нескольких фунтах золота он и сам был подобен столпу. Рядом с ним стоял Эдуард; на широкой королевской груди сверкали геральдическое солнце и Львы Англии. Владыка-Солнце был так же важен для церемонии, как и Буршье, не говоря уже о мирской власти, которую он представлял, или о том, что они так и так были свояками.

Чуть позади Эдуарда стояла королева, Елизавета Вудвилл. Золотые шнуры на платье подчеркивали ее потрясающую фигуру, белокурые волосы были зачесаны наверх и украшены золотыми зеркальцами. Она смотрела на зрителей, не на жениха с невестой, и взор ее, в отличие от королевского, не выражал и тени интереса.

Родителей невесты на помосте не было. Ее отец, герцог Норфолкский, граф Ноттингемский и Вареннский, граф-маршал Англии, умер почти ровно два года назад, мать – чуть позже. Была прабабка в Нориче, но она отсутствовала из-за ревматизма или другой хвори. Впрочем, знати хватало с избытком. Храм был набит лордами, съехавшимися на заседание парламента. Титулы отца маленькой Анны полтора года назад перешли к другому, и за него-то Анна и выходила замуж.

Томас Буршье нагнулся, соединил руки жениха и невесты. Два пажа бесшумно подошли и помогли им прыгнуть через меч. Верховный жрец что-то шепнул Анне Моубрей Плантагенет, и та, повернувшись, поцеловала Ричарда Солсбери в губы. Тот ошалело уставился на нее.

Зрители встали и зааплодировали. Некоторые знатные дамы плакали, как всегда на свадьбах.

Шаги трех человек гулко отдавались в запутанных коридорах Белой башни. Наконец они остановились перед железной дверью каземата. Ключ лязгнул в замке.

– А теперь оставь нас одних, Саймон, – велел Ричард Глостер тюремщику. – Чего ты не слышал, тебя пересказать не заставят.

– Как изволите, ваша светлость, – ответил тот и, кивнув герцогу и Хивелу Передиру, отошел подальше от двери.

Для каземата комната выглядела совсем неплохо: топящийся камин со сложенной рядом кучкой угля, приличная кровать, стопка книг. На деревянном подносе лежали яблочные огрызки и сохнущие куски сыра.

Джордж, герцог Кларенс, отвернулся от зарешеченного окна. На нем был простой коричневый балахон, подпоясанный веревкой, и кожаные домашние туфли. Каштановые волосы доходили до плеч, борода отросла, но лицо еще не тронули морщины, а глаза не утратили блеска.

– Здравствуй, Дик. Приехал в такую даль посмотреть, как меня повесят? И дружественного призрака с собой захватил. Добрый день, магистр.

Хивел закрыл дверь. Ричард сказал:

– Джордж… на сей раз все серьезно.

– С тобой всегда все серьезно, Ричард. Играть в гости, биться на турнирах, плодить бастардов – для тебя это все очень серьезно. А уж посадить Эдуарда на трон – серьезнее некуда. Зачем он тебя прислал, Дик? Убить меня поскорее? Это уж точно имеет смысл. Если члены парламента проголосуют неправильно, у тебя уйдут годы, чтобы убить их всех.

– Джордж… зачем ты стараешься меня разозлить?

– Это как серьезность, Дик; тебя все злит, можно и не стараться. Да, я сражался против вас, я помог Уорику вышвырнуть вас из Англии. И да, я проиграл и знаю, что бывает с проигравшими. Как оно было с Генрихом… Скажи мне, Дик, про старину Генриха – это ты его?

Ричард замахнулся на брата, тот загородился локтем; Ричард левой двинул Джорджа в скулу с такой силой, что тот рухнул на пол.

Джордж поднялся на четвереньки. Оба тяжело дышали. Ричард подал руку, помог брату встать. Джордж сел, силясь раздышаться.

– Джордж… – выговорил Ричард. – У Передира… к тебе… вопрос. Насчет документа… от Генриха и Маргариты.

– А… это… Если ты спрашиваешь, зачем человек подписывает себе смертный приговор, я не знаю. По дурости, наверное, но тогда это казалось удачной затеей.

– Документ уничтожен, – сказал Передир. – Маргарита пыталась отослать его в Англию.

– Уничтожен?! – Джордж поднял голову. – У Эдуарда его нет? В суде его не предъявят?

– Она пересылала его магическим способом, – продолжал Хивел. – Мы этому помешали. Однако нам нужно знать, кому она его пересылала, кто принес бы его в суд.

– Вы помешали?.. О боги, Дик. Я не… Я хочу сказать, извини меня.

Ричард начал было говорить. Хивел тронул его за плечо, и он умолк.

Кларенс ошалело озирался.

– Пересылала… вы хотите сказать, колдуну?

– Скорее всего. Возможно, колдуну-астрологу.

Кларенс замер.

– Стейси. – Он покачал головой. – Но Стейси казнили.

– Джон Стейси из Оксфорда? – спросил Хивел.

Кларенс кивнул.

– Его казнили?

Снова кивок.

– Вы были в отъезде, – сказал Ричард. – В прошлом мае доктора Стейси, и жреца Тота из его колледжа, и Кларенсова приближенного Тома Бердетта арестовали по обвинению, что они злоумышляли против Эдуарда посредством магии. Чтобы их осудить, Эдуард собрал высокую комиссию – десяток баронов и пяток графов. Что говорит о величии правосудия.

– Том был невиновен, – сказал Джордж. – Он письменно мне в этом присягнул.

Ричард заметил сухо:

– И чтобы зачитать лордам его присягу, из всех англичан ты выбрал того, кто зачитывал обвинения Генриха против нас в год, когда Генрих узурпировал наш трон.

– Он был… философ, – беспомощно пробормотал Джордж. – Он просто сказал что думал.

Хивел спросил тихо:

– Эдуард велел вынести обвинительный вердикт?

– Да, – хрипло ответил Ричард. – Думаю, велел. Разумеется, это было через месяц после того, как Джордж велел вытащить из постели ту женщину, Твинхоу, и повесил ее за рекордное для правосудия время.

Кларенс левой рукой ухватил за рукав Хивела, правой – Глостера.

– Вас здесь не было, когда умерла Изабелла, – почти рыдая, проговорил он. – Она просто лежала, не могла двинуться, не могла поднять руку… а когда я поцеловал ее, то ощутил в ее дыхании вкус яда. Оно пахло плодами, а она не ела плодов. Она умирала так долго… в таких муках… Может быть, я повредился в уме; если вы так скажете, я не буду спорить. – Он закрыл глаза, и слезы покатились по щекам. – Теперь мне страшно, Дик. Я потерял и королевство, и Бел, и вообще все. Преблагая Венера, мне страшно. – Он посмотрел на брата, крепче стиснул Ричардов рукав и криво улыбнулся. – Ты же знаешь, Эдуард получит своей вердикт и без этого дурацкого документа. Но… спасибо, Дик.

Глостер не говорил, не двигался, не моргал. Потом он повернулся к Хивелу, сказал: «Я позову Саймона», вырвал у Джорджа свой рукав и вышел из каземата.

Хивел и Ричард выступили из Тауэра в ясный, холодный январский день. Из города плыли звуки музыки и веселья; там праздновали свадьбу малолетнего Йорка.

– Думаете, все-таки доктор Стейси? – спросил Ричард.

– Не знаю. Людовик, безусловно, должен был слышать про суд, но из этого не следует, что слышала Маргарита.

– Могли ли они отправить документ покойнику?

– В любое правильно подготовленное место, независимо от того, есть там кто-нибудь или нет. – Хивел покачал головой. – На самом деле я ищу того, за кого меня приняла Маргарита. В ту ночь полная луна сияла над всей Британией; можно было начать поиски и отсюда.

Ричард не смотрел на него.

– Может, он и впрямь повредился в уме от смерти Бел, – с жаром сказал герцог. – Как вы знаете, она была сестрой моей Анни… может, он и впрямь повредился в уме. Однако его уже не спасти. Что вы думаете, Передир, колдун? Что могли бы Эдуард, Джордж и я совершить? Если бы держались вместе, я хочу сказать.

Хивел сказал:

– Я не хотел заставлять вас лгать тогда.

– Я все решил сам, – сказал Ричард. – Я всегда гадал, как бы это было… если бы брат меня любил.

Цинтия Риччи видела Лондонский пантеон из окна своей комнаты на верхнем этаже Бейнардского замка. В отличие от других пантеонов, какие ей доводилось видеть, это было не единое здание, посвященное всем богам, а сотня с лишним отдельных храмов. Каждые несколько лет, сказала герцогиня Сесилия, какой-нибудь знатный человек или богатый купец пристраивал новое капище божеству, которого почитал, даже если у этой веры уже был алтарь, запущенный или в устарелом стиле. Итогом была мешанина архитектур и материалов, огромный священный лабиринт арок, клуатров и устремленных в небеса башен. По словам Дими, пещера митраистов располагалась в другом месте, но где именно, было тайной.

Цинтия наблюдала, как придворные после свадьбы выходят из аполлониума с его сияющим куполом. Рога, барабаны и дудки были слышны даже отсюда. Она отложила щетку для волос и отпила холодного чаю с медом. Рядом с чашкой лежал нетронутый кусок хлеба, масло на нем прогоркло.

Позади скрипнула дверь. Цинтия обернулась с чашкой в руках.

Вошел Грегор. Он, как всегда, был одет в светлое – в мантию, наброшенную поверх белой льняной рубахи с расстегнутым воротом.

– Если вы задернете занавески, – сказал он, – я смогу снять очки.

Цинтия задернула тяжелые оконные занавеси. Грегор снял очки в металлической оправе, потер уши и переносицу.

– Danke sehr[48]. Они такая обуза. – Он сел, вздохнул. – Все обуза, не правда ли? Жизнь – обуза.

– Что-то случилось? – рассеянно спросила Цинтия.

Грегор покосился на прикроватный столик, на хлеб с маслом.

– Вижу, вы знаете, как бывает, когда еда не в радость. Я тоже это знаю, и очень хорошо. Куриная кровь. Свиная кровь. Кухонные отбросы не развивают утонченный вкус.

Цинтия глянула на чай у себя в чашке. Поставила ее на стол.

– Вы говорили мне…

– Я много что говорю. По большей части это правда. Вот, например, правда: жить лучше, чем умереть. Das Leben ist lieblich[49]. Вы – врачевательница, фройляйн доктор, разве вы не согласны, что жизнь лучше смерти?

Цинтия встала:

– Грегор, вы здоровы?

– Здоров? Ja, ’bin ganz wohl[50]. Никакая болезнь ко мне не пристанет, никакой яд меня не возьмет. Я буду жить долго… Кто знает, как долго. Однако скажите, фройляйн доктор, что проку жить долго, если вкус жизни утрачен? Кто захочет жить вечно, питаясь свиной кровью?

Цинтия покосилась на свою врачебную сумку в дальнем конце комнаты. Грегор проследил ее взгляд, улыбнулся. Потом встал и пошел к Цинтии. Та неуверенно шагнула вбок. Грегор взял с ночного столика нож, лежавший рядом с хлебом, и сдавил в пальцах. Стальное лезвие пошло волнами. «Ах», – проговорил Грегор. На его указательном пальце выступила тонкая полоска бледно-розовой крови. Он опустил палец в чашку, поболтал и осушил ее до дна.

Цинтия сказала:

– Я…

– Да? Вы сказали, что знаете как, но сумеете ли?

– …закричу. Я… сумею… закричать.

Она стояла, напряженная, как струна, только губы и кончики пальцев чуть-чуть дрожали.

– Но кто услышит? Все или на свадьбе, или в тюрьме. Мы в полном одиночестве. – Его голос стал очень мягким. – Не в этом ли беда? Мы оба одиноки.

Она самую малость расслабилась и сказала медленно:

– У меня в сумке… есть… перья. Я могу вам помочь, Грегор. Я врач. Вы больны, вот и всё.

– Далеко не всё. Даже если вы намерены предложить мне перо, а не скальпель…

Цинтия отвела глаза.

– …думаете, мне нужно это? Голод лишь затихает на время. Я знаю. Я не всегда пил кровь из свиней и кур.

Грегор глянул на темнеющее окно, погладил занавеску.

– Город – невозможное место для таких, как я. Слишком много стен, слишком много света, слишком много скученных людей. Как будто тебя душит еда. – Он покачал головой. – Слыхали про такую северную страну, Шотландию? Говорят, там люди живут далеко друг от друга. Путник исчезает в горах, и тому могут быть тысячи причин. Я слышал, там холодно, но мне холод не страшен. И шотландцы восхищаются силой.

Он взял погнутый нож, снова сжал. Лезвие с резким звуком переломилось. Цинтия задрожала, но тут же поборола себя.

Она сказала:

– Я встречала многих людей с хроническими болезнями. – Голос у нее вновь был совершенно спокойным. – У всех у них бывают тяжелые дни, дни отчаяния. Почему бы вам не…

– Замечательное слово, «хронический». Оно означает «временной». Болезнь времени, совершенно верно. – Он произнес с жаром: – Единственная беда, что человек столь долгое время одинок.

Он белой рукой нежно коснулся ее белой щеки.

– Грегор, вам лучше уйти в вашу комнату, – сказала Цинтия с еле сдерживаемой яростью. – Вам следует отдохнуть. Это врачебный совет.

Он опустил руку.

– Быть может, это не единственная беда… Когда очень силен, ничто, взятое силой, не имеет ценности. Кровь бессловесных зверей. Не думайте того, что сейчас думаете. Я этого не сделаю. Я терпелив. У меня есть время ждать.

Он надел очки, запахнул мантию и вышел.

Цинтия некоторое время стояла неподвижно, потом ее затрясло. Она медленно осела на пол. Она не кричала, не плакала, только дышала ровно и глубоко. Потом ногой оттолкнула половинки сломанного ножа под кровать и выругалась по-латыни.

Когда Грегор спустился в обеденный зал, герцогиня Сесилия пила чай и читала Мэлори. Она молча подняла глаза от книги.

– Не могу обещать, что она поедет в Уэльс, – сказал Грегор, – но вряд ли она поедет в Шотландию.

Герцогиня кивнула:

– Все ли с вами хорошо, доктор фон Байерн?

– Со мной все хорошо. Хотя, пока я с ней говорил… – Он рассмеялся безрадостным смехом. – Вообще-то со мной все в порядке. Как я вам говорил, мне и прежде случалось устраивать такой… спектакль. Разумеется, это не чистое притворство. Я и впрямь голодный зверь. Однако на сей раз причина была значимей голода… Да, я уверен, что со мной все в порядке.

Герцогиня улыбнулась и перевернула страницу.

Грегор сказал:

– Миледи… почему вы были уверены, что доктор меня отвергнет? Другие… не отвергали.

Сесилия ответила:

– Вы не лишены привлекательности. А Хивел мудрее обычных мудрецов, однако кое-чего он не видит. Некоторое время назад вы сказали, что Цинтия бы вас убила, посягни вы на нее. И это правда. Она не пустой сосуд, который нужно наполнить, она – рыцарь, которому нужен подвиг. – Герцогиня помолчала, разглядывая иллюстрацию в книге: два участника турнира скачут навстречу друг другу. – Вот почему ей надо ехать с Хивелом: есть подвиги получше военных.

Перед парламентом Эдуард предстал в более мрачном великолепии, чем накануне в храме. Львы и солнце сверкали на кроваво-красном бархате, король сидел не в луче света и не улыбался, читая билль:

– «Однако сказанный герцог лишь исполнялся все большей злобой день ото дня…»

– С этим я соглашусь, – сказал Ричард Хивелу.

– «…твердо вознамерился всесовершенно уничтожить короля и отнять у него наследство…»

– Всесовершенно уничтожить – это как?

– «…под лживейшим и нечестивейшим предлогом, какой только можно измыслить, облыжно провозглашая, как изустно, так и письменно, будто государь наш король – плод незаконной связи…»

Герцогиня Сесилия прошептала:

– Это подарочек мне, Эдуард? Мы с твоим отцом обсуждали эти сплетни… в постели.

Герцогиня похлопала Цинтию по руке. Та слабо, отрешенно улыбнулась.

– «И сверх того, сказанный герцог получил документ за печатью короля Гарри Шестого…»

Хивел закрыл глаза. Дими уставился на короля. Ричард улыбнулся.

– «За каковые преступления король, по совету и с согласия лордов духовных и светских…»

Ричард сказал:

– Никогда не убивай брата без одобрения богов.

– «…а также палаты общин…»

– И ее особенно.

– «…утверждает и повелевает сказанного Георга, герцога Кларенса, осудить за государственную измену и навеки лишить его и его наследников всех званий, поместий, чинов и герцогского титула…»

Ричард пробормотал:

– И еще одно. Скажи что-нибудь, Джордж, разрази тебя гром. Назови его жирным недоумком. Что он теперь тебе сделает?

Джордж стоял перед судом в полном молчании.

– «…и всех его имений и достояния».

Удар молотка, и билль стал законом.

Димитрий спросил:

– Как в Англии казнят принцев крови?

– Моему отцу отрубили голову, – сказал Ричард, – но вряд ли Эдуард захочет такой зрелищной казни. – Он глянул через зал на Кларенса, который по-прежнему стоял без движения. – Наверное, надо спросить самого Джорджа.

Цинтия протянула конюху-ирландцу свою врачебную сумку, которую тот приторочил к седлу; все остальное было уже погружено.

Димитрий сказал:

– Я слышал, Уэльс прекрасен. Надеюсь, он вам понравится.

Он протянул руку. Цинтия пожала ее и сказала:

– Счастливо оставаться, Димитрий. Да хранит вас Минерва.

Она обняла Дими и коснулась щекой его щеки.

– Берегите себя, дорогая, – сказала Сесилия. – И берегите Передира; он старше, чем утверждает.

Они обнялись. Потом герцогиня добавила:

– Будьте осмотрительны, дорогая, и я тоже буду осмотрительна.

Она что-то вложила Цинтии в руку. Это была серебряная сова. Цинтия подняла взгляд, мотнула было головой, однако герцогиня зажала ее пальцы вокруг медальона.

– Считайте, что я одолжила ее вам на время. До вашего следующего приезда.

– Жаль, что вы не едете со мной, – сказал Ричард Хивелу. – Нам нужно целительство, да и магия не повредила бы.

– Надеюсь, вам не понадобится слишком много целительства, – ответил Хивел, – а магия вредит всегда.

Ричард повернулся к Димитрию:

– Видите? Он по-прежнему так со мной говорит. Доброй дороги и общества, Передир. Добрых дней и снов, доктор Риччи.

Димитрий подсадил Цинтию на лошадь, Хивел медленно забрался в седло.

Грегор – он был в плаще поверх туго подпоясанной мантии, солнце отражалось в его очках – протянул руку и задержал в воздухе, не пытаясь коснуться Цинтии. Несколько мгновений все было тихо и неподвижно, только шелестел ветер.

Цинтия вложила ладонь в руку Грегора, тот поцеловал ее и отпустил.

Она сказала:

– Я ведь увижу вас, Грегор… когда вы вернетесь из Шотландии?

– А вы вернетесь из Уэльса.

Конюхи отдали всадникам поводья, и Хивел с Цинтией поехали прочь от дома, по Темз-стрит к Олд-Динс-лейн, где повернули и пропали из виду.

Дими сказал:

– Думаю, вы должны были это сделать. До ее отъезда.

Грегор молча смотрел вдоль улицы.

– В последние дни я боялся, что мы найдем вас с ее кинжалом в сердце.

Грегор ответил:

– Вот этого я не боялся ничуть.

В комнатке под Кровавой башней не было окон, и свечи не рассеивали мрак. Спертый воздух пропах по́том и винными парами.

Внутри было тесно. С Ричардом Плантагенетом, герцогом Глостерским, пришли Димитрий Дука, Грегор фон Байерн и сэр Джеймс Тирелл, приближенный Ричарда, который должен был ехать с ним на Север.

Еще здесь были двое в кожаных фартуках и грубых льняных рубахах, залитых красным вином. Они только что внесли седьмого человека, который лежал теперь на дощатом столе: Джордж Плантагенет, осужденный государственный изменник, мертвый.

Тело Джорджа насквозь вымокло в крепком красном вине под названием мальвазия; он лежал в луже этого вина, оно текло у него из носа и ушей, сочилось из бороды и волос. Оно насквозь пропитало бурый балахон. Однако нога покойника была в кожаной туфле, другая – босая.

Ричард тронул Джорджа за щеку. Открытые глаза смотрели сквозь алую пленку.

– Евойная светлость, почитай, и не дергался, сэр, – сказал один из мужчин в фартуке. – У меня, грит, будет мечта ненасытной утробы, вина хошь залейся.

– Мы бы не смеялись, – добавил другой, – да евойная светлость так хотел. Евойная покойная светлость, то исть.

– Хорошо. – Ричард отцепил от пояса мешочек с монетами и поставил рядом с головой Джорджа.

Первый сказал:

– Он просил кой-чего вашей светлости передать, ежели позволите.

Ричард по-прежнему смотрел в лицо брату.

– Да?

– Он сказал, что не винит вашу светлость.

Ричард повернулся к Тиреллу:

– Ладно, с этим всё, – и вышел из комнаты, сопровождаемый живыми.

У выхода лежали каменные плиты и стояло корыто с раствором. Мужчины в фартуках сняли пропитанные вином рубахи, бросили их в комнату и принялись мешать раствор.

– И ежели вашей светлости угодно…

Ричард сказал:

– Вам заплачено за две работы. Вестниками вас не нанимали.

Ричард, Тирелл, Дими и Грегор пошли по коридору. Они слышали, как позади двое работников крадут из комнатки свечи.

Когда они вышли наружу, под черное беззвездное и безлунное небо, Ричард негромко хохотнул.

– Вам нехорошо, сэр? – спросил Тирелл и попытался взять герцога под руку.

Ричард оттолкнул его.

– Мне прекрасно, Джеймс. Ну же, Джеймс, смейся, Джордж этого хотел, я только сейчас понял. Сегодня ночью Джордж отпустил последнюю свою шутку насчет Эдуарда, и, как всегда бывает с лучшими злыми шутками, мишень ничего не поймет. «Мечта ненасытной утробы». В то время как король Эдуард за обедом сует два пальца в рот, чтобы обжираться вдвойне.

Вскоре его одинокий смех затих. Когда они выходили из двора, он вдруг ударил кулаком в каменную стену и крикнул:

– Хоть кто-нибудь из вас читает истории?

– Истории, ваша светлость? – спросил Дими.

– Ну знаете. Исторические книги. У моей матери есть, думаю, все они, сколько их написано. И… в каждой истории про братьев, один убивал остальных. Итак. Джордж умер. Однако в историях всегда есть какой-то смысл.

Ричард помотал головой, будто прогоняя винные пары. По-прежнему зло, но уже не так громко, он сказал:

– В этом клятом Лондоне мне больше делать нечего. Я готов ехать.

Он повернулся к Дими и Грегору:

– Поедете со мной гонять шотландцев? Это не приносит славы и губит душу, но, клянусь Псом, другой войны у нас нет. И плата хорошая. – Он улыбнулся без тени веселья. – Я знаю, потому что я и плачу.

Дими покосился на Тирелла, который молча стоял рядом, потом с открытым ртом, будто только что разгадал некую загадку, повернулся к Грегору. Грегор снял очки, и белки его глаз поблескивали в темноте.

Четверо двинулись по улице, распевая на четырех языках песни о крови и огне.

Глава 8

Вниз

Они подняли вепря в йоркширских снегах.

Старый зверь, сказал кто-то, матерый, с седой щетиной. Они застигли его, когда он выкапывал коренья из промерзшей земли. Трем собакам схватка стоила жизни, один всадник расшибся, упав с лошади, один из загонщиков был тяжело ранен. Теперь выжлецы с лаем носились в чаще, взметая снег, лучники прилаживали стрелы на тетиву, копья кололи бесцветное небо. Рожок заливался без всякий разумной причины.

Димитрий подумал, что недоумку с рожком не место в Ричардовой коннице; взгляд на брезгливо скривившегося сэра Джеймса Тирелла подтвердил догадку. В свите каждого большого человека, не важно, кто он и где, всегда найдется несколько таких; Дими это знал, даже не особо задумываясь.

Но, боги, охота здесь хороша!

Лай впереди сделался громче. Всадники перешептывались. Внезапно справа вылетел Ричард в развевающемся плаще, копье из белого ясеня смотрело в небо, как штандарт или перун в деснице громовержца. Он сидел на сильной белой кобыле по имени Серри. Ричард глянул на Дими и Тирелла, затем рукой, держащей поводья, сделал им знак и поскакал дальше. Оба последовали за ним.

Тирелл назвал своего коня Паломидом; это был гнедой мерин грозного вида и скверного нрава, особенно в отсутствие хозяина – конюхи боялись его до дрожи. Димитрию Ричард отдал белую кобылу, похожую на его собственную. Впрочем, Дими знал, что «отдал» – неправильное слово. Олвен, равно как кров и стол в доме Глостера, входила в число того, что причитается наемнику и за что он должен платить службой. Ничего большего не подразумевалось и не ожидалось.

Они обогнали других охотников; миновали загонщика, который сперва вздрогнул от неожиданности, потом узнал их и помахал шляпой. Ехали очень тихо; снег приглушал стук копыт, листья не шуршали.

Впереди был бугор ярдов десять в длину и ярда два-три высотой; за ним летел снег. Слышались лай, треск, фырканье. По сигналу Ричарда Тирелл свернул вправо, Ричард и Дими – влево; все срезали и перескочили через края бугра.

Собаки окружили вепря у его лежки. Вокруг были кусты и камни. Даже голые зимние ветки и черные средь снега камни служили каким-никаким укрытием. Значит, охотники были правы, подумал Дими: зверь старый, умный, опасный. Собак они уже различали, вепря – нет.

И тут Дими его увидел: зверь выбросил серую голову вперед, и длинный клык вспорол псу брюхо. Кровь брызнула во все стороны. Пес взвыл скорее от изумления, чем от боли.

Вепрь был огромный, почти белый, как будто камни, кусты и грязный снег отрастили клыки и наполнились яростью. Дими глянул на Ричарда, на геральдического Белого Вепря, украшающего герцогскую грудь. Лицо Глостера было решительно и сурово, щеки раскраснелись от мороза.

Псы бросались на зверя, хватая зубами шкуру, твердую, словно усаженный металлическими бляхами кожаный доспех. Чья кровь брызгала – их или вепря, – было не разобрать. Следующую собаку клык поразил в горло, и она заскулила, булькая и захлебываясь кровью.

Ричард оскалился. Молча, не сделав спутникам знака, он выставил копье и пустил Белую Серри рысью.

Тирелл озабоченно свел брови, однако сохранял спокойствие. Он кивнул Дими, и они поскакали за Ричардом.

Ричард крикнул собакам, и те бросились врассыпную. Вепрь, словно выражая презрение, бросил им вслед убитую суку. Ричард опустил копье, целя в горло.

Серая голова мотнулась, наконечник скользнул по коже, рассек бок, отскочил. Вепрь взревел, фыркнул, ринулся вперед, метя Серри в ноги.

Ричард поворотил лошадь и ударил копьем наотмашь. Наконечник почти не рассек кожу, но замедлил вепря. Зверь и человек отпрянули в разные стороны. Герцог ударил снова, и на сей раз острие вошло глубоко в мясо. Вепрь рванул в сторону, силясь освободиться, Ричард всем телом налег на древко.

Тирелл ударил с другого бока, копье вошло по самую крестовину. Он повернул древко, как рычаг; клыки взметнулись вверх, морда задралась в небо, блеснула светлая кожа под горлом.

Дими вонзил туда копье. Хлынула кровь. Хряк завизжал. Все трое всадников держали его, налегая на древки, пока он не закрыл глаза и не перестал дергаться.

Другие охотники скакали к ним. Паж на вершине бугра над лежкой закричал было «ура».

– Тихо! – рявкнул Дими, не думая.

Все умолкли.

Вепрь вновь поднялся, сопротивляясь. Три копья по-прежнему держали его. Паж смотрел в изумлении. Лучники и копейщики замерли. Ричард сказал: «Притворство не спасет тебя, сэр Кабан», – спокойно, без злорадства.

Наконец зверь рухнул наземь, теперь уже окончательно, и паж смог-таки издать своей победный вопль, который подхватили другие охотники.

Ричард оперся на копье, будто внезапно обессилев, и сказал Димитрию:

– Голова ваша, капитан, если желаете.

Герцог улыбался рассеянно, Тирелл – более определенно.

– Спасибо, ваша светлость.

Дими спешился и вытащил длинный меч. Кромсать пришлось долго, но наконец голова упала и перекатилась на побуревшем снегу. Дими вытер меч, отметив зарубины, которые добрый восточный клинок оставил на шейных позвонках; убрал меч в ножны. Затем поднял уродливый трофей – он весил добрых фунтов тридцать – и забросил на переднюю луку седла. Олвен недовольно заржала.

Ричард сказал:

– Вот это воин! Кто еще согласился бы ехать домой с такой громадиной на коленях?

Все засмеялись и захлопали. Ричард чуть заметно кивнул Дими и сказал гораздо тише:

– Хайре, милес.

«Радуйся, воин»; не столь уж необычное или редкое обращение одного собрата по мистериям к другому. Оба они имели ранг воина, по разным обстоятельствам, но по одной причине – слишком много других дел.

Однако странно было услышать это от герцога именно сейчас, и когда они ехали обратно в Миддлгем, Дими перевел взгляд с головы одного Белого Вепря на другого и вспомнил слова герцогини Сесилии о сыне: она гадала, что у него на уме.

После смерти герцога Кларенса они уехали из Лондона в Ноттингем, городок, над которым высился замок на голой скале. У замка была одинокая высокая башня; Ричард сознался, что питает «почти нездоровую» любовь к ее верхней комнате, к виду на крепость, город и Шервудский лес, раскинувшийся на двести квадратных миль.

Две недели Ричард выслушивал доклады бейлифов и сборщиков налогов, вершил суд, вешал браконьеров, стреляющих дичь его брата. Был странный, запутанный случай браконьера, которого схватили в зеленом наряде и с пером малиновки-робина на шляпе; на шее у него висело на ленте яйцо малиновки. Во всяком случае, лесники сказали, что он браконьер, а сам арестованный молчал.

Ричард объяснил Дими, что вскоре после восшествия Эдуарда на престол некий Робин-Исправь-Всё поднял на севере мятеж.

– Вы, конечно, знаете про Робин Гуда…

– Нет, ваша светлость.

– Нет? Так вот, это дюжий йомен, который объявляется в трудную годину, дабы стрелять из лука в дурных королей-Плантагенетов, пока их добрые родичи в отлучке. Если ему не удается пустить стрелу в нас лично, он вымещает свои обиды на наших оленях.

– Так этот малый мятежник, ваша светлость?

Ричард задумался.

– Исправь-Всё был почтенным джентльменом по фамилии Коньерс, а мой безгранично честолюбивый тесть Уориком нанял его устроить беспорядки. Но, разумеется, они оба мертвы. – Он тронул рукоять кинжала. – А равно Генрих Безмозглый и Львиное Сердце. Так что я не знаю, кто этот малый.

Так что они подвергли браконьера допросу, немного его пожгли, а затем порвали на дыбе, но так никаких ответов и не добились.

– Не понимаю, – сказал Ричард, вертя в пальцах голубое яйцо малиновки. – За оленей мы бы его просто повесили. Зачем обычному вору притворяться кем-то бо́льшим?

Он собрался было раздавить пустую скорлупку, но передумал и бережно положил ее на стол. В тот же день они двинулись на север.

Мрачная громада Миддлгемского замка являла собой скопление зданий, выстроенных в те времена, когда замки еще возводились для обороны, но уже с некоторой заботой об удобстве. Два центральных четырехэтажных строения имели почти сто футов в длину и пятьдесят в ширину; вертикальные стены радовали глаз (хотя Грегор и выразил профессиональные сомнения), двускатные свинцовые крыши топорщились фронтонами, черные, как ночь, в сером свете пасмурного дня.

То был срединный оплот Невилльских земель, той их части, на которой женился Ричард. Теперь он жил здесь с женой и сыном.

Когда охотники въезжали в ворота – лошади фыркали, люди кашляли, псы лаяли с неуемной бессмысленной энергией, свойственной собакам и детям, – из внутреннего двора донеслось громкое раскатистое бум и взвился дым.

Димитрий поднял взгляд. Грегор фон Байерн стоял рядом с бронзовым цилиндром, установленным на каменной плите. Из цилиндра шел дым, однако не верилось, что нечто столь маленькое произвело такой грохот. Грегор чертил мелом на доске, тоже производя неожиданно громкий и крайне неприятный звук. Он был в тяжелом плаще, широкополой шляпе и замшевых перчатках. Последнее время Грегор одевался тепло. Дими гадал, многие ли в замке знают, что среди них поселился Ариманов змей. Он уже не удивлялся тому, что может таиться среди людей.

Голову вепря положили на блюдо и трижды торжественно обнесли вкруг высокого сводчатого зала; менестрель с хорошим голосом, скверно подыгрывая себе на лютне, спел стихи о кабаньей охоте из «Гавейна». Кто-то предложил в духе поэмы поднести голову тому, кто оставался в замке, а взамен потребовать то, что он сегодня добыл.

Грегор уставился по водруженный перед ним поднос. «Не лакомая ль снедь?»[51] – подумал Дими. Он попытался вспомнить, кто предложил игру, и гадал, зачем кому-то нужно разоблачать вампиров за ужином.

Грегор медленно встал. С сильнейшим немецким акцентом он изрек:

– Сегодня я проводил Zersprungsdrückprüfungs… ach, das bedeu tet[52] взрывное испытание на сжатие… в модели орудия…

Он извлек из рукава мантии листки с заметками.

Раздались крики: «Чистый выигрыш!» и «А вы чего ждали, поцелуя?» Грегор сел. Дими успокоился.

Вепрь, увы, при всем своем великолепии как зрелища оказался никудышным яством. Жесткое грубое мясо жевалось с трудом, пришлось запивать его большим количеством пива и вина, так что ужин закончили рано и в изрядном подпитии.

Дими пошел на конюшню. Месяц проглядывал в разрывы облаков. Джеймс Тирелл обихаживал Паломида, но при появлении Дими кивнул ему и вышел. Конюхи глянули на лошадь Тирелла, на Димитрия и как будто разом вспомнили, что у них есть важные дела где-то еще.

Дими погладил Олвен гриву. Она тихонько заржала. Паломид стоял тихо. Серри вроде бы спала.

– Она вам по сердцу, не правда ли? – Ричард стоял в дверях, держа жестяной фонарь. – Я это понял сразу, как вы ее увидели.

– У меня в детстве была белая кобыла, – ответил Дими.

– Вот как? Счастливый ворон. Я о такой мечтал. У всех великих рыцарей, про которых я читал в исторических книгах, были белые кони. Белые жеребцы, говорилось в книгах, но я даже тогда не был настолько наивен. Боги, как же я хотел снежно-белую лошадь!

Слова эти удивили Димитрия. Отец подарил ему Луну, как только убедился, что сын готов о ней заботиться; неужто английские лорды отказывают своим сыновьям в такой малости?

Наконец он спросил:

– А вы не могли ее получить?

Вопрос был невежливый, однако он по опыту знал, что наемникам обычно прощают грубоватую простоту.

Ричард глянул на Белую Серри в стойле и улыбнулся.

– Мог бы получить, если бы попросил. Как-никак, я был герцогский сын. И тут-то и была загвоздка. Из тех же книг, из которых узнал про белых лошадей, я усвоил мысль, что как герцогский сын не должен просить, чего хочу. Понятно ли это хоть в какой-то мере?

Дими подумал было рассказать Ричарду часть собственной истории… кем был его отец и каким тот был. Однако сказал лишь:

– Мне это понятно, ваша светлость.

Ричард рассмеялся.

– Я забыл, вы тоже знакомы с Передиром. Расскажите как-нибудь, что вас свело. – Он перестал смеяться. – Хочешь ли ты ее получить, брат-милес?

Дими понимал, что ему предлагают не лошадь – вернее, что лошадь – наименьшая часть сделки. Ричард просил ни много ни мало присягнуть ему на верность. Принеся клятву, Димитрий станет вассалом Ричарда; он не сможет наняться на службу к другому и должен будет покоряться сеньору, покуда один из них не умрет или не совершит некое немыслимое предательство. За это герцог Ричард будет кормить его, одевать, вооружать и защищать по закону – каковым законом был на Севере сам Ричард.

Дими хотелось спросить, почему. Ричард решителен, даже своенравен; Дими видел это в Лондоне, в подземелье Ноттингемского замка, на кабаньей охоте. И Дими чувствовал, что если спросить о причине, предложение отменится и больше не повторится; все останется, как сейчас, когда ничего больше не подразумевается и не ожидается.

Выбор за ним, но выбор этот окончательный и должен быть сделан сейчас.

Второй раз в жизни Димитрий Дука ощутил, как он слаб, как сиротлив.

– Она прекрасна, – ответил он, – и я почту за честь ею владеть.

– Что ж, – сказал Ричард, глядя себе под ноги, – договорились.

Дими ждал. Он не чувствовал ни сожалений об утраченной свободе, ни радости от того, что теперь у него есть господин и покровитель. Как будто ничего не произошло.

Ричард повторил: «Что ж» и умолк, как будто тоже чего-то ждал, а оно не случилось. Потом глянул на Олвен, сказал:

– У вашей белой лошади было имя?

– Я звал ее Луной.

– Можете звать так эту, если хотите… вряд ли лошадям до́роги их имена.

– Это было очень давно, ваша светлость.

– Хм? Ах да, конечно. Как пожелаете. – Ричард подошел к стойлу Серри, долго смотрел на нее, затем сказал: – Что ж. Анни наверняка меня ждет. Обеты, сами понимаете. – Он улыбнулся. – Доброй ночи, брат.

Без званий. Только одно слово.

– Доброй ночи, милорд.

И вновь короткая пауза, затем рассеянный кивок. Герцог вышел.

Димитрий похлопал Олвен, погладил ее гриву, потом задул фонарь и вышел из конюшни. Облака разошлись, месяц ярко озарял стены и снег, призрачно подсвечивал свинцовые скаты. Дими кивнул скучающему привратнику, вошел в дом и поднялся по лестнице.

Наверху он чуть не налетел на Грегора. Инженер был в плаще с капюшоном. Одной рукой в перчатке он держал бумаги, другой – что-то похожее на оружие, однако это оказался лишь бронзовый квадрант, обмотанный шнурком со свинцовым отвесом.

– Ах, Дими, извините, – сказал Грегор. – Я хотел поблагодарить вас за обед.

– Что? – Дими не был уверен, что умеет различать сарказм в тихом голосе Грегора.

– Это была не говядина. Она не сочилась кровью.

– А… Куда вы идете?

– Проверить измерения одной из Halbkulverins[53]. – Грегор удобнее взял бумаги. – У нас было студенческое присловье, что если ночью вдруг усомнился в результатах, надо проверить сразу, иначе Heinzelmännchen – домовые – к утру их изменят.

– Вы же не верите в…

– Не верю. Но иногда так случается. Так что мы проверяем. Там очень холодно?

– Довольно холодно. А вам не все ли равно? – Это было сказано с укором, без всякого его желания.

Грегор невозмутимо ответил:

– Да, я не чувствую холода. Однако он вреден моему телу. И порой я бываю в настроении заботиться о себе. Доктор сказал мне… – Он склонил голову набок, разглядывая Дими. – Нет, мой друг. Не Fräulein Doktor. А теперь я откланяюсь. Доброй ночи.

Грегор прошел мимо него и начал бесшумно спускаться по лестнице.

Димитрий глянул на стену. Здесь висела шпалера, изображающая бой норманнов и саксов, очередная клятая шпалера, на которой одни люди убивали других и непонятно даже, кто побеждает. Он гадал, что произошло между итальянкой и фон Байерном, хотя понимал, что думать об этом не след.

Дими беседовал с ней, просто так, без определенной цели, и пытался свернуть разговор к добрым старым временам; он внезапно понял, что никогда не видел ее счастливой. Он рассказывал о друзьях детства, своей конной когорте, их приключениях, его белой красавице Луне.

А она внезапно залепила ему пощечину и выбежала из комнаты.

Он ничего не понял. И за все время ни разу не видел ее улыбки.

Дими отвернулся от шпалеры и пошел спать, думая, что у вампира теперь есть его пушки, а у герцога – его вассалы, но до настоящих сражений все равно может пройти не одна неделя.

Димитрий и Тирелл проехали со своими конными отрядами половину Аннандейла, по другую сторону шотландской границы, преследуя угонщиков скота. То была долгая погоня в сентябрьском тумане по гористым приграничным краям, впереди ехали разведчики на случай более чем возможной засады, однако преследуемых задерживала их четвероногая добыча, и на мягкой земле следы читались отчетливо. Несколько раз Дими вроде бы слышал мычание, далекое и как будто призрачное. Видимо, звук чудился ему в шуме ветра. Только холод и туман были реальными. Они, и люди впереди.

В тумане показалось светлое пятно – там что-то горело. Дими тихо свистнул, и его люди подъехали ближе. Сбоку донесся ответ Тирелла – совиное уханье. Отряды разъехались, чтобы взять шотландцев в клещи. Предстояла конная стычка, недостойная зваться сражением: кто-то будет ранен, скотокрады разбегутся. Англичане вернутся домой со скотом и несколькими ранеными шотландцами, чтобы было кого вздернуть на виселице. Потом шотландцы в отместку сожгут английскую деревню, если прежде англичане не сожгут шотландскую, и так снова и снова. Такова пограничная война.

Дими постоянно напоминал себе, что другой войны у них нет.

Он и его отряд поравнялись с огнем, за которым в тумане разгоралась бледная заря. Как Димитрий и ожидал, горели набросанные поперек дороги ветки: беглецы хотели замедлить преследователей и дать арьергарду немного света, чтобы перестрелять как можно больше врагов.

Чего он не ожидал увидеть, так это множество трупов.

– Вы… вы думаете, они притворяются, сэр?

Спрашивал Беннет, паж, который полгода и одну войну назад кричал «ура» над поверженным вепрем. Первый мыслью Дими было цыкнуть на него, однако он только сказал «нет» и шагом поехал вперед. По дальнюю сторону озаренного огнем пространства что-то двигалось: Тирелл приближался с другого бока.

Они поставили дозорных и принялись изучать место побоища. Мертвыми лежали восемнадцать человек, семь лошадей и корова. Некоторых сразили стрелы из арбалета, но большинство было убито огнестрельным оружием. На земле валялись несколько оторванных рук и голова. Тирелл прихватил из полосы огня головню и посветил в лицо трупа. Дими услышал, как Беннет ойкнул и отошел в сторону – сблевать не на глазах у старших.

У всех убитых кожа была рассечена до кости двумя разрезами под прямым углом. У большинства кровь не шла – мертвые не кровоточат, – но у нескольких она еще недавно текла.

Дими никогда прежде не видел, чтобы врагов уродовали таким способом. Он встал на колени рядом с ближайшим трупом, полагая, что это английский пленник, брошенный у них на пути. Об этом он и сказал Тиреллу.

– Нет, сэр. Они шотландцы, как и те, кто их порешил. – Тирелл пнул тело сапогом. – Это угонщики, за которыми мы гнались всю ночь. Они бы не ехали так быстро, если б знали, что знают теперь.

– Вы хотите сказать, они угодили в засаду?

– Легче, чем самим скакать в Англию за говядиной и лошадьми.

– Кто, во имя Пса?

– Маккавеи, – ответил Тирелл и сплюнул. – Изгои. Они живут в холмах и порой спускаются оттуда, жгут храм бога, которого не любят – а они их всех ненавидят, кроме собственного.

– Так они иудеи?

– Нет. Назареи. Иешиты.

Внезапно Дими понял, что означают надрезы: крест.

– Юлианова доктрина гласит, что ни одна вера… – Дими осекся, видя гневные взгляды Тирелла и других, чувствуя себя вдвойне чужеземцем. Он даже не знал толком, что собирался сказать дальше.

Тирелл отбросил горящую ветку в сторону.

– Не мы сделали их изгоями, – сказал он и добавил громче: – Поехали, ребята, они больше не наша забота, что коровы, что покойники.

Пока они садились на коней, солнце пыталось растопить туман и преуспело лишь отчасти.

В сумерках при фонаре Димитрий убивал деревяшку. В рубахе и чулках, он кружил, присматриваясь и примериваясь к столбу, потом плавным движением отсекал кусок дерева. По большей части он попадал туда, куда метил, и мог более или менее решить, насколько ему это важно. Его излюбленным приемом было нанести две зарубки крест-накрест, но сегодня душа к этому не лежала.

– Вы хорошо орудуете острием, – заметил Ричард, подходя сзади. – Это итальянский стиль?

– Отчасти… милорд, – запыхавшись, выговорил Дими.

– Однако меч у вас немецкий.

Дими обеими руками поднял клинок; свет блеснул на широком лезвии.

– Я упражняюсь с ним, потому что он тяжелее.

– А… разумно. Я никогда не видел такого стиля, как ваш. В нем есть немецкий тяжелый замах и при том итальянская хирургия…

– Это просто помесь разных стилей, милорд, немного от того, немного от другого.

– Я не хотел вас обидеть. – В тоне Ричарда сквозило удивление. – Хирургия всего лишь слово, я не думал назвать вас кровопускателем… Есть история про старого Джона Талбота, когда тот подавлял ирландский мятеж. Король Гарри Пятый сказал: «Джон, вы слышали? Вас называют мясником». И Талбот ответил: «Слышал, сэр, и если б те, кто так говорит, хоть раз сами рубили свиную тушу, они произносили бы это слово с бо́льшим уважением»… Ах, брат. Сегодня у герцога Глостера язык без костей. Сперва я неудачно вас обозвал, теперь завел речь о мятежах.

– Вы ничуть меня не обидели, ваша светлость.

– Однако я сболтнул лишку… – Ричард глянул в сторону дома, где они расположились на неделю; в окнах горел яркий свет. – Я вышел, потому что хотел поговорить с кем-нибудь, кто не напомнит мне ни о доме, ни о Шотландии… Понимаете, я тоскую по Анни.

– Естественно, милорд.

– Что естественно? Естественно, что я тоскую по Анни после трех месяцев разлуки? Да, естественно, я тоскую. В том-то, наверное, все и дело, что тоскуешь, когда не можешь к ней прикоснуться? Расставаться с ней… это как уходить на бой, зная, что тебя могут убить, но я если останусь жив, то снова будет она… Вот что я скажу, брат, лучшая персидская шлюха не сравнится с женщиной, по которой тоскуешь.

Чтобы хоть что-нибудь ответить, Дими сказал:

– Вы ее любите, ваше светлость.

– Видимо, я это сказал. Да. Правда. И не просто правда, а истинная правда. – Он скрестил мощные руки на груди, покачал головой. – У меня были забавы… и ребенок-другой от них… но с тех пор – ни разу. Вы же мне не верите, да?

Это было не обвинение, и все равно Дими ответил:

– Разумеется, я вам верю, милорд.

– Анни тоже не поверила бы, поэтому я никогда ей не говорил, но это… это… правда. Я сказал, оно как идти в бой… будь другая, я бы как будто знал, что не могу умереть в бою. Вы поймете: если не можешь погибнуть, а только убиваешь других, пока не устанет рука, это не бой. Просто поденная работа. Думаю, вы это понимаете лучше других.

– Да, – ответил Дими, радуясь, что наконец понял хотя бы отчасти.

– У брата Эдуарда жена, три любовницы и еще отец весть сколько утешительниц на час… так это не война, а шелкоторговля.

– Вы советуете мне жениться, милорд? – сказал Дими, вспоминая миддлгемскую судомойку, думая горько, как у него перехватило дух от слов про итальянскую хирургию.

Ричард с открытым ртом резко повернулся к Димитрию:

– Что?! Нет, нет и нет. Ничего такого я вам не советую – вам присоветуешь, а вы и послушаетесь.

Он отвернулся в темноту,

– Я хотел сказать, что мы с вами оба счастливцы и оба должны быть в силах хранить верность. – Он вновь повернулся к Дими. – Песьи зубы, капитан Дука, у вас кровь хлещет.

Димитрий глянул на свою ладонь. Там, где он, сам того не заметив, стиснул в руке клинок, алел глубокий порез.

Олвен тяжело дышала в ноябрьском воздухе, когда Дими въезжал в ворота Миддлгемского замка. Дими оставил ее в конюшне, едва похлопав на прощание, и прошел через двор, почти не видя ничего вокруг. Девушка метнулась прочь с его глаз, судомойка… он забыл ее имя. После его возвращения с Севера она была готова ему угодить, а он не смог. И теперь она вообразила, что, если проболтается, он ее убьет.

Димитрий не помнил, правда ли ей это сказал. Наверное, правда. Он на миг сбился с шага, поняв, что, возможно, говорил со всей искренностью.

В доме стояла непривычная тишина. Тяжелые занавеси на окнах были задернуты, в каминах жарко пылал огонь, в лампах горело ароматическое масло, добавляя воздуху если не свежести, то по крайней мере приятности. Повара ставили на столы подогретое вино и роскошные яства – мясо, запеченное в форме павлинов и слонов, чтобы скрыть тот факт, что это опять солонина. В замке и впрямь было очень уютно. Однако здесь не устраивали псовой охоты.

У Димитрия было чувство, будто дым и напряжение скопились в его голове, и она вот-вот взорвется. Он видел суровые зимы в Альпах, хуже этой, но там было куда поехать, чем себя занять. Ему еще не случалось провести целую холодную зиму в доме, и он ощущал растущую ненависть.

Однако вассал не вправе ненавидеть дом своего сеньора.

– Димитрий. – То был Ричард, с Грегором и двумя приближенными. Тирелла с ними не было. – Идемте. Из Эдинбурга прибыл человек. Он проделал весь путь пешком, и нам стоит выслушать его новости, пока он не замерз до смерти.

Они прошли в помещение поменьше. Тирелл наливал бренди щуплому человечку, который сидел у камина, одетый в бедное платье, почти лохмотья. Шпион, конечно, подумал Дими. Никто не проделает такой путь из сердца Шотландии в мороз и снег с обычными известиями.

– Оттаяли, Колин? – спросил Ричард.

– Более или менее, спасибо, ваша светлость. – Он говорил с сильным шотландским акцентом, но быстро и четко. – Герцог Олбани в Эдинбургском замке, заточен по приказу короля.

– Хеймдалль не устережет этого человека, – сказал Ричард и добавил: – Зачем Олбани вернулся?

– Привез предложение датского короля, ваша светлость. Король Яков женится на сестре датского короля, а в приданое за ней дадут Оркнейские острова. Олбани станет губернатором Островов и, возможно, адмиралом Северного моря.

– А возможно, и больше, английских же кораблей станет меньше. Однако вы сказали, он в темнице. Якову не понравилось предложение брата?

Колин ответил без улыбки:

– Скорее ему не понравилась миледи Дания. Но безопасности ради он посадил обоих братьев под замок. Олбани по-прежнему в Эдинбурге, а Джон Мар умер.

Ричард повертел на пальце кольцо, сказал тихо:

– Как?

– У него была лихорадка, ему отворили кровь и выпустили слишком много. Так говорят, и я в это верю. Яков не склонен к тайным убийствам.

Колин говорил ровным тоном, однако Дими заметил, как напряглись плечи Ричарда. Глостер сказал:

– А в Шотландии еще есть бароны, которые хотели бы видеть Олбани королем вместо Якова?

– Я бы сказал, больше прежнего, сэр, поскольку Яков пренебрегает ими и окружил себя новыми людьми. Однако они тихи, как никогда, разумеется.

– Как в могиле, немудрено. – Ричард взял кубок с бренди. – Насколько стары ваши новости, Колин?

– Судно герцога бросило якорь двадцать дней назад, пятнадцать дней он в каземате. Мара нет уже двенадцать дней. Будь я вороном, прилетел бы скорее.

– Вы и так принеслись как на крыльях. Я забираю назад слово «стары», Колин.

Шпион чуть заметно улыбнулся, и Димитрий узнал нечто давно забытое – острую гордость, которая скрывалась за этой улыбкой.

Прежде чем заговорить, Дими сосчитал до пяти, чтобы не брякнуть необдуманно и не запнуться. Потом сказал спокойно:

– Я его для вас вызволю, ваша светлость.

Ричард обернулся:

– Один отряд Эдинбургский замок не возьмет, а войну мы ради Александра Стюарта затевать не будем.

– Не отряд. Я один. И Колин, если он покажет мне дорогу. – Говоря, Дими уже выстраивал в голове план действий.

– Вы такое делали? – с жаром спросил Ричард, гладя рукоять кинжала.

– Да, – сказал Дими, а про себя подумал: «С детства». – Не только шотландцы совершают набеги.

Приближенные одобрительно засмеялись, Ричард кивнул. Шпион Колин криво улыбнулся и сказал весело:

– А что, если вас схватят, а я не припомню, что с вами знаком?

Дими понимал, что сейчас пришел его час. Знал ли старый валлийский колдун, что так все и будет?

– Откуда вам меня знать? – спросил он на чудовищном английском с акцентом греческого рыбака. – Я из Восточной Империи, и все, что я говорю, еще бо́льшая ложь.

Колин расхохотался. Ричард очень тихо проговорил:

– Отлично сказано, брат, отлично.

Первым делом Димитрий увидел гору – мрачную громаду, увенчанную снежной шапкой, от которой по склонам сбегала белая бахрома. Сбоку от вершины вздымался каменный бугор, словно голова припавшего к земле зверя.

День клонился к вечеру. Солнце затянули стально-серые клочковатые облака. Снег не слепил белизной, голые камни не чернели. Они были лишь темными и светлыми пятнами на сером.

– Некоторые называют ее Львом, – заметил Колин, проследив взгляд Димитрия, – и у митраистов где-то в ней пещера. А вершина – Трон Артура.

– Король Артур разве правил здесь?

– А вы не знаете? Артур был шотландцем. – Колин вроде не имел обыкновения лгать, но, с другой стороны, он был профессиональным шпионом. – А это дорога к Замковой скале.

Эдинбургский замок являл собой россыпь безыскусных каменных коробок с единственной высокой башней; склоны обрывались почти отвесно, единственный доступный подъем защищали утыканные зубцами стены, одна из которых щетинилась рядом бронзовых пушек. Выстрел любой из этих кулеврин разорвет человека на куски; Дими видел такое с близкого расстояния.

Взглядом осаждающего он отметил участки льда и рыхлого снега, присмотрелся к тому, как совершают обход дозорные. Даже сейчас, в дневной тишине, они были начеку, что ввиду намеченной цели не сулило ничего доброго. Зато их тяжелая одежда и латы – мех, кожа, металл – могли стать помехой в случае погони, хотя Дими и надеялся, что до погони не дойдет.

Колин сказал:

– Да, неприступный оплот. Все менее неприступное бароны давно сожгли. – Ну что, войдем как коварные гости?

Стражник спросил: «Кто идет?» Они с товарищем скрестили копья, преграждая путь. На обоих были латные куртки из наклепанных на кожу стальных пластин (Дими подумал, что такой доспех может отразить пулю, летящую по касательной) и большие шлемы с прорезью для глаз. У первого стражника на шее висел серебряный амулет, который Дими поначалу принял за перевернутый латинский крест иешитов, потом узнал молот Тора.

– Это Инвер Драм[54], вот кто! – крикнул Колин. – И давай, отпирай скорее, а то он замерз и надо плеснуть в него виски.

– А ты кто? – бесцеремонно спросил стражник у Дими.

– Меня зовут Гектор. Я капитан…

Оба стражника вытаращились на него.

– Он не англичанин, – перебил Колин. – Вы что, болваны, по его речи не слышите? Капитан – итальянец, недавно с тамошних денежных войн, а больше вам, дуракам, знать не положено. Впустите нас.

Стражников ответ, по всей видимости, устроил, и они посторонились. Колин и Димитрий поставили лошадей в конюшню у основания склона. Дими приехал на гнедом мерине. Олвен он оставил в Миддлгеме. Белые лошади слишком хорошо запоминаются, к тому же был риск, что из Эдинбургского замка надо будет выбираться как-то иначе.

На холм вела крутая лестница; ширина – по ней могли свободно идти двое – позволяла без труда оборонять ее от любого числа напирающих снизу. Окованную железом дверь украшало рельефное изображение льва.

Внутри было темно, дымно и шумно, много знамен, оружия и темного железа, но никакой позолоты и очень мало стекла. Отсутствовали и обычные усадебные приятности вроде часов, зеркал и карликов. Мебель была тяжелая, угловатая.

В большом зале, куда они вошли, царило веселье: здесь ели, пили, разговаривали и покушались на чужое целомудрие. Из-за крохотных окон было очень душно, тьма в верхних углах словно притаилась, дожидаясь случая напрыгнуть и поглотить. Собаки – маленькие жилистые терьеры – выпрашивали еду, два сокола встряхивались, недовольные путами и клобучками.

– Инвер Дра-ам!

К ним протискивался рыжебородый верзила на полторы головы выше Колина и в два раза его толще. На поясе у него опасно раскачивался широкий меч с корзинчатой гардой. Он заговорил с Колином на шотландском, в котором Дими не разбирал ни единого слова.

Внезапно ему сделалось не по себе. Он стоял в золотом итальянском бархате, с тонким дамасским клинком среди этих людей в шерстяном платье, вооруженных шотландскими палашами, и выдавал себя за… за кого-то другого. Ему вспомнился Колин в Миддлгеме – шпион так же естественно смотрелся тогда крестьянином, как теперь – бароном.

Вернулся Колин:

– Нам отчасти повезло. Все хотят говорить про Олбани, а поскольку короля нет, никто не сдерживает язык. И это даст нам предлог уйти, когда пожелаем. Сможете еще чуть-чуть сами о себе позаботиться?

– Да, – спокойно ответил Дими, гадая, должен ли почувствовать досаду.

– Хорошо. – Колин отвел его в уголок и растворился среди мужчин и женщин, которые все были выше его ростом.

Дими остался подпирать стену. За месяцы на границе он выучил несколько шотландских слов, к тому же тут многие знали английский. Кто-то сунул ему в руки оловянную кружку, что избавило от необходимости поддерживать разговор. Кружка была доверху полна ядреным виски; Дими отхлебывал помаленьку, радуясь, что заранее свел знакомство с этим пойлом – дня на похмелье их план не предполагал.

Он был здесь не такой, как все, и не мог затеряться в толпе, а Колин мог. Фокус, разумеется, в том, чтобы не привлекать к себе внимания. Дими вспомнил недавних знакомцев, владеющих искусством притворства: фон Байерн скрывал свою болезнь, Передир – фальшивый глаз и магию; даже доктор Риччи обладала этим талантом. А Димитрий Дука, которому грозила вся мощь Византийской империи, просто подался в солдаты и пропал из виду. И внезапно пришла уверенность. Он отхлебнул виски, почувствовал вкус дыма и огня.

– Гектор!

Первой мыслью Дими было не обернуться, но он вовремя одумался.

– Гектор, frére lupin![55] Как, во имя смерти, ты тут очутился?

– Жорж. Рад встрече, – соврал Дими, думая про себя, что это не что-то невозможное. Просто очень маловероятное невезение.

С эльзасским наемником Жоржем де Марцем он вместе воевал в Италии несколько лет назад. Сейчас на Жорже была кольчуга поверх кожаной куртки и шерстяной плащ; грудь украшала золотая молния на цепи. Дими вспомнил, что Жорж, добрый боец, всегда почитал богов смерти; немудрено, что здесь он избрал себе покровителем Одина.

Жорж сказал:

– Последний раз, когда я о тебе слышал, ты направлялся в Милан. Но теперь с ним кончено, да?

– Да, все кончено. – Дими пытался сообразить, не привлекает ли их французская речь излишнего внимания.

– А теперь ты здесь. Не нужно слышать воронье карканье, чтобы понять, к чему это. Как скоро, Гектор?

– Что? – Дими пытался высмотреть в толпе Колина.

– Война с Англией. Я приехал сюда ради нее, как ты, конечно, сам догадался, ты же наслышан о старых счетах моего отца с Джоном Хоквудом. Глупо, да, но ничего не попишешь, семейная традиция. И вот я добираюсь сюда через ад и преисподнюю, не говоря уж про Англию, а эти люди говорят, войны не будет. Я тебе скажу: они просто набивают цену. Seigneur le Mort[56], ну они здесь и скряги! Знаешь, что в этом нужнике, который они зовут дворцом, нет мало-мальски сносного вина? Скупердяи хуже швейцарцев.

Кто-то тронул Дими за рукав. Он обернулся с излишней поспешностью.

– Идемте, капитан, – сказал Колин. – Я предложу вам больше, чем этот человек.

– Видишь? – крикнул Жорж вдогонку Дими. – Денежки у них есть, но пока не припугнешь, не раскошелятся.

Дими вслед за Колином прошел темными пустыми коридорами – не столько длинными, сколько запутанными, – до порога комнаты, освещенной одним лишь камином. Двое вооруженных людей играли перед огнем в шахматы, третий сидел на стуле перед закрытой дверью и, возможно, дремал. Из-под двери пробивался свет. Колин сделал знак. Они с Дими бесшумно двинулись прочь, в обход главного зала, и довольно скоро, никем не замеченные, вышли наружу.

Уже почти стемнело, луны и звезд не было. Колин указал на центральную башню замка: квадратный столб с шестью этажами окон. Светились нижнее и верхнее.

– Башня Давида, – сказал Колин. – Я показал вам нижний этаж. Олбани на верхнем.

– Выход только через ту освещенную комнату.

– Да.

Дими целую минуту смотрел на башню, словно не замечая нетерпения своего спутника. Внезапно на камни упал кирпично-красный отсвет – это разошлись облака на западном краю неба. И в тот же миг на шпиле башни блеснула как будто алая молния.

– Что, во имя смерти… – тихо проговорил Дими, едва осознав, что божится по-французски.

– Да, – сказал Колин. – Это возможность.

– Это больше чем возможность, – сказал Дими, – это практически закон осадной войны: позднейшие архитекторы всегда добавляют что-то, ослабляющее оборону. Большие окна, водосточные трубы, нужники, постоянные мосты вместо подъемных…

Они были в эдинбургском доме Колина. Из окна спальни на втором этаже открывался вид на замок, и они провели там почти всю ночь, то споря о планах, то расхаживая по комнате, то глядя в окно. На столе лежало снаряжение, которое Грегор фон Байерн спешно приготовил им перед отъездом.

– Вы уверены, что француз не опасен? – спросил Колин в первый раз больше чем за час.

– Что ему известно такого, чего не знали бы все? Он даже помнит меня под нужным именем.

– Я не знаю, что у других людей в голове. Я шпион, не колдун. А шпион знает, что все, человеку известное, можно из него вытянуть.

Дими вспомнил ноттингемского браконьера и хотел было возразить, но сказал только:

– Жорж тут ни при чем.

– Как скажете. – Колин выглянул наружу. – Почти рассвело. Пора спать.

Он задернул занавеску.

Димитрий убрал снаряжение фон Байерна в заплечный мешок и поставил подальше от камина. Потом задул лампу и лег спать. Во сне он совершал набеги на замки и дважды просыпался, но по крайней мере не кричал по-французски, что Колин наверняка истолковал бы превратно.

Колин сказал:

– Похоже, будет снег.

– Надеюсь, вы говорите это нам на удачу, – сказал Дими, но и он чувствовал перемену в воздухе. – Вы же не предлагаете подождать? Если будет метель, тут все обледенеет.

– Я ничего не предлагаю. Снег, заметающий следы, будет для нас удачей. Никогда не упускай своего счастья, говорят даны. Увидите Олбани, спросите, привез ли он с собой датского счастья.

Дими мгновение молчал.

– Не знаете ли вы, говорит герцог по-французски?

Колин поднял взгляд:

– Если не говорит, это мелкое нарушение придворного этикета. А что?

– Я подумал… мне не следует обращаться к нему по-английски, пока мы не окажемся далеко отсюда. Чтобы, если мы не уедем далеко, он думал, будто я из… ну, вы понимаете. Может ли он знать греческий?

– Александр – не самый ученый из братьев. Увы. Хотя мысль неплоха.

Дими не был уверен, что согласен. Он вновь готов был притворяться, во всяком случае, выдавать себя за притворщика.

В ворота замка они въехали без труда. Вопрос и ответ были те же, что вчера, только стражник спросил, отчего Инвер Драм не прихватил заодно итальянок. Дими улыбнулся; гарнизон, верящий в загадочных далеких женщин. Наемники знают, что все не так. Улыбка Дими померкла.

Они поставили лошадей в конюшню и заодно глянули, есть ли здесь другие оседланные кони. Неподалеку стояли буланый красавец и гнедая под дамским седлом.

– Поедет на любой, – пробормотал Колин.

Они двинулись к замку, но Дими проскользнул в боковую дверь.

Он прошел по склону к основанию башни. Ветер хлопал полами плаща. Дими снял его, расстелил на земле, вогнал язычок пряжки в промерзшую почву, чтобы не унесло. Под плащом у него был кожаный дублет, черные шерстяные штаны и рубаха, сапоги с мягкими подошвами и заплечный мешок. Из мешка он достал толстые кожаные перчатки с пластинчатыми стальными наладонниками, какими мечники хватают вражеский клинок. Дими надел их и зубами затянул шнурки на запястьях.

На верхушке башни, почти в тридцати ярдах от земли, блестел металл. То был молот Тора высотой почти в человеческий рост, из посеребренного железа, установленный, чтобы притягивать молнии согласно натурфилософической теории. Сплетенная медная проволока шла от серебряного молота вниз по стене и уходила в землю у самых ног Дими; через каждые несколько футов ее удерживали вбитые в кладку железные штыри.

Он вспомнил бочки на крышах, неохраняемые пожарные выходы и мысленно поклялся в том маловероятном случае, если когда-нибудь будет строить себе дом, и близко не подпускать к чертежам никого из натурфилософов.

Дими зажал стальным наладонником проволочный канат и потянул, чуть оторвавшись от земли; у каната была небольшая слабина, как он и надеялся, но, как он тоже надеялся, совсем небольшая. Он уперся ступней и коленом в камень, потянулся вверх другой рукой.

Железные штыри были тонкие и ржавые. Дими сперва думал, что канат местами обледенел, потом увидел, что медная проволока сплавилась. Значит, притягивание молний все же не совсем выдумка.

Он тяжело дышал, руки болели. Ему думалось, что канат будет как оплетенная проволокой рукоять меча, но нет, держать оказалось трудно. Вниз Дими не глядел, только вверх, и видел над собой еще четыре этажа. Три темных окна, потом светлое. Падать тридцать футов. Отдыхать, держась за канат, было так же больно, как лезть. Он перехватил руки, вздохнул, подтянулся.

Легкие и горло саднило. Воздух был очень холодный, хотя башня и загораживала от ветра. Дими вроде бы различил вскрик, но нет – это просто кровь стучала в ушах. Два темных окна, одно светлое.

Перехватить руки, подтянуться, следя, чтобы нога не соскользнула. Колени мешают ужасно. Упереться ногой в штырь – тот жалом впился в пятку. Теперь не отдохнешь. Удержать равновесие, при том что заплечный мешок тянет назад (буквально тянет, словно чья-то рука силится оторвать его от стены). Одно темное окно.

Довериться наладонным пластинам, не боясь, что канат порвется (а одна прядь рвется, норовя зацепить лямку), откачнуться на ладонь, отодвинуть проволоку, подтянуться.

Освещенное окно в шаге от него.

В тот миг, когда Дими повернулся, ветер сменил направление и бросил в лицо снег – холодный и жалящий.

В светлом окне колыхнулась тьма.

Быстрее мысли Дими потянулся к оконной решетке, пока занавеска не задвинулась.

И выпустил канат.

Локоть, подбородок, грудь ударились о холодную стену, пальцы левой руки – не вся ладонь – сомкнулись на железных прутьях. Дими вскинул правую руку – наугад, пальцы уже теряли чувствительность – ухватился за решетку, подтянулся…

Окно было небольшое, но за счет толщины стены в нише перед решеткой можно было примоститься на половине зада, пропустив левую руку сквозь прутья, и уронить голову на вздымающую грудь…

Занавеска снова колыхнулась.

– Кто вы, во имя Хель? – спросил герцог, но спросил тихо.

Димитрий повернулся, все еще придумывая, что сказать. И тут он увидел клеймо у Олбани на лбу, и в тот же миг пришло решение.

Набрав в грудь воздуха, Дими произнес на классической латыни:

– Огненная колесница понесет тебя к Олимпу в кружении вихря; ты освободишься.

И показал клеймо у себя на запястье.

Александр Стюарт уставился на него, затем кивнул. Дими ответил кивком, потянулся себе за спину и вытащил из заплечного мешка моток веревки. Протянул ее конец через окно, указал на потолочную балку. Олбани улыбнулся, взял веревку, встал на стул и начал привязывать ее к балке.

Дими вновь сунул руку в мешок и достал металлический цилиндр в несколько дюймов толщиной и в пядь длиной, а также тонкий и длинный металлический стержень. Частично задернул занавеску, чтобы свет оставался, но его силуэт не был заметен. Положил цилиндр между прутьями решетки, продел стержень в гнездо и принялся вращать. Цилиндр удлинился и скоро уже стоял враспор. Затем прутья начали гнуться. Через несколько мгновений они с тихим скрежетом выскочили из пазов.

Димитрий передал Олбани остальной моток веревки и попытался жестами объяснить, что делать дальше, но Александр просто кивнул и обвязался веревкой вокруг пояса. Дими тоже кивнул и пролез в комнату.

Он быстро огляделся, отметив про себя, что видал тюрьмы и похуже. Олбани залез на подоконник и спиной вперед протиснулся в окно. Димитрий смотрел, как он спускается, раскачиваясь на весу, но ловко и, что важнее, довольно быстро. Герцог коснулся ногами земли и отвязал от себя веревку.

Димитрий обернулся ею и вылез в окно. Оттолкнулся от стены, почувствовал жар веревки руками и торсом. Одним махом он пролетел мимо окон, вдоль которых полз раньше: темное, темное, темное, темное…

Светлое и в нем стоящий человек.

Дими упал на землю плашмя, продолжая смотреть вверх на окно. В сапоге у него был нож, утяжеленный для метания, но попасть надо было с одного броска, при том что кидаешь снизу и на противнике латы. Лучше выждать, надеясь, что их не заметили.

Тень двинулась прочь от окна. Занавеска закрыла свет. Дими встал, вытащил из сапога нож и перерезал веревку. Можно было не бояться, что их видели; человек, который намерен позвать стражу, не задергивает занавеску.

Олбани стоял в тени у стены. Дими на миг задумался о шотландцах, строивших замок, – играли ли их сыновья в рыцарей-и-колдунов среди этих стен? Он подобрал с земли черный плащ, встряхнул от снега и с легким придворным поклоном вручил герцогу. Они вместе двинулись к конюшне.

Мальчишка-конюх играл в головоломку из скрученных гвоздей для подков. Он поднял взгляд и тут же опустил. Потом вновь уставился на вошедших.

– Милорд…

Покуда Дими тянулся к седельной суме, Олбани отбросил капюшон и глянул мальчику в лицо.

– Да, малый, это везенье, – сказал он и что-то быстро добавил по-шотландски.

Мальчик очень серьезно кивнул, опустил голову и сложил руки.

Дими ударил его за ухом рукоятью кинжала, ненавидя себя, молясь Ворону, чтобы удар не оказался чересчур сильным.

– Нельзя было без этого? – сердито спросил Олбани.

Дими, не обращая на него внимания, развязал холщовый мешок, который достал из седельной сумы. Герцог повторил вопрос по-латыни. Дими вытащил из мешка деревянный ящичек. Все бока ящичка были иссверлены дырками. С одной стороны был маленький бронзовый механизм с колесиком и пружиной: оружейный замок без спускового крючка, но с привязанной бечевкой.

– Machina infernalis[57], – просто сказал он.

Олбани оглядел конюшню, спокойных лошадей в денниках, бесчувственного мальчика на усыпанном соломой полу. Лицо у него омрачилось, но он кивнул.

Они вынесли мальчика на крытую лестницу, как раз когда по ней спускался Колин. Олбани вздрогнул, но Дими тронул его за плечо. Тут Димитрий увидел кровь у Колина на манжете.

– Это другого человека; он за нами не последует, – небрежно заметил Колин, проследив его взгляд. – Добрый вечер, ваша светлость.

Они вернулись в конюшню. Дими поставил ящичек на пол и навалил вокруг соломы. Бечевку от замка он протянул к двери и взвел пружину.

Олбани сел на буланого. Тот забил копытом и закусил удила, но герцог погладил его и успокоил. Потом завернулся в черный плащ и опустил капюшон. Все трое выехали из конюшни.

– Что-то вы сегодня рано домой собрались! – проорал стражник, перекрикивая ветер.

Привратников, по всему, больше занимал начавшийся снег, чем трое всадников.

– Сегодня у нас другие дела, – сказал Колин и добавил несколько слов по-шотландски. Их Дими знал, да и в любом случае всякий солдат понял бы, о чем речь.

Они миновали ворота, оставили позади сверкающие жерла пушек и легким галопом понеслись вниз по склону. Ветер ревел, как морской прибой, осыпая их ледяными брызгами.

Оранжевая вспышка полыхнула неожиданно ярко; Дими чудилось, что он за три сотни ярдов ощутил ее жар. Грегор сказал, что применил для машины греческий состав, однако Тертуллиан никогда не показывал Дими ничего столь мощного и компактного.

И вновь в его мыслях Тертуллиан ушел, предоставив ему исполнять долг. Теперь надо было скакать прочь, пока не вернулись другие призраки прошлого.

Взметнулись пламя и дым, падающий снег заискрился оранжевым.

– А теперь, ваша светлость, – говорил Колин, – в Берик, будто за нами гонится Хель, ибо так оно и есть.

Они покрыли половину из шестидесяти миль, отделяющих их от Берика и Англии, и провели ночь в сарае; крестьянин знал Колина, хотя называл шпиона мистером Блэром и не спросил имена его спутников или по какому делу они едут. Он угостил их виски, ключевой водой и холодным пирогом с зайчатиной, и все это было восхитительно.

В углу сеновала, на котором они ночевали, была дверца, которая вроде бы вела в никуда; когда герцог уснул, Дими, взяв фонарь, открыл дверцу и тут же захлопнул при виде блеснувшего в лунном свете алтарного креста.

– Удивлены, капитан? – Колин отхлебнул виски, отломил еще кусок пирога. – Как Инвер Драм может быть шотландским бароном, хотя у него донельзя мало овец, так мистер Блэр может быть маккавеем.

Димитрий кивнул и сел на сено.

Колин глянул на спящего герцога и подлил себе еще немного виски.

– И все это будет без малейшей пользы, как только мы пересечем границу. Случалось вам сжигать за собой мосты, капитан?

Дими кивнул.

– Что ж, лучше сжечь их самому, чем это сделают другие.

Дими снова кивнул и почти сразу провалился в сон.

Когда трое всадников въезжали в Берик, над дорогой висел морской туман. Окна замка ярко светились, бросая во все стороны столбы желтого света, знамя герцога Глостерского колыхалось в сыром воздухе. Оно неприятно напомнило Дими огненную машину фон Байерна.

– Рад вновь приветствовать тебя в Англии, Александр. Ты извинишь мне упорство, с которым я называю Берик Англией?

– Ричард… Я так и подумал, что за этим стоишь ты. Нет, я не могу оспаривать твое право быть здесь… сегодня так точно не мог бы, даже если бы хотел. – Он улыбнулся. – А Берик – дорогостоящая любовница, не правда ли?

Ричард с внезапным недовольством буркнул: «Да уж». Потом глянул Олбани в глаза:

– Это то, что нам предстоит обсудить.

– Между тобой и мной… и Эдуардом?

– И Эдуардом, – спокойно ответил Ричард. – Однако прежде всего тебя ждет чистая одежда и горячая еда.

Олбани вздохнул.

– Но еще прежде, Ричард… – Он кивнул в сторону Димитрия. – Кто этот брат, который со мной не разговаривает?

Ричард на миг удивился, потом ухмыльнулся и ответил:

– Это, брат leo, miles Димитрий, мой вассал. Если он не говорит, значит, долг велит ему молчать. Тут у меня сомнений нет.

Дими сказал: «Спасибо, милорд», благодаря не только за похвалу, хотя она как солнцем озарила его душу. И это солнце прогнало наконец алезийских призраков.

Олбани провели в замок. Ричард спросил:

– Как там бароны, Колин? Если Олбани вернется с армией, чью сторону они примут?

Димитрий удивился, но для Колина, по всему, вопрос неожиданностью не стал.

– Король Яков возвысил слишком много купцов в ущерб баронам. Они уже высматривают место повыше, где вздернуть королевских советников. Мышам осталось лишь решить, кто из них привесит колокольчик на шею кошке. И кого посадить на трон.

– Даже если его посадят туда англичане?

– Для тех, кто сажает на трон и свергает королей, все армии на одно лицо.

Ричард сухо рассмеялся.

– Что ж, полагаю, я это заслужил. А теперь идите переоденьтесь, мы не конину будем есть.

Колин поклонился и ушел.

Ричард сказал Димитрию:

– Эту фразу он получил от моего тестя. Как я получил самого Колина. Насколько я понимаю, он был шпионом всю жизнь.

– Что он будет делать теперь, милорд?

– А? Фу ты, пропасть, вы правы. – Ричард поглядел в ту сторону, куда ушел Колин. – Наверное, он понимает, что когда-нибудь это кончится. И лучше английский пенсион, чем шотландская дыба, не правда ли? Что ж, чего вы ждете? Вы такой же потный, как Колин, а это и ваш праздник.

Димитрий первым сменил платье и спустился в пиршественный зал. Вместе со всеми остальными он ждал Олбани и Колина; суп остыл. Наконец Дими встал и сказал: «Милорд…» Ричард кивнул. Дими взбежал по лестнице, прыгая через три ступеньки.

Он постучал к Олбани. Дверь распахнулась. Герцог сидел перед камином, одетый в чистое. Глаза его были открыты и не моргали.

Дими подошел, коснулся его плеча. Олбани жалобно вскрикнул и рухнул с кресла, прижимая руку к животу. Кровь, хлынувшая на пол, в свете камина казалась черной. Губы герцога беззвучно шевелились.

– Зови врачей! – крикнул Дими изумленному слуге, пробежал по коридору и пинком распахнул дверь.

Колин, или Инвер Драм, или Блэр, или кто он там был, сидел почти в точности как перед тем герцог, и на мгновение Дими подумал, что ошибся и где-то в доме бродит неведомый убийца… но тут шпион повернул голову, мрачно глянул на Димитрия и повертел в руках окровавленный кинжал.

– Почему? – спросил Дими. – Почему сейчас?

– Потому что теперь мы в Англии, – ответил Колин. – Шотландцы решат, что их отважный Олбани сбежал к вам, а вы его убили, желая угодить Якову. Войну с Шотландией вы еще можете получить, а можете не получить, но союза точно не получите. Фу ты, до чего ж приятно хоть раз сказать чистую правду. – Он вновь посмотрел на кинжал. – Жаль, ваш французский друг не пожелал сказать о вас правды. – Он тронул манжету. – Остался бы жив.

Димитрий метнулся вперед, отбил кинжал. Колин подставил ему ногу; оба упали. Призраки вернулись: Лукиан, наставляющий Дими, как его убить. Вытаскивая собственный кинжал, Дими понял: Колин ждет, что его убьют. И не нанес удар.

– Кому вы служите? – заорал Дими.

Шпион торжествующе улыбнулся:

– Этого вы не узнаете никогда.

Он взмахнул пальцами раз, а затем второй, поперек: иешитский знак. Дими повернул голову. Колин сомкнул пальцы на рукояти кинжала.

Дими ударил его в сердце: точно, без промаха. Он хорошо умел убивать. Потому-то у него и не будет ничего своего, кроме лошади и кинжала, потому-то Цинтия Риччи всегда будет от него отворачиваться: потому что он хорошо умеет убивать, убивать, убивать, так хорошо, что никогда не останется без работы.

Димитрий оттолкнулся от мертвеца и сел в обжигающем жаре у камина.

Когда он наконец поднял голову, в дверях стоял Ричард. На нем была кираса и торопливо прицепленный меч; в руке он держал пистоль.

– Умер? – спросил Ричард.

– Да, милорд.

Извинений просить было бесполезно, как Ричарду следовало понимать.

Видимо, герцог и впрямь понял.

– Вашей вины тут нет. Он знал, что будет, если его возьмут живым.

– А герцог Александр, милорд?

– Умирает, как врачу хватило честности признать. Полагаю, вы видели раны в живот.

Дими подумал, что еще один призрак из его воспоминаний не вернулся, но не мог высказать мысль вслух, даже чтоб от нее избавиться.

И вновь это сделал за него Ричард.

– Доктор фон Байерн. Если пригласить его сюда… поделится ли он своим бессмертием?

– Не знаю, ваша светлость. Но…

Ричард как-то сказал, что он верен долгу, и Дими хотел выполнить свой долг, но не был уверен, что ясно видит путь.

– …но хотел бы брат-лев этого дара?

Ричард скривился, будто речь о факторе, который он даже не рассматривал.

– Разумеется, вы правы. Чего ради мы бы его спасли? Самые дикие бароны не пожелают его королем в таком состоянии. Нет. Пусть змей остается голодным. – Он улыбнулся. – И только подумать, сколько жизней спасено, теперь, когда войны не будет.

Ричард повернулся и ушел.

У Дими неудержимо затряслись руки. Он увидел свой долг, обрел себя, а затем, в мгновение ока, не исполнил одно и утратил второе.

Глава 9

Поперек

– Какой-то уж слишком жалкий замок, – заметила Цинтия.

Хивел сказал:

– Это просто башня. Вокруг была норманнская крепость, но ее снесли…

– Кто снес? – глухо спросила она.

– Человек по имени Оуэн Глендур, – ответил Хивел.

Цинтия не стала выспрашивать подробности; он был ей за это признателен.

Они ехали на север по речной долине. Справа высилась заснеженная Минидд-Троэд, слева местность походила на исполинские оборонительные сооружения. Река, недавно вскрывшаяся ото льда, была рвом, Талибонтский лес, еще по-зимнему хрустальный, фантастическим частоколом окружал горы под названием Бреконские маяки, крепостную стену в полмили высотой.

– Эта Гваун-Рудд. А высокая седловидная гора дальше – Пен-и-Ван[58].

– А как зовется место, куда мы едем? – спросила Цинтия.

– Ллангорс. Думаю, мы пробудем там несколько дней.

– Как скажете. – Она подняла взгляд. Солнце только-только перевалило через полдень, легкие белые облака ослепительно сияли. Она вновь повернулась к Хивелу: – Как, вы сказали, оно называется?

Он видел, что глаза ее подернуты дымкой.

– Ллангорс.

– Может, за несколько дней я научусь это выговаривать, – сказала Цинтия, однако голос звучал механически, и она не улыбалась.

Ллангорс бурлил суетой; люди тащили по улицам доски и ткань для навесов, да и одеты все были не по-будничному. Хивел наблюдал за Цинтией, но она не обращала внимания.

Они остановились перед гостиницей с вывеской, изображавшей замок, до половины ушедший в воду. Хивел заплатил за две из пяти гостевых комнат и дал мальчишке целый пенни, чтобы тот отнес послание.

– Конечно, мое дело маленькое, сэр, – сказал хозяин на распевном английском, – но почему вы решили остановиться здесь, если солнце еще высоко, а до Брекона всего пять миль?

Хивел ответил по-валлийски:

– В Аберхондду[59] нет того, что есть в Ллангорсе. – Он говорил с северным, гвинеддским акцентом; местный выговор еще больше смутил бы хозяина. – Нас больше всего занимают мелкие празднества. Мы, понимаете ли, ученые.

– О, понимаю, сэр. – Хозяин улыбнулся. От ученых можно ждать любых странностей.

Хивел поднялся по узкой скрипучей лестнице и постучал к Цинтии.

– Войдите, – ответила она по-итальянски.

Цинтия – по-прежнему в платке, пыльном плаще и сапогах – смотрела в окно. Вещи лежали нераспакованными там, где их бросил слуга.

– Вперед ставят палатки для ярмарки… для того мы сюда и приехали? На ярмарку?

– Отчасти да.

Цинтия сказала:

– Я давным-давно не была на ярмарке. Думаю… будет весело. – Она глянула на свои вещи. – У меня с собой только дорожная одежда. Буду ли я достаточно нарядна для сельской ярмарки?

– Думаю, да. – У Хивела перехватило горло. – А теперь извините меня, доктор.

Он закрыл дверь, чувствуя, как по боку скатилась капелька холодного пота. Цинтию что-то заботит – хотя бы такой сущий пустяк, но главное – заботит.

Чувствуя себя куда лучше, чем во все последние дни, он пошел к себе в комнату – переодеться и ждать посыльного с ответом.

Цинтия спустилась по лестнице. Хивел встал ей навстречу, радуясь тому, что она принарядилась. Все разговоры вокруг разом смолкли.

На Цинтии было зеленое суконное платье без рукавов, самого простого покроя, поверх льняной красновато-бурой рубахи с широкими рукавами и тугими манжетами, застегнутыми на перламутровые пуговицы. Шею она повязала белоснежным шелковым шарфом, забросив концы за спину, а на голову надела зеленую кружевную сетку, так что лоб оставался открытым и белые волосы плавными изгибами обрамляли лицо. Платье было подпоясано серебряным шнуром, на груди блестела серебряная сова герцогини Сесилии.

Тут Хивел поднял глаза, и сердце его снова упало. Он взял Цинтию за руку – она была холодна.

Хивел был в буром балахоне, подпоясанном плетеным кожаным шнуром, и с кожаной повязкой на глазу. Выходя из гостиницы, он прихватил стоящий у стены кривой дубовый посох.

Они влились в поток людей, идущих на юг от города. На горожанах были чистые льняные одежды, кисейные чепцы, стеганые куртки лучников, суконные дублеты и разноцветные чулки. Некоторые мужчины несли деревянные щиты с яркими эмблемами. На серой в яблоках кобыле ехала женщина в венке из сосновых веток, за ней шел человек, с ног до головы одетый в беленую холстину. Он нес наперевес копье, раскрашенное в алую и белую полосу.

Цинтия оглядела процессию.

– Иногда, на летних праздниках, мы наряжались в импровизированные костюмы. Но это было бесконечно давно… Хивел, что тут за ярмарка?

– Артуров двор. Сегодня и завтра каждый здесь лорд или леди.

– Или колдун? – Она глянула на его балахон и посох. – При нашей встрече вы назвались Платоном. Вы платоник? У вас острый нос.

Хивел видел длинноносого человека в ее памяти и гадал, кто это. Он знал, что ее воспоминания рвутся наружу; сейчас требовалось действовать осторожно, чтобы не навредить.

– Смотрите, – сказал он. – Вон Артуров шатер, в нем Круглый стол. Дальше озеро, Ллин-Сафаддан. Когда стемнеет, появится Владычица с Эскалибуром, и будет великолепное первое празднество. Завтра – триумф и присоединение королевства. Вечером – поиски Котла и, наконец, вечернее празднество.

– Неужели все народы обожествляют своих умерших правителей? – Голос ее опять звучал глухо.

Хивел знал, что она перебарывает воспоминания и страх.

– Не обожествляют, – сказал он и вновь взял Цинтию за руку. Ладонь у нее была влажной. – Верят в Артура, да, наверное. Вообще-то они верят в сотни разных вещей: в благородное рыцарство, правосудие, отражение захватчиков, в короля, который вернется… во всепрощающую любовь. И Артур – это все разом.

– Но ведь он был английским королем? – спросила она с каким-то отрешенным упорством, глядя на рыцарей в маскарадных латах. – Это же… другая страна?

– Артур родился валлийцем, – весело ответил Хивел. – Спросите здесь кого угодно; это он Англию присоединил к королевству, не наоборот.

Солнце клонилось к западу, на озеро легли алые отблески. Зажгли факелы и фонари с жестяными отражателями. Появилась лодка, в которой стояла женщина. Парус был маленький, косой, и лодкой вроде бы никто не правил (хотя навес на корме вполне мог скрывать некое диво либо инженера).

Лодка Владычицы раздвинула прибрежный тростник; Артур в развевающихся пурпурных с золотом одеждах заплескал по мелководью ей навстречу. Потревоженная утка сердито закрякала на короля. Зрители восхищенно закричали.

– Есть легенда, – со смехом промолвил Хивел, – что птицы Ллин-Сафаддана запоют по слову истинного короля Уэльса. Ему теперь и меч не обязательно брать.

Однако он все равно взял меч и поднял, так что клинок в свете фонаря блеснул чистым огнем. Артур зашагал к берегу. Лодка Владычицы проскребла по камням и уплыла. Послышался треск выбиваемых из бочек донцев, над землей поплыли запахи жареной ветчины и пирогов с мясом.

Цинтия повернулась на другой, более странный звук и пошла в его сторону, Хивел за ней. Они подошли к маленькому шатру рядом с большим королевским.

В шатре юноша пел, а женщина водила смычком по псалтерию. Слова песни звучали не в лад музыке, а скорее контрапунктом, голос юноши свободно играл с ритмом. Певец и музыкантша все время переглядывались, как будто соревнуясь: женщина играла то быстрее, то медленнее, юноша вел свою мелодию независимо. Наконец они достигли одной ноты, удержали ее, сколько хватило дыхания и взмаха смычка, и умолкли. Раздались аплодисменты.

Хивел глянул на Цинтию. Она как будто хотела не то улыбнуться, не то расплакаться, однако у нее не получалось ни того ни другого

Он сказал:

– Это называется пениллион. Музыкант должен играть обычную песню, которую все знают, а певец – импровизировать. Вы слышали, как это происходит – певец может делать с ритмом, что пожелает, лишь бы пение подходило к музыке, – и заканчивают они вместе.

Она кивнула, не глядя на него. Кресло музыканта занял мужчина с длинной басовой флейтой, певица прочистила горло. Они меньше состязались, однако игра и пение были сложнее, и закончили вместе на короткой, скорбной, почти мучительной ноте. Хивел сказал:

– Хотите спеть? Здесь всегда есть музыканты, ждущие певца, и наверняка сыщется песня, которую вы оба знаете.

– Но я не знаю вашего языка.

– Никого это не огорчит.

– Я не могу… как только люди сочиняют слова под музыку, пока она звучит?

Цинтия повернулась и вышла из шатра.

Хивел ждал. Из темноты снаружи донесся пронзительный крик. Хивел подобрал подол балахона, чтобы идти быстро.

Он увидел группу фигур на площадке, подготовленной для завтрашних потешных боев. И все фигуры были маленькие. Подойдя ближе, Хивел понял, что это дети, за исключением Цинтии, стоящей на коленях. На земле перед ней лежал мальчик лет семи-восьми; правая рука у него была в темной блестящей крови. Он громко плакал.

– Что случилось? – спросил Хивел по-валлийски.

Ответом было молчание. Цинтия ловкими движениями кинжала разрезала на мальчике рубаху.

– Lume di qua, – сказала она и через мгновение рявкнула по-английски: – Посветите мне!

Дети затоптались на месте и забормотали. Хивел обернулся: люди шли к ним, но не быстро. Он выставил левую руку, сложил ладонь лодочкой, сосредоточился. На ладони сверкнула белая искра, затем вниз ударил голубоватый луч. Дети ахнули. Цинтия не подняла головы и ничего не сказала. Раненый мальчик по-прежнему хныкал.

– Что случилось? – повторил Хивел.

– Сэр, не сердитесь, мы играли, – проговорил один из мальчиков. Судя по голосу, он был перепуган насмерть. – Играли в Кея и Бедивера, сэр. У нас были только жестяные мечи, сэр, отец Уильяма жестянщик…

– А он не сказал вам, что у жести острые края? – мягко спросил Хивел.

Цинтия сказала по-итальянски:

– Хивел, принесите мне вина промыть рану. Не озерной воды.

Хивел потушил колдовской огонек. Цинтия резко подняла голову:

– Мне нужен…

Хивел повернулся к подошедшим взрослым.

– Посветите сюда фонарем, хорошо? Доктору нужен свет. И найдется ли у кого-нибудь из вас кубок с вином?

– Есть густое мыло на дождевой воде и прокипяченная губка. Годится?

Говорила приземистая женщина в сером шерстяном платье и белом льняном чепце. Лицо ее с невыразительными чертами выглядело лет на сорок с лишним, но глаза смотрели ясно. Она вытащила из огромного заплечного мешка бутылочку и губку, потом негромко спросила Хивела:

– Это и есть ваша знакомая?

– Ie. – Хивел повернулся, сказал по-английски: – Цинтия, это Мэри Сетрайт, она врачевательница. Она говорит по-английски.

Цинтия подняла голову, взяла мыло и губку.

– Вы доктор, сударыня?

– Я знахарка. Ворожея. – Мэри улыбнулась. – Бу! – Она вытащила из мешка моток чистого бинта. – Скажите, когда понадобится.

Цинтия кивнула и начала промывать рану. Мальчик завопил. Цинтия подняла руку, чтобы влепить ему пощечину.

Мэри вложила бинт в ладонь Цинтии и задержала ее руку. Цинтия глянула на Мэри расширенными глазами, потом медленно покачала головой и сжала бинт в кулаке. Левой рукой она подняла кинжал, глянула на него. Хивел напрягся. Мэри выпустила руку Цинтии.

Цинтия отрезала кусок бинта, перевязала рану и аккуратно затянула концы повязки.

Мальчику помогли встать и отвели его к родителям. Хивел слышал, как жестянщик принялся отчитывать сына.

Толпа быстро рассеялась, потом ушли и дети. Остались только Хивел с Мэри да Цинтия, которая по-прежнему стояла на коленях. Ее шарф наполовину размотался и лежал одним концом на земле.

Мэри Сетрайт тронула Цинтию за плечо.

– Ты замечательно справилась, сестра. А теперь идем, ты же хочешь чаю из одуванчиков?

– Мне и положено с этим справляться, – хрипло выговорила Цинтия. – Я изучала медицину в Пизанском университете. Мой отец – лучший врач во Флоренции. То есть был. – Она замотала головой. – Ударь я больного, отец выставил бы меня на улицу, выпрашивать медяки, как слепая нищенка. – Она уставилась на свои руки. Они тряслись. – Я была все равно что слепая… понимаете? Как теперь я могу держать нож?

Цинтия сжала руки, словно с мольбой, и повернулась к Хивелу и Мэри:

– Мадонна… мессер Фичино… простите меня. Я последняя оставшаяся Риччи. – Голос у нее был на удивление спокоен.

Хивел сказал тихо:

– Мэри… пожалуйста, не спрашивай меня…

Мэри обняла Цинтию за плечи, помогла ей встать.

– Благие небеса, Передир, по-твоему, я сама не вижу? А теперь помоги мне.

Они пошли прочь от озера, двое вели третью, пока свет и шум празднества не остались далеко позади.

Хивел прислонился к очагу в домике Мэри Сетрайт и разглядывал медальон, который подобрал при Артуровом дворе, заметив среди травы блеск.

Медальон был шириной в два пальца, из белого металла и с отверстием для цепочки или шнурка. На его лицевой стороне было два дракона, один темный, вдавленный, другой светлый, выпуклый. Драконы боролись, и темный побеждал.

Хивел, как всякий рожденный в Британии, знал этот символ. Красный дракон и белый, которых Утер нашел по пророчеству Мерлина.

Красный дракон означает королевство Уэльс. Белый…

Хивел перевернул диск. Сзади латинскими буквами было оттиснуто: REXQUE FUTURIS. И эти латинские слова в Британии тоже знал каждый: вторая половина Артуровой эпитафии. «Король в грядущем».

Хивел сжал медальон в кулаке, зажмурил глаз и мысленно заглянул в металл.

Его словно отбросило. Медальон обжег руку, будто каленым железом. Хивел открыл глаза. На его ладони не было ожога, металлический диск холодил кожу.

Теперь он знал: здесь поработали те, кто, в отличие от него, не страшится магических энергий; люди, играющие с лесным пожаром.

Из соседней комнаты вошла Мэри. Хивел убрал медальон.

– С ней все хорошо?

– Разумеется, нет, – ответила Мэри, но без резкости. – И будет еще хуже, прежде чем станет лучше… Принесешь воды, Хивел? В котелке.

– Конечно.

Он снял с крюка над очагом закопченный котелок и вышел наружу.

Дом стоял на поляне, невидимый с двадцати ярдов. У крыльца журчал чистый ручей; Хивел погрузил в него котелок.

Дом, сложенный из очищенных сосновых бревен и крытый соломой, был внутри теплым и сухим. Солома еще хранила зеленоватый оттенок и сыроватость, так что пожар ей не грозил; об этом Хивел позаботился. Однако соломенная кровля не кишела насекомыми, как в других домах, и тут Хивел был ни при чем. Мэри велела букашкам и козявкам уйти – всем, кроме пауков, чью паутину она собирала для перевязки ран, – и все, кроме пауков, ушли.

Когда Хивел вернулся от ручья, Мэри стояла на крыльце.

– Я ее убаюкала, но она все равно мечется, говорит на родном языке – это итальянский, да? Говорит про яд, про человека с плеткой и негашеную известь. Назвала себя гваэдуром, хоть я и вижу, что она в крови не нуждается. Что моя сестра видела?

Хивел внес в дом котелок, тяжелый, как его мысли, и повесил на крюк. Он видел щуплого черноглазого человека, флагелланта, когда коснулся мыслей Цинтии, но не знал, кто это, а спросить было некого.

Однако вампирское убийство он видел обычным зрением, так что рассказал о нем. Мэри ничего не произнесла в ответ, только что-то замурлыкала себе под нос, раскачиваясь в кресле.

Хивел почувствовал, что у него слипаются глаза.

– Не надо, Мэри. Со мной – не надо. Прекрати.

– Я ничего не делаю, брат. Тебе нужно спать, как и всем Господним детям.

Он вдруг ощутил непомерную усталость. Мэри снова напевала, но, возможно, дело и впрямь было не в нем. Обычно Хивел спал раз в трое-четверо суток, но последнее время не спал вовсе, потому что Цинтия была так уязвима по ночам…

– Спи, брат Хивел. Сегодня я буду смотреть за нашей сестрой.

Он рухнул на лежанку подле очага, даже не ощутив, как ее коснулся. Мэри стянула с него сапоги и сунула ему под голову сложенный плащ. У Хивела не было сил противиться.

Последним, что он увидел, далеко в золотистой дымке, была божница на стене, мерцающие свечи и латинский крест.

Он совершенно проснулся, чувствуя прохладу возле зрячего глаза. Мэри убрала палец, с которого еще капала родниковая вода.

– Поднимайся, Хивел. Я не могу ее успокоить. Надо что-что делать. Подержишь ее.

Хивел встал, глядя на Мэри и по-прежнему не понимая толком, что она сказала. Тут из соседней комнаты донесся крик Цинтии.

– Ты хочешь сказать… ее надо удерживать силой.

– Именно так.

Он вслед за Мэри вошел в спальню. Кровать была большая, с дубовыми столбиками; на нее косо падал вечерний свет, и Хивел понял, как долго спал беспробудным сном. Неужели Цинтия все это время вопила, а он не слышал? Хивел заставил себя на нее взглянуть.

Она лежала, подтянув колени и вцепившись руками в кроватные столбики; шерстяная рубашка сбилась, так что видна была коленка и бледная лодыжка, худая, как у ребенка. Волосы скрывал ночной чепец. Лицо было бескровной маской: глаза зажмурены, рот открыт, кожа натянулась – графический рисунок отчаяния. Она пищала, как тонущий котенок.

Хивелу было страшно ее коснуться. Пустая глазница заныла.

– Обязательно ли…

– Ладно, дай мне ее шелковый шарф, – сказала Мэри. – Можешь подождать снаружи, а я свяжу ей руки.

– Ой нет… нет. Я подержу ее.

Он сел на угол кровати. Цинтия распахнула глаза и уставилась на него. Хивел бережно оторвал пальцы ее правой руки от кроватного столбика. На ладони отпечатался рельеф точеного дуба.

– Я не буду есть, – внезапно объявила она. – Уморю себя голодом или выпью яд, но к вашим еде и вину не притронусь.

Хивел освободил другую ее руку. Цинтия глянула на себя, обеими руками вцепилась в ночную рубашку, потянула. Костяная пуговица отлетела, ударилась в стену.

Хивел в испуге схватил ее запястья. Обрывки слов, непрошеные, пронеслись в мозгу; он почувствовал, как слабеют и мягчеют мышцы. Цинтия разжала пальцы, и Хивел тут же ее отпустил.

– Мэри…

Он подсунул руку под плечи Цинтии, усадил ее, позволил ей привалиться к себе. Мышцы у нее на спине по-прежнему были как железо. Хивел обнял ее за талию. Она скользнула пальцами по его руке; у него побежали мурашки.

– Мэри.

Мэри держала на растопыренных пятернях веревочную паутинку: колыбель для кошки.

– А теперь расскажи нам, что случилось, сестра. – Голос у нее был мягкий и теплый, словно осеннее солнце. – Расскажи нам, выпусти это на свет, ибо зло на свету умирает.

– Нет, – сказала Цинтия и дернулась из объятий Хивела. – Пустите меня.

– Нет искупления без любви, нет любви без близости, – сказала Мэри. – Наш Господь это знал и стал плотью, чтобы были и близость, и любовь, и прощение. Расскажи нам, что случилось в гостинице среди снегов.

Цинтия завопила: «Хивел?» и забилась в его руках. Он притянул ее к себе, чувствуя, как напряглись ее мышцы, как хрустят суставы. И вопреки своему желанию вновь прибег к магии, и Цинтия расслабилась.

– Хивел… – бессвязно проговорила она, – что ты ей сказал?..

– Чего ты боишься, что он мог сказать? – проговорила Мэри и что-то сделала пальцами с веревочной фигурой. – Страх неизбывен, но скажи, и боль уйдет с эхом твоих слов. Расскажи нам про гонца.

В колыбели для кошки распутался узелок.

– Не я сделала надрезы, – сказала Цинтия. – Но я научила шпиона, как их сделать. Я достала перья из моей сумки. Но я… я…

– А почему ты хотела помочь шпиону? Понимание дает покой. Скажи мне, сестра, что направило твою душу на этот путь?

Еще один узел распутался на бечевке.

Цинтию вновь свела судорога.

– Герцог Сфорца…

Они уходили дальше в прошлое, все более мучительное: наружу сочился душевный гной, и черная кровь, и тлетворная вонь.

Хивел тоже это чувствовал. После того как он заглянул в воспоминания Цинтии, они стали отчасти и его воспоминаниями, и теперь он понимал, что видел. Он был заперт в вонючей кладовке, покуда Савонарола истязал свою плоть, и его тянуло сблевать.

Он сразу убрал тошноту. Слишком быстро, слишком легко, подумал Хивел. Он уже и так причинил немало вреда и себе, и Цинтии. Мэри втянула его в это с лучшими намерениями. Она не понимала, и не могла понять.

С тех пор, как Каллиан Птолемей открыл его сознание, Хивел видел множество колдунов, и лишь пятеро из них не подверглись разрушающей силе собственных чар. Пятеро из сотен.

Они не составляли никакого союза, эти пятеро. Один был китайский монах, толстый, лысый и чувственный; его странная жизнерадостность проистекала из тишины Дао. Русский отшельник был косматый и вшивый, жил всю жизнь в дымной пещере вместе с кривыми идолами, из которых иные были, наверное, древнее человеческого рода. Была обычная сельская вещунья, в обычном домике одного размера внутри и снаружи, не на курьих ногах; ее богу, чтобы искупить свое творение, потребовалось нелепое страдание и весь механизм римского правосудия. Четвертый считал, что боги – выдумка, а космос – машина, как часовой механизм или ветряная мельница – только идеальный часовой механизм или мельница. Пятая… про нее он вспоминать не хотел, да и в любом случае она уже умерла.

– Меня всегда учили, что скальпель – не просто нож, он орудие врачебного искусства и потому священен… а я взяла священное орудие и вонзила мальчику в сердце. И я сделала это очень, очень хорошо…

Цинтия принялась раскачиваться взад-вперед, тряся головой. Хивел погладил ее по волосам. По лбу у нее тек пот.

Хивел знал, почему эти пятеро не пожирали себя. Дело было не в заклинаниях, не в именах, не в магических кругах, не в глазу червяги и не в фазах луны. Он знал что́ это, но понимал, что его оно не спасет, ибо у него органы, способные вместить веру, давно выгорели.

Бечевка распуталась и соскользнула с пальцев Мэри. Цинтия была тиха и, судя по всему, спокойна. Хивел кончиками пальцев ощущал ее беззвучные рыдания. Он убрал руки, боясь коснуться чего-нибудь нематериального.

В комнате почти стемнело, огонь в очаге догорал, по стенам колыхались тени.

– Ты здесь, сестра? – спросила Мэри.

– Да, донна Мария. Как долго я была… ярмарка закончилась?

– Теперь тебе надо отдохнуть, – сказала Мэри и принялась тихо напевать себе под нос.

– Нет. Пожалуйста, не усыпляйте меня. – Это была просьба, не мольба. – Хивел? Ярмарка еще идет? Пожалуйста, отведите меня туда.

Хивел встал, подал Цинтии руку. Она опустила ноги на пол и с достоинством одернула ночную рубашку.

– Мне нужно одеться. Так я гожусь лишь для сцены безумия.

Наступила недолгая тишина. Потом Мэри распахнула шкаф и достала одежду Цинтии; все было чистое и пахло весенним дождем.

Хивел и Мэри ушли на кухню. Хивела пробил озноб; он понял, что это высыхает холодный пот.

Мэри спросила:

– Ты забираешь ее с собой?

– Она хочет пойти. Ты могла бы ее отговорить лучше, чем я.

– Я говорила не про ярмарку под холмом. Туда ей и впрямь надо; я это почувствовала, когда она попросила. Нет, Передир. Она нужна тебе для твоего ремесла, так ведь?

– Я не хочу ей навредить, – сказал Передир, понимая, что уже навредил.

– Если бы я тебя в этом подозревала, то не пустила бы на порог, – уверенно ответила Мэри.

Передир не усомнился в ее словах.

Мэри подошла ближе к нему и очень грустно сказала:

– Я уже говорила тебе, Передир, твой труд не приносит тебе радости. Когда ты это поймешь и успокоишься?

– Никогда, – сказал Передир.

Это была лишь половина ответа, поскольку он на самом деле ей верил. Верил в это еще до того, как узнал о ее существовании, знал уже больше полувека, с тех пор как впервые покинул Прекрасный Город Византий, что избранный им путь ведет не в рай.

Мэри утвердила его в этом понимании, в чем он не собирался ей сознаваться.

Вышла Цинтия, поправляя волосы. Лицо у нее было землистое и осунувшееся, походка – неверная, однако Хивел видел в ее движениях жизнь, а в глазах – спокойствие, какого в них не было раньше.

– Идем? – спросила она.

– Вы еще заглянете ко мне до отъезда? – спросила Мэри.

Хивел сказал:

– Конечно.

– Так мы скоро уезжаем?.. – проговорила Цинтия. – Я бы хотела… научиться выговаривать название этого места.

Мэри обняла обоих, и Хивел различил, как она чуть слышно шепчет молитву.

Он провел Цинтию через лес, на звуки Артурова вечернего празднества, слышные издалека.

Бой короля с внебрачным сыном был поставлен великолепно, копье и меч блистали в алом закатном свете; когда Мордред пронзил отца насквозь и Артур поднялся, держась за древко, чтобы последний раз взмахнуть Эскалибуром, то казалось, будто воды Ллин-Сафаддана окрасились кровью.

А когда на небе остриями копий зажглись звезды, появилась ладья Владычицы. Бедивер ушел с Эскалибуром. Дважды он возвращался и лгал, что выбросил меч в озеро, оба раза его отсылали обратно. Ладья коснулась берега, три королевы вышли уложить в нее короля; они отплыли без руля и весел.

Вновь появился Бедивер, шатаясь, будто пораженный увиденным. Кто-то из толпы крикнул: «Что, пиво нашел?» С той стороны донесся звук звонкой оплеухи, и больше импровизаций из публики не было.

Одинокий рыцарь на берегу упал на колени, хрустя марлевой броней.

– Милорд, – проговорил он, – где вы? Я исполнил ваше повеление. Я бросил меч в озеро – воистину, милорд, я это совершил. Артур, где вы? Там была ладья, и три дамы в ней, должно быть, знатные дамы. И Эскалибур вращался и вращался в воздухе, подобно колесу, и дама на носу лодки, протянув руку, поймала его за рукоять. И что-то еще было в лодке, но из-за садящегося солнца я не мог различить что… однако, думаю, это было сокровище, ибо оно сияло червонным золотом. О, Артур, то было чудо, как жаль, что вы его не видели.

Тут появилась Гвенвифар в белых траурных одеждах, и с ней две девы под вуалями, а за ней – два лучника в зеленом. Она остановилась в нескольких шагах от коленопреклоненного Бедивера.

Рыцарь поднял взгляд. Прошло мгновение, как будто оба думали, что теперь будет лишь любовь, а не прелюбодейственная связь, но увы, поздно, слишком поздно. Бедивер встал, подошел к Гвенвифар – но не коснулся ее, – и они ушли прочь с глаз, сопровождаемые девами и лучниками.

Хивел повернулся. Цинтии рядом не было. Он знал, где ее искать.

Когда он входил в шатер, там как раз заиграли арфа и флейта, через мгновение к ним присоединился голос Цинтии, звучный и чистый. Хивел начал протискиваться сквозь толпу.

Она пела пениллион, подбирая слова под развертывающуюся мелодию; пела, конечно, по-итальянски, но, как знал Хивел, это не имело значения.

Он проскользнул мимо людей в первом ряду и увидел Цинтию; по щекам ее катились слезы. Голос был все так же чист; она пропускала такт, чтобы сглотнуть рыдание, и подхватывала на следующем.

Хивел понимал, не зная или не желая знать частностей, что песня каким-то образом находится в самом центре паутины страданий, которую Мэри распутала узелок за узелком; что слезы были запечатаны под внутренним слоем коросты, скрывавшей рану.

И он искренне задумался, справедлив ли упрек Мэри. Что он привез Цинтию лечиться потому лишь, что она нужна была ему для главного труда… охоты на дракона? Хивел тронул мешочек на поясе и как будто ощутил сквозь кожу жар медальона.

Она будет доброй помощницей на охоте, подумал он, смелой, умной и ловкой.

– Вчера она вылечила жестянщикова мальчишку, – прошептал кто-то. – И две ведьмы явились на ее зов и служили ей.

– Она говорила с ними на неведомом языке, я сам слышал.

Все в толпе перешептывались. Хивел молчал. Ему нечего было сказать. Эти люди не понимают, а возможно, и не могут понять магию, поскольку их мечты о власти в корне расходятся с истинными фактами ремесла.

– Рианнон, – прошептал кто-то.

– Рианнон… – подхватили голоса.

Они считают, что просто чтение чужих мыслей дает полное единение с душой человека. И тут они неправы, совершенно неправы.

– Что наша жизнь, – пела Цинтия Риччи, и ее опухшие от слез глаза сверкали, – если не импровизация под музыку?

* * *

Цинтия и Хивел спускались с гор у подножия Кадер-Идриса. Был солнечный летний день, от Кардиганского залива по устью реки веял упоительно свежий ветерок. Хивел сел на камень, скрестил ноги, вздохнул. Цинтия сняла с головы шарф и позволила ветру трепать ее волосы.

Хивел отвернулся, как будто в смущении. Цинтия гадала, правда ли он смущен или хочет ее в этом уверить; и то и другое было отчасти возможно. У колдуна слишком много тайн. И он крепко связал себя правилами, которых и не подумал бы навязывать другим.

В последнее время он, ко всему прочему, взял себе за правило молчать.

– Хивел, вы говорили, тут неподалеку был римский лагерь… А этим перевалом римляне ходили?

– Дважды – ни разу, – ответил Хивел, глядя в землю.

Она ждала.

После долгого молчания он добавил:

– Им не давали разведать дорогу в горы. Если отряд обнаруживал этот перевал… видели высокие камни, мимо которых мы проезжали? За ними кто-нибудь поджидал.

Цинтия кивнула, думая о горных фортах Урбино, где всегда кто-нибудь поджидал византийцев… а поскольку у герцога Федериго остался сын, возможно, поджидает и сейчас. Она на это надеялась.

Затем она полушутливо спросила:

– А ходят ли этой дорогой по ночам скелеты в легионерских латах?

У нее сложилось впечатление, что привидений в этих краях любят не меньше выпивки.

– Тела сбрасывали вниз. Так что тех, кто приходил за ними – а со Старой Империей, ставшей Новой, всегда было кому прийти, – уводили все дальше и дальше от того, чего они искали.

Он смотрел на носки своих башмаков.

Цинтия знала, что это тоже одно из правил Хивела: никто не должен знать, что ему тоскливо. Поэтому она не подала виду, что знает, и сменила тему:

– Хивел, кто такая Рианнон?

Он повернулся к устью реки, уперся обеими ногами в землю и положил руки на колени. В кулаке у него был очередной белый медальон – Хивел находил их повсюду. Он повертел светлый диск в пальцах.

Цинтия сказала:

– Вы слышали, меня так называли. Я догадываюсь, что это не оскорбление.

Хивел убрал медальон.

– Она была врачевательница, как некоторые говорят.

– Вроде Мэри Сетрайт?

– Вроде нее. Можно сказать, что Мэри и Рианнон – это как вы и Минерва.

Цинтия вздрогнула и схватилась за свой медальон с совой.

– Я не знала…

Хивел наконец-то посмотрел ей в глаза, затем перевел взгляд на ее волосы.

– Некоторые говорят, что она была Луной. Часто она дама на белой лошади, скачущей быстрее ветра. Почему вы смеетесь?

– Потому что иначе я расплачусь, – сказала она, повязывая голову шарфом. – Вы же знаете, что Лоренцо Медичи называл меня Луной за цвет волос… Димитрий как-то говорил мне… вернее, пытался… он хотел рассказать, как ездил на белой кобыле по имени Луна. Однако он плохо владел английским… а я неважно себя чувствовала… и я влепила ему пощечину, бедняге. А он всего лишь думал развлечь меня историей.

Она поглядела на север.

– Интересно, где они сейчас. Дими и Грегор.

– Я уверен, что они с Ричардом, – ответил Хивел, вставая. – И, думаю, они живы.

С Имболка, февральского праздника света, прошло несколько дней, и городок Конуи наконец угомонился; полфута снега тоже способствовали тишине.

Цинтия расхаживала по гостиничной комнате. Комната была не то что большая, но почти без мебели, поэтому ничто не мешало ходить.

– Мне думается, нам хорошо бы ненадолго уехать на юг, – сказала она.

– Недолго подождать, и начнется весна. Так бывает даже в Северном Уэльсе, – сказал Хивел. – К тому же мы только что ехали вдоль побережья. Неужто вас тянет так скоро вернуться в эти городки и продуваемые всеми ветрами замки?

Цинтия едва не захихикала. Ему определенно было лучше, и она догадывалась отчего: последние дни они провели в покое, а не разъезжали в поисках легенд, интриг и кругляшков белого металла.

Откуда бы эти медальоны ни взялись, распространились они повсюду. В любой деревне на пути Хивела и Цинтии их носили под одеждой, скрытно. Он просил показать медальоны, вытаскивал свои. Это сопровождалось разговором на валлийском диалекте, которого Цинтия не понимала.

Он не разрешал ей к ним притронуться. Как-то она предложила понести его мешочек, и Хивел, буркнув «нет», затолкал медальоны в заплечный мешок, будто скряга, которого застали за пересчитыванием золотых.

Цинтия не знала, что это: магия, безумие или какое-то более обычное зло. Однако она знала, что у нее нет от этого лекарства. Ей хотелось отвезти Хивела обратно в Брихейниог, в Ллангорс, к Мэри Сетрайт, пока алый червь с медальона не вгрызся еще глубже в его мозг.

– На юг значит вдоль побережья, – сказал он, – или через весь Гвинедд в Англию; римляне проложили дороги наперекрест, англичанам же это так понравилось, что они не стали ничего менять. Нам труднее общаться между собой, им легче сюда прийти.

В голосе звучала тоскливая отрешенность.

– Отсюда есть дорога на юг прямиком до Харлеха, – возразила Цинтия, – по Диффрин-Конуи.

По-валлийски она говорила с трудом, но объясниться уже могла, и когда спросила хозяина гостиницы про дорогу, тот оценил ее старания и постарался объяснить как можно понятнее.

– О, нет, – быстро ответил Хивел, – этой дорогой мы не поедем. Нет никакого смысла.

– Смысла?

– Лет десять назад Харлех был на стороне Генриха против Эдуарда и милорду Герберту поручили взять замок. Идя по долине Конуи, он решил дать местным жителям наглядный урок. Можно было идти за его войском по дымам от пожаров и воронью, кормящемуся на грудах тел. Я мог бы показать вам постоялый двор, где и сейчас валяются обгорелые кости… – Он умолк и тряхнул головой. – Мне не нужно переходить реку вброд у Каэрхуна. Я знаю, какое там течение.

Он повернул вверх левую ладонь. На ней, прижатый пальцами, лежал медальон. Хивел сделал легкое движение, и диск исчез, остался лишь красный круг и две белые дуги, призраки борющихся драконов.

– Разумеется, он не исчез, только спрятан. Это не магия, но лишь то, что за нее выдают. – Он тряхнул рукавом, диск выпал и глухо звякнул о половицы. Хивел слегка поежился; он поднес ладонь с отпечатком к лицу, погладил оба глаза.

После долго молчания он сказал:

– Простите меня, Цинтия. Я притащил вас далеко в чужую страну ради дела, которое изначально не было вашим.

– Я сама напросилась в нем участвовать, – твердо ответила Цинтия. – И я уверена, что Флоренция сейчас показалась бы мне такой же чужой.

Хивел на мгновение просветлел, но тут же спрятал свою радость и потупил взгляд. Бедняга, подумала Цинтия, пытается не соприкасаться с миром, чтобы не навредить. Они объехали почти весь Уэльс, а она до сих пор не знала, из какой части страны он родом.

И внезапно она подумала, что он прикоснулся к ней и не причинил вреда, а исцелил ее; должен быть способ обратить это ему на пользу.

– Будьте осторожны в словах, когда со мной говорите, – промолвила она, стараясь, чтобы слова прозвучали весело, но без насмешки. – Я слышала и другую легенду про ваш Ллин-Сафаддан, про волшебницу, которая отдает мужчине все, но уходит навсегда, стоит ее упрекнуть…

Лицо Хивела изменилось лишь самую малость. То не было выражение веселья, или гнева, или даже явного равнодушия.

– А вы думайте, куда идти и что спрашивать, – произнес он трубным голосом. – Рианнон однажды вошла в незнакомый дом и увидела там чашу с водой, но едва коснувшись чаши, уже не могла оторвать от нее руку, не могла шевельнуться и произнести хоть слово. Гвидиону, сыну Дон, потребовались вся его смекалка и угроза убийства, чтобы освободить даму. – Хивел помолчал, глядя мимо Цинтии, в окно. – А я, что бы вам ни рассказывали, вовсе не Гвидион, сын Дон.

Он застыл, не шевелясь, и Цинтия, хотя очень пристально наблюдала за ним, ничего не могла прочесть по его лицу.

Потом Хивел встал и сказал ласково:

– А вот от крольчатины я бы сегодня не отказался. Пойдем пообедаем?

Цинтия подумала, что неправильно называть его беднягой, но не могла сообразить, какое слово правильное.

Карета моталась и подпрыгивала, несясь по дороге к замку Ладлоу; в темноте за окнами пролетали первые осенние листья.

Внутри Цинтия, вцепившись в подлокотники, глядела на Хивела и дивилась его спокойствию. Ей совсем не нравилось, что вооруженные люди вытащили ее из постели, пусть даже и вежливо; от их почтительности было только страшнее. Она с тошнотворной яркостью рисовала себе возможные исходы, но до сих пор не имела ни малейшего понятия, что творится.

Их провезли мимо стражников в воротах и провели в полутемное помещение. Откуда-то сверху доносились вопли – тоненькие, как будто кричит ребенок или животное.

Затем их проводили в библиотеку… точнее, кабинет, заставленный книгами. Здесь был большой, заваленный бумагами стол, оружие и музыкальные инструменты по стенам между книжными шкафами, бронзовый телескоп на изящной подставке.

Подле стола, быстро перелистывая книгу, стоял высокий белокурый человек с осанкой и телосложением воина. На нем была черная бархатная мантия, какие носят ученые, но с шелковым, а не льняным белым воротником, и больше серебряных украшений, чем мог себе позволить любой известный Цинтии профессор. А вот книгу она узнала сразу – то был самый известный медицинский трактат, Liber Mercurius[60].

Высокий человек поднял взгляд от книги. Его открытое, умное лицо сразу понравилось Цинтии; а еще он выглядел встревоженным.

– Вы те люди… – тревога на его лице сменилась изумлением. – Доктор Передир? Это вы?

– Да, милорд граф, – ответил Хивел. – Вы не знали, за кем посылаете?

– Вообще-то не знал. – Белокурый человек тряхнул головой, резко закрыл книгу и поставил ее на полку. – Мы слышали, что неподалеку проезжают чародей и врачевательница. Вы врачевательница, мадам?

Хивел сказал:

– Позвольте представить Цинтию Риччи, доктора медицины и хирургии. Цинтия, это Антони Вудвилл, граф Риверс, брат королевы.

– Сегодня – королевин похититель неповинных людей, – сказал Риверс. – Доктор, сожалею, что вас доставили сюда так бесцеремонно, искренне сожалею. Как я сказал, мы услышали о проезжей врачевательнице. Если бы я послал слугу утром и выяснилось, что вы уже уехали, моя сестра… хм. Елизавету лучше не гневить.

– Как и всякую королеву, – мягко заметил Хивел. – Так Елизавета больна?

– Много хуже. Болен принц Уэльский.

Сверху опять донесся детский крик, тише, чем в первый раз.

Риверс взял себя за подбородок.

– Думаю, мне надо осмотреть больного, – сказала Цинтия.

– Да, – ответил граф. – Идемте.

Когда они поднимались по лестнице, Цинтия спросила:

– У вас наверняка есть свои врачи. Что они говорят?

– Говорят, что не знают этой болезни, доктор Риччи. У мальчика была легкая простуда, а теперь… принца мучают ужасные боли.

– В животе?

Риверс удивленно глянул на нее:

– Да.

– И понос?

– Да. С кровью… Извините, мадам… так вы Риччи из Флоренции?

– Я последняя Риччи из Флоренции, – сказала она. Ее нужно было знать, в силах ли она произнести эти слова.

– О… кажется, я понимаю. Лоренцо де Медичи был моим другом.

– Он был моим пациентом. – Слова по-прежнему ранили, и Цинтия подумала, что так будет всегда. И все же это лучше, чем атрофия души. – Помню, он упоминал Антони Вудвилла из Англии… но, извините, сэр, я думала, вы поэт.

Риверс засмеялся, и глаза его заблестели.

– Мадам, знали бы вы, как мне важно слышать, что кто-то и впрямь в это верит! – Он утер глаза широким бархатным рукавом. – И, конечно, вас здесь знают. Наши врачи огорчились, когда королева послала за «сельской целительницей». Теперь они наверняка успокоятся.

Осталось лишь вылечить больного, подумала Цинтия.

Внезапно Хивел сказал: «Здесь Мортон» и остановился на ступеньках.

– Давно он здесь?

– Милорд колдун Мортон уже некоторое время сопровождает королеву. – Риверс натянуто улыбнулся. – Вообще-то старый обманщик сумел втереться к ней в доверие. Должен сказать, талант у него есть.

– Да, у него есть талант к…

Хивел не закончил фразу. Перед ними открылась дверь.

Цинтия увидела комнату хворого дитяти со всеми ее привычными атрибутами: встревоженная мать, квохчущие родственницы, спокойная старая кормилица (которая, возможно, потеряла всех родных детей в куда более грубой обстановке) и сам ребенок, до крайности довольный тем, что он в центре внимания…

Однако не в этом случае. Мальчик на роскошной резной кровати страдал непритворно. Тело у него было напряжено, кожа – сухая и горячая. Внезапно все присутствующие, кроме ребенка, слились с мебелью; Цинтия сняла с плеча сумку и приступила к делу. Она бессознательно слышала, как ее представили встревоженной матери – королеве Англии, и надеялась, что бессознательный ответ прозвучал уместно.

Она щупала, простукивала, слушала и наблюдала больше часа. Мальчик кричал; в какой-то момент королеву вывели под руки. С легкой печалью и легкой гордостью Цинтия подумала, что она и впрямь дочь своего отца. Витторио Риччи всегда говорил, что больной – первое дело, а его родные – неважное второе. Родные выходили на первый план, только если больной умирал, а в таком случае возмездие было соответствующим.

– Граф Риверс.

– Доктор?

– Я заметила у вас в библиотеке книги по медицине.

– У меня есть книги по всем наукам, мадам.

– Если у вас есть экземпляр «О системах мускулов и костей» доктора Пьера Леоне, я хотела бы в нее заглянуть.

Граф сам ушел за книгой. Кто-то из присутствующих прошептал: «Книгу из нас любой бы мог прочесть». Цинтия открыла было рот, но Хивел, который до сей минуты молчал и как будто не проявлял к происходящему никакого интереса, сказал:

– Разумеется… если бы додумался.

Вернулся запыхавшийся Риверс с книгой. Она была не толстая, но большого формата; на каждой странице наблюдения Леоне сопровождались тщательным анатомическим рисунком или изображением хирургического метода. Цинтия отметила, что книга почти нечитаная; возможно, иллюстрации пугали графа своей натуралистичностью.

Она поймала себя на том, что смотрит на текст ради самой книги, любуется картинками как видами родного дома, какими они в определенном смысле и были; Леоне подарил ей экземпляр на девятилетие. Она раскрасила все гравюры от руки. Интересно, где теперь та книга – лежит нечитаная в библиотеке какого-нибудь византийского сатрапа или обратилась в пепел?

Стон больного вернул ее в Англию. Цинтия подумала, что ему всего лет девять, может быть, десять.

– Милорд граф, – осторожно проговорила Цинтия, листая книгу до нужных страниц, – вы сказали, что опасно гневить вашу сестру. Разгневается ли она, если правда окажется не такой, как ей хочется?

– Вы говорите так, будто выносите вердикт, – произнес Ричард мрачно и без тени сарказма.

– Возможно, милорд. Хивел… можем мы поговорить наедине?

Риверс сказал:

– Вам немедленно приготовят комнаты, а ваши вещи доставят из гостиницы.

– Спасибо, – ответила Цинтия; благодарность прозвучала неправильно, слишком сухо. – В таком случае… нам понадобится еще комната для хирургической операции. С каменными стенами, чтобы их можно было отмыть щелоком. Сгодится тюремный каземат, если сможете отдраить его и очень ярко осветить и там не будет вонять нечистотами. Ткань, чтобы все завесить – скажите горничным, пусть достанут свежее постельное белье, льняное. Шелк не годится, разве что прокипяченный. Важна не дороговизна ткани, а ее чистота.

Она повернулась к кучке шепчущихся людей, уже не сомневаясь, что это домашние врачи.

– Господа, есть ли среди вас хирурги?

Тот, кто говорил прежде, побагровел и сказал с преувеличенной вежливостью:

– Так вот как действуют прославленные итальянцы? Сверлят отверстия, чтобы извлечь демонов, извлекают зло каленым железом? Боюсь, для Англии такие методы… новость.

– Можете идти, Хиксон, – страшным голосом произнес Риверс, и врач ушел.

Другой сказал тихо:

– Я буду рад помочь, мадам. Я вскрывал нарывы и удалял раковые опухоли. – Он смущенно помолчал и добавил: – Так вы предлагаете вскрыть живот?

– О нет, Благая Госпожа, нет!

Однако Цинтия поняла; они, как и она сперва, думают, что у принца кишечное воспаление. Вскрывать брюшную полость в любом случае крайняя мера, а в данном случае это было бы безумием.

Ах, если бы это было всего лишь острый живот!

Она сказала спокойно:

– Я хочу исследовать узлы с помощью наружных надрезов.

Судя по лицам врачей, они вообще не заметили узлов. Однако Цинтия не ощутила торжества.

– У меня есть небольшой опыт полевой хирургии, – сказал Риверс. – Я хотел бы присутствовать.

– Конечно. – Она не могла ему отказать, ведь под ножом будет наследник престола. – Пожалуйста, велите меня позвать, когда привезут наши вещи… там необходимые лекарства. А теперь… Хивел, мы можем поговорить?

Внизу их встретил паж и проводил в комнаты. У самой двери Цинтии Хивел замер и жестом отпустил пажа.

– Добрый вечер, – сказал Хивел – не Цинтии, а кому-то в коридоре, – милорд колдун.

Человек, которого Хивел назвал колдуном, спускался в коридор по узкой лестнице из башни или мансарды, неся в руках свиток и какой-то бронзовый инструмент. Он был немолод, с кустистыми черными бровями и бородой чуть длиннее, чем диктует мода, крепкого, но не атлетического сложения. Голову его венчала красная кожаная шапочка, отороченная мехом, мантия на плечах была бархатная, ярко-алая, усыпанная золотыми крапинками. Цинтии он показался до странности похожим на огромную клубничину.

– И вам, милорд колдун, – сказал он, – и вам, миледи.

Цинтия подумала, что это, наверное, и есть Мортон. Хивел подтвердил ее догадку, коротко, даже резко представив их друг другу.

– Вы не ответили, когда я к вам посылал, – произнес Хивел.

Только в следующее мгновение Цинтия сообразила, что речь не о гонце-человеке. Хивел всегда чувствовал, если рядом находится другой чародей.

– Боюсь, я был занят. Естественно, я не знал, что это вы…

– Тем не менее я не предполагал застать вас здесь.

Мортон улыбнулся.

– В Британии, вы хотите сказать. Что ж, человеку надо сохранять подвижность, доктор. Не чувствуете ли вы старческой скованности членов? Ах, прошу прощения, миледи. А теперь, если вы меня извините, доброй ночи вам обоим.

И он прошел мимо них к лестнице вниз.

Хивел открыл Цинтии дверь и вошел следом за ней.

После почти двух лет в валлийских гостиницах и деревенских домах спальня в королевском замке казалось чрезмерно роскошной. Цинтия села на краешек кровати, почувствовала, что тонет в перине, и задумалась, как сможет на таком уснуть.

Хивел закрыл тяжелую дверь, задвинул железную щеколду.

– Сразу вам скажу, – с ледяным спокойствием объявил он, – что для мальчика ничего сделать не могу.

Возможно, он от усталости мог говорить только напрямик; во всяком случае с Цинтией это было именно так.

– В таком случае, он умрет в течение года-двух. Возможно, протянет пять, но эта жизнь будет мучением.

– Ваша хирургия…

– Имеет единственную цель: осмотреть узлы и подтвердить мои подозрения. Я могу ошибаться; хорошо, если так. Я видела эту болезнь лишь однажды; в книге Пьера Леоне упоминаются только три случая.

– И он не сумел их вылечить?

– Не сумел. Но в одном случае есть примечание: «Обратились к чародею. Видимая ремиссия». Так что…

– Цинтия, вы когда-нибудь чувствовали ломоту во всех мышцах? Куда более сильную, чем от тяжелой работы?

– Не меняйте тему.

Как граф Риверс назвал колдуна Мортона? «Старый обманщик». Цинтия не позволит обмануть себя или отвлечь, когда рядом умирает ее больной.

– Я принесла клятву Минерве-Целительнице, – сказала она, а про себя подумала: «И не нарушу ее снова».

– А я не приносил. – Хивел отодвинул щеколду. – Вам нужно отдохнуть, доктор.

– Если не хотите ничего делать, дайте мне отвезти его к Мэри! – Она что, сорвалась на крик? Воздух звенел. – Или к кому-нибудь, кто может помочь… Доктор Мортон…

– Сколько, по-вашему, Мортону лет?

– Что? Тридцать пять, может быть, сорок.

– В следующем году исполнится шестьдесят.

– При чем тут это?! – Она осеклась. – Я не знаю, сколько вам лет, Хивел.

– Прежде чем вы доверите милорду колдуну жизнь Эдуарда, не говоря уже о душе, позвольте напомнить, что Гильом из Анжу, вероятно, так же ему доверился.

Хивел вышел, хлопнув дверью.

Цинтия запоздало поняла, что причинила ему боль, с которой он не сумел справиться. Возможно, так и лучше, внезапно подумала она; лучше боль, чем атрофия души.

Она со стуком сбросила на пол деревянные паттены и, не раздеваясь, упала на постель. Казалось, что она погружается в пуховую перину целую вечность. Свод балдахина украшало резное изображение лунных фаз. У месяцев был человеческий профиль, сверху улыбалась полная луна.

Цинтия гадала, впрямь ли Хивел считает Мортона тем самым неведомым английским колдуном или сказал это просто, чтобы ее напугать.

Мышцы спины и плеч заныли, в точности как говорил Хивел. Цинтия решила, что дело в перине и в самовнушении. Так студент находит у себя симптомы всех болезней, о которых читает. Интересно, Антони Вудвилл, листая книгу…

Дело было не в перине, и Цинтия это знала. Боль началась раньше и была сильнее, чем от обычной ночной судороги. И когда она уснула, стало еще хуже: ей снилось, что она силится вылезти из заколоченного ящика. Или из кровати, а в окно метет снег и в глазах темнеет от потери крови.

Цинтия подумала, что Хивел видел, как она просыпается в холодном поту. Может быть, даже, вопреки своим правилам, смотрел ее сны. Однажды такое уже точно было.

Она лежала, совершенно проснувшись, парализованная не столько ломотой во всех мышцах, сколько осознанием, что на некий краткий миг ей было приятно причинить ему боль.

Цинтия сняла марлевые маску и шапочку, вытащила шпильку и тряхнула волосами. Снимая шелковые перчатки и льняной фартук, она чувствовала на себе взгляд Антони. Служанка забрала фартук и у нее, и у Антони, с огорчением глядя на засыхающую кровь.

– Это было поразительно, – сказал он.

Какая уж у них медицина в этой стране, подумала Цинтия, но тут Риверс сказал:

– Я, как говорил, видел ампутации на поле боя, но ничего настолько сложного. Впрочем, должен признать, я давно не посещал медицинскую школу.

– Вы мне очень помогли, милорд граф.

– Я люблю лесть, когда понимаю, что это она, – весело сказал он. – Я держал губку и крючок…

– Ретрактор, – машинально поправила Цинтия и тут же добавила: – У вас в библиотеке есть книга доктора Леоне. И вы не упали в обморок, когда я удаляла узлы.

– Ладно! Pax![61]

Они вошли в светлую комнату, где был накрыт поздний завтрак.

– Не знаю, смогу ли я теперь резать копченую селедку, – заметил Антони.

Солнце било в окно, золотя его волосы, и Цинтия подумала, что он наверняка из почитателей Аполлона.

Они сели. Риверс уставился на блюдо с нарезанной ветчиной и тихо спросил:

– Есть ли для принца надежда?

– То, что я сказала, было сказано всерьез, однако я никогда не скажу «надежды нет». – В разговоре с Антони Цинтия не упомянула магию; утренние чувства еще не улеглись, и она не могла с ними разобраться.

Риверс кивнул и постучал пальцами по столу, так что вино в графине заколыхалось.

– Я хотел бы… чтобы вы были доступны, доктор.

Она против воли хихикнула; Антони поднял взгляд и глупо улыбнулся.

– Надеюсь, вы меня поняли. Надо ли вам уезжать так скоро?

Она не ответила, потому что не знала, надо ли уезжать ей, только что Хивел скоро уедет. А теперь…

– Может быть, вы хотели бы получить место… кафедру преподавателя в Оксфордском университете?

О, Белая Госпожа, подумала Цинтия. Как будто Лоренцо говорит: «Я хотел бы отправить вас в Пизу, bella Luna». Горло перехватило, и она отпила вина. Лишиться родины, в смятении думала она, не значит везде быть чужой. Даже те полмира, что не Византия, достаточно обширная область.

– Мы тратим десять тысяч фунтов в год, чтобы удерживать Берик под носом у шотландцев; думаю, мы можем потратить небольшую сумму на взнос в университет, чтобы прибегать к вашим услугам.

Когда он упомянул шотландцев, она подумала о Грегоре и Димитрии и о том деле, в которое просила ее взять.

– Спасибо за ваше щедрое предложение, мессер Антонио, – сказала Цинтия, почти не заметив свою оговорку, – но… я не могу его принять. Очень сожалею. – Она поняла, что и впрямь будет сожалеть. – Острая стадия болезни у принца скоро пройдет. Он почувствует себя лучше.

– Рад слышать. – Антони вздохнул. – Но станет ли ему лучше на самом деле?

– Нет, милорд. И вряд ли когда-нибудь станет… Вы позволите рассмотреть ваше предложение еще раз, когда-нибудь в будущем?

Риверс кивнул, как будто не слыша ее слов.

Вскоре после полудня ее вещи вынесли в замковый двор. Хивел был уже там, сидел на гнедом коне, подаренном графом; Цинтию ждала белая кобыла. Садясь в седло, Цинтия засмеялась, чтобы не заплакать. Они выехали в октябрьский ветерок.

Когда замок остался далеко на севере, Цинтия сказала:

– Спасибо за свет. Их фонари ужасно чадили. А вам… – она изо всех сил старалась, чтобы это не прозвучало ехидно, – это далось дорогой ценой?

– Цену всегда приходится платить. Однако это обычный свет. Он не вредит тем, на кого светит, не мрачит их зрение.

– Я подумала… – Цинтия не договорила. Тогда ей показалось, что это Мортон в капюшоне и маске светит из ладоней во время операции, но позже Антони сказал, что Мортон уехал до зари.

Наконец она спросила:

– Куда мы едем дальше?

– Я не умею верить в невозможное, – ответил Хивел, – но некоторые умеют и верят. Мы едем к Ллин-Сафаддан, навестить Мэри.

Хивел смотрел на Минидд-Ду за Талгатской башней, видел, как серая рябь облаков скользит по горным вершинам. По дороге шло множество людей – они направлялись к каменным кругам старой веры, укрыться от духов, которые нынче ночью разгуливают по земле; а уж ветер, сорвавший крышу твоего дома, это не иначе как злой дух. Цинтия ниже опустила капюшон, а Хивел выбросил свой посох по дороге, так что теперь люди реже осеняли себя защитными знаками при их появлении.

Хивел видел кольца огней, ветер доносил пение, до для его мысленных ока и слуха они были незримы, беззвучны. Мысленное око и слух видели и слышали колдуна, творящего чары далеко впереди.

Он знал, что это Джон Мортон, там, в Аберхондду – Бреконский замок возникал перед колдовским зрением и вновь пропадал. И Мортон сегодня творил чары как ученик, только что ощутивший разбуженный талант.

Только ученик не может причинить по-настоящему большого зла, Мортон же далеко не ученик.

Чуть в стороне от дороги стоял каменный сарай. Окна не светились.

– Остановимся здесь! – крикнул Хивел.

Они привязали коней за подветренной стеной, вошли и зажгли фонари; в сарае было пусто, если не считать тряпья, занавешивающего окна и двери. Пахло торфом и навозом.

Цинтия сказала:

– До дома Мэри ехать не так и далеко…

– Он от многого огражден, – сказал Хивел. – Само ее присутствие… минутку.

Кто-то еще был с Мортоном, не другой чародей. Оставалось не так много вариантов.

Хивел вытащил из глазницы венецианский глаз. Держа его в согнутой ладони, в тени, поймал из воздуха одну прядку энергии, притянул, завязал. Внутри стекла заплясали искорки. Хивел дождался, когда свет в шарике разгорится, и заглянул в зрачок…

– Что случилось? – Цинтия пыталась поднять его на ноги.

Колени болели от ушиба. Хивел думал, что потерял глаз, однако нет – пальцы по-прежнему мучительно сжимали стеклянный шарик.

Он видел Мортона с абсолютной ясностью, видел, что тот делал в Бреконской башне.

– Эдуард… – хрипло выговорил он.

– Принц?

Хивел видел и то, что лежит перед Мортоном, и то, что Мортон с ним сделал.

– Нет. Король.

Он встал, отдернул рваную занавеску, поглядел в небо. Луна скрывалась за облаками, однако он знал, что она в последней четверти. Благоприятное время для чародейства, но не для насылания чар издалека. Даже эта чудовищная жестокость, чудовищная гнусность подчиняется законам энергии и вещества.

– У нас мало времени, – сказал он, пытаясь сообразить, как лучше это сделать.

– На что у нас мало времени? Что с королем?

Хивел сказал, очень осторожно:

– Что можно сделать для человека, которого хватил апоплексический удар?

– Очень немногое. Время, забота… любовь.

– Не годится, – процедил Хивел сквозь зубы и сел на земляной пол. – В левой седельной суме у меня есть свечи и кусок дуврского мела. Не могли бы их мне принести?

– Зачем они вам?

– Мы с вами отправляемся в Виндзор, – сказал Хивел, развязывая шнурки на башмаках. – Дорога короткая, но трудная.

– А эта точка – дорога в Виндзор, – сказал Хивел.

– А эта точка – дорога в Виндзор, – повторила за ним Цинтия.

Хивел зажег короткую свечу и поставил ее в треугольник, нарисованный мелом на земле, ближе к вершине.

– А это Виндзорский замок, в который ведет дорога, – повторила за ним Цинтия.

Хивел зажег последнюю свечу, поставил ее в острый угол треугольника, бросил на землю кусок артиллерийского фитиля, которым поджигал свечи.

Он медленно встал, чувствуя, как ветер продувает тонкую шерстяную одежду. Земля холодила босые ступни. Свечи не грели и почти не давали света.

Поскольку это было в его природе, он гадал, что именно делает, какие рычаги вселенной нажимает. Безусловно, он не мог перенести двух человек на сто пятьдесят миль одной лишь силой желания. Ничто не произойдет снаружи, а что-то внутри может надломиться и убить его; он такое видел.

И все же есть правила и правила. Раздеться, уменьшить вес – разумно; закрепить дорогу картой из меловых линий и свечей – тоже понятно. Однако он не понимал, отчего по Дороге надо идти босым и без фонаря.

А в Бреконской башне человек истязал другого человека, а затем убил его, чтобы третий умер мучительной смертью. Непонятно, как одно следовало из другого. Это всего лишь желание, пусть и с ножом в руках. И все же Хивел знал, что оно работает. Такое он тоже видел.

Последняя из пяти колдунов, неподвластных разрушительному действию собственных чар, была венгерская аристократка, которая всякую магию сопровождала человеческим жертвоприношением. Она была очень могущественна.

И она верила, без тени сомнения, что пока ей есть кого убивать, она не сгинет, и ничто этого не опровергало. Умирая, она даже не прокляла толпу, рвавшую ее на куски.

Хивел был там и видел, как все случилось.

Джон Мортон побывал у нее за несколько лет до него.

Хивел подошел к Цинтии; она, завернувшись в плащ, стояла у основания треугольника. Свечи подрагивали в темноте, треугольник и впрямь напоминал дорогу, с фонарями по обе стороны, уходящую в бесконечную даль.

– Готовы? – спросил Хивел.

Она кивнула, сбросила плащ, выступила из башмаков. На ней была атласная рубашка, серебристо-серая, и серебряная лента в волосах. Хивел подумал, что позже расскажет ей про Арианрод.

– Надеюсь, мы не появимся на виду у короля Эдуарда, – заметила она, немного дрожа. – Его м-может хватить удар.

Хивел сказал:

– И, Цинтия…

– Да?

– Достаточно сильная магия имеет… побочные эффекты. Это называется корона, или просто утечка. Что-то такое…

– В-вы хотите сказать, что были под влиянием, тогда, в Л-Ладлоу…

– Подозреваю, что да. Это не меняет сути того, что я сказал… но я прошу прощение за то, как это было сказано.

– Надо быть колдуном, чтобы это почувствовать? В смысле, чтобы поддаться?

– Нет.

Когда мы уничтожаем себя, подумал он, мы можем утянуть за собой остальное человечество.

– Т-тогда не извиняйтесь. Уж п-передо мной так точно. Главное, перенесите меня куда-нибудь, где потеплее.

Хивел начал мостить дорогу. Британия разворачивалась перед ним, яркие, как пламя свечи, опорные точки: Херфорд, Глостер, Оксфорд, Мейденхед. Дорога тянулась, пусть в один шаг…

Его ударили в копчик, он грохнулся на землю, услышал собственный стон. Свеча прокатилась мимо лица и погасла. Он машинально выставил руку, загораживаясь от следующего удара; чья-то рука перехватила ее, большая, не Цинтии. Вокруг мелькали фонари. Что-то холодное коснулось запястья – металлическое, сальное. Затем рука в перчатке схватила его щиколотку, и он вновь ощутил тот же холод: если его резали ножами, то лезвия были нечеловечески острые.

Тут его запястья стянули, и Хивел понял, что это за холодный металл: свинцовые стержни, отлитые в форме змей. Не такие мощные, как железо, но прежде чем он успел собрать силы, на него надели железные.

Он невольно гадал, отчего треклятые змеи так действуют.

Наконец фонари перестали мелькать, и Хивел увидел тех, кто ворвался в сарай. Их было пятеро или шестеро, обычные солдаты в ливрее герцога Бекингемского. Ну разумеется, подумал Хивел. Мортон не мог бы творить свои мерзости в Бреконском замке без ведома хозяина. Один солдат держал в ладони черную, как будто изъеденную серебряную подвеску, и Хивел понял, как их нашли.

Он благоразумно молчал, однако ему хотелось спросить солдат, чему, по их мнению, они служат.

Один из них ногой раскидывал свечи в треугольнике. С каждой погасшей свечой часть силы, которую Хивел вложил в карту, возвращалась к нему. Возможно, через мгновение он сумеет…

Где Цинтия?

Он повернулся, насколько мог, и увидел ее. Солдат заломил ей руки за спину и, прислонив копье к плечу, возился с кожаным ремнем, пытаясь их связать.

Другой солдат держал Цинтию за волосы; лента болталась у нее на шее. Этот солдат прислонил аркебузу к стене; деревянные пороховницы у него на перевязи бились одна о другую, рождая нестройный перестук.

Он толкнул Цинтию на колени. Они не изгалялись над ней, просто делали то, что входило в их ремесло. Даже звери сопели бы, подумал Хивел.

Копейщик повернулся к товарищу:

– Раздуй-ка свой фитиль.

Он стянул ремнем левое запястье Цинтии, и тут копье начало падать. Он ругнулся и подхватил древко.

Цинтия правым локтем двинула его в горло. Он захрипел, пошатнулся, ослабил хватку. Цинтия вывернула вперед руку, стянутую ремнем; аркебузир выпустил ее волосы и попытался схватить ремень. При этом он пригнулся, и ремень, просвистев в воздухе, как бич, ударил копейщика по лицу. Тот вскрикнул и схватился за глаза. Аркебузир отступил еще на шаг и выхватил длинный нож. Его башмак раздавил последнюю свечу и тут же наступил на брошенный фитиль.

Хивел выдохнул девятисложное слово и потер указательные пальцы друг о друга. Пороховницы на груди солдата разом взорвались. Он упал, его сердце и легкие вывалились на землю.

– Цинтия… – начал Хивел, и тут ему в рот сунули свинцовый мундштук.

Но она одна из всех не промедлила и мига. Она была уже в двери, убегала в ночь. Хивел видел ее очень отчетливо – серебристый призрак на ветру.

Солдат, державший подвеску, выкрикнул имя. Другой аркебузир, покосившись на Хивела, раздул фитиль и выставил дуло в дверной проем.

Хивел, чувствуя вкус крови во рту, пытался собрать еще чуточку силы, даже если это будет стоить ему жизни.

Однако кто-то его пнул и разрушил сплетение чар. Он упал, думая: «Убей меня, убей, и я вас прокляну, так что вы все ослепнете», но ему всего лишь придавили голову башмаком. И он не мог ослепить себя и вынужден был смотреть, как Цинтия бежала, серебряная во тьме, пока ее не скосило выстрелом.

Часть четвертая

Повороты колеса

Ведь совесть – слово, созданное трусом,

Чтоб сильных напугать и остеречь.

– Акт V, сцена 3

Глава 10

Переходы

«Король умер, да здравствует король», – говорится в таких случаях; но на самом деле все всегда сложнее.

Грегор фон Байерн из дальнего конца зала наблюдал, как Ричард, герцог Глостерский, совещается со своими военачальниками. Известие о смерти Эдуарда доставили в Миддлгем два дня назад, и теперь здесь все было вверх дном от потрясения и сборов в дорогу. А сегодня утром прискакал гонец из Лондона, и Ричард добавил к сумятице военный сбор.

– Лорд Гастингс сообщает, – объявил Ричард, держа в руке письмо с болтающимися тяжелыми печатями, – что написал графу Риверсу, который сейчас с принцем Эдуардом в болотах Уэльса, и попросил того, дабы показать народу, что в стране царит мир, выехать с принцем в Лондон в сопровождении не более чем тысячи человек… Далее Гастингс пишет, что он уверен – мы сами можем собрать столько же или больше. – Ричард поднял взгляд от письма. – Мы же можем, Дик?

Ричард Рэтклиф, один из его баннеретов[62], ответил:

– Нам следовало бы собрать тысячу двести, ваша светлость, – и добавил неуверенно: – Все знают, милорд, что именно вас король хотел видеть протектором своего сына… Предлагает ли лорд Гастингс…

– Гастингс ничего не предлагает. Он лишь пишет, что я могу собрать тысячу воинов, как все и без того знают.

Собравшиеся рассмеялись.

– Однако намек вполне ясен, – продолжал Ричард. – Родственники королевы опекали принца с рождения, и кто удивится, если они захотят эту опеку сохранить?

Он бросил письмо на стол и побарабанил пальцами по рукояти кинжала.

Грегор оглядел собравшихся. Он знал, что все они вассалы Ричарда. По закону они в первую очередь обязаны верностью королю Англии, но присягу приносили Ричарду, и не король их поил-кормил.

Личная преданность в противовес общественной верности. Куда бы Грегор ни попадал, он видел, как они входят в противоречие. Так было в Германии, в Византии и, может быть, особенно гнусно проявлялось в Александрийском университете. Всегда и везде личная преданность оказывалась на первом месте.

Грегор молча прошел через зал и поднялся по лестнице. Если Ричарду для марша на Лондон потребуются пушки на колесах, они готовы; а на вопросы по тактике Димитрий сумеет ответить лучше его.

Он вошел в свои внешние покои, мастерскую. На окнах были установлены доски, к которым Грегор булавками прикалывал чертежи. Ричард сетовал лишь, что Грегор тратит на булавки больше, чем на все остальное. Они требовались серебряные – железные ржавели и портили бумагу, а заказать из Германии никелевые было недосуг.

С внезапной радостью, что подумал об этом, Грегор вытащил полдюжины булавок и воткнул в свой широкий рукав. Они имели обыкновение исчезать в его отсутствие. Их таскали служанки, но не для себя, а для конюхов и пажей, желавших произвести впечатление на молодых дам, которые, возможно, не так радовались бы подаркам, если бы знали их происхождение. Впрочем, возможно, и юноши огорчились бы, узнав, на что идут их подарки. Некоторые булавки определенно возвращались на его чертежные доски после того, как их заново покупали за серебряные монеты.

Грегор вывернул рукав и похлопал по серой ткани. Он был в самом центре целой экономики булавок.

Он прошел в дальнюю комнату, освещенную одним только камином. На кровати сидела женщина. При его появлении она быстро повернула голову.

– Элейна? – спросил Грегор, чтобы она услышала его голос; сам-то он видел ее отчетливо. Она была в чистом фартуке, чепце и в холщовых домашних туфлях на довольно больших ногах.

– Говорят, вы уезжаете, профессор, – без всякой нерешительности сказала Элейна; нерешительность была не в ее характере. – С войском герцога, в Лондон.

– Да.

– Зачем вам? – (Да, точно, без тени нерешительности.) – Вы не видели Миддлгем, когда герцог уезжает на зиму. Тут так тихо и пусто, даже в большом доме.

– Меня попросили.

– Но не приказали? Да и вообще, вы не герцогский вассал, – сказала она, уверенная в своей победе.

– Мне надо ехать, – ответил Грегор, потому что это была правда, и он не хотел внушать Элейне ложных надежд, если ее чувства к нему можно назвать надеждой. У герцога вполне могут быть причины держать при себе ручного вампира, но он постарается укоротить поводок и уж точно не оставит кровососа в замке со своей женой. Грегор предполагал, что Элейна это все понимает, только не говорит из страха его обидеть.

– Я не бывала в Городе, – сказала она. – Это далеко?

Он вздрогнул, но тут же сообразил, что она имеет в виду Лондон, а не Византий.

– Несколько дней, если дороги не заметет.

– Тогда вам не стоит ехать голодным.

Грегор замер. Она встала, сняла фартук и расстегнула платье, затем опустилась на колени у его ног. Он расшнуровал ее нижнее платье. Руки у него не дрожали, и он не знал, радует это Элейну или огорчает. Она, трепеща, потянулась к крючкам его мантии.

У Грегора рот наполнился слюной, грудь сдавило. Прежде ему надо покормиться, утолить нестерпимый голод, а потом и она наконец получит свое удовольствие. Грегор взял со стола плоскую деревянную чашу.

Элейна села на кровать, припала к нему, бледная в свете камина: порфир и алебастр. Он гладил ее кончиками пальцев и, чтобы отвлечься, любовался изгибом ее спины и ее улыбкой. Напряжение росло слишком быстро, как будто он изголодался, чего на самом деле не было.

Он нашел ее в худшее для обоих время. Грегор заглянул на кухню, где ему иногда оставляли тайком чашку теплой крови (так могут кормить кусачего пса), когда различил странные звуки в буфетной. Элейна стояла одна, в фартуке поверх одного лишь нижнего платья, простоволосая, и всхлипывала, сдерживая слезы. Она сгрызла ноготь так, что из пальца лилась кровь.

Сперва Грегор хотел повернуться и уйти, однако он уже много месяцев не пил человеческой крови и решил всего лишь поцеловать ранку, не разжимая зубов – только смочить губы в крови. Потом он взял ее руку, и Элейна неловко поклонилась, пытаясь объяснить, в чем дело, и Грегор решил быть вежливым и выслушать…

Пламя полыхнуло. Элейн чуть слышно ахнула; Грегор передвинул пальцы, и она тихонько застонала от восторга. Она не почувствует боли, когда он вскроет ей вену. Ему не раз говорили, что боль и страх придают крови более изысканный, более насыщенный вкус; про возбуждение тоже так говорили. Грегор допускал, что дело в особых гуморах, поступающих в кровь, но не верил в это по-настоящему.

Он надеялся, что никогда не пресытится настолько, чтобы в такое поверить.

Мысль немного его смутила. Последний раз он пил из Элейны меньше четырех недель назад. Опасности не было – он знал безопасное время и дозы не хуже, чем образованный больной знает латинское название своего недуга, – однако что ведет к пресыщению, если не излишества?

Однако ему вскоре предстояло уехать на много месяцев, если не навсегда.

Он вновь задумался, кто из Ричардовых людей ее бросил; Элейна не называла имени, страшась мести. Димитрий наверняка знал, но после шотландского краха у Дими не было времени на разговоры.

Грегор видел, что Элейне приятно, но это его не удивляло; ему и прежде случалось зарабатывать пропитание таким образом. Он хотел знать, счастлива ли она.

Миннезингер пел, что любовь – это голод и от неутоленной любви люди чахнут. Чушь собачья, подумал Грегор. От недостатка крови он бы не чах, а сошел с ума, возможно, убивал бы, пока не насытится. Или его застрелили бы на улице, как бешеного пса. Так что нужно пить из нежных доверчивых девиц, пока он в состоянии остановиться.

Он большим пальцем отыскал на внутренней стороне ее бедра пульс феморальной вены, подставил деревянную чашку. Вытащил из рукава булавку, думая: вот два товара, рынок которых я контролирую.

От запаха в голове полыхнул огонь. Грегор выпил чашу быстро, стараясь не чувствовать вкуса, боясь, что он будет чересчур упоительным и что он не будет упоительным вовсе.

Под утренним солнцем Грегор прохаживался по Йоркской крепостной стене, одетый в длинную белую мантию, плоскую шляпу с широкими полями и белые перчатки из свиной кожи. В этот ясный холодный день вид у него был почти жреческий, и большинство лишь кивало ему при встрече. Если кто-нибудь все же затевал разговор, Грегор отвечал, что он инженер и осматривает укрепления по приказу герцога Ричарда.

Хотя объяснение было чистой правдой, Грегор считал его нелепой отговоркой. Йорк – самый большой город в Северной Англии и лучше всех укрепленный. Чтобы изучить все его валы и рвы, частоколы и расположение пушек, потребуется месяц, не говоря уже о команде землемеров с нужными инструментами.

Однако если собеседники и находили его объяснение глупым или подозрительным, вслух они этого не высказывали. Один призвал на Ричарда благословение божественного Адриана и сказал: «И передайте ему, что Йорк любит герцога, как герцог любит нас, кто бы ни был королем». Другому пришлось трижды повторить объяснение, после чего он проговорил: «Надо ж, герцог Йоркский, в его-то годы… Говорят, кто в детстве так умен, живет недолго».

Грегор сел рядом с бронзовым фальконетом и положил руку на металл. Пушка была вся в зеленой патине, на которой солдаты от нечего делать выцарапывали ножами свои имена и инициалы. Надпись корявыми буквами гласила: «Получите, шотландцы!»

Он надвинул шляпу на глаза и посмотрел вниз, на купол пантеона в центре города. То был не сферический купол, как у Киклос Софии в восточном Городе, а конус из двенадцати треугольных панелей. В основании каждого треугольника располагалась плита с отверстиями, высверленными в форме созвездий. Все плиты были черными, но из четырех разных материалов: из мореного дуба для знаков земли, обсидиановые для воды, черные мраморные с призрачными серыми прожилками для воздуха и железные для огня.

Стропила были дубовые, треугольные панели являли собой ажурное плетение белого ясеня и черного боярышника.

Ричард со всеми приближенными был сейчас под куполом – клялся верно служить новому королю Эдуарду Пятому. Потому-то Грегор и маялся сейчас один со своими измученными глазами и жалкими объяснениями: клятву требовалось приносить на крови.

Кто-то скакал к нему; Грегор услышал всадника задолго до того, как увидел. Темная лошадь, темный всадник: приближенный Ричарда Джеймс Тирелл.

– Доброе утро, сэр Грегори.

– Добрый день и вам, сэр Джеймс. Пришли позвать меня обратно? Я думал услышать колокольный звон или что там еще, когда церемония закончится.

Тирелл спрыгнул с седла. Паломид недружелюбно покосился на Грегора.

– Она не закончилась, но закончится к вашему возвращению, – сказал Тирелл и, помявшись, добавил: – У меня были… свои причины… не присутствовать на церемонии.

– Я вроде бы о них не спрашивал. Хорошо, едем.

– Сэр Грегори, я хотел бы задать вам вопрос.

Грегор кивнул.

– Мне не приказывали его задать. Это тайна, между рыцарями.

– Как скажете, – с холодным любопытством ответил Грегор. За двадцать с лишним лет Тирелл единственный назвал его рыцарем. Грегор гадал, понимает ли англичанин разницу между Fachritterschaft и знакомым ему рыцарством, и говорил бы он фон Байерну «сэр», если бы понимал. Впрочем, в Англии инженеру не обязательно иметь официальный титул, чтобы барон принял его совет.

– Кухонная девушка в Миддлгеме, Элейна…

Любопытство Грегора усилилось, но он этого не показал. Неужели Тирелл сейчас сознается, что бросил Элейну?

– Могла ли она получить ваш… недуг, сэр? – Вопрос был задан вежливо, но требовательно.

Грегор подумал, что был очень, очень неосторожен, очень глуп. Он прикинул, может ли вывести Тирелла из строя, не убивая его. Он не питал неприязни к Тиреллу и уж тем более к Ричарду, а рыцарь всего лишь оберегал своего сеньора.

Однако Грегор не прихватил с собой маленький пистоль – еще одна глупая небрежность. Меч Тирелла висел по другую сторону седла. Значит, бой на кинжалах… Тирелл – воин, зато Грегор знал, где проходит каждый кровеносный сосуд его тела.

– Нет, сэр Джеймс, – ответил он, глядя Тиреллу в глаза, чтобы распознать миг нападения. – Слово фахриттера фон Байерна, что она не могла заразиться.

Допустим, он просто предложит уехать из Англии прямо сейчас – но нет, Тирелл скорее расстанется с жизнью, чем с лошадью. Интересно, знает ли он, что нечеловеческая сила вампиров – единственная правда в легендах?

– У меня и раньше были женщины… ни одну из них я не заразил.

Он злился на себя, но злость была совершенно холодной. Шлюхи лучше, думал он. Они не болтают, не предлагаются, когда ты хочешь платить, а главное, не лгут о том, что доставляет им удовольствие.

– Спасибо, сэр, – произнес Тирелл и повернулся к лошади.

Грегор ждал.

– Заболей она, работу хирурга пришлось бы делать мне, – с необычной грубостью произнес Тирелл, потом чуть смягчился. – Не то чтобы я этого хотел, сэр Рыцарь, но это так. Еще раз спасибо, сэр, и поскольку я не могу пожелать вам доброго здоровья, желаю доброго дня.

Грегор проводил его взглядом, затем встал с лафета, поправил одежду и пошел в сторону пантеона.

Какой-то шум доносился с юго-востока, с расстояния мили в две. Грегор знал, еще до того, как увидел всадников и копья, что это армия по крайней мере в несколько сотен. Она приближалась со стороны Уэльса, где жил Риверс, наставник короля.

Грегор приподнял мантию, чтобы не задеть край лужи, и направился прямиком к Пантеону. Кто бы ни выиграл бой, там будет безопаснее всего. Он давно решил не лгать ради своего спасения, но заявить, что он просит божественной защиты, ложью не будет. Не его вина, что другие верят в богов.

Когда Ричард в сопровождении Рэтклифа и Димитрия вышел из пантеона (у всех троих льняные бинты на локтях алели пятнами крови), подошедшее запыленное войско приветствовало их звоном оружия, а предводитель, широко раскинув руки, шагнул им навстречу.

– Гарри! – воскликнул Ричард. – Рад тебя видеть, Гарри! – Он сощурился против солнца на ряды копий. – Что ж, ты тоже не моцион ради здоровья совершаешь. Что это все означает, Гарри?

Гарри был кареглазый красавец, чисто выбритый, полноватый, но не толстый, в красных кожаных штанах, латах из стальных пластин и плаще винно-красного бархата, расшитом геральдическими узлами. Он двигался враскачку естественно, как утка плывет. Дими прекрасно знал этот типаж – кавалерийский офицер любой армии, который перерос юношескую опрометчивость, но не молодечество, и теперь у него впереди долгая череда памятных атак, до самой смерти верхом на любимой коне или любимой женщине. Даже швейцарские кавалеристы были такими. Для этих людей ядра и порох как будто не изобретены.

Дими подумал, что если такой человек – друг его сеньора, то в мире есть какой-никакой порядок.

– У тебя войско вдвое больше моего, Дикон, и я думал, ты вдвое лучше моего знаешь, что это означает. Вполне может быть, что мы совершаем этот моцион ради нашего здоровья. Разве Гастингс тебе не писал?

– Писал. Но был очень осторожен.

– Осторожен! – Гарри хлопнул себя по колену. – Что ж, не могу его винить. Он в Лондоне, среди Вудвиллов… в лесу Вудвиллов, а, Ричард? В самой их чаще. – Он расхохотался. – А теперь Антони везет августейшего козленочка. Антони – великий воин…

– Хватит, Гарри, – с внезапной резкостью оборвал его Ричард и добавил тихо: – Нам надо поговорить, но не сейчас, когда мы истекаем кровью на холоду. Дик, Дими, идемте.

По пути через двор пантеона Гарри сказал:

– Я не знаком с твоим новым человеком, Дикон. Он чужеземец? Со Средиземного моря?

– Это Димитрий Дука, капитан кавалерии. Скажи, что он не добрый англичанин, и будешь отвечать передо мной. Дими, это сэр Генри Стаффорд, герцог Бекингем, из Брекона в Уэльсе.

Ричард, герцог Глостерский, сидел под портретом своего отца, Ричарда, герцога Йоркского. У отца черты были крупнее, чем у сына, да и сам был шире в плечах, однако Йорка написали спокойным, а Ричард горел нетерпением.

Бекингем сидел напротив Ричарда, Рэтклиф и Димитрий – по обе стороны от камина. Тирелл прислонился к стене в тени; Дими гадал, где он был сегодня утром. Они собрались в небольшом доме, который Ричард Йоркский выстроил у городской стены. Здание было в новом стиле, с большими окнами и тонкими стенами, рассчитанное на удобство, а не на оборону – признание того факта, что пушки отныне и вовеки провели черту между домами и фортами.

Бекингем налил себе еще кубок арманьяка.

– Эдуард хотел, чтобы лордом-протектором был ты. Это знают в палате лордов, знают в палате общин. Да что там, старухи в Уэльсе это знают. Для чего ты, Дикон, притворяешься, будто не знаешь?

– Потому что Эдуард вряд ли всерьез думал о протекторате, – ответил Ричард. – И уж точно он не собирался умирать до сорока.

Бекингем сказал:

– Все планы составляются в неведении. Не могу сказать, что Эдуард был мудрейшим из людей, но о своих сыновьях он заботился. И об Англии.

– Да-да, об Англии, – передразнил Ричард.

– Гастингс наверняка писал, что партия королевы предлагает создать регентский совет?

– Если бы он написал в том тоне, в каком говоришь ты, бумага бы сгорела.

– Ты знаешь, что будешь делать в совете, Ричард: считать голоса Вудвиллов против себя. – Бекингем отпил арманьяка, подался вперед. – Есть другая возможность. Говорили – не в открытую, но когда о таком говорят в открытую? – что у принца уже есть протектор, и король Эдуард был им точно доволен, иначе бы с чего рыцарское воспитание его сына…

Ричард встал.

– Либо перестань втягивать в это Антони, либо обвини его. Гастингс намекает, ты предполагаешь – скажет кто-нибудь прямо?

– Очень хорошо, Дикон, факты. Следующий король Англии принадлежит Антони Вудвиллу телом и, очень возможно, душой. Риверс едет в Лондон с вооруженными людьми, чтобы вручить короля сестре. Сейчас, если письма милорда Гастингса возымели действие, у нас больше людей, чем у Риверса. – Бекингем тоже встал и, глядя Ричарду в лицо, заговорил торопливо: – Если ты не завладеешь королем до того, как он вступит в Лондон, ты не завладеешь им никогда.

– Мы говорим о сыне моего брата. – Ричард крепко стиснул рукоять кинжала, потом повернул ее. – Впрочем, нет. Он уже не просто мальчик.

– Но еще и не король, – тихо вставил Рэтклиф.

Ричард посмотрел на него с удивлением.

Бекингем продолжал:

– Как марионетка в руках Вудвилла, он может сгубить многих достойных людей.

Он скрестил руки и уставился в пол. Пламя в камине пыхнуло и рассыпалось искрами.

Ричард налил себе арманьяка, выпил.

– Где были Риверс и король, когда получили известие?

– В Ладлоу, – ответил Бекингем. – По каким-то причинам они выехали только через десять дней.

– Тирелл? – спросил Ричард.

Немного помолчав, сэр Джеймс ответил:

– Быстрыми переходами мы можем быть в Нортгемптоне раньше их.

– Мне это не по душе, – нервно проговорил Бекингем.

– Что, Гарри, храбрости сразу поубавилось? – с решительным видом осведомился Ричард.

– В Нортгемптоне умер мой отец.

– Знаю. И знаю, что он там пытался сделать. – Ричард посмотрел Бекингему в глаза. – Он пытался не допустить, чтобы короля захватили в плен. Проклятье, Стаффорд, мой отец погиб меньше года спустя, пытаясь стать королем. И когда твоего родителя убили, его голову не насадили на пику – в бумажной короне, чтобы потешить богиню-суку. А рядом не насадили на пику голову твоего брата, так что не рассказывай мне, какие места сулят беду. Тирелл.

– Милорд?

– Мы едем в Нортгемптон. Но мы не устроим там засаду на законного короля Англии. Мы выслушаем, что Антони Вудвилл скажет нам сам. По крайней мере, речь его будет изящна, возможно, даже поэтична. – Ричард умолк, а когда заговорил снова, гнев его уже стих. – Есть какие-нибудь возражения, милорд Бекингем?

– Никаких, милорд Глостер, – с облегчением проговорил Бекингем.

Герцоги ушли, оставив трех капитанов наедине с арманьяком. После того как каждый налил себе по большому кубку, Димитрий сказал:

– Я слышал об этом Антони Вудвилле в Европе как об ученом и славном рыцаре.

– Лучшем рыцаре Англии? – уточнил Тирелл.

– Да, – с легким смущением ответил Дими. – Так говорили. Но ведь это же не может быть правдой? Если он… в ссоре…

Тирелл сказал:

– Это, вероятно, правда. В том-то и загвоздка. – Он допил кубок, постучал по бочонку. – Если прикончите его вдвоем, будете завтра блевать где-нибудь подальше от меня? – Он ухмыльнулся. – Не люблю быть единственным разумным в толпе. – И вышел.

Рэтклиф налил доверху оба кубка, свой и Дими.

– Мне этого хватит, а вы как знаете.

– Насчет сэра Антони Вудвилла…

– Вы хотите сказать, что два года служите Ричарду, и никто не рассказал вам про Фрэнсиса Ловелла?

Дими мотнул головой.

– Он был воспитанником графа Уорика в то же время, когда Ричард жил в доме Уорика. Чуть моложе Ричарда, но самую малость.

– Герцог сказал мне, что он и герцогиня Анна были самые младшие.

Рэтклиф начал вставать.

– Полагаю, я слишком много выпил и слишком много наговорил…

Димитрий поймал его за рукав.

– Я поверю, что он не сказал мне по какой-то причине, если вы поможете мне эту причину разгадать.

Рэтклиф снова сел.

– Поймите, меня там не было, когда это случилось. Ну да ладно, слово не воробей. Ричард и Ловелл были очень, очень близки, как бывает с мальчиками, которые мужают вместе… видели такое? Я видел, хотя со мной такого не было.

– Видел, – сказал Дими, стараясь не думать ни о чем, кроме слов Рэтклифа.

– Они даже вместе приняли его… вашу религию. Подробностей я, разумеется, не знаю. Однако примерно через год был турнир, такой, на который каждый является сказочным героем. Ричард и Ловелл были Балин и Балан, братья. Антони Вудвилл был Рыцарь с золоченым копьем – слышали про такого?

– Нет, – ответил Дими, но вроде бы начал понимать.

– Он был одним из сыновей волшебницы Морганы, а мать Антони, Жакетта, была ворожеей – то есть на самом деле, и все это знали. Так что шутка была довольно странная, но на турнирах любят такие шутки.

– Кажется, я понимаю, – сказал Дими. – Вудвилл убил Ловелла.

– Конный поединок с копьями. Все до единого сказали, это была случайность. Ловелл так неловко наклонил щит и голову, что когда Вудвилл ударил копьем… отлетело и то, и другое. После этого он начал мешать военные занятия с книгами. Разумеется, пошли разговоры про черную магию, нарочно испорченное снаряжение и прочие глупости.

Дими кивнул:

– Но если Ричард его простил, думаю, это одно и важно, а не то, что говорят другие.

– Вы, значит, еще не все поняли. Миддлгемские мальчики были Балином и Баланом. Близнецами, с одинаковым оружием. И они решили разыграть любимую шутку близнецов. Ловелл выехал на поле со щитом Ричарда и в его шлеме. Пока его голову не выудили из шлема, все думали, что Вудвилл убил Ричарда.

– Риверс! – сказал Ричард. – Антони, добрый вечер. Заходите, холодно. Впрочем, не так холодно, как в Уэльсе… если мне позволено оскорблять Уэльс в вашем присутствии.

Вошел Бекингем, держа в одной руке стакан с вином, в другой – мясной пирог.

– Можешь оскорблять его даже в моем присутствии, Дикон. Добрый вечер, Риверс. Мучает ли вас голод?

– Должен признать, меня мучает любопытство, – медленно сказал Риверс. – Вы сказали, что хотите поговорить о короле за обедом. Я не ожидал застать ирландскую тризну.

– На этом пиру мертвого тела нет, – ответил Бекингем.

Риверс возразил:

– Есть тело Эдуарда.

– Да. Что ж. – Ричард свел ладони вместе. Голос у него был серьезный, но не злой. – Да, я в черном. Я еще не снял траур по Эдуарду. Однако если вы хотите слез, наступите мне на ногу; слезы у меня кончились раньше, чем братья.

Несколько мгновений Риверс бесстрастно молчал, затем проговорил:

– Я показал себя очень неучтивым гостем.

– Тогда объявим, что ничего не было, и начнем заново. – И Ричард с преувеличенной веселостью произнес: – Добро пожаловать, Антони Вудвилл, лорд Скейлс, граф Риверс. Скажите, вы замерзли, устали и голодны?

Теперь Риверс улыбался:

– Антони голоден, Скейлс устал, а Риверс замерз и покрылся льдом.

Ричард рассмеялся:

– Что ж, хорошо. Не дадим Гарри нас обогнать, иначе мы оба останемся голодными.

Димитрий на почтительном расстоянии двинулся за лордами в зал.

Здесь он прислонился к стене в нескольких шагах за креслом Ричарда. Отсюда ему были хорошо видны все двери и окна. Легкий дамасский меч висел у него на поясе, в тени каминной трубы прятался секач. Дими заранее обошел зал и прикинул: первого, кто ворвется в дверь, он убьет, других удержит кривым острием на длинном древке.

Он не знал, как считать расклад сил в самом зале, при том что у всех едоков были ножи, а мебель не позволяла развернуться. В таких случаях три фехтовальщика не стоят одного трактирного буяна. Ричард трактирным драчуном не был, да и Бекингем, судя по виду, тоже, а вот Риверс вполне мог им оказаться. Впрочем, если поднять тревогу, Рэтклиф будет здесь мгновение спустя, а Тирелл позаботится, чтобы к Риверсу не пришла подмога из его лагеря.

И если дойдет до поножовщины, Дими полагал, что один удар со спины, даже против лучшего рыцаря Англии, не будет подлостью.

Ричард говорил:

– Антони, если вы думаете, что я недоволен воспитанием принца, то вы ошибаетесь. Вы дали ему куда больше, чем целый колледж пыльных ученых, в жизни не нюхавших лошади. Только в один миг ученик оказался вне классной комнаты.

Риверс ответил:

– В классной комнате нет стен, и ученик всегда в ней.

– Что это значит, Вудвилл? – вмешался Бекингем. – Вы намерены держать…

– Помолчи, Генри, – беззлобно сказал Ричард. – Антони, я всего лишь хочу сказать: король не может жить ни в библиотеке, ни в храме. Генрих Безмозглый более чем убедительно это доказал. Однако теперь Эдуард на троне, со всей властью, со всеми обязанностями, армиями и чеканкой монеты, и что Англии делать, пока он научится с этим управляться? – Он подался к Риверсу. – Он в тех летах, когда сила и долг никак в голове не соотносятся. Мы ведь все помним себя в таком возрасте?

Дими внимательно наблюдал за Риверсом. Граф постукивал пальцами по столу без всякого ритма. Люди снаружи не могли увидеть и уж точно услышать это как сигнал – если только кольца графа не заколдованы особым образом. Дими служил австрийскому князю, у которого было именно такое кольцо.

– Чего вы хотите, Ричард? – спросил Риверс. – Любезно назовите что-нибудь в моей власти; мертвых я воскрешать не умею.

Димитрий вздрогнул – голос графа был почти криком боли.

После долгого, долгого молчания Ричард сказал:

– Я хочу… опеки над сыном моего брата для поездки в Лондон.

– Хорошо, – ответил Риверс, снова успокаиваясь. – Ваши притязания так же сильны, как и мои, и равным образом основаны на том, что, как мы полагаем, хотел Эдуард.

Ричард кивнул, взял кубок.

– Тогда я хотел бы выпить… за здоровье короля и Галаха-а-ада Англии…

– Подождите, Ричард, – сказал Риверс. – Теперь я должен сообщить вам остальное. Здоровье мальчика…

Бекингем торопливо перебил:

– Что с его здоровьем? Он болен?

Риверс не подал виду, что слышал Бекингема.

– У нас есть заключение врача, что он… умирает, Ричард.

– Что у вас есть? Заключение одного врача? Какого? И от чего умирает?

– Болезнь крови, редкая. Никто из домашних врачей про нее не знал; впрочем, вам известно, какие у Елизаветы лекари. Итальянский врач, знаменитость. Она ехала через Уэльс со знакомым вам колдуном, Передиром.

– Женщина-врач? Беловолосая красавица?

– Да.

Ричард сказал: «Димитрий», и Дими встал от него по левую руку.

– Мой человек знает их обоих. Итак, что они сказали?

– Чародей ничего не говорил. Доктор сказала, что Эдуард может прожить несколько месяцев или несколько лет, но…

– Хватит о том, что сказал доктор, – снова перебил Бекингем. – Что он сделал?

– Она, – раздраженно поправил Риверс. – И сделать она ничего не могла. Был осмотр и операция…

– Операция?! – ошеломленно переспросил Бекингем.

Риверс повернулся к Бекингему, открыл было рот, затем лишь тряхнул головой и вновь обратился к Ричарду:

– Елизавета так и не сказала вашему брату. А принц не знает – нам не хватило духу сказать ему до смерти отца, и теперь у нас храбрости не прибавилось. Елизавета настояла, чтобы вызвали другого врача, тоже итальянца, и он уже должен был добраться до Лондона. Надеюсь, он сумеет облегчить страдания принца.

Риверс помолчал и добавил глухо:

– Как видите, господа, все эти контрмарши были бессмысленны. Когда станет известно, что Эдуард не доживет до совершеннолетия, во что обратится его протекторат?

Ричард сказал:

– С ней был Передир. Что он сделал?

– Как я уже говорил, почти ничего. Он присутствовал и при осмотре, и при операции.

– И ничего не сделал?!

– Он светил доктору, когда та оперировала, – устало произнес Риверс.

– И потом оба просто ушли.

– Уехали. Я подарил даме белую лошадь.

Ричард как будто пересиливал некую мысль. У самого Дими голова была как в тумане. Конечно, есть болезни, против которых врачи бессильны – он знал это лучше других. Однако по словам Риверса вроде бы выходило, что Хивел и Цинтия даже не пытались помочь.

Хуже того, он сказал, что она разрезала ребенка без всякой цели. Дими знал, что Цинтия измучена, страдает, но Хивел обещал, что в Уэльсе ей помогут, и еще обещал, что до некоторых поступков ее не допустит.

И Дими не мог поверить, что она настолько сошла с ума. Если есть во вселенной боги, такого просто не может быть. И даже в историю про белую лошадь ему не верилось. Риверс не походил на человека, которому влепили пощечину.

Ричард спросил:

– Антони, почему вы так долго молчали?

– Я уже говорил, что Елизавета не сказала самому королю…

– Мне безразлично, о чем молчала ваша сестра. Почему вы не сказали Эдуарду?

– Это могло бы убить его раньше, – неуверенно ответил Риверс.

– Или сохранило бы ему жизнь, – вставил Бекингем. – Эдуард заботился о своих детях. И об Англии.

Риверс ответил:

– Плевать на Англию. Мальчик был на моем попечении.

– Поздно, Антони. – Гнев Ричарда наконец прорвался наружу. – На сегодня вы все свои козыри выложили. Ричард будет добиваться протектората? Отлично, пусть будет протектором праха. Это не просто измена, Антони, это омерзительно. Даже шотландцы, когда мы отбиваем у них угнанных коров, не режут их из мести.

– Пламенеющий бог, Ричард! – Риверс даже привстал. – Вы хотите знать, почему я сегодня не сказал вам сразу? Я ждал, что скажете вы. Три тысячи вооруженных людей в городе, а вы приглашаете меня на ужин.

– Мы дали бы вам бой, Антони, – отчетливо произнес Бекингем, – но подумали, что вы предпочитаете турнирное поле.

Риверс оттолкнул стул так, что от грохота всколыхнулись занавески, и шагнул к двери.

Ричард сказал:

– Капитан.

Дими поймал графа за руку. Риверс обернулся. Дими завернул ему руку за спину. Он тянул, и давил, и заставил Риверса встать на колени. Рот графа был открыт и кривился. Дими это удивило: хватка не могла быть настолько болезненной. Он немного ослабил ее.

– Не дайте ему позвать на помощь! – Бекингем, обежав стол, хватил Риверса бутылью по голове, так что бренди и глиняные черепки разлетелись во все стороны, наполнив воздух тяжелыми винными парами.

Риверс был в сознании, но оглушен. Дими снял с его рук кольца и отбросил в сторону, затолкал в рот графу льняную салфетку, а другой салфеткой связал ему руки. Убедившись, что Риверс не задохнется от кляпа, Дими сказал:

– Ричард, он сильный. Долго его это не удержит.

– Нам есть куда его запереть. Ты отлично справился, брат.

Дими заметил, как обернулся Бекингем.

– Спасибо, милорд, – сказал он, по-прежнему недоумевая. Риверс почти не сопротивлялся во время схватки и сейчас не пытался сбросить путы. Неужели он просто трус, несмотря на свою славу? А кто еще станет угрожать ребенку ради своих целей?

Появился Рэтклиф с отрядом воинов.

– Дик, – приказал Глостер, – отведи Вудвилла в комнату без окон и запри его. Возьми с собой весь отряд. Если он покинет этот дом или хотя бы подаст из него сигнал, короля могут убить.

Когда шатающегося графа увели, Ричард сказал:

– Димитрий, останьтесь.

– Сэр?

– Король в Стони-Стратфорде. Мы поскачем туда, забрать его, пока с ним ничего не сделали. Полагаю, у них там какой-то черный чародей… надо надеяться, ему не поручили убить мальчика, если мы вернемся без Риверса.

Внезапно несколько событий связались у Дими в голове.

– Ваша светлость, когда мы проезжали через Францию… Хивел говорил с вдовой вашего короля Генриха. Упоминался чародей и дети королевы Елизаветы…

– За этим стоит Маргарита?!

– Я уже почти ничего не помню… это было давно. Однако с Хивелом был профессор фон Байерн, и он, возможно, помнит.

– Мы спросим его, когда король будет в безопасности. – И Ричард пошел к выходу. Не оглядываясь, он сказал: – Анжуйская богиня-сука! Я говорил Эдуарду, когда он продал ее обратно французскому пауку: некоторых людей слишком опасно оставлять в живых.

– Нет, дядя, – сказал король Англии, – я не понимаю, почему вы забрали у меня моих советников и почему я не могу получить их обратно. Их приставил ко мне отец, которого я любил и почитал, к ним хорошо относились пэры и моя мать…

– Пэры и ваша мать, – резко произнес Бекингем, – это одна большая семейка интриганов. Они желают одного, сир. Управлять вами и, через вас, Англией, а если им это не удастся, они намерены вас убить.

Король мотнул длинными золотистыми волосами. Когда приехали Ричард, Димитрий и Бекингем, он был в ночной рубахе, но настоял, чтобы они ждали, пока он не наденет белый шелковый дублет с золотым Восходящим Солнцем. На поясе у мальчика висели меч и кинжал, удобного размера для десятилетнего.

– Вы хотите меня уверить, что матушка убила бы меня, как королевы в сказках. Право, сэр Генри.

Димитрий невольно улыбнулся. Эдуард старался вести себя по-королевски, как хотел бы отец, у него это получалось. Однако, подумал Дими, отец Эдуарда умер внезапно и далеко отсюда. А брат его отца храбр и умен. И Эдуард на самом деле король.

– Мы не обвиняем королеву, – сказал Ричард, – лишь говорим, что она чересчур доверилась брату.

– Очень по-женски – цепляться за хилую опору, – добавил Бекингем.

Наступило изумленное молчание. Дими подумал, что Генри Стаффорд и впрямь – образцовый кавалерийский офицер. Только воин может быть настолько бестактным, и только дворянину это будет так часто сходить с рук.

Эдуард сказал:

– Я всецело доверяю дяде Антони и не считаю его хилой опорой. Когда я недавно заболел, так заболел, что думал, умираю, именно Антони привез мне даму-врача.

Ричард покосился на Димитрия.

– Так ты болел? – спросил он. – И дама приехала?

– Да.

– Как она выглядела? Что она сделала?

– У нее белые-пребелые волосы, хотя она не старуха. Мне она показалась красивой… – Эдуарду все труднее было сохранять официальный тон. – Она осмотрела меня, и было больно, не так, как когда меня осматривал доктор Хикстон. На следующий день она дала мне снадобье и еще что-то подышать, чтобы я уснул. И пока я спал, она провела операцию. Вот здесь, на боку. Мне пришлось некоторое время носить бинты, а под ними кожа была зашита шелком. Как вы думаете, простых людей зашивают суровыми нитками?

– Ты знаешь, что она удаляла? – допытывался Ричард.

– М-м. Комочки.

– Комочки? – переспросил Ричард.

– У дяди Антони есть склянка со спиртом, в кабинете рядом с медицинскими книгами. Там плавают комочки, и он сказал, доктор вынула их из меня. Они похожи на рыбьи потроха.

Губы Ричарда шевельнулись, и хотя слово не прозвучало вслух, Дими его понял.

– А после операции… тебе стало лучше? – спросил Ричард.

– Не сразу. Потом. Сейчас я не болен.

– Разумеется, – ответил Ричард. – А что доктор? Она уехала еще до того, как ты пошел на поправку?

Эдуард задумался.

– Кажется, я видел ее, когда начал просыпаться. Но я еще долго был сонный. Анто… граф Риверс сказал, она уехала в тот же день вместе со спутником-колдуном…

Если он тронул ее хоть пальцем, подумал Димитрий, если он тронул Хивела, мы посмотрим, насколько хорошо Риверс владеет кинжалом в запертой комнате. Тут он поймал ошарашенный взгляд короля и понял, что произнес это вслух.

– Извините, ваши светлости…

– Мне нравится ваш юмор, капитан, – сказал Бекингем.

В комнату, где и без того было тесно, вошел Тирелл.

– Милорды Воэн, Грей и Хоут взяты под стражу, – сообщил он Ричарду, как будто никого больше здесь не было. – Если с ними был колдун или черная знахарка, они ускользнули.

– Что вы намерены сделать с моими советниками? – воскликнул Эдуард. Страх пробил брешь в его величавой манере, и Дими стало жалко мальчика; но по крайней мере он жив и будет королем.

– Скажите воинам в Ладлоу, – велел Ричард Тиреллу, – что протектор их благодарит и освобождает от службы. И что им заплатят, если они пойдут в Лондон для предпразднества коронации.

– Сэр.

– Эти люди меня охраняют. – Теперь Эдуард был по-настоящему перепуган.

– У нас две тысячи воинов, чтобы вас охранять, – успокоил Ричард. – И, что важнее, мы устранили нынешнюю опасность.

Димитрий сказал:

– Милорд Ричард…

– Да?

– Насчет доктора Передира и доктора Риччи, милорд… возможно, они в большой опасности.

– Да, конечно, вы правы. Гарри, думаю, это дело для тебя. Найди их. Начни с Ладлоу.

– Властью протектора, Ричард?

– Пока да. Риверса нельзя сместить с должности наместника без надлежащей процедуры.

– Вы же понимаете, капитан Дука, вполне возможно, что…

– Знаю, милорд герцог. – Глаза у Димитрия щипало. Он думал: Передир обещал, что не даст ей умереть. А Хивел точно не умер: я бы видел, как небо раскололось.

– Я хотел сказать, что в Уэльсе можно спрятать кого угодно.

– Я сам за ними поеду, – слишком торопливо сказал Дими, вспоминая последний раз, когда вызвался на похожее дело.

– Нет, брат, я не могу тебя отпустить, – возразил Ричард. – Тирелл и Рэтклиф повезут наших друзей куда-нибудь в надежное место… Думаю, в Понтефракт, Джеймс. Никаких допросов, но и никаких чрезмерных удобств. Димитрий, вы едете с нами в Лондон.

– Неужто никто здесь не подчинится приказу короля? – храбро спросил Эдуард.

Ричард встал перед племянником на колени, так что смотрел теперь на него снизу вверх. Другие тоже опустились на колени.

– Когда убили моего отца, я был не старше тебя, – сказал Ричард. – И я тоже не понимал, что творится у меня в голове, и прежде чем начал понимать, мне часто бывало очень плохо. Я не прошу тебя любить нас за то, что мы делаем, но я прошу и не питать к нам ненависти, пока не узнаешь мир чуть лучше.

– Хорошо, дядя Ричард, – промолвил Эдуард. – Можете встать.

Привели королевского пони. Ричард тихо сказал Тиреллу:

– Поезжайте вперед и заберите Риверса из дома до нашего приезда.

– Хорошо, сэр. Отвезти его в Понтефракт?

Лицо Ричарда потемнело.

– Да, и здоровым, ад и преисподняя!

Король сказал:

– Милорд протектор.

Все обернулись

Голосом жестким, холодным и чистым, будто вырезанным из льда, Эдуард спросил:

– Дядя, когда я научусь ненавидеть как следует, я стану воистину королем?

Глава 11

Преступления

Много лет назад, во время очередной немецко-датской войны, Грегор фон Байерн служил Gunner-und-Sprengsfachritter [63]в незначительной армии незначительного ландграфа. Ландграф пожелал, чтобы все его люди (не только мужчины, но и женщины, поскольку у него была рота из Рейнтальского ордена валькирий) носили черное. По счастью, ливреи были удобные и прочные, что в случаях, когда владетель выряжает армию по своему капризу, большая редкость.

Однажды ясным зимним днем Schwarzheer [64]проезжала колонной через саксонскую деревушку. Крестьяне высыпали из домов и приветственно размахивали всем, что нашли черного, – флагами, одеждой.

Грегор ехал в хвосте колонны со своими пушками, затянутый в черную кожу. При его появлении крестьяне умолкли и перестали размахивать тряпьем. Внезапно. Будь ему куда бежать, он бы пришпорил лошадь и ускакал, а так оставалось лишь надеяться, что селяне умеют правильно убивать вампиров. В иных городках жители приходили в восторг от того, что жертву можно мучить так долго и такими разнообразными способами.

Однако ничего подобного не произошло; колонна просто миновала деревню в гробовой тишине и облаке пыли.

– Посмотрите на себя в зеркало, – сказал тем вечером ландграф.

Грегор подчинился. Он увидел белое, как череп, лицо под черным капюшоном и два черных кружка очков на месте глаз. Ландграф очень повеселился и велел Грегору впредь ехать с ним впереди войска. Грегор подчинился. Через несколько дней он застрелил крестьянина, который проник в его комнату с целью убить Смерть и спасти мир. После этого Грегор покинул службу.

Впоследствии он узнал, что ландграфа сгубила стоимость вороных коней, однако многие говорили, что тот страдал как истинный художник и пытался найти кого-нибудь, кто заразит его вампиризмом.

Теперь снова был ясный декабрьский день, и Грегор с пятью сотнями воинов в черном – сопровождением короля Эдуарда V – подъезжал к воротам Лондона. Ричард Глостер сказал, в черном они потому, что еще носят траур по Эдуарду IV, чьи похороны пропустили. Король умер, да здравствует король, как говорят в таких случаях.

На лугу перед городом их встретили люди в алом: мэр и олдермены. За ними следовали бейлифы с алыми флажками на пиках, дальше ехали четыре повозки, накрытые холстиной. Следом из ворот хлынула новая волна цвета: горожане, ремесленники, члены гильдий в лиловом, казавшемся ярким на фоне черного платья королевских спутников

У дороги толпились окрестные крестьяне – они пришли поглазеть на короля, протектора и празднество в целом. На глазах у Грегора ограбили лакея – он сбежал полуголый, но, по всей видимости, целый, а потом толпа разорвала его черную одежду на сувениры.

Грегор перебрался в середину процессии. Все было как в Саксонии, только хуже.

Намного хуже. От солнца у него болела голова, от напирающей толпы он чувствовал себя в ловушке и ощущал голод – чересчур ранний, чересчур сильный.

Алое и лиловое расступилось, пропуская человека в лазоревом и золотом. На нем был легкий доспех и большой меч с причудливой рукоятью; выглядел он поистине великолепно.

– Гофмейстер короля, – сказал рядом с Грегором один из сержантов. – Лорд Гастингс.

Тот, от которого письма, подумал Грегор и подъехал ближе.

– Смотрите, что мы нашли, – обратился Гастингс к герцогам и королю, но так громко, чтобы слышали в толпе. По его знаку бейлифы сдернули ткань с повозок.

Тускло блеснула сталь: пики и секачи, мечи, топоры и палицы, наваленные, как кости перед скотобойней. Гастингс шагом подъехал к ближайшей телеге, рукой в перчатке вытащил длинный меч и вернулся с ним к королю.

– Видите эмблему на рукояти, ваша светлость? – вопросил он, обращаясь, видимо, к Эдуарду. – Это герб Вудвиллов.

Гастингс говорил так громко, что его должны были услышать в Виндзоре.

На лугу его точно услышали. Гул поднялся над толпой, как ветер. Грегор слышал первые выкрики: «Долой Вудвилла! Да здравствует Эдуард! Долой Вудвилла!» Поначалу эти нестройные выкрики доносились лишь от малочисленных кучек в толпе, но вскоре их подхватили люди в черном и лиловом. Кто-то из олдерменов в алом закивал в такт.

Ричард сказал:

– Мы благодарим вас, Гастингс, за вашу бдительность. И заверяем вас – заверяем вас всех, – что король вне опасности.

Он поднял руку, и крики затихли.

– А теперь, властью нашего брата как протектор его наследника и его королевства, мы требуем всех лордов Англии в пантеон – принести или подтвердить присягу на верность.

Они под звуки труб въехали в ворота.

В тауэрские покои Димитрий вошел первым: он заглянул за все занавесы и ковры, отхлебнул вина из кувшина, открыл футляр напольных часов и посветил внутрь, зная, какой маленькой может быть адская машина.

Затем вошли Гастингс и Глостер. Бекингем ушел устраивать короля в другие покои.

– Уилл, что это, во имя Пса, за история с оружием? Я не мог сообразить, где вы набрали столько ржавого старья, пока не вспомнил, как все запасали арсеналы в страхе перед шотландцами.

– Некоторые зовут шотландцем вас, Ричард, – ответил Гастингс. – По правде сказать, это комплимент в сравнении со всем остальным, что говорилось в совете. Они смотрят на страну, как вороны на труп. Надо было их разоружить… так или иначе.

Ричард медленно кивнул.

– Ладно. Узнав, что было у Антони на уме, я не могу вас осуждать… Вы, конечно, не знали…

– Конечно, не знал. Антони до сих пор обижен, что губернатором Кале сделали меня, а не его, однако не любое честолюбие ведет к цареубийству. Мне не понравилось, когда в совете предложили, чтобы он собрал столько людей, сколько сможет. Это было бы шесть тысяч человек, если не десять. – Гастингс скривился. – Мне пришлось пригрозить, что я отплыву в Кале, забрав все корабли и все документы, какие найду. Не уверен, что сумел бы это сделать при том, что Эдвард Вудвилл по-прежнему адмирал; Дорсет смотрел нехорошо, и мне подумалось: он хочет, чтобы я отплыл, а он бы пустил меня ко дну. – Гастингс подошел к буфету, налил два кубка вина. – Нелегко тут все было, Ричард.

– Я и не думал, что будет легко. – Ричард взял кубок. – Уилл, как умер Эдуард?

Гастингс пожевал нижнюю губу.

– Очень быстро, Ричард. Благодарение богам, он не мучился.

– Но он умер своей смертью?

– Я уверен, что да. Врачи… просто все произошло так быстро.

– У меня не должно остаться сомнений, Уилл. Эдуард вас поднял, и поднял очень высоко. Из всех людей в Лондоне вы больше всего теряете с его смертью, оттого-то я и спрашиваю вас. Эдуарда убили?

– Нет, Ричард. Это был апоплексический удар, и я доподлинно знаю, что все произошло естественно. Однако прошу, не спрашивайте меня, откуда мне это известно.

– Разумеется, я спрошу. – Ричард говорил озадаченно и с легкой досадой. – И рассчитываю получить ответ.

– Хорошо, Ричард. – Гастингс был на десять лет старше и на ладонь выше Ричарда, и сейчас он сполна воспользовался обоими преимуществами. – Это произошло ночью, когда Эдуард и я были в спальне с Елизаветой…

– С королевой?!

– С мистрис Шор, – не смущаясь, ответил Гастингс. – «Джейн», как некоторые ее называют.

– Ясно. – Лицо Ричарда приняло странное выражение, но не изумления и не стыда. Он повернул кольцо на левой руке. – Что ж, полагаю, такая смерть тоже достойна короля, а уж естественнее и быть ничего не может… Где теперь любовница моего брата, Уилл?

– В моем доме.

Ричард кивнул:

– Что ж, полагаю, так безопаснее. И теплее. – Он допил вино. – Хорошо. Можем ли мы поговорить с королевой?

– Королева сожалеет… но если ваша светлость передаст свое послание со мной, она прочтет его как можно скорее.

Посланцем был дипломат Доменико Манчини в светло-коричневом одеянии со сдержанной золотой вышивкой. На носу у него сидели узкие очки. По-английски он говорил безупречно, держался с деланым смущением придворного.

– Где она?

– Мне поручено вам этого не сообщать.

– Почему?

– Мне поручено привести пример графа Риверса.

– Знает ли королева, что Риверс замышлял измену и убийство короля и протектора?

– Она говорит, что парламент не назначал протектора, так что измены такой быть не может, и не верит слухам об измене королю… со стороны графа Риверса.

– Вас заранее снабдили ответами на все?

– Нет, ваша светлость.

– Что ж, – с легкой улыбкой произнес Ричард. – Можете передать Елизавете все наше почтение, приличествующее ее сану, и сказать, что мы надеемся засвидетельствовать его лично после того, как она призна́ет нас протектором. Вы запомнили это слово, господин Манчини – признает?

– Я очень хорошо его приметил, ваша светлость.

– Скажите ей, что до тех пор у меня просьб нет. А есть ли у нее?

– Да, милорд Глостер. Она просит, чтобы короля осмотрел врач.

Ричард повернулся к лорду Гастингсу:

– Риверс упоминал врача. Итальянца. Кто он?

– Королева настаивала, чтобы лейб-медиком короля был итальянец, – ответил Гастингс. – Однако Риверс его не привез, и королева тоже никого не выбрала. Врача нашел я. Его зовут Аргентин, Джон Аргентин.

Ричард с облегчением повернулся к Манчини:

– Скажите королеве, что здоровье короля заботит нас не меньше, чем ее светлость. Разумеется, у короля будет врач. На сегодня все, господин Манчини.

Манчини откланялся.

Ричард спросил Гастингса:

– Почему именно эта певчая птичка?

– Почему? Как вы сами мне сказали, вопрос в том, кто что выигрывает или теряет. Манчини точно не может метить в пэры, а то и в короли, подкупить его не так легко, а спрятаться в Кенте ему будет трудновато. К тому же мы читаем все его письма в Геную.

Димитрий спросил:

– Извините, милорд, но вы сказали, он из Генуи?

– Да, из тамошнего университета. И доктор Аргентин тоже.

– Что-то не так, Димитрий? – спросил Ричард.

– Нет, сэр, наоборот. Генуя не византийская провинция.

– Что ж, одной заботой меньше, – ответил Ричард. – Но она и не очень большая?

– Вроде бы не очень, – сказал Дими.

– Совет голосует и повелевает назначить герцога Глостерского протектором королевства и поручить ему заботу о безопасности и обучении короля Эдуарда Пятого, покуда сказанный Эдуард не достигнет совершеннолетия и не станет королем в собственном праве…

Когда собрание начало расходиться, Бекингем сказал Ричарду:

– Приятно знать, что палата лордов хоть что-то может сделать быстро.

Гастингс раздраженно заметил:

– Вы думаете, это произошло само собой? Вы тут несколько дней и по большей части невидимы, а я двадцать лет оказывал людям милости, чтобы сегодня заручиться их голосами. И все же мне пришлось сделать уступку. Мы поклялись не преследовать Риверса и его свору за измену, реальную или обнаруженную до сего дня, и не пытаться актом или декретом отменить неприкосновенность убежища, в котором находится королева. Ричард – протектор в той мере, в какой он не защищает от Вудвиллов. Кстати, давно вы видели свою жену, Гарри?

– Не вам такое говорить, Гастингс, – довольно учтиво ответил Бекингем. – Семья королевы не вынуждала вас жениться на своих отбросах. Упрекните меня моей женой, и упрекну вас вашей любовницей: разве Джейн Шор не самый сладкий объедок с королевского стола?

– Прекратите, вы оба, – вмешался Ричард. – Риверс по-прежнему не обезврежен, и мы не вынудим Елизавету покинуть убежище… хотя от этого итальянского коротышки у меня уже ломит зубы. Что до ваших женщин, я не могу одобрить ваш вкус, но такие вопросы решают только кулаками.

К ним приближался бородатый человек с кустистыми черными бровями. На нем был простеганный красный дублет, расшитый золотой проволокой, и серебряное ожерелье на шее. В руках он нес запечатанный свинцовыми печатями горшок.

– Милорд колдун, – холодно приветствовал его Ричард.

– Милорд протектор. У меня подарок для короля… с вашего позволения, разумеется. – Он показал горшок. – Клубника из моего сада. Собрана сегодня утром. Лейб-медик считает, что клубника будет полезна для королевского здоровья.

Димитрий глянул в окно, на свинцовые январские тучи.

– Вы очень… добры, сэр. – Ричард жестом подозвал Димитрия, и тот взял горшок. – Так вы знакомы с доктором Аргентином?

– У нас есть общий друг. Мессер Манчини.

– Что ж, – сказал Ричард. – Спасибо вам, милорд колдун. Не сомневаюсь, что король обрадуется вашему подарку.

Колдун рассмеялся:

– Репутация моих ягод не оставляет сомнений! Лишь бы у принца не случилась от них сыпь.

– Если случится, – ехидно произнес Бекингем, – ждите ареста за черную магию.

Человек в красном с золотом снова рассмеялся:

– Ну уж нет, после стольких лет службы. – Он слегка поклонился и ушел.

– Неужели это правда клубника? В январе? – спросил Димитрий.

Гастингс ответил:

– Сады доктора Мортона весьма примечательны.

Ричард добавил:

– И сам доктор Мортон весьма примечателен. Он в совете со времен Генриха Безмозглого, а по виду не скажешь, что он на седьмом десятке, а? К слову, о клубнике в январе, для него нет холодного времени года. Какой бы ни был климат при дворе, он прет вверх, как сорняк.

– Вы не любите его, милорд, – заметил Димитрий.

– Я не люблю никого из тех, кто приближен к… ладно. – Ричард глянул на горшок. – Не удивлюсь, если он удобряет клубнику кровью. Что ж. Давайте отнесем Эдуарду его лакомство.

Древний тауэрский привратник, в дублете и табарде, которые могли быть модными три-четыре правления назад, провел Ричарда и Димитрия в Белую башню и объявил их голосом, едва различимым в нескольких шагах.

Король очень серьезно произнес:

– Спасибо, мастер Джайлс. Впустите их.

Старик остался стоять, двигая небритым подбородком. Эдуард повторил свои слова, громче и менее величаво. Джайлс повернулся и жестом пригласил Ричарда и Дими в комнату, потом закрыл за ними дверь.

– Дядя. Капитан Дука. Что это у вас?

– Сперва новости, ваша светлость. Совет исполнил желание вашего отца, чтобы я был вашим протектором и опекуном.

– Это должно быть большой честью для вас, дядя, – сказал Эдуард. Димитрий видел в его взгляде непомерную усталость, страх в глазах. – Вам приятно будет узнать, что мы не испытываем к вам ненависти.

Ричард слегка поклонился.

– А теперь, сир, подарок от доктора Мортона из Холборна.

– Обещанная клубника? – Из боковой комнатки вошел доктор Аргентин.

Он был высокий, стройный и проворный, с изящными руками и тонкими чертами лица. У Димитрия дрожь прошла по рукам, и он крепче сжал горшок. Разумеется, он думал о Цинтии, хотя сходство было лишь одним из обстоятельств.

Впрочем, было и другое необычное обстоятельство, и он уже хотел заговорить… но называть вслух очевидное было прерогативой Бекингема, поэтому он лишь поставил горшок на стол и достал кинжал, чтобы вскрыть печати.

– Я открою… – начал Аргентин, и одновременно заговорил Ричард:

– Мортон что-то говорил про сыпь.

– У меня не бывает сыпи от клубники, – возмутился Эдуард, вновь становясь десятилетним ребенком. – Я обожаю клубнику.

– Мы начнем с нескольких ягод, разумеется, – сказал Аргентин, – и будем постепенно увеличивать дозу. Это всегда предпочтительно: не позволять себе излишеств ни в чем.

Ричард открыл было рот, но промолчал. Дими подумал, что герцог хотел упомянуть обеденные привычки своего покойного брата.

Дими сломал последнюю печать и поднял крышку; внутри лежали алые клубничины размером с два больших пальца каждая, влажные, блестящие и такие свежие, что их сладкий аромат был едва различим.

– Передайте королеве, что король здоров, – сказал Ричард, обращаясь к Доменико Манчини, – но страдает от одиночества, грозящего перейти в меланхолию. Посему я почтительно… я смиренно молю ее светлость отправить к королю его брата герцога Йоркского.

– В ответ на каковую просьбу… – начал Манчини.

Ричард рубанул ладонью воздух.

– Я буду ждать ее собственного ответа, сэр. Разъясните ей также, что герцог будет не в тайном убежище, а в королевских покоях, на виду. И передайте королеве, что доктор Аргентин всячески одобряет эту мысль.

– Ваша светлость.

Манчини вышел. Ричард знаком велел Димитрию следовать за ним. Оба знали, каким путем Манчини выйдет из Тауэра; Дими двинулся более длинной дорогой, но быстрее. По пути он переоделся в уличное и был на Томас-стрит через десять «тик-так» тауэрских часов после Манчини. Он отчетливо видел дипломата чуть впереди.

Ричард сказал, что просто найти, где укрылась Елизавета Вудвилл, не будет нарушением клятвы не вторгаться в ее убежище. Это различие Димитрия не тревожило; тревожило другое. Однако он убеждал себя, что не шпионит, не обманывает. Он разыскивает человеческое логово в зимнем лесу зданий.

И поскольку Ричард не разрешил ему поехать в Уэльс – или допросить Риверса в Понтефракте, – для него это был единственный способ искать Хивела и Цинтию.

По Кожевенному ряду грохотала карета, оттесняя пешеходов в стороны. Дими внимательно смотрел; в любой миг она могла остановиться и подобрать Манчини, однако она проехала мимо. «Берегитесь, сэр!» – услышал Дими, и его чуть не обдало водой из лужи. Он перешел на другую сторону, беззвучно ступая сапогами по булыжнику. Дыхание его было ровным и размеренным. Все люди вокруг поблекли, за исключением одного, а Манчини выделялся как фигура на щите. Переходя Кордуэйнер-стрит, Дими смутно ощущал запах кожи и кислоты – так выжлятник знает, что в лесу заяц, не отвлекаясь от погони за оленем.

И внезапно очертания леса изменились.

Манчини шел через площадь перед Лондонским пантеоном, направляясь к самому храмовому комплексу. «Проклятье! – подумал Дими. И одновременно: – Как умно!»

Он не остановился, хотя уже знал, что будет. Первой его мыслью было подойти ближе, но это ничего бы не дало. И, что бы ни говорил Ричард, Димитрий не хотел, чтобы его застигли за выслеживанием королевина посредника.

Дими удалось пройти за Манчини через три этажа и десяток поворотов пантеона. Потом Манчини круто повернул; мелькнули двое в светло-коричневом платье, и тут же не осталось ни одного.

Димитрий вошел в пустую каморку площадью примерно три на три ярда. С дальней стены смотрел каменный двуликий Янус, украшенный несколькими засохшими еловыми веточками. Левая и правая стена были когда-то зеркальными, чтобы создавать бесконечные отражения молящихся, однако многие зеркальные панели разбились или совсем выпали, и белая каменная скамья осталась только одна. Дими сел между двумя своими несовершенными двойниками.

Ричард, конечно, его простил. Дими догадывался, что сеньор знает – ему нужно не прощение.

– Парламент назначил коронацию через три недели. Празднества будут длиться неделю и перейдут в Имболк. Елизавета должна быть на коронации во что бы то ни стало. – Ричард тряхнул головой. – Димитрий, вы лучше меня знаете византийские законы, и, в отличие от юристов, вы перескажете их по-английски. Есть ли в Империи законы о праве убежища в храме?

Дими ответил:

– Государству не позволено издавать законы в пользу одной веры. Поскольку не у всех религий есть правило о неприкосновенности храмов, такой закон давал бы преимущество тем, у кого оно есть. В конце концов… после того, как подавили последний тарсийский мятеж, Юстиниан постановил, что, если боги желают давать убежище, пусть сами и карают нарушителей. Он сказал: «Пусть те, кого их боги защищают, молятся, а вы держите копья острыми».

Ричард задумался:

– И сохраняйте мистерии в тайне, да, брат?

– Да, брат. Пещеры всегда были нашей силой.

Ричард кивнул:

– Мой отец нарушал неприкосновенность храмов и молил Тора поразить его, если он поступил дурно. Эдуард следовал его примеру. Без сомнения, Елизавета ждет того же от меня.

Димитрий не ответил.

– Было бы куда проще, не давай нам боги совершать недолжное. – Он вздохнул. – С тем же успехом можно просить, чтобы нам этого не хотелось… У меня для тебя еще одно поручение, брат, и оно тебе тоже будет не по душе.

Дими подумал, что этого он и хотел: наказания.

– Конечно, Ричард.

Брови Ричарда поползли вверх, и уголки губ тоже. Он повертел кольцо на мизинце.

– Ну, не настолько страшное поручение. Ты знаешь, что Гастингс перехватывает письма Манчини?

– Слышал это от него.

– Что ж, для старого придворного Гастингс проявляет редкую бесхитростность. Он вскрывает письма, копирует и запечатывает снова – не изучая оригиналы. Бык весть, что он рассчитывает найти таким способом. Вы были наемником, вы знаете, какими бывают тайные послания. Я попрошу вас добыть одно из этих писем и осмотреть его.

Дими подумал, что это идеально-изысканная кара: вновь сделать его шпионом.

– Попросите вашего немецкого друга помочь. Он знает шифровальную математику и химикалии… Кстати, как там профессор фон Байерн?

– Был здоров, когда я видел его последний раз, – ответил Димитрий и подумал, что это нечестная истина; честная истина состояла в том, что он не видел Грегора несколько недель и не знает даже, находит ли тот еду.

Должен находить, впрочем. В Тауэре наверняка есть давно установленная система кормежки вампиров.

Грегор очень тихо лежал в темноте на узкой кровати, одетый в одни лишь шоссы. Через занавески сочился бледный свет; у Грегора не было чертежных досок, чтобы закрыть окна. Огонь в камине не горел. Грегор не мерз и не мог мерзнуть, а в сером полумраке видел так же ясно, как обычный человек в полдень.

Он понимал, что его маленькие часы больше не тикают. Их превосходной швейцарской пружины хватало на шестьдесят-семьдесят часов. Значит, он провел в постели по меньшей мере столько. Возможно, часть времени он проспал, но Грегор в этом сомневался.

Когда стемнеет, думал он, надо одеться и пойти через Лондон в Бейнардский замок. Уэзерби его впустит и велит, чтобы на кухне ему дали крови. Животной крови. При таком голоде будет уже не до вкуса, и он не вспомнит о том, что намного слаще.

Грегор провел в комнате трое суток. Одиннадцать дней назад он взял на тауэрской кухне каплуна. Покормившись, он зажарил птицу у себя в комнате и съел.

Все ее мясо вышло с бледным комковатым поносом. Его тело отказывалось принимать пищу. Не совсем так: любую пищу, кроме одной.

Один из ему подобных называл ее «совершенством».

– Чего ради вы от нее отказываетесь? Вы набиваете тело отбросами, но тело знает, что ему нужно. Люди не едят траву, хотя скот ею питается; вриколаки не пьют из скота…

Он завел часы, зарядил пистоль – не самый маленький – и лег в постель. Теперь завод у часов кончился, пистоль так и валялся рядом. Лежать в постели тоже не было смысла.

В дверь постучали.

– Грегор? – Это был голос Димитрия.

– Минуточку! – крикнул он; горло так пересохло, что слова причиняли боль. Он накинул халат, взял кремневую зажигалку и затеплил лампу; свет резал глаза, и Грегор надел темные очки, прежде чем открыть дверь.

– Грегор, я… с вами все хорошо? В смысле… я вас разбудил?

– Я отдыхал, да. Со мной все хорошо, просто я немного устал.

– Что ж. Я… рад, что у вас есть работа.

– Надо себя чем-то занимать.

– Вы сейчас заняты?

– Нет. Заходите. Извините, что мало света.

– Конечно. – Дими извлек из-за пазухи толстый конверт с печатью. – Это письмо от… от кого-то, кого герцог подозревает в шпионаже. Мне поручено осмотреть его на предмет тайнописи, и я подумал, что вы сумеете помочь.

– Я… – Грегор глянул на окно. Еще не совсем стемнело. А он так долго не применял свои навыки. – Буду рад вам помочь. – Он взял конверт. – Подождите, я кое-что достану из сумки.

Горячее лезвие ножа вошло под печать и целой сняло ее с конверта. Грегор, в белых шелковых перчатках, достал листы, записал их порядок и то, как они лежали в конверте.

– В Александрийскую библиотеку, – сказал он, – пускают только после курса обращения с бесценными манускриптами. Хм… вы читаете по-итальянски?

– Достаточно, чтобы разбирать приказы и воззвания.

– Я могу читать технические тексты. С этим и вашим разговорным попытаемся понять, что здесь.

Ответ, через час разбирания фраз по слову и споров из-за идиом, был: «Ничего».

– Он очень интересуется английским придворным костюмом, – сказал Грегор. – Вы уверены, что он не социофилософ, проводящий исследование?

– Мы и не ждали сообщения прямым текстом.

– Не могу поклясться, что тут ничего нет. Шифром может быть длина слов, или надо читать каждое двенадцатое слово… но давайте попробуем другой метод.

Он придвинул настольную лампу, сдвинул линзы и подержал страницу рядом с пламенем. Она почти не просвечивала.

Грегор посмотрел на теплую страницу. На вид изменений не было. Он потер ее пальцами. Пергамент был очень плотный и необычный на ощупь.

– Как часто герр Манчини пишет свои письма?

– Раз в две или три недели.

– И рассчитывает ли он, что их сошьют в библиотечный том?

– Что?

– Это книжная бумага. Очень дорогая. Пощупайте. – Грегор протянул Дими страницу и потер пальцами ту, что держал в руках.

И ощутил легкое проскальзывание.

– Это еще что? – Он вновь поднес бумагу к лампе, подцепил ножом срез.

Страница разделилась на две.

На внутренней стороне разделенных листов, по плетению бумаги, было что-то написано бледными бурыми чернилами.

– Чернила, проявляющиеся от тепла, – сказал Грегор, – но там, где мы не увидим, как они проявляются. Давайте вскроем остальные посылки с сюрпризами.

Скоро у них было почти двадцать страниц бурого текста, не читаемого без расшифровки.

Грегор посмотрел на окно. Свет уже не пробивался через занавески.

– Думаете, вы сможете взломать шифр?

– Надеюсь… – Он глянул на Димитрия, потом на письмо. – Я знаю некоторые методы. Но они требуют времени… Я собирался сегодня ночью в другое место.

– В другое место? Куда?

– В… дом герцогини Сесилии. Она обещала… свое гостеприимство и мне, и нам всем. И там куда тише, чем в Тауэре. Особенно перед подготовкой к коронации.

Дими выдохнул.

– На другой конец Лондона? Я думал, вы собрались в Шотландию или хуже. Послушайте… у вас есть время над этим поработать?

– Да. – Грегор гадал, поймал ли его Димитрий на лжи.

– Тогда возьмите письма с собой. Лорд Гастингс – губернатор Кале, письма теряются в море. Сообщите, когда закончите.

– Спасибо вам за доверие.

Дими удивился.

– Я… конечно, Грегор. Вам помочь с вещами?

– Нет, спасибо. Я почти готов выходить.

Дими глянул на его голую грудь в разрезе халата. Вы все-таки меня поймали, подумал Грегор, но это была не ложь.

– Хорошо. В таком случае доброй ночи, Грегор.

– Доброй ночи, Димитрий.

Грегор надел серую мантию, убрал молчащие часы, пистоль и письмо в заплечный мешок, туда же сунул еще одежду. Потом набросил зеленый плащ и собрался задуть лампу, когда в голове мелькнула мысль: перестановка Плиния.

Если бы ему нужно было раз в две-три недели шифровать длинное письмо, отправляемое далеко, так что обмен ключевыми словами не наладить, он бы прибег именно к этому методу.

Расшифровка подождет, пока он доберется до другого конца Лондона, подумал Грегор и собрался потушить фитиль.

Нет. Не подождет. К тому времени, как он минует ворота, Heinzelmännchen уже проломят дыры в сплетении слов, которое он выстраивал в мозгу.

Он снял плащ, разложил страницы на столе, нашел лист разграфленной бумаги для чертежей.

На краю сознания, там, где Грегор ее удержал, чтобы совсем не потерять за напряжением ума, была мысль, что он больше не голоден.

Шифр начал взламываться. Грегор боялся, что текст окажется на бытовом итальянском, таком же непонятном для него, как и шифр, но по счастью это оказалась латынь.

Ко второй странице Грегор понял, что автор не итальянец. Это доказывали и его латынь, и его шифр. В смысле, что служит он не Италии.

К тому времени, как Грегор закончил, снаружи брезжила заря. Теперь он про многих знал, кому они служат и кто служит только самому себе. И еще он знал, за кого приняла его Маргарита Анжуйская.

Грегор закрыл глаза и вновь повернулся к окну. Солнце жгло кожу. Утренняя суета еще не началась, а для его планов это было важно.

Он встал. Медлить было нельзя. Надо было спешить, пока солнце низко, чтобы сполна использовать природные слабости противника.

Привратник Джайлс стоял, опершись на стойку с алебардами, и, судя по виду, спал. Грегор беззвучно прошел мимо него, прижимая к себе заплечный мешок, затем ловким движением снял с привратникова пояса ключи. Джайлс засопел и дернулся, но не проснулся.

Грегор вставил ключ в замок и повернул; механизм был без пружины и не щелкнул. Грегор на три пальца приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

Внутри царил полумрак, огонь в камине едва горел. У стола напротив окна стоял высокий худой человек в шелковой мантии. На столе перед ним был глиняный горшок, запечатанный металлической крышкой. Человек перекусывал щипчиками проволоку, которой она удерживалась.

Грегор шагнул в комнату и закрыл за собой дверь.

Человек отложил щипчики и медленно повернулся.

– Доброе утро, сэр, – с улыбкой сказал он. – Мы, кажется, незнакомы.

Грегор ответил:

– Полагаю, доктор, вам известно, почему мы незнакомы. Я фахриттер фон Байерн.

– Eccelente![65] Я мечтал свести с вами знакомство, профессор, – сказал Джон Аргентин и сделал шаг вперед.

Грегор сунул руку в заплечный мешок.

– Прошу вас не двигаться. – Он опер двойной ствол пистоля на левую ладонь, держа пальцы правой руки на спусковых крючках.

Аргентин замер. Он больше не улыбался.

– На меня и раньше наводили пистоли, профессор фон Байерн. И даже стреляли в меня.

– В меня тоже, – ответил Грегор. – Однако этот пистоль я сделал сам. У него замок с гремучей ртутью, который не дает осечек. Он стреляет двумя цилиндрическими пулями по три четверти дюйма в диаметре; пули надпилены радиально, так что расширяются и разлетаются на куски. Вы – доктор; подумайте об этом. И еще подумайте о том, что я лучше других знаю, куда целить.

– Об этом я подумал. – Аргентин указал на горшок. – Вы не против, если я сперва открою? Содержимое может вас заинтересовать. – Он взял щипчики. – Это надо делать аккуратно; если сломать печать, внутри окажется клубника. Ах. Ecco esso, Professore![66]

Грегор ощутил запах в тот же миг, как Аргентин поднял крышку: запах свежей, теплой человеческой крови.

– Тут вполне хватит на нас обоих, профессор. – Аргентин пристально посмотрел на Грегора. – Собственно, можете выпить ее один; вижу, сегодня она вам нужнее, чем мне. И как вы только живете? Я знаю, что Лондон большой город и к чужеземцам здесь относятся с подозрением, и все же…

– Молчите.

Грегор ощущал пустоту внутри. Голову кружил сладкий запах крови. И Грегор знал, как заполнить эту пустоту: в горшке кварта с лишним, больше, чем он когда-либо пил за один раз.

Рот наполнился слюной.

– Король? – спросил Грегор.

– Теперь с ним все будет хорошо, – сказал Аргентин. – Говорят, его пользовала Риччи из Флоренции, и я в это верю: редкая болезнь, искусная операция. Но вылечить его это не могло, разумеется. Я знаю болезнь. Я специализируюсь на болезнях крови и кровеносных сосудов… и от них могу вылечить только я. Простите меня, профессор. Только мы. – Он глянул на горшок. – Позволите мне отнести часть этого ему? Он проявляет нетерпение, вы понимаете. – Аргентин окунул палец в кровь, которая, судя по виду, еще не остыла и не начала густеть. – Можете вообразить, каково это будет для него? Он никогда – никогда! – не вкусит иной крови, кроме человеческой. Блаженство близости по крови…

Громыхнул пистоль. Горшок с кровью разлетелся вдребезги, выплеснув алую волну на стол, стену и доктора Аргентина, который, схватившись за руку, рухнул на колени. Зашипело, запахло горелым, и Аргентин взвыл, как побитый пес.

Грегор сказал:

– Я не упомянул фосфорную начинку пуль, поскольку не знал, сработает ли она.

Он навел на трясущегося доктора второй ствол. На полу кипели лужицы крови.

Дверь открылась, вошел дворянин, за ним солдаты. Все замерли, наполовину выдернув оружие из ножен; лица у них позеленели.

Грегор снял палец с крючка.

– Ваша светлость. – Он вытащил из заплечного мешка перевод письма Манчини. – У нас очень серьезные неприятности. Надеюсь, вы можете положиться на своих людей.

Герцог осторожно взял бумагу, глянул на нее.

– Да, профессор, они абсолютно мне верны, – сказал Бекингем и знаком велел своим людям закрыть дверь.

Димитрий смотрел в окно небольшой комнаты, примыкающей к залу совета. За окном, на Тауэрском холме, плотники сколачивали помост для коронации, до которой оставалось десять дней. Визг пил и стук молотков раздражал Дими. Впрочем, сегодня утром его все раздражало. Ричард приказал ему вооружиться и ждать здесь с двумя воинами, сражавшимися на шотландской границе, и несколькими стражниками.

Герцог Глостер велел ему ждать крика: «Измена!», так что Дими трудно было бы чувствовать себя спокойно.

– Все в порядке, Беннет? – спросил Дими.

Молодой человек уперся одной ногой в стену и, положив обе руки на окованную сталью ляжку, выстукивал по ней пальцами в дюйме от рукояти меча.

– Конечно, капитан. – Беннет перестал выстукивать. – А вы знаете, в чем дело, сэр?

– Нет. А и знал бы, не сказал.

Беннет выдавил улыбку.

В комнате заскрипели отодвигаемые стулья, голоса зазвучали громче. Дими вроде бы слышал лорда Гастингса, но слов разобрать не мог.

И тут отчетливо прозвучало: «Измена!» Беннет уже вытаскивал меч. Дими знаком велел ему выждать еще секунду. Тут дверь распахнулась и вышел Ричард со словами:

– Я говорю, что это гнуснейшая измена!

Дими дал знак, и его воины вбежали в зал совета.

Здесь были Гастингс, и лорд Стенли, и колдун Мортон, и еще человек десять. Бекингем стоял у окна с большим листом бумаги в руках.

Гастингс сказал:

– Ричард, если вы посмотрите и разберетесь…

Бекингем ткнул в Гастингса пальцем:

– Мы слишком долго на вас смотрели, что и позволило вам совершить преступление худшего разбора! – Он развернул палец к Дими и стражникам. – Возьмите этого изменника и разберитесь с ним хорошенько!

Димитрий глянул на Ричарда. Глостер сжал кулаки и напрягся, как пружина.

Беннет обеими руками ухватил Гастингса за синие бархатные рукава и толкнул к стражникам. Через мгновение его уже выволокли из зала. Больше никто не шелохнулся.

Дими пытался думать, но что-то ему мешало, словно некая рука закрывала разум. Хотелось выхватить меч и пустить его в ход. Определенно здесь оставался еще один предатель.

– Ричард, – начал он и не узнал собственного голоса.

Лорд Стенли шел к окнам, держась за левую руку, между пальцев у него текла кровь. Дими глянул вниз и увидел, что держит в руке обнаженный меч и лезвие обагрено.

– Хель их побери, они… прямо на неструганых досках… – проговорил Стенли.

Его прервал звук стали, врубившейся в дерево. Стенли отвернулся. Голова у него моталась, как у тряпичной куклы.

– Мортон, – сказал Ричард, – это вы делаете.

– Я? Добрый милорд, я ухаживаю за моим садом с помощью других орудий.

– Вам следовало бы вырвать глаза и язык, – сказал Ричард, – но вы бы добрались до милостей по нюху. – Он повернулся к Бекингему: – Гарри, ты как-то сказал, что в Уэльсе легко спрятаться. Забери эту… тварь в Брекнок[67] и спрячь хорошенько.

Лорд Стенли с размаху сел на пол. Кровь текла несильно, однако он был очень бледен.

– Займись им, Роберт, – сказал Дими другому своему сержанту.

Тот подошел к Стенли, и Дими повернулся к Ричарду.

– Со мной все в порядке, брат, – тихо, сбивчиво проговорил Глостер. – Гастингс и Мортон… – Он посмотрел в окно. – Гастингс и Мортон убили Эдуарда. Я узнал этой ночью.

– Король…

– Моего брата Эдуарда. Нет, молодой король вне опасности, хотя Гарри и сказал, этой ночью кто-то покушался на доктора Аргентина.

Ричард подошел к окну.

– Гастингс был последний, кого бы я заподозрил… и, полагаю, он это знал. – Он отвел взгляд от увиденного за окном. – Я думал о титулах и собственности. Я думал, это из-за места губернатора в треклятом Кале. А еще из-за веселой шлюшки моего брата. Что ж, ее мы тоже арестуем, и если она ведьма, мы заставим ее сознаться.

Мортон сказал спокойно:

– Мистрис Шор не ведьма. Допрашивать ее бесполезно… если только вера милорда не велит мучить женщин.

– Еще одно слово, колдун, – вскипел Ричард, – и мои люди отрубят вам левую руку, чтобы у вашей магии нашлось другое применение.

Он указал на окровавленный меч Дими.

– Не трудитесь. Для нее всегда есть применение. – Мортон шагнул к Димитрию и потянулся к обагренному клинку. Никто не сделал движения его остановить.

Мортон провел рукой вдоль меча. За его ладонью тянулся искристый свет, и в следующий миг клинок был совершенно чист. Мортон встал на колени, той же рукой потер рану Стенли. Кровь исчезла, прореха, оставленная мечом на рукаве Стенли, тоже.

– Уведите их. Уведите их всех, – устало сказал Ричард.

Димитрий махнул сержанту, который ошалело таращился на руку лорда Стенли. Сержант наконец кивнул и отдал приказ стражникам; те вздрогнули, словно очнувшись от сна. Бекингем крикнул вдогонку:

– Хорошенько стерегите колдуна, ад и преисподняя!

Ричард сказал:

– Дими, останься.

Когда вышли все, кроме Глостера, Бекингема и Дими, Ричард сказал:

– Есть известия о Передире и докторе.

– Какие известия? Они живы? – Дими знал, какой милости попросит следующей, если их нет в живых.

– Мы прочли письмо Манчини. Оно разоблачает весь заговор: Гастингса, Мортона, их присных… даже королева участвовала. – Бекингем помахал листом, который держал в руке.

– А Цинтия? И Хивел?

Бекингем ответил:

– Ваш профессор расшифровал еще не все письмо. Однако они точно упоминаются в связи с Уэльсом.

Дими сказал:

– Милорд Ричард…

– Если бы ты не вызвался сам еще раньше, я бы тебе приказал. Возвращайся скорее, брат, и в добром обществе. – Ричард повернулся к Бекингему: – А к тому времени, как ты доберешься до Брекона, тебя утвердят в должности наместника Уэльса. Я добьюсь, чтобы утвердили.

– А все прочие должности Риверса? – с обычной прямотой спросил Бекингем.

– Риверсу они не понадобятся, – сказал Ричард. – Сегодня вечером к Тиреллу поскачет гонец.

Бекингем кивнул и улыбнулся широко, но без тени веселья.

– Итак, капитан Дука, идем?

– Охотно, ваша светлость.

Когда Дими и Бекингем шли к двери, оставляя Ричарда одного в зале совета, Димитрий остановился и сказал Глостеру:

– Передайте вашей матушке благодарность за тишину ее дома.

Ричард рассеянно кивнул, затем удивленно поднял взгляд. В следующий миг он тряхнул головой, помахал им на прощание и пошел к окну. С Тауэрского холма доносились крики.

Димитрий вслед за Бекингемом прошел через двор Тауэра к маленькой дверце в Белую башню.

– Манчини служил Восточной Империи, верно? – спросил Дими.

Бекингем от неожиданности чуть не выронил кольцо с ключами.

– Как вы узнали?

– Я должен был догадаться гораздо, гораздо раньше. – А может быть, и догадался, подумал Дими, но я не хотел быть шпионом. – Мы знали, что замышляется нечто против английской короны, так же давно, как… Мортон.

– Что же именно? – Бекингем открыл дверь, жестом пригласил Димитрия войти.

Внутри со скучающим видом сидели несколько людей Бекингема.

– Мортон ведь состоял при дворе, когда француженка была королевой? Он ее знал?

– Очень близко.

– Тогда, верно, его она и увидела вместо… – Димитрий попытался вспомнить слова Хивела. И Грегор там тоже был. Внезапно Дими похолодел. – Вы сказали, доктор Аргентин не из их числа, но я уверен, что он среди заговорщиков. В оставшейся части письма, возможно, говорится…

– Нужно быть очень осторожным, читая чужие письма, – изрек герцог и поднял палец.

В тот же миг четверо стражников бросились на Димитрия. Он развернулся, ударил одного локтем, другого коленом, размахнулся кулаком в перчатке и услышал, как треснула кость. К нему кинулись еще двое. Дими отбросил стонущего противника и повернулся.

Бекингем с расстояния в два ярда целил ему в голову из двуствольного пистоля. Дими уже почти бросился на него, невзирая на оружие, но узнал пистоль и понял, что на осечку рассчитывать не приходится. Он дал заломить себе руки за спину.

– Вчера, – любезно проговорил Бекингем, – я видел, что неточное попадание из этого пистоля делает с человеком, который, впрочем, на свое счастье, исцеляется очень быстро. Знаю, это вовсе не рыцарственно, но я всегда был мужланом, как сэр Кей, который управлял домом Артура, пока тот совершал рыцарские подвиги. И помните, капитан, я видел, как вы скрутили лучшего рыцаря в королевстве.

Герцог слегка кивнул, и мир Дими исчез в ослепительно-белой вспышке.

Димитрий не понимал, действительно ли он очнулся и вообще жив ли. Перед глазами было совершенно черно, и он не мог двинуться. Тут заболела голова, и он решил, что не умер: для лимба боль была чересчур сильной, для ада – маловатой.

Возможно, его искалечили и ослепили. Об этом думать было невыносимо. Тут он почувствовал на горле что-то холодное: ледяную человеческую руку. Значит, его положили в могилу, и не одного. Он открыл рот, чтобы вдохнуть, зная, что закричит, если почувствует вкус земли.

Рука трупа сместилась ему на лоб.

– Димитрий.

Голос Грегора. Значит, не могила – никто не рассчитывал бы удержать вампира под землей. И все равно тьма. Тогда, возможно, склеп. И он по-прежнему не мог двинуться.

– Грегор? Вы что-нибудь видите? Где мы?

– В каземате, где-то под лондонским Тауэром. В башне, которую, если не ошибаюсь, зовут Кровавой. Видеть я не могу. Здесь нет окна и вообще никакого света.

Кларенса положили в Кровавой башне. А потом замуровали…

– Насколько велик… каземат?

– Точно девять футов шесть дюймов на девять футов два дюйма в английских мерах.

Дими рассмеялся. Это подняло ему настроение, хотя усилило головную боль.

– Откуда вы знаете?

– Последний сустав моего мизинца имеет в длину ровно дюйм. А других занятий у меня не было.

– То есть вы можете двигаться. А я вроде нет.

– Ваши запястья прикованы к стене у вас над головой. Чувствуете стену позади себя?

– Теперь чувствую.

– А это чувствуете?

– Что?

Что-то укололо ему левую руку.

– Ой. Да.

На ногу надавила тяжесть.

– И это тоже.

– Хорошо.

– Когда вас забрали? – спросил Димитрий.

Грегор рассказал про свою встречу с доктором Аргентином.

– Не знаете ли, сильно ему повредили осколки моих пуль?

– Вряд ли.

– Schade[68]. Я надеялся, они разлетятся сильнее… Димитрий, вы же видели этого врача? Вы заметили, что он из таких же, как я?

– Да. Но я… наверное, из-за близкого знакомства с вами я подумал…

– Ясно. – Грегор что-то сказал по-немецки и через мгновение спросил: – А с вами как было?

Дими объяснил.

– Гастингс никого не убивал, – сказал Грегор, – и мистрис Шор тоже. Гастингс, не вполне доверяя Манчини, вел тайные переговоры с королевой Елизаветой. Полагаю, Манчини сделался никому не нужен; оттого-то он и писал такие длинные подробные письма.

– Из которых Бекингем взял лишь избранные места.

– Я ему в этом помог, – сказал Грегор. Наступила тишина. Потом он объяснил: – Я организовал расшифрованный текст так, что из него легко было выдернуть куски. Немецкая школа.

– Так Хивел и Цинтия…

– Про них там не было ни слова. Если в Уэльсе они случайно узнали про заговор… а не забывайте, Хивел высматривал что-то именно в таком роде… то я не могу надеяться, что они живы.

– Я могу надеяться.

– Не отрицаю, – ответил из темноты Грегор с некоторого расстояния.

– По крайней мере, если они живы, Бекингем не знает, где их искать… Погодите. Вы сказали, что не подозревали Бекингема, в точности как я. Но вы прочли письмо.

Если кто-нибудь из них предатель, то пусть это лучше будет вампир.

– В письме Манчини он не упоминался.

– Что? Как это понимать?

– Возможно, это просто была не новость. Впрочем, Манчини излагал византийскому шпиону в Генуе – его зовут Анжело Като, на случай, если нам когда-нибудь удастся воспользоваться этими сведениями, – общий план. По всему, Бекингем в этот план не входил.

– Однако мы знаем, что он с ними в сговоре.

– Возможно, они не сказали ему, что не включили его в свой план. – Голос Грегора вновь раздавался близко. Дими ощутил холодные пальцы у себя на запястьях. Грегор сказал: – I’ dacht’, i’ hört die Schlüssel[69].

– Что?

– Кандалы у вас на руках заперты, не заклепаны. А теперь я попрошу вас помолчать и попытаюсь вскрыть замки.

– И как вы думаете это сделать?

– У меня есть булавки. В рукаве, как у фокусника. Теперь, пожалуйста, молчите. У вас очень скоро затекут руки.

– Грегор…

Голос фон Байерна прозвучал у самого уха Дими.

– Ах, дружище, почему, вы думаете, вас заковали, а меня оставили на свободе? Когда вас бросили сюда, мне влили в глотку чашку из Мортонова горшка, и я даже описать не могу, что это сделало с моим аппетитом. А теперь дайте я расстегну кандалы, чтобы они удержали меня от вас…

Глава 12

Преображения

Если праздничный Лондон походил на беспорядочную потасовку, то коронация – на полномасштабную войну. Олдермены украшали улицы и выкатывали выпивку, стремясь перещеголять соседей; бейлифы закрывали мелкие игорные дома и гоняли нелицензированных шлюх, не стоивших теперь своих мизерных взяток; городские инженеры собирали каменщиков и плотников для грандиозных задач починки домов, а несостоятельных должников – для вывоза отбросов, сверялись с землемерными планами, словно полководцы перед сражениями и временами приказывали снести часть здания, загородившего проезд. Простые лондонцы, не способные отличить палаш от фальшиона, вышли на улицы и обращались друг к другу не иначе как «доблестный горожанин», даже если и то, и другое было неправдой; некоторые калечились или калечили других, но это было ожидаемо. Вы даже могли сказать «предсказано», если имели лицензию соответствующей гильдии.

Два месяца Англия жила без коронованного короля; была королева, но до последней недели она где-то пропадала, да и вообще вдовствующие королевы не котируются. Возвращение Короля близилось, и в ослепительном свете этого события лондонцы позабыли, что впервые с оружием на улицы высыпали после скоропалительной казни Гастингса.

Уж точно мальчишки, швырявшие камни в старую ведьму, не думали о политике, а их выкрики: «Кундри, Кундри, чур меня!» и «Безобразная девица, что, скажи, со мной случится?» – не имели отношения к парламентским биллям.

Камень попал в хромую ведьму; она обернула к мальчишкам бородавчатое лицо с крючковатым носом и начертала в воздухе знак. Оборванцы бросились врассыпную, шепча защитные слова; дразнить медведя не забава, если медведь может укусить.

Старуха заковыляла дальше. При своей хромоте двигалась она быстро, а ее решимость не знала границ. На ней был бурый шерстяной плащ поверх многочисленных холщовых юбок и кожаные туфли с круглыми носами; из-под капюшона на безобразное лицо свисали седые космы.

Не глядя по сторонам, она подошла к большому дому у реки и заколотила в дверь.

Появился привратник в цилиндрической шляпе и расшитом розами плаще; на шее у него висел ключ. Он мгновенно спрятал удивление.

– Мадам?

– Дома ли герцогиня Сесилия Йоркская? – спросила карга голосом усталым, но вовсе не старческим.

– Боюсь…

– Ой… как же вас зовут? Хью. – Она запустила ногти себе в лицо.

Хью Уэзерби побелел.

Тут все бородавки и морщины сошли пригоршней угля и сала.

– Скажите герцогине… я, к сожалению, потеряла то, что она мне одолжила, и многое другое в придачу. Можно мне войти?

Уэзерби взял ее под руку и провел в дом. На глазах у нее выступили слезы, и дворецкий гадал, отчего мадам Цинтия вернулась в таком виде и без мастера Хивела.

Цинтия вылезла из кареты в тауэрском дворе, как раз когда тучи начали сгущаться; внезапная тень не приглушила яркость ее одежд. Герцогиня дала ей платье нежно-зеленого атласа, затканного белыми розами, и вплела в волосы ленты, усыпанные жемчугами и надушенные катайским маслом. Еще Сесилия вручила ей трость из белого ясеня с нефритовой рукоятью: «дар для моих преклонных лет, с которым тщеславие не позволяет мне выходить. Нет, не спорьте. По-вашему, я отпустила бы младшую дочь на турнир без доспеха? Вот и берите».

Мимо Львиной башни и мимо Колокольной ее пропустили, не остановив. Дверь в Кровавую башню открыл дряхлый старик в расползающемся по швам табарде, с протазаном, который едва мог удержать и уж точно не сумел бы пустить в ход. Он терпеливо выслушал Цинтию раз, потом еще раз и, наконец, ушел, захлопнув перед ней дверь.

Через некоторое время дверь открылась снова. Вышел более вменяемый молодой человек, но проку от него оказалось не больше.

– Боюсь, протектор сейчас занят. Вы родственница?..

– Нет. – У нее не было сил сочинять правдоподобную ложь. – У него служат капитан Димитрий Дука и профессор Грегор фон Байерн. Могу я увидеть кого-нибудь из них?

Стражник на миг задумался.

– Да, я их знаю. Но они не здесь. Уехали в Уэльс.

– В Уэльс?.. – переспросила Цинтия, гадая, разминулись ли они в ночи.

– С отрядом герцога Бекингемского. Герцог последует за ними…

Обморок начался не с притворства – ноги у нее и впрямь ослабели, а уже потом она решила на этом сыграть.

– Мадам? – Привратник был перепуган.

Цинтия гадала, отчего обморок так пугает всех, кроме самой жертвы. Возможно, причина в страхе внезапной смерти – вот сейчас у твоих ног окажется тело, все на тебя смотрят, а ты не знаешь, как быть.

– Сюда, мадам… Вот, пожалуйста, сюда.

Хорошо, что обморок не настоящий, думала Цинтия, когда привратник наполовину вел, наполовину тащил ее в соседнюю комнатку. Он сперва усадил, а затем и уложил ее на длинный дощатый стол.

– Минуточку, я позову врача… а вы просто лежите… – сказал он и ушел.

Что ж, она по крайней мере попала в башню.

Цинтия устала сильнее, чем думала (в Бейнардском замке она, конечно, спать не легла, так спешила увидеться с Димитрием и Грегором), и даже жесткие доски стола тянули уснуть. Она неловко перекатилась на бок, и ногу пронзила боль. Теперь-то я точно не усну, подумала она, но в следующий миг вновь начала задремывать.

Нельзя засыпать. Смежи глаза, и уже никогда не проснешься.

Она на четвереньках ползла по канаве, увязая в чавкающей грязи, оскальзываясь и падая в бурую холодную воду; однако вылезти на дорогу было бы еще опаснее.

Сперва она опиралась на руки и колени, потом – на руки и одно колено. Правая нога волочилась сзади и то ли не работала совсем, то ли боль не давала на нее опереться. Цинтия пыталась по боли определить характер ранения; если пуля по-прежнему там, значит, она еще больше калечит себя каждым движением.

Она закрыла глаза, увидела, как Хивела пинают башмаком, и это погнало ее вперед.

Дождь перешел в ливень.

На краю следующей залитой водой канавы Цинтия упала и на четвереньки больше подняться не смогла. Она видела свои руки прямо перед лицом, но они не шевелились. Она не помнила, как ими двигать.

Впереди на воде блестел свет, вроде лунного. Неужели тучи наконец разошлись и проглянула луна? Колдуны при луне что-то пересылают, вспомнила Цинтия, и порой это стоит им жизни.

Она поняла, что потеряла сову Цецилии. Глаза щипало, но если она и плакала, слезы смывал дождь. Потерять серебряную сову и получить в бедро уродливый кусок свинца – алхимическое чудо.

Тут она подняла голову и увидела, что́ за ручей бежит по ее пальцам, и откуда идет свет, и кто спешит от крытого соломой домика, пением прогоняя дождь, – и в краткий миг абсолютной ясности поняла разницу между магией и чудом.

– Это щипцы, сестра. Ты их чувствуешь?

Холодный металл. Привязка к боли.

– Они ее держат, Цинтия. Теперь тяни, медленно и плавно.

Металл в руке. Усилие. На другом конце привязки боль вспыхнула с новой силой. Что, во имя Белой Госпожи, она делает?

Тут Цинтия поняла и расслабилась; она крепче сжала щипцы и вытащила из себя пулю.

Мэри Сетрайт назвала это провиденциальным: окажись отдача сильнее, а стрелок неопытнее, будь пороха в заряде чуть больше, пуля попала бы чуть выше и раздробила бедренный сустав. Цинтия, возможно, и доползла бы до избушки Мэри, но ходить бы уже никогда не смогла.

Так и рождаются легенды, сказала она Мэри, благодарение всем богам, что нашу госпожу Цинтию подстрелили в круп… и Мэри очень быстро вышла из комнаты.

Позже Цинтия спросила:

– Отчего вы… убежали?

– Сестра, я не хотела, чтобы ты видела мои слезы.

– Но я же пошутила. – Цинтия приподнялась на постели и притянула Мэри к себе, испугавшись внезапно, что оскорбила странного тихого бога целительницы.

Наконец они заговорили о Хивеле.

– Я не могу его отыскать, – просто сказала Мэри. – Я верю, что он жив…

Цинтия, видимо, нахмурилась, потому что Мэри взяла ее за руку и улыбнулась.

– Да, просто верю. Передир так разрывается между своим желанием легко ступать по земле и потребностью действовать… Думаю, когда он нас покинет, что-нибудь произойдет, но, полагаю, это будет тихо.

– Ты его любила?

– Я люблю его, сестра. – Мэри принялась раскачиваться в кресле. – И да, я была с ним, и была бы снова, если бы он попросил. Когда-нибудь мы станем чистым духом, но на земле мы все – прах земной, и плоти иногда нужно прикасаться к плоти.

Она встала и налила кипятка в горшок с сушеными одуванчиками.

– Когда я познакомилась с Хивелом, у него были два глаза, разного цвета. Один он сделал себе сам. Не знаю, как он потерял глаз, который получил от рождения, и не родился ли одноглазым. Но этот новый глаз его мучил. Он видел им иначе, чем природным.

– Иначе? – Цинтия взяла чашку с чаем.

– Как иногда глядишь на лес и видишь то дерево и это, а назавтра – другие деревья, на третий день – просто чащу. Порой Хивелу больно было глядеть обоими глазами сразу, «словно мне режут мозг раскаленным ножом», сказал он. И, будучи Хивелом, он гадал, не лучше ли искусственный глаз природного. – Мэри заглянула в свою чашку.

– Вы… извлекли его магический глаз.

Цинтия представила, как это было; она извлекла магический глаз кривым ножичком и прижгла глазницу, чтобы здоровый глаз не ввалился и не умер под влиянием искусственного

– О нет, сестра. Такое человек должен делать собственной рукой. Однако я ухаживала за его раной.

Значит, Цинтия мысленно не вырезала глаз, а извлекала пулю из раны; под повязкой у нее заболело.

– Видишь, сестра, – сказала Мэри, и голос ее лился сладким обезболивающим, – почему я не смогла полностью восстановить твою ногу. Хивел не знал, что научил меня этому, но он научил меня глазом из собственной головы. Как я могла его не полюбить?

– Она здесь, доктор.

– Вижу, привратник.

Цинтия различила итальянский акцент. Не открывая глаз, она попыталась сообразить, какой именно. Вроде генуэзский. Благодарение Минерве, свободное государство. Может быть, это даже кто-то, кого она знает.

– Она поправится, доктор Аргентин?

– Не сомневаюсь, что с ней все будет хорошо. Однако в этой комнате для троих слишком мало воздуха. Не будете ли вы добры нас оставить?

– Конечно, доктор. Надо ли сказать…

– Сейчас все заняты. – В голосе доктора вроде бы прозвучало нетерпение. – И к тому же, я уверен, она скоро очнется.

Как только дверь затворилась, Цинтия открыла глаза. Доктор стоял, глядя на дверь, худой, в легкой серой мантии. Он повернулся к ней.

На щеках у него горел румянец, и наверняка не от холода.

– Вы очнулись, синьорина?

– Si, Dottore[70].

Аргентин наклонился над ней со странным выражением лица. В следующий миг он левой рукой придавил ей горло. Изгиб его большого пальца впивался в шею, но не душил, однако из-за хромой ноги она не могла приподняться рывком, а сильные пальцы держали, словно вбитые в стол железные шипы.

– Per ché, Dottore?..[71]

– Потому что я голоден, uccellina[72], вот почему. Старый дурак Джайлс оставил меня с клубникой на завтрак… Минутку. – Аргентин вдавил большой палец ей в горло, и его лицо расплылось в серость. – Я знаю, кто вы. Женщина грека.

Димитрия, подумала она.

– Magnifico![73] Тогда вы можете к ним присоединиться. Места для вас хватит.

Что он хочет сказать? Где хватит места? В могиле?

– Должен признать, там темновато…

Она правой рукой нащупала на столе свою трость.

– Но он будет рад услышать ваш голос.

Ладно, подумала она и сама удивилась своему спокойствию; я утолю ваше вожделение, а потом вы отведете меня к Димитрию, а дальше будет видно.

Грегор сказал, что нужно не больше чашки. Это не слишком ее ослабит, если Аргентин не прольет совсем уж много. Не исключено, что он ее истерзает. И не исключено, что он ее заразит, однако вероятность этого при единичном кормлении не так и велика. Один шанс из одиннадцати, вспомнила Цинтия. Она начала припоминать все статьи по гематофагической анемии, которые когда-либо читала, названия и автора, чтобы перенестись мыслями в другое место; даже утраченная Флоренция была лучше, чем эта комната в лондонской башне.

Аргентин сказал:

– Капитан-грек, вероятно, уже выпит почти насухо… но вы с немцем сможете подраться за остатки.

Он приблизил лицо к ее лицу, надкусил губу. Потекла жидкая кровь. Порченая кровь; верное заражение.

Нет, подумала Цинтия. На это я ни ради кого не пойду.

Она сжала нефритовую рукоять, надавила на металлический ободок. Набалдашник с шестидюймовым стилетом беззвучно отделился от дерева.

Аргентин оскалил зубы, и Цинтия вонзила стилет ему в загривок, левой рукой отталкивая подбородок итальянца, чтобы тот не вонзил в нее зубы.

Он закричал, выпустил ее горло и рухнул на пол – мышцы уже не слушались мозга. Цинтия кое-как слезла со стола и взмахом стилета рассекла Аргентину мантию, рубашку, грудь, пульсирующее сердце.

Это была отвратительная операция, и у Цинтии полились слезы от кощунственности содеянного. Но, рыдая, она обыскала труп и нашла связку ключей.

Она встала, закуталась в плащ, спрятав пятна бледной крови на платье, и отправилась искать замки́ к ключам Аргентина.

Ходить по Тауэру оказалось несложно; людей было много, и все спешили по своим делам. Цинтия просто шла с уверенным видом, словно говоря, что на пути у нее лучше не вставать. Кто-то оставил на столе в коридоре ворох платьев; Цинтия стянула то, что примерно подошло ей по размеру, и переоделась в кладовке, воспользовавшись стенным крюком, чтобы затянуть шнуровку.

Один из ключей был от комнат, где, судя по различным медицинским предметам, жил Аргентин, другие – от чуланов в этих комнатах. Еще один был, видимо, от таких же комнат в другом месте, но их Цинтия не нашла. Вряд ли Дими и Грегора держали под замком в таких комнатах.

Оставался последний ключ, очень большой железный, черный от времени. И значительная часть Тауэра, которую Цинтия еще не осмотрела, – если дверь вообще в Тауэре. Узников могли держать в любом лондонском подвале.

Цинтия направилась к выходу, потом остановилась и забросила на плечо медицинскую сумку Аргентина. Впервые за много месяцев она почувствовала, что все нужное при ней.

В коридоре стоял дряхлый привратник, держа протазан под пугающим углом.

Цинтия прошла мимо него. Он ее как будто не заметил. Она сняла с кольца железный ключ и протянула старику.

Тот взял ключ, положил протазан на плечо и без единого слова двинулся по коридору. Цинтия пошла за ним. Они миновали галерею, где по стенам стояли ржавые рыцарские доспехи, и спустились на пять лестничных пролетов. Цинтия поняла, что они уже глубоко под землей.

Там темновато, сказал Аргентин.

Старик высек огонь и зажег фонарь на стене. Цинтия увидела короткий коридор с дверями в обоих концах. Старик сунул ключ в дверь, повернул.

Цинтия больше не могла ждать. Она протиснулась мимо старика в открытую дверь и шагнула в темноту.

– Димитрий? Грегор?

Под ногой было что-то мягкое; Цинтия поняла, что это человек, мертвый. Больше ничего было не разобрать.

– Цинтия? – отозвался слабый голос.

– Да, Димитрий. А это… Грегор?

– Грегор спит, – ответил Димитрий.

Глаза у Цинтии немного привыкли к темноте, и она различила фигуры у дальней стены каземата – смутные серые тени, до которых почти не доставал свет фонаря из коридора.

– Так кто это?

– Некий Доменико Манчини… византийский шпион, который стал никому не нужен. Цинтия… с вами все хорошо?

– Все отлично, – ответила она. Подробности можно будет рассказать позже. – Надо отсюда выбираться. Разбудите Грегора.

Ответом стал долгий свистящий вздох. Воспаление легких, подумала Цинтия. Наверняка оно и убило Манчини.

– Как вы нашли… это место? – спросил Димитрий.

– Доктор Аргентин…

– Спасайтесь, – прохрипел Дими. – Бегите, Цинтия, не медлите.

– Вампир мертв, – ответил Цинтия и тут же подумала: «Только бы Грегор не слышал». – Он сказал, что вы и Грегор здесь. Но он не упомянул третьего.

– Он не знал. Бекингем привел его только… э… не очень давно.

Бекингем, подумала Цинтия. Следующим делом мы разыщем его, и он скажет, где Хивел. Тут до нее дошло, что сказал Дими.

– Но в таком случае… отчего он умер так быстро?

Молчание.

– Дими?

– Он потерял слишком много крови, – слабо ответил Димитрий.

А Грегор спит, подумала Цинтия, и сама удивилась, как может разом испытывать такое омерзение и такую жалость.

Димитрий сказал:

– А потом я воткнул булавку ему в сердце, и сломал ему шею, и перерезал спинной мозг стеклом от его очков. Перед тем как уснуть, Грегор взял с меня обещание, что я проделаю все то же самое с ним до того, как он проснется. А я не смог… просто не смог. Понимаете, Бекингем вместе с Манчини принес нам и другой подарок. Я придушил им Манчини. Он по-прежнему там.

Цинтия потянулась к вороту мертвеца. Там блеснуло серебро и алмазы. С ладони Цинтии ей в лицо смотрела серебряная сова; из-за глубоких теней выражение ее казалось скорбным.

Дими понизил голос до шепота:

– Когда я ее увидел, я подумал… то самое, в чем хотел уверить меня Бекингем. И я не мог потерять вас всех троих.

Ричард Глостер, протектор Англии, сидел в зале совета, уронив голову на руки.

– Герцог Йоркский теперь с королем, – горько проговорил он. – Протектор в своей мудрости силой извлек королевского брата из убежища.

Он ударил обеими руками по подлокотникам кресла.

Димитрий сказал:

– Ричард. Герцог Бекингем и колдун…

– Их мы возьмем под стражу. Да, их-то мы найдем. – Герцог резко встал и обошел кресло. – Но через два дня мы должны короновать мальчика, который не годится в короли… Однако король нужен. Когда Гастингс… умер… народ высыпал на улицы с оружием в руках… люди решили, мы возвращаемся к династическим войнам.

Он подошел к окну и глянул на то место, где убили Гастингса. Снаружи падали тяжелые хлопья снега.

– Ой, – сказал Ричард. – Любовница Гастингса… она по-прежнему в каземате. Нет предела числу людей, безвинно пострадавших в этой истории. – Он обернулся и тряхнул головой, сильно ссутулив плечи. – Что нам делать с мальчиками?

– Знает ли их мать? – спросила Цинтия.

– Нет.

Дими сказал:

– Есть ли у вас способ с ней связаться без Гастингса и Манчини?

– О, мы нашли ее убежище. – Ричард глянул на Димитрия. – Оно было вовсе не в пантеоне. Они сидели в подвале старого дома Уорика – явно не то место, куда я заглянул бы первым делом. Мастер Манчини повел нас по ложному следу.

Дими кивнул, злясь и немного досадуя. Тут он вспомнил, как видел двух Манчини прямо перед тем, как след остыл.

– Извините, сэр, но мне подумалось… что, если Манчини шел на встречу, но не с королевой?

Ричард задумался.

– Ты хочешь разделаться с Бекингемом, да, брат?

– Да, милорд.

Дверь открылась. Вошла женщина с ребенком, за ней мужчина. Это был Джеймс Тирелл.

– Анни! – воскликнул Ричард и обнял жену, а его сын удивленно поднял взгляд.

Заметив, что Цинтия с легкой тревогой смотрит на Анну, Дими отвел глаза.

Ричард разомкнул объятия. Если он и смутился, то лишь самую малость.

– Тирелл, я собирался вас упрекнуть за несвоевременный приезд, но, вы как всегда, подгадали совершенно точно. – Он опустился на колени. – А вы как поживаете, милорд Миддлгем?

Димитрий глянул на Тирелла и удивился; тот еще никогда не выглядел настолько смущенным. Дими знал, что у сэра Джеймса есть жена и сыновья. Уж конечно, его не могла сконфузить такая семейная сцена. Может быть, он всего лишь скучает по родным.

Ричард поднял взгляд.

– Просто так разделаться с Бекингемом не удастся. Он по-прежнему герцог и занимает все те должности, которые мы чересчур поспешно ему пожаловали. Его должен судить королевский суд.

– Понимаю, ваша светлость, – ответил Димитрий. – А колдун…

– Я еще не закончил с Гарри Стаффордом. Нет ничего бессмысленнее приговора, вынесенного в отсутствие обвиняемого. Разыщите его, капитан, и доставьте сюда. Понимаю, вы хотите другого, но пока это все, что я могу вам дать. Что до колдуна, его титулы не защищают, но он не стоит жизни того, на кого падет проклятие.

Эдвард Миддлгемский сказал отцу:

– Мама обещала, что мы увидим коронацию. Когда это будет, отец?

Ричард глянул на Анну. Под его взглядом выражение неведения на ее лице сменилось тревогой.

Герцог похлопал сына по плечу.

– Скоро, Эдвард. – Он встал с колен. – Тирелл, отвезите моих жену и сына к герцогине. Они остановятся у нее.

– Что-то случилось, Ричард? – взволнованно спросила Анни.

– Ты же не против пожить с матушкой? Вроде бы ты никогда против этого не возражала, и ты знаешь, как Эдвард любит ее книжки с картинками. – Ричард помолчал и добавил: – У короля простуда. Доктор, – он указал на Цинтию, – говорит, что все будет хорошо. Однако болезнь очень заразна, и герцог Йоркский уже заболел.

Анна глянула на Цинтию. Та неловко сидела на стуле, зажав между коленями трость с нефритовым набалдашником. Если что-то между женщинами и произошло, Дими этого различить не сумел.

Анна сказала:

– Хорошо, дорогой, мы едем туда. Попрощайся, Эдвард, и сэр Джеймс отвезет нас к бабушке.

Дими видел, что она не поверила мужу, и подумал, что тоже не поверил бы. Ричард просто не умел лгать; весь опыт Дими позволял сказать это с уверенностью.

Эдвард важно отвесил поклон и сказал:

– Доброго дня вам, миледи и джентльмены, и вам, мой благородный отец.

Когда они вышли, Ричард проговорил:

– А теперь…

Он поднял руку, нащупал на локте место, из которого в Йорке пустил кровь.

– А теперь мы начнем нарушать присягу.

Последние еловые ветки осыпались с изображения Януса на пол крохотной молельни. Сейчас, накануне коронации, приношения несли даже мелким полузабытым божкам, но сюда никто не заглядывал.

Если не считать того, что на одной зеркальной стене пыли не было совсем.

– Эту, – сказал Дими. – Вы, двое, нас прикроете.

Он шагнул в сторону. Два его арбалетчика, встав у противоположной стены, прицелились в зеркальную панель. Два копейщика выбили стекло древками копий.

За панелью оказался коридор, по которому можно было идти пригнувшись. В дальнем конце коридора маячил свет.

В молельне раздался приглушенный взрыв и звон бьющегося стекла. Один арбалетчик вскрикнул и выронил оружие, стрела сорвалась с тетивы, лязгнула пружина. Он упал, согнувшись пополам. В копчике у него зияла алая дыра. Взведенный пистоль, установленный в стене за зеркалом, пробил его выстрелом в упор.

– Сэр, здесь еще такие есть? – спросил один из копейщиков.

– Возможно, – ответил Дими и, вытащив меч, шагнул в разбитую панель.

Туннель вывел его в круглое помещение, больше первого, завешанное алым бархатом и белым шелком. На стене между двумя алыми занавесями и двумя пылающими серебряными светильниками располагалось то, что Дими сперва принял за дверь, но это оказалось зеркало в раме наподобие дверной. Притолоку и косяки покрывала сложная резьба в форме узлов.

Посреди комнаты металлически поблескивал белый круг с двумя сплетенными драконами, светлым и темным.

– Ладно, – сказал Дими, впуская воинов в комнату. – Разнесите здесь все.

– Нет надобности, – произнес голос, и герцог Бекингем выступил из-за алого занавеса. Он был в халате красного китайского шелка на голое тело (халат был украшен вышитым драконом, так что на одно плечо заходила голова, на другое – хвост) и держал в левой руке зажженную красную свечу.

– Нет, я не колдун, – сказал Бекингем почти добродушно. – Однако вы удивитесь, сколько помощи им нужно порой для создания своих эффектов… И не все эти эффекты мелкие.

Он провел пальцами ноги по краю диска в полу.

– Мортон здесь? – спросил Дими.

– Нет. Думаю, он у себя дома в Холборне. Дома хорошо. Дома тепло и дома сухо. – Бекингем повысил голос: – К дому сердце, как магнит, повернулось, путь открыт, вокруг света на ветру, дома буду я к утру.

Дими приготовился крикнуть копейщику, чтобы тот разбил зеркало.

Бекингем с размаху налетел на стекло и вскрикнул. Там, где он ударился коленом и головой, по зеркалу расходились трещины. Из носа у герцога текла кровь.

– Мортон! – взвыл Бекингем.

Он, шатаясь, отступил от разбитого зеркала. Обернулся, увидел воинов и попытался юркнуть за алую завесу, из-за которой появился вначале.

Дими при появлении Бекингема убрал меч; сейчас он вытащил из-за голенища нож и прицелился для броска.

Бекингем начал раздвигать завесы. За ними была дверь. Нож Дими рассек широкий рукав герцогского халата над правой рукой, едва задев кожу, и пригвоздил ткань к деревянной створке. Бекингем со стоном осел на пол. Под его весом дверь открылась, пригвожденный рукав удерживал руку поднятой.

За дверью Дими различил алхимические реторты. Пахло кислотой и горячим металлом. Запах, как на поле боя, подумал он, и лишь мгновение спустя сообразил, что дело в смраде гниющего мяса.

– Мортон, будь проклят, – бормотал Бекингем, покуда Дими вытаскивал нож из двери и помогал герцогу встать на ноги. – Все это было не ради меня, да?

Он повернулся к Димитрию:

– Скажи Ричарду… пусть крепко держится за свою корону и стережет ее, как Хеймдалль, ибо человек с Востока придет ее забрать.

– Мой господин не король, – ответил Дими больше для любопытных воинов у себя за спиной, чем для герцога.

– Ты не идиот, Дука, – сказал Бекингем со всегдашним грубоватым юмором. – Конечно, он узурпирует власть. Какой еще выбор мы ему оставили?

Два мальчика катали мраморные шарики по полу королевских апартаментов.

– Этот выиграл.

– Нет. Выигрывает шарик, который остановился на белом.

– Это белое.

– Нет. Оно не белое, а серебряное. Нам нужно больше света.

– От света у меня болят глаза, и вообще серебро – это белое.

– Неправда.

– Правда. Ты ничего не смыслишь в геральдике. Ты даже не знал, что фамилия доктора означает серебро.

– Я…

– Смотри.

Король Англии отбросил золотистые волосы с покрасневших глаз и поднялся с полу. Герцог Йоркский встал на колени и оглядел гостей с ног до головы, облизывая губы бледным языком.

Насколько все было бы проще, будь легенды правдой, подумал Грегор. Любой может бросить в огонь летучую мышь, и волков стреляют без жалости. А это двое играющих детей. И если бы довольно было царапнуть серебром и бросить на могилу пригоршню горчичных семян, любой деревенский дурачок мог бы избавить мир от вампиров.

– Здравствуйте, сэр Джеймс, – сказал Эдуард. – А вы кто, сэр?

Грегор положил свой мешок на стол и распустил завязки.

– Это сэр Грегори из Баварии, – ответил за него Тирелл. – Немецкий рыцарь-доктор.

Эдуард сказал:

– Дядя Ричард говорил, что доктору Аргентину пришлось уехать в Италию, но у нас будет новый врач. Это вы?

– Ричард сказал, новым доктором будет дама, – вставил герцог Йоркский.

– Ничего ты не знаешь. Даму-доктора дядя Антони приводил к Ладлоу. Она мне нравилась.

– Это она меня прислала, – ответил Грегор, что было чистой правдой. Доктор Риччи сказала, что устала убивать ему подобных. Устала. Как будто она знает, что такое усталость.

– Кровь принесли? Мы не пили крови уже полтора суток. За окном птички, но мы убили одну, и она оказалась невкусной, и доктор Аргентин сказал, нам ее кровь вредна. И вообще дядя Ричард не разрешил нам выходить во двор, потому что там много людей.

Герцог Йоркский пристальнее вгляделся в Грегора.

– Вы же из нас, да? Совершенный, как доктор Аргентин.

Совершенство – питаться лишь человеческой кровью.

– Да.

– Видишь! – торжествующе воскликнул Йорк. – Что-то я знаю! – Он глянул на Тирелла. – Дядя Ричард прислал вас, чтобы нас покорить, сэр Джеймс? Мы не пили ни из кого, кроме доктора Аргентина, но он обещал, что скоро будут другие.

На лбу у Тирелла выступил пот. Грегор подумал, что высокий кожаный воротник и латное оплечье его душат. Палач промолчал, лишь протянул руку в перчатке.

Эдуард сказал:

– Ты первый, брат.

– О нет, ваша светлость.

– Давай-давай. – Эдуард прошептал: «Отведыватель королевской еды!», и оба мальчика рассмеялись.

Эдуард сказал:

– Сэр Джеймс, вы должны знать: кровоточат ли мертвые?

Тирелл ответил:

– Бывает по-разному, милорд… но обычно некоторое время кровоточат.

«Я тебе говорил», – одними губами шепнул Йорк и шагнул к Тиреллу.

– Когда я стану коронованным королем, – сказал Эдуард, – мы будем отдавать кровь повешенных убийц всем голодным. А когда кому-нибудь отрубят голову за измену, это будет только для лордов… Доктор Аргентин сказал, даже в Византии так не делают.

– Да, – ответил Грегор. – Даже в Византии так не делается.

– Я его держу, сэр Грегори, – сказал Тирелл.

У Эдуарда расширились глаза.

– Что такое, сэр Джеймс? Отпустите моего брата! Я приказываю. Доктор, заставьте его отпустить Йорка!

Грегор подумал, что, возможно, для такой работы и надо вербовать сельских дурачков; они умеют сосредоточиться на единственной задаче и, если думают про свою смертность, их эта мысль не гнетет.

– Укуси его, брат!

– Тирелл одет в сталь и толстую кожу, – сказал Грегор, – а если укусить меня, это ничего не изменит.

Он крепко схватил Эдуарда за плечо и вытащил скальпель, думая о Цинтии.

Он сказал ей, что она никогда не поймет, какое всесильное наслаждение – пить из другого жизнь, пока она не иссякнет. Ибо он каждое мгновение понимал, что делает с Доменико Манчини. Он всегда боялся, что голод лишит его рассудка, но куда хуже оказалось, что это не так.

– Наверное, мне действительно не понять, – ответила она. – Вот почему я не могу этого сделать, а вы должны. И еще потому, что вы единственный, кто сделает это без ненависти.

И тут она права, подумал Грегор, нанося второй удар. Мальчик у него в руках дернулся и затих. Ненависти не было. Быть может, и впрямь важно, чтобы ее не было.

Иначе для чего он еще жив?

Джон Мортон расхаживал между клубничными плетями, останавливаясь, чтобы отщипнуть засохший лист или поправить проволоку на колышке. Он потянулся в зелень, сорвал ягоду два дюйма в поперечнике, потер ее пальцем и откусил маленький кусочек.

Над ним валили густые хлопья, и за садовой стеной намело на четыре дюйма снега. Ветра не было, однако в нескольких ярдах над головой Мортона хлопья резко поворачивали в сторону. Только в дальнем конце сада падал снег, и тот таял в футе от земли, проливаясь на нее теплым дождем.

– Magister Maleficarum Johannes Mortoni[74], – произнес из-за зелени Ричард Глостер. – Вы арестованы за опасное и преступное чародейство.

– Есть затруднение в «преступном чародействе» как юридической формулировке, – спокойно ответил Мортон. – Фальшивомонетчика не обвиняют в «преступной чеканке металла», а того, кто крадет городскую воду, в «преступном водоотведении». – Он снова откусил от клубничины.

– Доктор Мортон, вы не из тех, кто нуждается в предупреждениях, и все же предупреждаю: берегитесь.

– Есть, конечно, «преступное проникновение», и это то, что делаете вы, милорд Глостер, и ваши люди. Впрочем, дело легко поправимое: заходите, ваша светлость, вместе со спутниками. И вот вы уже неповинны. Могучее колдовство, не правда ли? – Мортон проглотил остаток ягоды и подошел к ряду невысоких деревьев, увешанных зелеными плодами. – Апельсины с алой, как кровь, мякотью поспеют через неделю. Теперь мне жаль, что я потратил на них место. Однако это была бы хорошая замена горшкам с ягодами: разрежь такой серебряным ножом, и вместо сока…

– Пойдет ли милорд колдун своими ногами, или его потащат в Тауэр в кандалах? – в ярости спросил Ричард.

– Думаю, не будет ни того ни другого. – Мортон сорвал незрелый апельсин, повернул, показал пятно на кожуре. – С порченым плодом можно сделать лишь одно, милорд протектор.

Апельсин начал съеживаться у него в руке, пока не почернел и не стал размером с абрикосовую косточку, а затем рассыпался в прах.

– Кому вы поручите их убить, Ричард? Джеймсу Тиреллу? Или наемнику-греку? Я гадал, какой ответ получу, если пошлю его имя восточным хронистам; Дуки – императорский род. – Мортон хихикнул. – Удивляет ли вас, что мне такое известно? Это сущность магии – обман и запутывание, покуда не произойдет неожиданное чудо. То же верно и для суда.

Он извлек из подмышки зеленый апельсин, показал такое же пятно на боку.

– Знаю, что вы думаете, – сказал Мортон. – Для этого мне не нужно запускать пальцы вам в голову. Это другой плод, а пятно я сам нанес пальцем. Что вполне возможно, но вам никак этого не доказать.

Он отбросил апельсин в сторону.

– Теперь у вас есть два порченых плода, сорванных с древа английской аристократии. Однако вам надо что-то показать Англии, чтобы природа порчи осталась в тайне. У меня есть брачный контакт между королем Эдуардом Четвертым и леди Элеонорой Батлер, заключенный за несколько лет до женитьбы Эдуарда на леди Елизавете Вудвилл. Документ засвидетельствован именем и печатью Стиллингтона из Бата, и, что еще важнее, никогда не был аннулирован.

– Элеонора Батлер умерла, – сказал Ричард.

– Но после женитьбы Эдуарда на Елизавете Вудвилл. Если бы Эдуард и его якобы королева заново принесли брачные обеты после смерти Элеоноры, их дети были бы такие же законные, как… скажем, ваш сын. Однако я точно знаю, что такого не было. Видимо, Эдуард считал, что единожды жениться на Елизавете – и то слишком много. Так что мальчики в Тауэре, или куда вы их упрятали, бастарды, как… как ваши первые двое. Так вот, заверяю вас, без меня вы этого документа не найдете, даже если обыщете весь Холборн и каждую кроличью дыру в Англии. Однако я готов обменять его на полное помилование и охранную грамоту на проезд в любом направлении. – Мортон кротко улыбнулся. – Вы же знаете, я не стремлюсь к богатству.

– Провали́тесь вы со своим обменом, – спокойно ответил Ричард. – Мы заставим Стиллингтона присягнуть.

Мортон покачал головой.

– Он слаб и телом, и рассудком. И помните, очень многие англичане рождены вне брака, даже при живой первой жене. Нет, чтобы доказать вероломство Эдуарда, вам нужен документ.

Ричард задумался, потом сказал:

– Нет. Это как-то… мелочно.

Он обернулся к садовым воротам:

– Доктор, каким было состояние принца Уэльского, когда вы осматривали его в Ладлоу?

Цинтия отбросила капюшон и шагнула вперед; ее трость глубоко уходила в мягкую садовую землю.

– Узелковое воспаление артерий, ваша светлость. Которое, безусловно, должно было привести к смерти в ближайшие месяцы.

– Эта ли болезнь сгубила принца?

– По моему врачебному мнению, которое я готова подтвердить под присягой, болезнь повлекла за собой цепочку последствий, приведших к его смерти.

– А что с герцогом Йоркским?

– Одно из осложнений передалось молодому герцогу. Будь я рядом, я бы объяснила, что детей опасно держать вместе.

Мортон зааплодировал.

– Браво! Брависсимо, синьорина дотторина! Видите, Ричард, как полезно предъявить неожиданного свидетеля; вы совершенно меня обезоружили. Так как мне теперь спасти свою жизнь?

Ричард ответил:

– Бекингем клянется, что передал вам Хивела Передира живым. Где он?

– А, милорд колдун Передир. Когда я увидел даму, то подумал, что речь зайдет и о нем. – Мортон легонько поклонился Цинтии: – Позвольте сказать, доктор Риччи, я очень рад видеть вас живой. Воины были уверены, что убили вас… но расскажите, как вы сумели выжить? Надеюсь, вы не слишком страдали?

Цинтия сказала:

– Долгая история, милорд колдун, и я не доставлю вам удовольствия ее выслушать.

– Вы несправедливы ко мне, мадам, – сказал Мортон, и обида в его голосе была до удивления неподдельной. – Я чистый тавматург; все мои действия совершаются не ради духовных, а ради исключительно практичных целей. Не я утопил человека в вине, не я отправил женщину на дыбу за то, что она была любовницей покойного короля. – Он сорвал алую ягоду. – Я не потому обрезаю плети, что ненавижу листья, и я поливаю их не ради удовольствия утопить насекомых, а если я порой сею… клубнику раздора, то другие охотно подают ее на свой стол.

– Тогда скажите нам, где Хивел, – ответила Цинтия, гадая, может ли человек настолько увериться в собственной лжи.

– Вы сами понимаете, что это невозможно. Особенно теперь, когда я понимаю, чего вы хотите. – Он глянул на Ричарда. – Я не состою в дружбе с Нимуэ.

Ричард, сдерживаясь, проговорил:

– В том ли вы положении, чтобы торговаться?

Мортон протянул Цинтии клубничину, а когда та не взяла ягоду, пожал плечами и откусил сам.

– Мы возвращаемся к обреченным мальчикам. Вам по-прежнему нечем убедить простолюдинов; репутация Риччи из Флоренции для них пустой звук, как и редкие болезни. Понимаете, – вкрадчиво продолжал он, – их дети умирают каждый день, а они не могут позвать врача. Врачи есть у высокородных, что-то вроде исцеляющих жрецов-инженеров. Разумеется, это неправда, но бедняки не верят, что ваши дети умирают. – Он вздохнул. – А поскольку многие убеждены, что эта дама не обычная смертная, они не поверят ее объяснениям.

– Они поверят мне, – произнес голос из ворот, и к ним, распахнув плащ, шагнул высокий мужчина. Под плащом у него были бархат, серебро и сталь, а солнце, пробиваясь сквозь кружащий снег, золотило его светлые волосы.

Мортон открыл рот, но язык у него как будто прилип к гортани. Наконец он выдавил единственное слово:

– Риверс?!

– Сюрприз, – ответил Антони Вудвилл.

– Я слышал, что приказ о вашей казни был отдан верному Джеймсу Тиреллу, – сказал Мортон, быстро приходя в себя. – Неужто в Англии ни на кого нельзя положиться?

– По счастью, приказ верному Джеймсу Тиреллу отвез безалаберный паж Беннет, и Тирелл решил препроводить меня не к Плутону, а к Ричарду. А теперь послушайте, доктор. Я лучше Ричарда понимаю, как это бывает между учеными-соперниками, но я согласен, что вы должны нам открыть, где Передир.

– О, я не смею, сэр; это цена моей жизни.

Что-то затрепетало в воздухе над ними, и все подняли голову; алый с золотом плащ летучей мышью порхнул на плечи Мортона. Тот закутался поплотнее.

– Мне уже случалось быть в заточении. Полагаю, вы станете меня пытать. Но предупреждаю: каждую минуту вы будете думать о тех муках, что терпит за это Передир, и в конце концов так себя истерзаете, что выпустите меня на волю.

Мортон двинулся к садовым воротам. Проходя мимо Цинтии, он остановился и сказал:

– Когда вы упрекнули меня в противоестественных наклонностях, вы знали, что Антони Вудвилл здесь?

У ворот ждали несколько воинов. Двое держали наготове железные оковы.

– Прошу вас, не здесь. – Мортон обернулся на зеленые кустики, деревца и купол снега над невидимой преградой. – Позже, конечно, вам придется это сделать, но только не здесь… Я не хочу видеть, как все они умрут.

Лондон сиял огнями – от фонарей и самых дорогих ароматических восковых свеч до самых дешевых сальных и лучин из тростника, – и все они отражались от белого снега под низкими розоватыми облаками. Отчасти их жгли ради Имболка, февральского празднества света, но главным образом – в честь коронации.

Как всякому сказочному событию, ей сопутствовала цепь дурных предзнаменований и явление как героических, так и злодейских фигур. Герцога Бекингема осудили за многочисленные (и, как говорили, неудобь сказуемые) преступления против короны, после чего он упал в Тауэре с лестницы, оставив палача без работы. Черного колдуна Мортона тайно взяли под стражу, после чего население северо-западного Лондона разнесло его дом и сад в поисках сокровищ или человеческих костей. Ни того ни другого там не нашли, после чего некий крестьянин принес спорыньистого зерна и засеял им сад (тратить на такое бесценную соль было бы слишком дорого), а «Джон Мортон!» пополнил список имен для считалок и запугивания непослушных детей.

И еще были принцы. Олдермены и золотари, башмачники и жрецы возвышенного Тота рыдали, когда граф Риверс рассказал об их кончине. Никто не выразил желания увидеть тела детей, умерших от лихорадки, вызванной тауэрской сыростью; все и без того хорошо знали родильную горячку, кровохарканье и неудержимый понос.

Однако люди говорили. Слухи об умерших принцах и Ричарде множились, словно их чеканили на монетном станке. Слухи эти давали отличный повод почесать языком или помахать кулаками, поскольку были связаны с тем, что вы думаете о северянах и нравах Эдуардова двора (и его спальни), а также о смерти Гастингса, Кларенса и даже Гемфри, предыдущего протектора, если по возрасту вы еще его помнили, но до сих пор не утратили вкус к пересудам и дракам.

И все же стране нужен венчанный король, даже если вы не верите, что без него страна увечна. И церемонии уже набрали ход; их, словно скачущую кавалерию, нельзя было остановить, только перенаправить. Короны и одеяния увеличили в размерах, а документы переписали, заменив Эдуарда IV на Ричарда III.

Больше ничего существенно не изменилось. То была коронация – время, когда обновляется надежда, радость и жизнь.

Во многих окнах гасли огни.

– Простите меня, – сказал Димитрий. – Всякий, кто не совсем лишен чести и ума, понял бы ваше приглашение непревратно. Я признателен вам за ваши слова, дальнейшие благодарности излишни. Спокойной ночи, мистрис Шор.

– Подождите, капитан… прошу вас, подождите.

Он остановился в дверях.

– Трудно… подобрать верные слова, когда обращаешься к человеку, освободившему тебя из темницы.

Особенно, подумал Дими, когда этот же человек помог тебя туда отправить. Он обернулся. Она сидела на краешке кровати, обрамленная балдахином с золотой бахромой. Рукава ее были расстегнуты, волосы распущены… хотя и безжалостно обрезаны.

Она улыбалась.

Дими сказал:

– В темнице разучаешься говорить, знаю.

– Да. Там нет погоды и нет новостей, кроме тех, что, по мнению тюремщиков, развяжут тебе язык. А «хорошо ли вы себя чувствуете?» самый жестокий вопрос. – Она, пересиливая воспоминания, глянула на потолок и добавила спокойно: – Не то чтобы меня так уж сильно мучили. Как видите, руки и ноги у меня на месте. И мне показали плеть с железными концами, но били только кожаной. Это было… как будто меня терзали постоянно, чтобы я не отдыхала от боли… у меня даже не было времени их ненавидеть.

Тут она неожиданно рассмеялась, без горечи или страха, приятным, звонким, как колокольчик, смехом.

– Ах-ах. Подобно Иштар, я вышла из преисподней. Может, это прибавит мне немного ума… Сядьте, капитан, сейчас вы похожи на что-то деревянное, подпирающее дверь. Нет, не садитесь туда, сядьте сюда.

Мистрис Шор протянула руку, и Дими ее взял. На запястье у нее был льняной бинт, вчерашний и уже немного запачканный, по-прежнему пахнущий лекарственной мазью. У самого Дими кожа настолько загрубела от кожаных наручей, что оковы за столь короткое время не оставили на ней следа. Однако мистрис Шор – нежная женщина и не создана для таких испытаний.

– Ну вот, мы вернулись к тому, что было мгновения назад, – сказала она. – Попробуем снова? Я благодарила вас за свое избавление.

– Мне следовало сказать… – «Спокойной ночи и всего вам доброго», подумал он, но вслух произнес другое: – Что я не слишком хороший спаситель.

– Почему? Даже Галахад принимал знаки благосклонности от спасенных им дам. – Она легонько потянула его за ворот. – И наверняка у него было меньше трофеев.

– Потому что… те, кого я спасаю, снова гибнут.

Когда она коснулась его щеки, он ощутил, что его нервы пробуждаются, однако понимал, что может утратить даже это.

– Ой. Тогда я должна назвать себя плохой возлюбленной, потому что все, кого я любила, погибли: мой Эдуард, и добрый Уилл Гастингс… и мастер Шор, который был для меня как свеча в окне.

Она посмотрела мимо него на свечу в подсвечнике у кровати, и в ее влажных глазах заплясали отражения пламени.

Внезапно она пересилила слезы и заговорила твердо:

– Без этого бы меня не сломили. Но мне сказали, все мои возлюбленные умерли. Тогда я призналась во всем, в чем меня обвиняли, и по бумагам это черная ворожба.

Она глянула на свои ноги.

– Я все искупила, капитан?

– Король даровал вам полное помилование.

– Я не про оправдание по закону. Искупила ли я свои утраты? – Она смотрела ему прямо в глаза. Ее теплое дыхание касалось его губ. – Искупили ли вы свои?

Она улыбнулась с усилием, словно поднимала непомерную тяжесть, а потом вдруг сказала тихо и весело:

– Раз ни вам, ни мне нет искупления, то выход лишь один. Обещайте, что не будете меня спасать, капитан, а я пообещаю вас не любить.

– Я… обещаю, миледи.

Она не отодвинулась от него.

– Так у нас мир?

– Мир? – И тут он понял. – Да, миледи.

– Благодарение Фрейе, – сказала она. – У меня не осталось сил воевать.

Целуя коротко остриженные волосы мистрис Шор, Дими чувствовал, как ее нежные пальцы сомкнулись на его загрубелых запястьях.

Подогретое вино с пряностями было наполовину выпито, половина свеч в комнате догорела.

– На что намекал Мортон, – спросила Цинтия, – когда задал вопрос… про вас и про боль?

Антони Вудвилл, держа сплетенными пальцами кубок, подался вперед в кресле.

– Полагаю, доктор, вас нелегко испугать…

– Я скажу вам, если это случится, – спокойно ответила Цинтия. Она не думала, что он ее напугает. Возможно, вызовет у нее отвращение. Разочарует, точно.

Риверс встал, развернул кресло и сел спиной к Цинтии. Он расстегнул пряжку и сбросил верхнее платье на спинку и подлокотники. Затем расшнуровал рубаху и спустил ее с плеч.

Самым новым шрамам было не меньше пяти лет, остальные выглядели куда более старыми. Судя по всему, рубцы были глубокие, но пугало не это: чтобы плетка впивалась в мясо, большого ума не нужно, одно лишь дурное рвение. Пугала равномерность отметин, точность углов и расстояний. Это делалось тщательно, по науке. С любовью.

– Кто-то… вас истязал, – сказала Цинтия, хотя ничего не могло быть очевиднее. Она пожалела, что слишком много выпила.

– Я сам себя истязал.

– Но зачем?

– Сперва из-за того, что убил человека, – ответил Риверс. – Потом – для служения богам, которые такого требуют. Но их я скоро отринул и дальше бичевал себя просто потому, что мне это нравилось.

– Почему? – выговорила Цинтия. – Почему вы?

Не было ни ужаса, ни омерзения, ни разочарования – одна лишь обреченная тоска по утраченной надежде, которой она до сей минуты не осознавала.

– Это больше не главная моя страсть, – сказал он. Плечи его напряглись, так что старые рубцы проступили сильнее.

– Но все равно ваша… ваша… – Она задохнулась. – Заметили бы вы меня, если бы не увидели первый раз с ножом в руке?

Риверс издал тихий, мучительный стон. Он натянул одежду на плечи, встал, повернулся к Цинтии лицом.

– Вы для меня лучшая из женщин, доктор, и я надеюсь еще много раз наслаждаться вашей беседой. Однако я не буду просить о большем, зная, что вы усомнитесь в моих мотивах. – Он пошел к двери. – Тем более что я сам в них сомневаюсь.

Он двигался спокойно, с достоинством. Цинтия смотрела ему вслед, думая, что надо молчать, ибо если она простит ему это, ей нечего станет ему прощать.

А может, это будет значить, что она способна на истинное прощение.

Цинтия схватила трость и приподнялась с кресла.

– Антони, – спокойно промолвила она.

Он остановился.

Цинтия много раз выступала экспертом во флорентийских судах, и особенно часто ее приглашали, когда разбирались дела об изнасиловании. Поскольку, если жертва была знатной, насильнику грозил смертный приговор, требовались бесспорные доказательства, и она не знала более бесспорных признаков, чем страх перед любовью и не только как физической близостью.

И теперь ей нужно было понять, насколько велик ее страх.

– Что вы собирались мне сказать, доктор Риччи? – спросил Антони. – Что у роз есть шипы? Я не настолько плохой поэт.

– Я не англичанка, но мне говорили, что слово английского рыцаря – противоядие от сомнений.

– Вы… жалеете меня, мадам?

Он усилием воли убрал с лица всякие чувства, но их следы слышались в голосе, и Цинтия поняла, что он тоже в отчаянии.

Она гадала, как могла увидеть что-то общее между ним и жалким фанатиком во флорентийском доме, если они различны, как слава и позор.

«Чего ты хочешь, Риччи? – подумала она. – Мы все увечны».

– На земле мы все – прах земной, и плоти нужно иногда прикасаться к плоти.

Теперь Цинтия чувствовала, что ей нужно прикосновение, и понимала, что это правильно.

Он причинил ей боль – она была стара заниматься этим в первый раз, не говоря уже о том, что бедро по-прежнему ее мучило, – но по всхлипу и тихому шепоту Антони она поняла, что он не нарочно, а потом – что все хорошо, а дальше стало лучше, чем просто хорошо.

Грегор фон Байерн смотрел в окно, как гаснут лондонские огни. Хорошая ночь, думал он, чтобы быть в мире со всем миром. Комната была погружена во мрак, только на рабочем столе лежал круг белого света от лампы.

Этот круг заключал в себе его чертежи, литейную форму для пуль, тигелек с застывшим свинцом на погасшей спиртовой горелке и склянки с этикетками на немецком. Посередине стоял деревянный цилиндр в пядь длиной с дыркой на одном конце и прорезями по сторонам.

Грегор выдвинул ящик стола, вытащил маленький пистоль, убедился, что тот заряжен, потом надел цилиндр на дуло; передняя мушка-пластинка вошла, как бородка ключа, и поворот на четверть круга соединил обе детали накрепко.

Грегор пальцем счистил с цилиндра опилки, проверил, не забились ли отверстия глицерином и металлической пылью. Когда что-то предстоит сделать лишь однажды, есть время выполнить все идеально.

Ему подумалось, что в какой-то мере это будет триумфом немецких технологий над византийскими: Восточная Империя так и не догнала Германию в искусстве создания огнестрельного оружия и адских машин.

Если его расчеты верны, цилиндрическое устройство после воспламенения выстрелом создаст яйцевидную зону в два ярда высотой и ярд в поперечнике, где в течение восьми секунд будет сохраняться температура кипящего железа. Грегор предпочел бы бо́льшую длительность, чтобы от него остались лишь кусочки расплавленного металла… и еще, наверное, зубы. Зубы на удивление огнеупорны. Он знал одного вестфальского алхимика, пытавшегося создать искусственное покрытие для зубов.

Однако для него самого этого огня хватит.

Грегор вышел на середину комнаты, подальше от предметов, которые могли вызвать пожар. У него и мысли не было написать объяснительную записку. Вкус крови во рту не объяснишь.

Он насыпал пороху на полку, поднес пистоль к груди, направил дуло вверх.

Дверь отворилась. За ней стоял человек в тауэрской ливрее и с протазаном в руке: выживший из ума привратник Джайлс. Он держал железный ключ.

– Хорошо, – сказал Грегор и, сунув пистоль за пояс, пошел с Джайлсом. Он гадал, не это ли главное его проклятие: ему всякий раз мешают в тот миг, когда он перестает себя ненавидеть.

Джайлс, а за ним и Грегор, подошли к двери каземата. Из-за нее доносился протяжный вой.

Грегор отлично знал, что обычные звуки сквозь эту дверь не проникают. Джон Мортон, конечно, был не обычный человек, но Грегор не верил в демонов, вызванных из преисподней.

Он вытащил из-за пояса пистоль и повернул цилиндр, отключая механизм, но снимать его не стал. Затем кивнул Джайлсу, и тот отпер дверь.

Когда она открылась, вой повторился. Теперь Грегор видел, что звук и впрямь исходит от Мортона, но то не был человеческий крик.

Холод лезвием ножа ворвался в окружающее Цинтию тепло. Она тихонько вскрикнула и потянулась к Антони. Он заворочался; в комнате было темно. Тут она вновь ощутила прикосновение холода – ледяные пальцы у себя на плече.

– Извините меня, доктор Риччи, – произнес из темноты над нею Грегор фон Байерн, – но вам нужно немедленно пойти со мной. Это касается колдуна Мортона.

Он высек искру и зажег свечу.

Прошло некоторое время, прежде чем до нее дошел смысл его слов. Антони Вудвилл слушал, натянув одеяло на спину. Наконец Цинтия спросила:

– Сознается ли он, где держит Хивела?

– Нет, Цинтия, я не думаю, что он сознается. – В голосе Грегора звучала сводящая с ума пустота.

– Так он болен?

– Ради его блага, доктор, я надеюсь, что он умирает.

Она надела рубашку и платье, сунула ноги в туфли. Антони (он был в теплой мантии) на полпути к каземату протянул ей платок накрыть волосы.

Перед казематом с обычным своим отсутствующим видом стоял Джайлс. Дверь была открыта, и Цинтия подумала, что Мортон их всех перехитрил; напустил колдовством видимость болезни и ушел из Тауэра, смеясь над ними. Однако это было не так.

– Пламенеющий бог! – воскликнул Риверс и попытался загородить ей путь. – Не входи туда! Что, если это… заразно?

Цинтия поднырнула под его рукой.

– Это не болезнь, – сказала она. – Принесите сюда фонарь из коридора.

Она потянулась к воющему, корчащемуся существу на полу.

– Одна кость выпускает иглы, как еж, а эта… она вообще как будто… разжижилась. – Цинтия почувствовала во рту едкую желчь. – Что это, во имя Госпожи?

Риверс вырвал у Джайлса протазан и раздавил древком зеленый сгусток, который отползал от Мортона, оставляя за собой слизистый след. Затем нацелил острие на то, что прежде было Мортоном.

Вернулся Грегор, ведя Димитрия и женщину. Судя по виду, их тоже застали в постели.

– Кто это? – спросила женщина.

– Джон Мортон, холборнский колдун, – ответил Риверс. – Убийца Эдуарда.

Женщина протиснулась вперед, чтобы лучше видеть; лицо ее исказилось.

– Никто такого не заслужил, – сказала она и отвернулась.

И тут же вскрикнула.

Привратник Джайлс прошел мимо нее, мимо Димитрия и Риверса. Его тень упала на то, что было Мортоном.

Шоссы на Джайлсе были порваны, вернее, рвались на коленях. И без того ветхий, шов на плече лопнул окончательно. Джайлс привалился спиной к стене и полусел, полусполз на пол. Руками, в которых, казалось, не было суставов, он принялся стягивать башмаки. Пальцы ног, получив свободу, выросли на дюйм и высунулись из чулок.

С лица у него сходило что-то вроде комочков куриного жира, с головы сыпались клочья седых волос. Он ухватился длинными пальцами за лицо, потянул его вверх, погладил пятнистую лысину. Потом вздохнул и закашлялся. На губах выступило немного крови.

Хивел Передир устремил на собравшихся один глаз и одну пустую глазницу.

– О, до чего же приятно видеть вас всех, – почти шепотом выговорил он, – видеть вас и снова знать ваши имена.

Тело Мортона теперь трепетало беззвучно.

– Хивел… это ж не вы его так? – спросила Цинтия.

– Он сам себя так. Здесь перед вами шестьдесят лет магии, настигшей своего творца. – Хивел покачал головой. – Но в каком-то смысле это моих рук дело. Он тревожился и попытался мысленно меня проверить… и я заставил его меня выпустить. – Он снова покачал головой. – Это опасное событие.

Цинтия вновь потянулась к человеческой груде на полу.

– Его сердце еще бьется.

– Вам его не спасти. Даже как такую развалину… и мистрис Шор права: никто не заслуживает такой жизни. – Хивел подполз к Мортону, склонился над ним. – Теперь ты успокоишься, Джон? Боли не будет. Без проклятий, хорошо, Джон?

Лицо Мортона перекосилось, глаза вылезли, как изюмины из овсяной каши.

Ветер закружил по комнате пыль. Цинтию сбило с ног, она упала, вскрикнув от боли в бедре. Хивел часто дышал, вокруг его ладоней вспыхивали огоньки. Ветер вырвался в дверь, раскидывая остальных; Дими ухватил Джейн Шор, чтобы та не упала. Затем смерч унесся по коридору и вверх по лестнице.

– Он был такой холодный, – сказала Цинтия, когда Антони помогал ей встать.

Хивел, по-прежнему стоя на коленях, поглядел в потолок.

– Это была смерть, – сказал он. – Только одна, но сильная.

– Чья? – спросил Димитрий.

Хивел поднял руки.

– Не могу уловить!

Грегор шагнул к Хивелу, взял его за левую ладонь и протянул свободную руку Димитрию. Джейн Шор присоединилась к цепочке, затем Риверс. Цинтия взяла за руки его и Хивела.

Она ощутила покалывание в пальцах, почти болезненное. Что-то утекало из нее – как будто сама жизнь, – и она чувствовала каждую артерию и вену словно огненную нить.

– Шон, девин[75], – прокричал Хивел, – за что?

И тут все стихло и в сознании, и в теле Цинтии. Она по-прежнему держала Антони и Хивела за руки, понимая, что иначе упадет.

Она знала… и, по мере того как весть распространялась по кругу, видела, что и остальные знают…

– Антони, вы пойдете со мной? – спросил Хивел. – Мы с вами знаем его дольше всех.

– Конечно, Передир.

– Я его человек, – сказал Димитрий.

Хивел ответил мягко:

– Не для этого. О том, что у тебя умер сын, лучше узнавать не от собрата-воина.

Когда они выходили из комнаты, Джейн Шор крепко сжала руку Димитрия и сказала:

– Ты скоро ему понадобишься.

Димитрий кивнул.

Джейн указала на каземат и спросила:

– А что… с этим?

Грегор достал из-за пояса маленький пистоль; Цинтия заметила, что на дуле закреплен какой-то предмет.

– Этим займусь я, – сказал Грегор и, когда Цинтия его уже почти не слышала, добавил: – Mehr Arbeit für den Todesmann[76].

Часть пятая

Завершения игры

На день ли краткий эта слава нам,

Иль долго ею наслаждаться будем?

– Акт IV, сцена 2

Глава 13

Дракон

Февраль истаивал в март, однако в атмосфере Лондона царила студеная зима. Коронация должна была исцелить страну, но теперь король горевал, и земля недуговала.

Ричард сидел на троне после ухода советников, по-прежнему в простом золотом венце, и перекатывал в руках скипетр.

Димитрий сказал:

– Милорд, вряд ли они так недовольны, как может показаться из их слов, но им нужен вождь.

– Вождь должен знать, куда вести своих последователей, – ответил Ричард, – и что им обещать. У меня нет наследника. А все остальные у нас закончились, верно? Мой отец, все мои братья и все их сыновья… даже безнадежные претенденты вроде Гарри Бекингема.

Вошел Ричард Ретклифф с туго свернутым листом бумаги.

– Может, кое-кто и есть, ваша светлость. Некий человек сеял крамолу…

Ричард забрал у него бумагу, развернул и пробежал глазами. Это было воззвание, отпечатанное с резных досок на подвальном станке. Дими прочел:

Коль Англия пред чужаками в прахе,

Коль Древо Царства без листвы,

И Лордов рубят в спешке не на плахе,

И Вепрям уступают Львы,

Придет dies irae![77]

Ричард вернул бумагу Ретклиффу.

– Лордов рубят в спешке не на плахе. Остроумно. И что дальше?

– Милорд, мы нашли того, кто это напечатал. Некий Уильям Колингборн.

– Я учрежу для него в Кембридже кафедру изящной словесности.

– Ричард, прошу вас, выслушайте. В доме мы нашли наполовину вырезанные доски для печати следующего воззвания, в котором говорится, будто Генри Тидир – законный король Англии. И еще мы нашли вот что.

Ретклифф протянул Ричарду два предмета. Один – яйцо малиновки-робина на ленточке. Другой – медальон с борющимися драконами.

– Тидиры – древний и мятежный валлийский род, – сказал Хивел, вертя в пальцах медальон. – Оуэн Тидир каким-то образом ухитрился заполучить в жены вдову Генриха Пятого. У них был сын, но Оуэн вскоре погиб, и мальчика воспитал его брат Джаспер… между другими делами.

– Этот Оуэн же знаменитый колдун, да? – спросил Дими. – На Севере я слышал…

– Нет, нет, – перебил Хивел. – То Оуэн Глендур. У него были дети, но они не унаследовали толком ни магии, ни полководческого дара. Однако его память оказалась крепче жизни, так что молодой Генри Тидир наверняка будет при каждом случае выкрикивать имя Глендура. – Хивел повернулся к Ретклиффу: – Колингборн еще что-нибудь сказал?

– Он свое отговорил, милорд колдун.

– Что?

– Сегодня утром его повесили по королевскому приказу. И четвертовали.

Хивел тихо сказал:

– Значит, за искренние слова казнят, и теперь это известно всем лондонцам. Мы вполне могли бы подержать его в тюрьме.

Ретклифф ответил, не то чтобы оправдываясь:

– Некоторые найденные у него бумаги очень сильно огорчили Ричарда. В одной говорится, что за смерть принцев королеву Анну поразило бесплодие…

– Да, знаю, – сказал Хивел. – И цель именно такова: побудить к поспешным необратимым поступкам. Насчет конкретной бумаги я сомневаюсь, что ее написал мастер Колингборн.

В дверях, опираясь на трость с зеленым набалдашником, появилась Цинтия.

– Хивел, можно с вами поговорить?

Хивел сказал Ретклиффу и Дими:

– Извините меня ненадолго… и попробуйте следующий раз думать, прежде чем действовать. Где бы мы сейчас были, если бы Антони Риверсу отрубили голову?

Хивел с Цинтией прошли через верхние помещения выше уровня внешних стен. С Тауэрского холма доносились раскаты грома: воины герцога Норфолкского упражнялись с пушками Грегора.

Цинтия спросила:

– Вы что-нибудь знаете об Антони?

– Очень мало. Думаю, в Уэльсе его любят не больше, чем любого англичанина, но от тех, кого он преследует, хорошего в любом случае ждать не приходится… Вы по нему скучаете?

– Я бы назвала вас ревнивым, да вы не рассмеетесь, – ответила Цинтия. – А вообще-то я хотела бы заглянуть к Мэри, если будет возможность.

– Не просто на чай, полагаю?

– Да. – Цинтия побарабанила пальцами по набалдашнику трости. – Я пытаюсь придумать, что можно сделать для Анны. Ее невозможно убедить, что некоторые женщины просто не созданы плодовитыми… а тут еще пример многочадных вудвилловских дам… Она готова сменить веру, и сделать операцию, и что угодно еще. Думаю, она охотно бы умерла, лишь бы дать Ричарду еще сына. Нет, – отрешенно продолжала Цинтия, – этого я не допущу… но, полагаю, если бы мы смогли ее понести… – Она резко рассмеялась. – То есть если бы она понесла… Что я такое несу? Наверное, я устала сильнее, чем думала.

– Мы все устали, – спокойно ответил Хивел. – И на сей раз я не буду спорить. Поедем. И если мы хотим помочь Ричарду и Анне, лучше поспешить, пока Тидиру не задул попутный ветер.

Джеймс Тирелл, все еще в сапогах со шпорами, вошел в тронный зал и поклонился королю Ричарду Третьему.

– Какие новости с побережья? – спросил Ричард.

– Тидир отплыл. Три дня назад из Бретани.

– Но была непогода… – начал Дими.

– У него колдун, – ответил Тирелл, – и береговая охрана говорит, он открыл дыру в штормах и провел корабли через нее. Где милорд колдун Передир?

– Сейчас – на полпути к Уэльсу. – Дими повернулся к королю. – Если я поскачу за ним…

– Нет времени, – сказал Ричард, – даже если рассчитывать, что вы найдете их след. Дик, где собирается высадиться Тидир?

– В Пембруке, если верить бумагам Колингборна, – ответил Ретклифф. – Но это большой отрезок побережья.

– Верно… однако это значит, что он хочет захватить не Уэльс. Он пойдет на Лондон, собирая по пути драконьих бунтовщиков… А раз так, нам надо в Ноттингем. И когда он свистнет своих робингудов… мы ощиплем с них перья. – И король ударил кулаком по ладони.

– Что это за ужас, во имя Госпожи? – спросила Цинтия.

– Драконий след, – ответил Хивел.

Здесь прошла армия. По всей дороге валялись рваные ремни, проломленные бочонки, прохудившиеся заплечные мешки, из которых вываливалась испорченная еда. Цинтия заметила между колеями что-то блестящее, нагнулась и подняла. Она повертела медальон в пальцах.

Следующие несколько миль она несла его в кулаке. За это время они с Хивелом не обменялись ни словом. Потом Цинтия споткнулась, глянула на диск и резким движением отбросила его в кусты. Она тяжело оперлась на трость.

– Мне… почти хотелось за ним идти, – сбивчиво проговорила она. – Куда-то… куда он ведет.

– А если бы вы к сегодняшнему дню носили его несколько месяцев, – ответил Хивел, – и пошли бы. Вас беспокоила нога?

– Нет, я… Нет, не беспокоила. Я перестала хромать, да?

– Вы не чувствовали боли, но я слышал, как хрустит кость.

– Почему вы… почему мы не забирали их у людей, когда были тут? Мы гонялись за этими треклятыми медальонами два года, а надо было в голос кричать, что они такое.

– Нет. Тот, кто их изготовил и заколдовал, хотел, чтобы их изымали. Чем больше, тем лучше. Поступи мы так, местные жители еще ревнивее хранили бы те, что сумели сберечь, или вовсе делали бы их сами, а оковы, в которые человек заковал себя по собственной воле, разбить труднее всего.

– И все-таки мы могли что-нибудь сделать.

– Мы и делали, – с улыбкой ответил он. – Все, кого исцелила дама, именуемая Рианнон, и все, кто обменялся медальонами с ее спутником-колдуном, если и уйдут с этой армией, скоро решат, что дома лучше…

Хивел замер на полушаге и поднял взгляд на белую вершину Минидд-Троэд.

– Хивел, что случилось?

– Это… не знаю, – очень тихо проговорил он. – Дом Мэри огражден от… многого… я ничего не вижу.

Цинтия прикоснулась к нему. Руки у него дрожали, на лбу выступил пот.

– Поспешим, – сказал он, что было совершенно излишне.

Когда они дошли до Ллангорса, солнце стояло уже высоко. В поселке было необычно тихо, ни одной лошади на улицах, ни единого мула. На двери гостиницы кто-то написал мелом: «УШЛИ СРАЖАТЬСЯ ЗА УЭЛЬС».

– Рианнон, помоги моему сыну! – раздался голос у них за спиной. Женщина в черном вдовьем платье догнала Цинтию с Хивелом и упала на колени: – Рианнон, Гвидион, помогите моему сыну.

– Я не богиня, – ответила Цинтия на самом простом валлийском, – но я… целительница, и если твой сын болен, я буду рада ему помочь.

Идя за вдовой, они миновали еще нескольких стариков и старух; те осеняли их знамениями, а некоторые кланялись или даже вставали на колени. Молодых было совсем мало: женщины остервенело трудились в огородах либо нянчили младенцев, мужчины отводили глаза, а другие и вовсе смотрели сквозь Цинтию и Хивела, будто не видя их.

Сыну вдовы было лет двадцать. Он сидел на табурете посреди кухни, одетый в истертую кожаную куртку. Через плечо у него висела перевязь с пустыми ножнами.

Сидел он совершенно неподвижно и очень прямо, положив руки на колени. Открытые глаза смотрели в пустоту, на лице застыла блаженная улыбка сельского дурачка.

Цинтия обратилась к Хивелу по-итальянски:

– Если вы это имели в виду…

– Нет.

Цинтия покусала губу, кивнула, затем спросила вдову:

– Давно он такой?

– Вернулся ночью, – ответила женщина. – Ушел вчера утром с друзьями. Сказал, гордится, что с ним отцовский меч, а на плечах куртка, в которой дед воевал во Франции… но пришел без меча, и я ничего не пойму. Как по-вашему…

Цинтия сунула руку ему за пазуху, вытащила кожаный шнурок с драконьим медальоном. Парень все так же смотрел в пустоту.

Цинтия бросила медальон через порог кухни.

Ничего не произошло.

Она положила руку парню на лоб и отчетливо произнесла:

– Война окончена. Ступай домой.

Сын вдовы заморгал, встал с табурета и объявил:

– Матушка, я пойду посплю, а потом вскопаю огород.

Он вышел из кухни.

– Ох, – выговорила вдова.

– Не знаю, – в изумлении обратилась Цинтия к Хивелу, – но может быть… – Она повернулась к вдове: – Ты сказала, он был таким… с ночи… Вы не ходили к иешитской целительнице? Мэри Сетрайт?

– Ой, что вы, госпожа, – испугалась женщина. – Нет, мы бы никогда… пожалуйста, не наказывайте его за это! Его дед против них воевал во Франции, и он доброй веры, правильной…

Цинтия, хромая, вышла из кухни и прислонилась к столбу ограды. Хивел появился следом, неся ее трость.

– Нет, – обреченно проговорила она. – Хивел, вы сказали, она от всего ограждена… Хивел, что вы видели утром на дороге?!

– Я ничего ясно не видел, – ответил он и двинулся прочь от дома.

Вдова кричала благодарности им вслед.

Еще издали они увидели у домика Мэри не меньше десятка мужчин и женщин. Все они застыли неподвижно и смотрели в никуда. Некоторые сидели на траве, уставясь на плывущие облака, кто-то лежал на земле, сосредоточенно разглядывая одинокую говешку.

Один мужчина встал на колени у ручья, очевидно, с намерением попить, да так и не поднял лицо от воды. Другой сидел на корточках под свесом соломенной кровли; в руке у него был факел, солома над ним закоптилась. Однако факел прогорел до его пальцев, а крыша так и не вспыхнула.

Цинтия стояла во дворе, озираясь. Всякий раз, чувствуя тошноту и головокружение, она опиралась на трость и думала про стилет в нефритовом набалдашнике.

– Цинтия, – позвал Хивел из открытой двери дома.

Она сделала шаг, увидела его лицо.

– Вы не хотите, чтобы я входила.

– Да.

– Мэри там?

– Да.

– Тогда я войду.

– Знаю.

Она вошла и увидела Мэри. Дикий вопль вырвался из горла Цинтии. Она занесла палку над головой женщины, которая отупело сидела у камина, по-прежнему держа в ослабелой руке молоток.

Однако кто-то словно поймал и удержал ее руку. Цинтия замерла.

Наконец она выговорила:

– Это ее проклятие, Хивел? То, что с ними со всеми?

– Ее благословение, думаю. Мы забываем, что тот, кто может проклясть, может и благословить. Думаю, она пожелала им… покоя.

– Абсолютного покоя? – спросила Цинтия, глядя на застывших истуканами людей. – Пока они не умрут от голода и не рассыплются в прах?

– Возможно.

– И правильно. А теперь помогите мне найти, чем выдернуть гвозди.

Они похоронили Мэри неподалеку в лесу и забросали холодной землей. Цинтия стилетом из трости наделала в почве ямок и посеяла семена тимьяна и розмарина – отметить могилу. Она согласилась, что Мэри хотела бы оставить свой дом приютом для всех, кому нужен кров.

– А что с ними? – Хивел указал на замерших в покое людей.

Цинтия долго на них смотрела и наконец сказала:

– У меня ведь нет выбора?

– Думаю, есть. Именно поэтому вы можете их освободить.

Цинтия поежилась от несуществующего ветра, подошла к мужчине, который сидел, привалившись к поленнице. В одной руке у него был топор, в другой – медальон. Цинтия отбросила медальон прочь.

– Иди домой, – тихо сказала она. – Мы тебя прощаем.

Мужчина заморгал и уставился на Цинтию. Потом выронил топор, встал и неверным шагом побрел к Ллангорсу.

Цинтия разрезала шнурок на шее у женщины, отбросила медальон.

– Иди домой, все позади… Иди домой, отдыхай. Идите домой, вы прощены.

Король Ричард смотрел из замковой башни Ноттингема на восток. Не на юг, где щетинились копьями городские улицы и раскачивались на виселицах тела, и не на север, где над Шервудским лесом еще поднимались дымки, и уж точно не на запад.

– Так кто у него есть? – спросил Ричард, сжимая пальцы левой руки.

– Несколько изгнанников, кое-кто из родичей, – ответил Тирелл. – И все бежавшие к нему смутьяны. Это будет его гвардия, человек сто, настоящие воины. Затем бретонцы, частью наемники, частью мелкие дворяне, которые зовут Тидира «Артуром, пришедшим дать нам волю».

– В Бретани тоже в него верят? – без особого удивления спросил Дими.

– Он был спасителем Бретани еще до битвы при Бадонском холме, – рассеянно ответил Ричард. Затем вновь обратился к Тиреллу: – И?

– И византийцы.

– Точно они? – спросил Дими, опередив Ричарда.

– У них орлы и развевающиеся знамена. Целая центурия копейщиков, и все наконечники блестят.

– Каждой армии нужно что-то, чтобы затмить легенды, – сказал Ричард. – Интересно, понимает ли это Тидир? Но я уверен, он будет признателен.

– Будет. Это входит в контракт.

– Пушки? – спросил Грегор.

– Легкие, – озабоченно ответил герцог Норфолк. – Мы знаем, что у них не больше шести серпантин, и лазутчики клянутся, что на двадцать копейщиков приходится едва ли один аркебузир.

Дими сказал:

– Это не по-византийски.

– И не по-английски, – заметил Ричард. – Их корабли наверняка были перегружены; может, им недостает пороха и ядер?

Некоторое время все молчали, потом Дими осознал, что все смотрят на него.

– Такое возможно, – сказал он, – но я думаю, причина иная…

– Какая? – спросил король.

– Есть лишь одна причина не брать оружия, – ответил Дими. – Уверенность, что оно вам не понадобится. Что у вас есть нечто лучшее.

– Дракон, милорд, – сказал Тирелл.

Ричард кивнул.

– Да, – вздохнул он. – Дракон. А что насчет легкой пехоты, Тирелл?

– В каждом донесении указывается другая численность. И не оттого, что лазутчики плохи – думаю, они хороши, – а оттого, что люди и пристают к нему, и отстают по дороге.

– И отстают, – тихо повторил Ричард.

– Если и прибыль войска, и убыль останутся прежними, в Англию, где-нибудь около Шрусбери, он войдет с десятью тысячами человек. У нас примерно столько же.

– Двадцать тысяч человек, – сказал Ричард, – вдали от полей во время сева… Что ж, господа, лучше этой войне быть короткой, не то у нас будет очень длинная зима.

Что-то хрустнуло у Ричарда в кулаке. Он разжал ладонь. На пол упала раздавленная голубая скорлупка.

– Цинтия! – воскликнул Риверс. – Когда ты сюда добралась? Здравствуйте, Передир. Да вы, наверное, по воздуху летели.

Он искоса глянул на Хивела.

– Кони из мяса и костей, не из воздуха, – ответил тот.

– Вы нашли целительницу?

Цинтия ответила:

– Нет.

– Ну… после завтрашнего дня будет время поискать снова. – Риверс пожал плечами. – Или в этом не будет нужды. Анна в доме наверху.

– Здесь?!

– Они не отходят друг от друга. Стану ли я их винить? – Антони на мгновение посмотрел Цинтии в глаза. – Однако королева тяжело перенесла дорогу. Тебе надо будет на нее взглянуть.

Цинтия быстро кивнула, закинула врачебную сумку на плечо и, стуча тростью, начала подниматься по гостиничной лестнице.

Риверс спросил Хивела:

– Можете пройти еще немного?

– Сколько вам будет угодно.

Они вышли из гостиницы и пошли через деревушку Саттон-Чейни. От нее примерно на милю к западу тянулся холм шириной в несколько сотен ярдов. В дальнем его конце силуэтами на фоне закатного неба вырисовывалась группа людей, рядом с ними плескало на ветру знамя.

– Как зовется это место? – спрашивал король Ричард

– Амбиенский холм, – ответил Тирелл. – А долина внизу зовется Редмур, красная пустошь.

– Когда все закончится, она будет еще краснее. Риверс, вот и вы. И Передир. Рад вас видеть. Вы приехали из Южного Уэльса? В обход Тидира?

– В обход, иногда через.

– Видели Красного Дракона?

– Хвост ему пощекотать не успели. Но видели, что творится на его пути. – Хивел коротко рассказал, что произошло в Ллангорсе.

Все слушали молча, с помрачневшими лицами. Димитрий медленно покачал головой; Риверс повернулся обратно к Саттон-Чейни.

– И как эти люди будут сражаться? – спросил Ричард.

Хивел ответил:

– Главная нелепость магии – она способна лишь на то, что люди в силах вообразить. А все, что человек в силах вообразить, можно сделать и без магии.

Димитрий выдавил шутку:

– Даже воскрешать мертвых?

– Если бы вы хоть раз умерли, – сказал Грегор, и его очки блеснули как медные монеты, – вы бы не спрашивали.

– Передир, я сегодня не нуждаюсь в ваших загадках, – раздраженно проговорил Ричард. – Мне нужна победа. Что вы можете противопоставить их колдуну? Можете дать мне Белого Дракона, чтобы выставить его против Красного?

– Это будет ровно то, чего они хотят. Сейчас Ддраиг Гох[78] для них не более чем знамя. Но если мы выставим против него своего дракона, он станет… в некотором смысле реальным, потому что мы признаем его реальность. – Хивел указал в сторону заходящего солнца. Где-то там, за горизонтом, была армия Тидира. – Не забывайте, все, кого призвали через медальоны, знают, что Красный Дракон победит Белого.

– Так что вы будете делать завтра?

– Буду ждать шанса что-нибудь сделать, и когда это шанс представится, воспользуюсь им.

Ричард ответил с досадой, но при том и с некоторой долей мрачной веселости:

– Есть же присловье: «Не суй нос в дела чародеев»? Что ж. Здесь мы дадим им бой. Пусть приходят.

Риверс глядел на юго-запад. Ярдах в шестидесяти от основания холма тянулось полузамерзшее болотце.

– Как вы думаете, – сказал он, потирая подбородок, – не удастся ли нам какой-нибудь хитростью заманить их сюда вместо северного склона? Чтобы они оказались между холмом и болотом?

Дими спросил:

– Вы сказали, Тидир никогда не руководил сражениями?

– Насколько мы знаем. Впрочем, с ним его дядя Джаспер, старый вояка, и граф Оксфорд. – Последнее имя Риверс произнес с особой ненавистью.

– И у них изрядная доля бретонских сержантов, – сказал Дими. – Полагаю, вам известно, что они свое дело знают. И византийцы… я бы сказал, что хитростью их не заманить, а вот огнем потеснить можно. Грегор?..

Грегор осмотрел вершину холма, достал прибор наподобие морского квадранта и в слабом свете сделал какие-то замеры.

– Беглый огонь разрывными снарядами создает зону, в которой, теоретически, не уцелеет ничто живое. Однако, как вы, опытные вояки, наверняка знаете, действие этого научного закона можно приостановить, если броситься ниц и вознести молитву богине Артиллерии. – Его голос звучал совершенно ровно, выражения лица в полутьме было не разобрать. – Впрочем, богине Инженерии случалось переспорить дочь. Мне нужны несколько инженеров милорда Норфолка и люди, которые будут держать фонари.

– Вы получите лучших, – сказал Норфолк.

– Нет. Тех, что лишь немного уступают лучшим. Лучшие понадобятся завтра, выспавшиеся.

– Не пей!

Риверс поставил на стол кружку горячего вина с пряностями.

– В чем дело, Цинтия?

– Это для королевы… в нем сильное снотворное. С вином она не почувствует вкуса.

– Ой. Как-то жестоко по отношению к ней и Ричарду сегодня?

Цинтия на мгновение замерла, потом сказала:

– Да, наверное. Но ей надо поспать… ее знобит. Потовая лихорадка, наверное. Лорд Стенли тоже жаловался.

– Для тебя больной всегда на первом месте?

– Да. Вино еще есть, я принесу.

– Не надо.

– Тебе, может, и не надо.

Цинтия принесла вино и села, прислонив трость к столу. Потом ухватилась за подлокотники и сильно потянулась, чтобы расслабить плечи и руки.

– Позволь тебе помочь, – сказал Антони.

– Хорошо.

Он растер Цинтии ладони и руки, пристально глядя на ее лицо, чтобы не сделать слишком больно. Один раз она поморщилась. Он сказал: «Извини» и начал растирать другое место. Наконец она легла лицом вниз на кровать, а он, задрав ей юбку, принялся массировать бедро.

Она зарылась лицом в локоть, потому что не хотела показывать Антони силу своих чувств.

Он сказал:

– Я рад, что ты будешь завтра здесь, с королевой.

– Я не собираюсь быть с ней.

– Как ты можешь ее оставить?

– Она будет спать, с ней сиделки, а завтра битва, ты разве забыл? Или ты будешь командовать не только людьми на конях, но и полевой хирургией?

Он повел рукой вверх от ее копчика.

– Знаешь, кто такой был граф Уорик?

– Отец Анны, конечно.

– Да. Так вот, я видел, как он погиб. В той битве он потерпел поражение, потому что друг Тидира граф Оксфорд бежал с поля боя. Уорик бился в доспехе, но пешим – по какой-то причине, связанной с честью дамы. Ты видела, как мало хороший доспех мешает движениям, а у графа Уорика он был из лучших, и все равно несколько простых воинов нагнали его, повалили на землю, открыли забрало и вогнали ему в лицо ножи. Он был в расцвете лет, Цинти, но от крестьянской лошаденки не убежишь…

Одна рука Антони лежала у Цинтии на бедре, другая на плече, так что он крепко прижимал ее к кровати. Что-то теплое упало ей на шею, и она поняла, что это слеза.

Тут Антони содрогнулся с головы до ног и помог ей сесть на краешек кровати. По лицу его не видно было, что он плакал.

– Извини, – сказал он, поправляя на ней платье. – Еще раз извини.

– Антони, – сказала Цинтия, пытаясь сообразить, скучала ли по нему, когда сперва он, а потом она порознь уехали в Уэльс. Вспомнить так и не удалось. – Почему нам трудно быть друзьями, у которых любовь?

– Потому что я лучший рыцарь Англии, – ответил он, идя к двери, – как сказали бы дешевые поэты, а ты непременно хочешь быть реальной. – Он улыбнулся без всякой горечи. – Спокойной ночи, друг Цинтия. Береги себя завтра в бою.

Когда дверь между ними закрывалась, оба улыбались.

* * *

Легкий туман светился вокруг бронзовой пушки и кавалерийских шлемов; солнце золотило полированную сталь.

Пушки Норфолка стояли на западной бровке Амбиенского холма, нацеленные вниз. Рядом Грегор фон Байерн смотрел в оптический дальномер; в нескольких футах от него стоял кубический ящик со стороной примерно в фут, сделанный из тяжелого старого дерева, черного, как свинец.

Чуть дальше, вместе с основной частью конницы, расположились Ричард, Димитрий и граф Риверс, за ним – граф Нортумберленд с северными пикинерами. Тыл замыкал Джеймс Тирелл с небольшим кавалерийским отрядом.

Почти в миле к северу, но отчетливо видимый с холма, стоял фланговый отряд под командованием сэра Уильяма Стенли. Его брат, страдающий потовой лихорадкой лорд Стенли, занял такую же позицию на юге.

Примерно в полумиле впереди, на южном склоне холма, инженеры соорудили возле колодца деревянную хижину на помосте. Здесь ждала Цинтия с несколькими хирургами и деревенскими парнями, поклявшимися, что не боятся крови.

Кожа поскрипывала, цепи позвякивали. Трава под древками пик шуршала, будто громко перешептываясь. Заржала лошадь, кто-то закашлялся.

С запада появился Красный Дракон.

Его широкое тело было в милю длиной, извивающийся хвост – не меньше, шея вздымалась на три высоты четырехсотфутового Амбиенского холма. Глаза его горели фонарями, из пасти капал огонь.

Дракон надвигался по крохотным людишкам, словно человек, идущий по меховому ковру; некоторые разбегались от него, однако никого не затоптали и не отбросили в сторону.

И, надвигаясь, дракон менялся.

Чешуя была то медная, то опаловая, то гранатово-багровая, а то цвета запекшейся крови. Из гребня на его спине выросли шипы, раздвоились, защелкали, словно ножницы, и сложились. На ногах проступили узловатые мускулы, в следующий миг они утратили жесткую форму, и вот уже в них показались приводные ремни и цепи. Голова выросла, утратила рога, усы, клыки и языки, разделилась на множество голов и вновь слилась в одну. И лишь глаза-фонари горели неизменно.

Хивел сидел под деревом чуть севернее холма, его лошадь щипала траву неподалеку. Свой глаз лучшего английского стекла он держал в горсти и через светящийся зрачок наблюдал за драконом.

Сквозь глаз он видел колдуна – его несли на носилках позади дракона. Колдун был щуплый, лысый, одетый в просторные облачения из бархата и китайского шелка. Он сидел, скрестив ноги.

И еще Хивел видел Генри Тидира в золотом доспехе с красным эмалевым драконом. Тидир шел под брюхом дракона к передним ногам.

Между армиями уже оставались последние сотни ярдов.

Артиллеристы на холме поднесли фитили к запальным отверстиям. Поднялся дым, прокатился грохот. Хивел ощутил первые содрогания в узоре событий, первый тяжелый рывок у себя в сердце.

– Смотрите! – крикнул один из пушкарей.

Огромное круглое ядро из пушки-серпантины летело на удивление медленно, так что его полет можно было следить глазами. Другие ядра меняли траекторию, взлетали вверх.

Дракон вдохнул их и выплюнул обратно.

Одна из пушек Норфолка взорвалась. Канонир с воплем покатился по склону.

Грегор поправил очки, силясь рассчитать кинетическую энергию, необходимую для этого фокуса.

Артиллеристы перезаряжали пушки. Грегор ими не командовал, так что его слово веса не имело.

Ричард сказал:

– Отчего он не покажется? Он же меня наверняка видит! Поднимите знамя выше!

Когда рассеялся пороховой дым, Дими различил византийских наемников на левом фланге Тидира. Центурия копейщиков; сто всадников, при каждом два пехотинца для поддержки. Их в болото на противоположном фланге не загонишь. Но если они поскачут в атаку вверх по склону…

Тогда они все погибнут. Негоже таким славным воинам пасть жертвой адских машин, сооруженных бескровным змеем.

Передовой отряд Тидира под знаменами графа Оксфорда двинулся в атаку на западную оконечность холма. Пушки громыхнули, воину в первом ряду снесло голову, но остальные ядра угодили в драконью пасть и были выплюнуты обратно. Полетели комья взрытой земли, еще две серпантины сбило с лафетов.

– Отступаем! – крикнул старший артиллерист. – С орудиями, организованно, чтоб вам пусто было!

Пушкари ухватили орудия за ремни и потянули назад. Пикинеры и аркебузиры Норфолка расступились, давая им проход.

Грегор, не обращая ни на кого внимания, прошел к деревянному ящику и откинул боковую крышку. Внутри было устройство из трех пружин, спускового механизма часов и склянок с гремучей ртутью. Центральную часть занимала сложная паутина, сплетенная из запального шнура.

Грегор взвел три рычажка и повернул указатель на гравированном бронзовом диске. Пружины загудели, тихо защелкали вращающиеся шестерни.

Вчера под его руководством на северном склоне закопали три дюжины мин: зажигательных, взрывчатых и осколочных. Через двадцать минут, как раз когда люди Тидира будут над ними, механизм воспламенит их все; даже если две пружины не сработают, хватит и одной.

Грегор не знал, оттеснит ли это нападающих к южному склону, но их точно станет меньше, а мины не послужат кормом для красного дракона.

Будет очень много крови, внезапно подумал он.

Сейчас в хижине было двое раненых – канонир с оторванной рукой и воин, которому арбалетной стрелой пробило латы и бедро. Цинтия оставила другого врача извлекать стрелу, а сама принялась обрабатывать культю канониру. От шока он не чувствовал боли и смотрел на нее спокойными ясными глазами.

Открылась дверь.

– Доктор Риччи.

– Сэр Джеймс, закройте дверь и не двигайтесь – вы все в пыли.

– Миледи, вы нужны королеве.

– Что с ней?

– Не знаю, миледи. Я лишь передаю сообщение и привел для вас лошадь.

– Все хорошо, мэм, – сказал канонир, – езжайте к королеве.

Тут его голова запрокинулась, и он умер.

Не снимая окровавленного фартука, Цинтия вышла следом за Тиреллом.

Хивел смотрел на людей в драконе. Они продвигались вперед, направляя его, ибо это, безусловно, были они, все их мечты о свободе, победах и власти.

Дракон состоял из них. Уничтожить его значит в некотором роде уничтожить их. И ради чего? Ради короны, трона. Ради власти.

У дракона горел только один глаз. Хивел заморгал, чтобы прочистить зрение.

Гонец, чуть не падая, подбежал к графу Риверсу.

– Ричард, доктора Риччи… вызвали к королеве.

– Что? – переспросил Ричард, словно не расслышал. – Анни умерла?!

– Нет, Ричард… она больна. Больше ничего.

– Это твоя смерть, Тидир! – Король обернулся. – Вперед, Антони, Димитрий, братья, мы поскачем к нему и заставим его дать нам бой, заставим их всех – Тидира, его дядю и Оксфорда. – Ричард улыбнулся. – Так убитых будет не больше пяти.

– Ричард, – неловко проговорил Риверс. – Анни не умерла. Но Цинтии может потребоваться помощь. Возможно, нужна будет операция. – Он покачнулся в седле. – Я поручу своих воинов Димитрию и поскачу к ней. Я и прежде ей помогал.

Так Вудвилл все-таки трус, смутно подумал Дими.

– Скачите, – с презрением ответил Ричард. – Скачите, Галахад. Возложите обагренные кровью руки и целите гнилым целомудрием.

– Спасибо, сир. – Риверс поворотил коня и поскакал через ряды своих оторопелых воинов.

– Я знал, что вы не отважитесь! – крикнул ему в спину Ричард. – Знал, что вы не выступите в честном поединке! – Он повернулся к Дими: – Что ж, брат Балан. Поскачем в атаку вместе?

– Нет, – сказала Цинтия. – Не пытайтесь выпрямить ей руки и ноги. Просто держите ее мягко. Постараемся, чтобы она не нанесла себе увечий.

Женщины, прижимавшие королеву Анну к кровати, глядели на Цинтию с сомнением и немного испуганно. Спина Анны опять выгнулась, почти на фут от кровати. Проклятье, подумала Цинтия, я тоже напугана.

– Пожалуйста, успокойтесь, ваша светлость, – тихо сказала она, и Анна, которая после такой дозы снотворного должна была спать, даже если бы ей отпиливали ногу, протяжно завопила. Крупный пот катился по ее лицу. Другие женщины не хуже Цинтии знали эти симптомы, поскольку были повитухами, а если бы не знали, испугались бы куда меньше.

Анна Английская завопила, как Смерть, и вновь изогнулась в потуге, пытаясь родить дитя, которого в ней не было.

Пехотинцы Норфолка сошлись с пехотинцами Оксфорда. Некоторые вытащили мечи, пикинеры и алебардщики держали друг друга на расстоянии своего оружия, однако настоящий бой шел булавами, или палицами, или палками с привязанными цепями, которые пробивали латы, крошили кости, обращали в месиво человеческое тело. Димитрий слышал, что их называют «годендаг». Добрый вам день, сударь.

– Я его вижу, – с жаром произнес Ричард. – Вон он, с драконом на груди. Видишь меня, Дракон? Я – Белый Вепрь; ты можешь опалить меня огнем, но я вспорю твое мягкое брюхо до самого сердца.

Димитрий глянул на византийскую кавалерию; она была далеко, но различалась на диво четко. Он подумал, что воины великолепны. Он видел их не здесь, на мерзлом английском холме, а в прекрасной французской долине, их копыта плескали по воде, а вокруг под солнцем наливался соком виноград.

А может быть, они были на греческом побережье, на фоне эгейской лазури, проезжали парадом перед белой-пребелой виллой своего полководца. Стук копыт отдавался эхом…

Дими не заметил, что Ричард устремился в атаку, пока его и Риверса сержанты не закричали:

– Капитан Дука! Капитан, нам скакать вперед?

– Нет, – ответил он, – не здесь, не сейчас. – И повторил то же самое по-английски, потому что, разумеется, эти люди не знали греческого.

Конь Ричарда рысью приближался к византийской коннице по северному склону Амбиенского холма.

Грегор следил, как указатель ползет с одного деления на другое. Оставалось всего десять минут: дальше будут огонь, и смерть, и реки крови. И никто не узнает, что он покормился, потому что мертвые, может, и кровоточат, но точно никому ничего не скажут.

Он поднял взгляд от ящика и увидел: что-то не так. Люди пересекали заминированный склон – слишком рано и в неправильную сторону. Нет, подумал он, не в «неправильную». Элементарная динамика: направления сил не ошибочные, просто неучтенные. Надо лишь изменить векторную диаграмму в ответ на ситуацию. Грегор вновь поднял взгляд к людям на поле разрушения. Он не узнавал их флагов, хотя смутно чувствовал, что должен узнавать.

Нет, нет, нет. Нельзя испортить схему, допустив в нее ложные параметры. Физика выше этого. Физика – высшая из наук, самая чистая.

Грегор сдвинул указатель на восемь минут до нуля.

Хивел восхищался внутренней структурой дракона, его кишками и нервами. Сила каждого человека передавалась в некое средоточие, а оно управляло ловлей ядер, порождало искры, обращавшие стрелы в уголь и расплавленный металл, и, разумеется, поддерживало иллюзию чудища.

Иллюзию? Дракон был здесь, он шел, он дышал, он пожирал ядра. Когда Оуэн Глендур короновался в Харлехе, люди правда ему кланялись. Когда Герберт сжег Диффрин-Конуи исключительно себе на потеху, дым правда наполнял легкие. Все это было на самом деле, и пришло время ему, единственному унаследовавшему силу Глендура, вступить в реальность.

В стеклянном глазу он видел, как лорд Стенли на юге обливается потом, чешется и точно не идет Ричарду на подмогу. А на северном фланге люди Уильяма Стенли побросали знамена с Белым Вепрем и повязывали на рукава алые ленты.

А значит, реальность, которую Хивел может создать для Уэльса, будет создана и для Севера.

Димитрий видел, как на склоне отряд Ричарда столкнулся с пехотой. Он глянул дальше: византийская центурия наступала на Ричарда с фланга.

Хорошая тактика, фланговая атака.

Он глянул на север. С той стороны приближались люди Уильяма Стенли. Дими подумал, что они хотят атаковать византийцев с фланга. Это будет беспорядочная стычка, в которой никто не понимает, с кем дерется.

Мысль о таком безобразии огорчила Дими. Стенли можно встретить бо́льшими силами. Дими отдал приказ: «В атаку!» на всех известных ему языках, шепнул несколько слов белой Луне под ним, и с ревом: «Ричард! Ричард! Вепрь! Король!» они устремились в арьергард Ричардова отряда.

Ричард? Вепрь? Король? Царь?!

Он никогда не хотел стать царем. Никогда. И Косьма Дука это знал. Отец желал бы лучше видеть его с одной лошадью, одним мечом и честью своей веры, чем императором мира.

Дими резко вскинул голову. Люди Ричарда были слева от него, войско лорда Стенли – прямо впереди. Через секунды Дими атаковал бы Стенли, и арьергард Ричарда оказался бы в полном беспорядке. «Влево!» – заорал Димитрий, хотя и знал, что поздно останавливать четыре сотни скачущих конников. Однако они все же повернули, и два войска столкнулись под тупым углом.

Стенли в свою очередь попытался свернуть вправо, а теперь силился остановить своих людей; его войско растянулось, как марля, которую дернули за концы. Однако их инерцию было так быстро не погасить: выставленные копья и ржущие кони врезались во фланг идущих на рысях византийцев.

И тут Дими понял, куда собирался ударить Стенли, увидел повязки на рукавах его воинов, и в следующее мгновение раздался крик: «Долой предателя!»

Димитрий поднял взгляд. Дракон нависал над ними. Значит, чары почему-то не сработали; вся сила Византийской империи не сумела найти Дуку, подавшегося в солдаты. А затерянный Дука обрел врага… и цель, и себя – все, что, как думал, навеки утратил на шотландской границе.

Люди и лошади громоздились друг на друга, копья ударяли в землю и пронзали тела. Запах крови был силен, как дым от огня. Дими натянул поводья, останавливая Олвен, и выхватил меч. Значит, будет все-таки убийство, но на сей раз хотя бы не убийство ради убийства.

Он увидел Ричарда и начал пробиваться к королю. Олвен споткнулась; Дими глянул вниз и увидел опутанное проволокой железное яйцо, одно из творений Грегора, готовое проклюнуться смертью.

* * *

Грегор оперся растопыренными пальцами на запальный ящик и, превозмогая резь в глазах, поглядел вперед. Люди и лошади падали под ударами. Ветер доносил до него запах. Никогда еще Грегор не чувствовал такого голода, но то был спокойный голод. Перед ним готовилось пиршество.

И тут он увидел белую лошадь – белую в пятнах алой крови – и Димитрия в белых доспехах у нее на спине. И в мозгу Грегора что-то вспыхнуло, как серебряный запал.

Он сглотнул липкую слюну и с усталостью, сжавшей медленное вампирское сердце, подумал, что ему не дано обрести покоя – всякий раз что-то вырывает его обратно.

Ящик зажужжал. Грегори упал на колени, отвел указатель от нуля, но поздно – спусковой механизм уже сработал, колесики чиркали по кремням. За неимением лучшего варианта он запустил в машину обе руки. Шестерни сдавили пальцы. Острая как бритва пружина выскочила наружу. Из-под колесиков сыпались белые искры.

Однако паутина запальных шнуров не горела.

Он начал медленно высвобождать руки из механизма. Боли особой не было, хотя он видел на острой меди водянистую кровь и бледную кожу.

Неважно. Он вампир. Со временем все заживет.

– Я успел? – крикнул Риверс, врываясь в комнату. – О нет! Цинтия, королева же не умерла?

Он схватил Цинтию за плечо и затряс.

– Она спит, – ответила Цинтия, пытаясь вырваться из его рук. Глаза у Риверса были безумные. – Антони, что случилось?

– Ты разве не чувствуешь? Этот… жар в воздухе? Я услышал, что королева больна, что тебя позвали, и подумал, тебе понадобится моя помощь…

Он привалился к стене.

Цинтия взяла его за руку.

– Все в порядке, Антони. Ты видишь, что королева жива.

Она подвела его к кровати. Королева тихо улыбалась во сне, держа руки так, будто что-то прижимает к груди.

Риверс провел рукой по сбившимся простыням.

– Она… она что, тоже ринулась в какую-то атаку?

Цинтия кивнула.

– Что ты сделала?

– Я сказала, что ее ребенок родился живым и здоровым.

Риверс закрыл лицо руками.

– Но… зачем я здесь? Почему я не поскакал навстречу врагу… или не выехал на поединок, как предлагал Ричард? О, мой бог, я должен к нему вернуться.

Поскольку такой ответ доставил бы ему меньше всего мучений, Цинтия сказала:

– Наверное, именно поэтому вас хотели разделить.

– Но ты… ты этого не почувствовала.

– Не почувствовала. – Она оперлась на трость, приложила большой палец к ладони. – Думаю, меня… оберегали.

– Тогда это Передир.

– Да, – ответила Цинтия, – без него этого бы не произошло.

Дракон споткнулся.

Византийские наемники почти не питали чудовище, но при этом немалая доля его энергии расходовалась на то, чтобы их кони оставались свежими, дух – бодрым, оружие – сверкающим.

Однако, когда люди Стенли неожиданно ударили по ним с фланга, все пошло наперекосяк: некоторые византийцы умерли, выбросив свою энергию обратно в нервы дракона, другие, охваченные страхом предательства, а еще более смерти, вбирали ее более жадно. Люди Стенли пытались тоже присоединиться к дракону, но они были скорее как пиявки, повисшие на его боках.

Хивел понимал, что ничьей сознательной воли тут нет. Люди просто растерялись, испугались или умерли. Византиец, сидевший в позе лотоса на носилках, как мог, пытался уравновесить комки, нити и пучки силы, а мог он и впрямь много. Хивел заглянул в свой глаз и понял, что осталось лишь немного потянуть, и дракон вновь встанет на ноги.

Хивел со вздохом вставил глаз в глазницу.

И толкнул.

Дракон взвыл; то был не звук, а что-то, прошедшее по нервам, как смычок по струнам. Воины сталкивались, падали, бросались на первого, кого видят. Один из носильщиков уронил византийского чародея, тот свалился на землю и сломал о камень палец на босой ноге; его крик был звуком, однако не слышным средь общего гвалта.

Драконий хвост взметнулся, голова запрокинулась. Хивел ждал. Он мог снова толкнуть там, где все еще требовалось потянуть, но знал, какие будут последствия, и не хотел их вызывать.

Впрочем, это все равно случилось, когда византиец обмотал сломанный палец клочком шелка от одеяния и сильно потянул.

Драконья пасть наделась на хвост и принялась его заглатывать. Чешуя мягчела и таяла, когти отваливались, поршни ломались. Обломки падали на землю и вспыхивали огнем, от которого не занималось ничто настоящее.

Византийцы и бретонцы принялись убивать друг друга чем попало, даже голыми руками. Молодые валлийцы оторопело уставились на ржавые железяки, которые были у них вместо оружия, затем побрели прочь от Редмурской равнины, на запад.

Красный дракон стянулся в кольцо, крутящийся смерч, пожирающий сам себя. Хивелу стало жалко чудовища, не столько его красоту, сколько ушедшую впустую силу; понимают ли люди на равнине, что отдали месяцы и годы жизни меркнущему вихрю багрового света с тьмой посередине?

У Хивела сдавило грудь, острая боль пронзила левую руку и спину. Он прислонился к дереву. Лошадь удивленно ткнулась в него мордой.

Останки дракона тянулись к нему в поисках сосуда, в который влиться. Хивел знал, что дракон может открыть его закупоренное сердце, или дать ему сердце бронзовое, или вообще устранить его потребность в сердце. Надо было лишь дать свое согласие.

* * *

Земля была так завалена трупами, что Дими пришлось спешиться. Он искал Ричарда, который, тоже спешившись, ушел искать Тидира. Дими понимал, что все они были во власти дракона, и не знал, вполне ли они от нее избавились.

Над полем висел густой дым; как только дракон начал падать, обе стороны открыли пальбу. И на каждом шагу лежали баррикады из трупов – одного, двух, трех.

– Ричард! – крикнул Дими.

– Кто здесь? – В дыму возникла спотыкающаяся фигура.

– Ричард? Это вы?

– А кто спрашивает? Если Тидир, то ответ один – бой.

– Ричард, это Димитрий. Дука, брат милес.

– О? Рад встрече, брат. Вместе мы отвезем его в Лондон на телеге.

– Будет ли это честно, Глостер?

Вперед выступил человек в помятых, порубленных доспехах, однако золотая кираса с Красным Драконом по-прежнему блестела. Забрало у Тидира было поднято, но Дими не мог разглядеть его лицо.

– Двое на одного? – спросил Тидир. – По-рыцарски ли это?

– Что ты за рыцарь? – вопросил Ричард. – Что ж, сэр Ничто, сегодня ты отнял у меня все, кроме короны и чести, но их я намерен сохранить. Отойди, брат.

– Что, если он вас убьет, милорд?

– Тогда, разумеется, ты присягнешь мне, – ответил Тидир.

Дими сказал:

– Нет. Если мой господин прикажет, я дам тебе перерезать мне горло, но больше ты ничего от меня не получишь.

Тидир вгляделся в него.

– Кто ты? Какой-то ищущий славы изгнанник? – Он указал на Ричарда. – Вот тебе слава: убей его, и ты – герцог Глостерский.

Димитрий плюнул на землю и встал ближе к Ричарду.

Король сказал:

– Не трать слов, сэр Ничто. Мы Балин и Балан, лучшие из братьев.

Потом добавил, обращаясь к Дими:

– Я как-то все забывал посвятить тебя в рыцари. Так вот, это сделано.

– Это не могут быть Балин и Балан, – произнес голос неподалеку от них, – ибо в легенде один брат убил другого. Правильнее Гавейн и Гарет. Или Агравейн? Я забыл.

Граф Риверс небрежной хваткой держал копье.

– Антони, – неуверенно произнес Ричард, – один раз я тебя простил, но больше такого не будет.

Риверс почти лениво отвел руку. Дими сделал широкий шаг, закрывая короля от копья. Краем глаза он увидел другое движение, блеск металла, и услышал слова Тидира:

– Прочь с дороги, безмозглый…

Меч Тидира вошел ему под мышку; Дими ощутил клинок всем телом, словно порыв холодного ветра. Что-то мелькнуло, и пронзившую его сталь сотрясла дрожь. Копье Риверса вошло в открытое забрало Тидира, и Дими понял, что граф неповинен в убийстве на турнире. Преступник не смог бы бестрепетно повторить удар.

Дими обернулся, чувствуя расходящийся внутри холод. Он хотел увидеть Ричарда, но не мог. Кто-то его обнимал, но он ничего не видел.

А потом он увидел огненные колеса и стал ждать вихря и отцовского лица.

В тот вечер на небе было небольшое гало, багрово-алая роза с темной сердцевиной.

Хивел подумал, что это Империя, город света, построенный из растраченных человеческих жизней, а вместо сердца у него пустота.

Убить ее будет труднее, чем дракона, но у нее могут быть уязвимые места, возможно такие же, и она должна умереть.

Должна.

Он обернулся. Ричард сидел подле спящей Анны, держа ее за руку. Цинтия сказала, что завтра королева проснется и начнет спрашивать про сына. Тогда они должны ответить, что ей приснилось.

– Стоило ли это того, Передир? – спросил Ричард. – Теперь я неоспоримый король. Есть ли у меня сын и братья? Обновилась ли земля? Должен ли я под страхом смерти повелеть всем быть счастливыми?

Хивел молчал.

– Что, колдун… даже загадки для меня нет? Что ж. Мы скажем, что сегодня был великий день, и довольно скоро в это поверим. Может, я войду в историю как Драконобойца… Ricardus Tertius Rex, Draco… Dracocide?[79]

– Nemesis Draco[80], – рассеянно ответил Хивел.

– Звучит подобающе мрачно.

– Доброй ночи, Ричард, сир.

– Нет, Передир, только не этот титул, прошу вас… Доброй ночи, колдун.

В комнате дальше по коридору Цинтия поправляла подушки под торсом Димитрия. Она налила чаю себе и Хивелу.

Они глядели на Дими; бледный, обмотанный белыми льняными бинтами, он выглядел очень хрупким. В этом чудилась какая-то пугающая неправильность; его легче было вообразить лежащим во славе павшим воином, чем живым и таким слабым.

– Он оправится? – спросил Хивел.

– Антони быстро и правильно зажал рану, и я не думаю, что задето другое легкое или сердце. Но если я ошибаюсь, внутреннее кровотечение его убьет… ужасающе быстро. – Цинтия глянула на Хивела: – Ужасающе даже для вас. – Она отпила чаю, слабо улыбнулась. – Но он не умрет от одиночества.

– А куда вы дальше?

– В Оксфордский университет, наверное. – Она тихонько рассмеялась. – Хотя Антони говорит, Ричард предложит мне кафедру в Кембридже с еще большим фондом.

Хивел сказал:

– Я думал, возможно, в Уэльс…

– С Антони? Или в домик среди леса? Нет. Я ни на то, ни на другое не гожусь… разве что иногда, на короткое время, когда возникнет нужда. – Она положила трость поперек стола, между ними. – Или вы имели в виду, с вами?

– Я не еду в Уэльс.

– Я и не думала, что вы туда.

Он встал.

Не глядя на него, Цинтия сказала:

– Хивел… отчего мы так жестоки друг с другом?

– Такими нас сделал мир. А половина мира – Византия, и другая половина смотрит на нее с восхищением.

Она подняла к нему лицо.

– Поцелуйте меня, Передир. Один раз, в память о Мэри.

Хивел подумал, что в ней куда больше от богини, чем она догадывается. Он поцеловал ее. Больше они не добавили ни слова.

Грегор во дворе смотрел, как навьючивают лошадей. Луна только-только встала над горизонтом, почти полная, озаряя тонкие слои облаков. Стремительно зажигались звезды.

Садясь в седло, Хивел спросил по-немецки:

– Вы им что-нибудь хотели сказать?

Грегор перевязанной рукой откинул капюшон.

– Нет. – Он посмотрел на Передира: – Как по-вашему, это помогает?

– Нет. На самом деле, нет. Едем?

– Человеку нужно чем-то себя занять.

Они тихо тронулись прочь и вскоре пропали из виду.

Прошли пред вами, второпях отчасти,

Угрозы трону и порывы страсти,

Борьба за власть, судьбы змеистый путь —

Все, чтоб театр величья пошатнуть,

Коль слаб он в основании[81].

– Из «Перкина Уорбека»

Исторические заметки

В этом лучше всего задокументированном из возможных миров Византийская империя перестала существовать в 1453 году н. э., когда турки взяли Константинополь. Остальные земли империи были захвачены турками еще раньше, а сам Город давно утратил былую мощь: в 1404 году[82] позорный Четвертый крестовый поход добился своего единственного успеха, когда крестоносцы захватили и разграбили главный оплот христианства на Востоке. Как обнаружили задолго до нас многие вымышленные путешественники во времени, менять историю довольно трудно. Некоторые альтернативы затухают, другие осциллируют расходящимися дугами. Отчего с одними происходит так, с другими иначе? Есть несколько теорий: Тойнби, Уэллса, Маркса, моя.

Может быть, дело и правда в людях на белых конях, а может, они никак не влияют на события, только маркируют их своим присутствием. Однако надо с чего-то начать, а люди по сути своей интересней безличных сил.

Император Юлиан, называемый Отступником, и прежде служил историческим маркером во многих научных и художественных книгах, из которых по меньше мере одна – шедевр. Мы знаем о Юлиане больше, чем о любом из наследников Константина (их было пятеро, и быстрее, чем вы успели бы сказать «братоубийство», не осталось ни одного) или о ком-нибудь из императоров между ним и Юстинианом. Это помогает объяснить, за что ему такое внимание, однако исторический факт: дела Юлиана не оставили долгого следа.

Разумеется, это неважно. Существенно то, что Юлиан едва не совершил: он буквально бросил вызов Небесам и почти… как сказать. На оценку неизбежно влияет отношение к христианству, даже если (особенно если) оценивающий путает современную религию с той, что была во времена Юлиана. (Много ли у вас знакомых ариан?)

Документальные свидетельства не дают основания считать его ни современным гуманистом-агностиком, ни орудием Сатаны. Действуй он радикальнее, он мог бы преуспеть; безусловно, другие веры были сведены до статуса культа (культом, как и военным преступлением, зовутся антиобщественные практики проигравшей стороны). Как заметил Эдвард Люттварк, человек посильнее Юлиана мог бы восстановить язычество. И я дал ему эту возможность.

По поводу императора Юстиниана I есть два взгляда. Согласно первому он был великий правитель и вместе со своей мудрой и прекрасной женой императрицей Феодорой привел Новый Рим к наивысшему расцвету. Согласно второму он был порочный недоумок, подстрекаемый женой-блудницей, а все его якобы достижения – на самом деле присвоенные чужие.

Оба портрета нарисованы одним человеком, историком Прокопием, который оставил тома, восхваляющие императора, и злую полупорнографическую «Тайную историю».

Опять-таки пытаясь избежать крайностей, есть два факта. Первый: Юстиниан освободил от «варваров» Италию и не только. Второй: он не сумел закрепить достигнутое. У Юстиниана были ресурсы, а это не совсем то же, что способности, но главным образом ему, как и всем нам, нужно было чуточку больше времени. Он умер в старости, но на консолидацию расширенной Империи ему не хватило примерно десяти лет. И он надолго пережил свою императрицу, которая, мы знаем, поддерживала его боевой дух, когда участники восстания «Ника» пытались их низложить. (Боевой дух Юстиниана, укрепленный Феодорой, оказался страшным оружием: его воины окружили восставших на ипподроме и перебили тридцать тысяч человек.) Я дал Юстиниану нужное время – и Феодоре тоже – за счет механизма, который должен быть ясен из третьей главы и не сильно расходится со свидетельством «Тайной истории» Прокопия.

Великий итальянский историк Гвиччардини назвал Лоренцо де Медичи приятнейшим тираном, какого знала Флоренция. Это довольно справедливый анализ. Нет сомнений, что он обладал абсолютной властью, что большинство флорентийцев были довольны его правлением и что он был тираном. Он успешно применил свою власть против другого банкирского рода, Пацци, и, как часто бывает, ему это аукнулось.

Лоренцо, как и его отец, страдал от подагры (очень широкий термин, за которым может скрываться целая группа метаболических болезней); ее лечили диетами, не слишком успешно. Колхицин в то время знали лишь как яд, которым он по-прежнему остается.

26 апреля 1478 заговорщики во главе с Пацци убили Джулиано де Медичи во время мессы; сам Лоренцо спасся чудом. «Войну Пацци» поддержал Франческо делла Ровере, папа Сикст IV, человек с большим сердцем и черной душой, который считал потолок Сикстинской капеллы недостаточно великим памятником своей особе. Однако Сикст умел сокращать убытки, и Пацци скоро узнали, что когда метишь в монарха, промахнуться себе дороже.

Лоренцо умер в 1492 г. Через несколько месяцев после его смерти политический вакуум во Флоренции заполнил пламенный проповедник Джироламо Савонарола. Он, совсем как Юлиан Отступник, был либо реформатором, либо террористом – в зависимости от точки зрения. Через шесть лет флорентийцы изменили точку зрения, пыткой вырвали у фра Джироламо признание в ереси и сожгли его на костре.

Карьера Джорджа, герцога Кларенса, была в основных чертах такой, какой я ее описал, включая то, что он переметнулся к врагам родного брата (а потом переметнулся обратно). Возможно, существовал документ, передающий ему право наследования; этот документ упоминается в бумагах того времени, в том числе в билле о лишении прав за измену, и весьма вероятно, что для суда была изготовлена фальшивка. Впрочем, никакого документа, ни фальшивого, ни подлинного, не сохранилось. Что до его смерти («вина хоть залейся»[83]), дочь Джорджа, Маргарет Поль, впоследствии носила на запястье миниатюрное изображение бочонка, что подкрепляет легенду; безусловно, для того исторического периода это была не самая экзотическая казнь.

Антони Вудвилл был Человеком Эпохи Возрождения до Возрождения: поэт, музыкант, автор первой книги, отпечатанной в Англии, философ-дилетант (и покровитель искусств и наук), а также образец рыцарства. Эдуард IV поручил своему шурину Антони воспитание наследника, и тот, по всем свидетельствам, был принцу добрым наставником. Ричард Плантагенет, судя по всему, сильно его недолюбливал; почему, мы не знаем. Однако это многое определило.

Антони унаследовал графский титул, когда Ланкастеры казнили его отца и брата. Его сестра, вдова сторонника Ланкастеров, стала королевой Англии, после чего Вудвиллы заняли чуть ли не все государственные посты. Род Вудвиллов был не столько династией, сколько политической партией, и как все настолько большое, оказался легкой мишенью. Это не значит, что они не интриговали; интриги были неотъемлемым свойством их положения. И когда их власть и само выживание целиком зависели от того, в чьих руках малолетний король Эдуард V, все бремя ответственности легло на Антони Вудвилла.

Он был обезглавлен, вместе с Воэном и Греем, в замке Понтефракт в 1483 г. Палачи очень удивились, когда обнаружили, что этот белокурый улыбчивый рыцарь носил под кольчугой власяницу.

Джон Мортон – удивительный пример политика, остающегося на плаву при любой власти. Он служил при дворе Генриха VI, пока трон не захватил Эдуард IV, был изгнал во Францию с Генрихом и Маргаритой Анжуйской, вернулся во время их реставрации, а с ее концом перешел к Эдуарду и был его послом. Ричард III взял его под стражу вместе с Гастингсом (вполне возможно, когда те ели холборнскую клубнику[84]) и поместил под арест в дом Бекингема, однако Мортон убедил Бекингема, что тот должен сам захватить престол, и в суматохе, вызванной попыткой переворота, сбежал во Францию.

Он вернулся в свите Генриха Тюдора и больше не бывал ни в тюрьме, ни в изгнании. Генрих VII сделал его архиепископом Кентерберийским, затем лорд-канцлером (слышно ли, как вздохнул призрак Бекета?). Позже он был возведен в сан кардинала и наконец сделался канцлером Оксфордского университета. На склоне лет Мортон написал историю Ричарда III, которую перевел с латыни его молодой воспитанник. Воспитанника звали Томас Мор, и споры о том, сказал ли ему Мортон хоть слово правды, вероятно, не утихнут никогда.

Мортон умер в 1500 г. н. э., примерно в восемьдесят лет, оставив после себя форму законного вымогательства, известную как «Вилка Мортона»[85] (хотя, возможно, ее придумал его помощник Ричард Фокс), и множество мертвых королей самого разного толка.

Как сказано в прологе, эта книга не ставит целью «разрешить проблему» Ричарда III. Даже когда такие проблемы не столь комплексны, решение падает в бездну всех дедуктивных рассуждений, а именно, что из данных нельзя вывести того, чего в них исходно нет. В случае «Загадки принцев», которая считается критической для оценки Ричарда, у нас есть различные свидетельства – отчет Доминика Манчини, признание Джеймса Тирелла, история Томаса Мора и другие – и множество оснований считать каждое из них надежным или ненадежным (а это не синонимы правдивости и лживости). И у нас есть мнения, поскольку мы не можем рассуждать без тез и гипотез… и в конце концов именно исходя из этих мнений мы решаем, на какие свидетельства опираться в вынесении приговора.

Всегда были те, кто изображал Ричарда хорошим человеком и королем, и до последнего времени это значило очистить его от обвинения в смерти племянников, иногда за счет причудливейшей цепочки доводов. Сегодня мы не так щепетильны. Мы впитали подход Макиавелли. Нас даже восхищает толика кровожадности в наших правителях, особенно театральной кровожадности; в конце концов, власть существует для того, чтобы ею пользоваться.

Ричард Плантагенет, герцог Глостер, король Англии, был убит 22 августа 1485 г. неподалеку от деревни Босворт на Редмурской равнине. До недавнего времени многие ученые датировали конец Средневековья и начало Эпохи Возрождения смертью Ричарда, как будто он единолично стоял на пути Истории.

Забава наша кончена[86], воздушные сооружения тают. Остается лишь музыка, как остается она всегда, в ожидании следующей импровизации жизни.

Послесловие переводчика

В «Исторических заметках» автор упомянул главные расхождения между миром «Дракона» и нашим. Чтобы перечислить все расхождения и аллюзии, потребовались бы комментарии, сопоставимые по объему с самим романом. Кто-то сказал, что комментарии в конце книги – это как ответ в конце учебника. Если считать «Дракона» учебником, то ответы ему противопоказаны. Читатель, которого заинтересовали упомянутые события, получит несравнимо больше удовольствия, если разыщет ответы сам. Приведу лишь несколько не самых очевидных примеров.

Допущение, что Генрих II и Мануил I Комнин заключили союз и разделили между собой Францию, конечно, фантастическое, но взято не из воздуха. Оба эти государя расширяли свои границы (Генрих II имел во Франции больше земель, чем французский король, Мануил I воевал в Италии) и состояли в родстве – Мануил был женат на двоюродной сестре Элеоноры Аквитанской, жены Генриха. Император и король обменивались письмами и подарками; Мануил отправлял в Англию послов.

У Лоренцо Медичи, разумеется, не было пьесы «Жизнь Юлиана», однако в его пьесе «Священное представление о мучениках Иоанне и Павле» Юлиан выведен как идеал правителя, думающего только о благе страны.

Когда Тимей Платон спрашивает Катарину Рикарди, помнит ли она слова повара из Плавта, это выглядит так, будто он проверяет, действительно ли она актриса. Однако намек глубже, поскольку в пьесе повар отвечает на реплику: «Э-ге-ге! Да ты еще и отравитель!»

«Ричард жив еще пока» – строка из рифмованной генеалогии 1456 года, в которой перечислены дети герцога Йоркского и его жены Сесилии. Это единственное документальное подтверждение легенды, будто Ричард был болезненным ребенком, хотя, как указывают многие исследователи, «пока» в строчке указывает скорее на контраст с умершими братьями и сестрами, чем на болезненность маленького Ричарда.

Занятно, что некоторые персонажи романа цитируют Шекспира почти за век до его рождения. Например, Хивел упоминает глаз червяги («Макбет», акт III, сцена 2, перев. М. Лозинского), старик, с которым Грегор разговаривает на укреплениях Йорка, не поняв, что речь идет о Ричарде, герцоге Глостерском, решает, что Грегора отправил с поручением малолетний Ричард, герцог Йоркский, и предвосхищает убийство принцев репликой Ричарда III из одноименной пьесы («Кто в детстве так умен, живет недолго»; Ричард говорит ее не о Йорке, а о его брате Эдуарде), Цинтия, говоря: «Розмарин для памяти», почти дословно повторяет слова Офелии.

Впрочем, внимательный читатель, возможно, заметил в устах Ричарда цитату из автора, куда более близкого по времени к нам, чем Шекспир. Фраза эта, очень узнаваемая по-английски, по-русски существует во множестве переводов, перечислю самые известные:

Муравьев – Кистяковский: «Есть, однако ж, присловье: в дела мудрецов носа не суй – голову потеряешь».

Григорьева – Грушецкий: «Но, знаешь, не зря говорят: “Не лезь в дела Мудрых. Понять – не поймешь, а хлопот не оберешься”».

Каррик – Каменкович: «Но сказано: “В дела волшебников не вмешивайся – они народ капризный и на гнев скоры”».

Маторина: «Но говорят же: “Не вмешивайся в дела магов, каждый маг хитер и на расправу скор”».

Грузберг: «Но ведь говорят: не суй нос в дела чародеев, ибо вспыльчивы и лукавы».

Впрочем, удивительно ли, что Ричард III цитирует Толкина, если незадолго до того Луиджи Пульчи и Марсилио Фичино сочиняли сценарий «Звездных войн»?

Несколько слов о ядах. В книге слова «крокус» и «безвременник» употребляются как синонимы, однако, несмотря на внешнее сходство и то, что безвременник называют осенним крокусом, это совершенно разные растения. Из крокуса (Crocus) получают красящее вещество и пряность шафран, из безвременника (Cоlchicum) – сильнейший яд колхицин, который в малых дозах служит лекарством.

Не совсем понятно, почему в книге цианистый калий описывается как голубой порошок. В нашей реальности цианистый калий бесцветный, а «циан» в его названии (как и «синь» в названии синильной кислоты) происходит от того, что впервые синильную (цианистоводородную) кислоту получили из берлинской лазури; впрочем, в нашей реальности цианистый калий в чистом виде появился много позже правления Лоренцо Великолепного.

И завершающий штрих. Роман заканчивается словами из эпилога к пьесе «Перкин Уорбек» (о самозванце времен Генриха VII, выдававшем себя за Ричарда Шрусбери, герцога Йоркского – младшего из принцев, убитых в Тауэре). Пьеса впервые опубликована в 1634 г., а ее автор – Джон Форд (1586 – ок. 1639).

Примечания

1

Ворон (лат.) (Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

Жених (лат.)

3

Velvet Underground (букв. «Бархатное подполье») – американская рок-группа, созданная в 1964 г.; ее менеджером был Энди Уорхолл. Хотя пластинки Velvet Underground продавались небольшими тиражами, группа оказала огромное влияние на развитие альтернативной и экспериментальной рок-музыки.

4

Воин (лат.)

5

Лев (лат.)

6

Перс (лат.)

7

Солнечный вестник (лат.)

8

Отец (лат.)

9

Вольный пересказ первых абзацев «Как следует писать историю» Лукиана.

10

Пер. С. А. Ошерова.

11

Здесь и далее цитаты из «Ричарда III» приведены в переводе А. Радловой.

12

Да (валлийск.).

13

Скрытый колдун (лат.).

14

Конная когорта (лат.).

15

Радуйся и прощай (лат.).

16

Двоерожденный (греч.).

17

Бригандина – доспех, в котором металлические пластины наклепывались под стеганую основу.

18

Да, Львиное Сердце (фр.).

19

Мой друг Львиное Сердце (фр.).

20

Гипокауст – античная система отопления, при которой под полом располагалось пустое пространство, куда попадало тепло из печи и нагревало напольные плиты, а через отдушины распределялось по всему помещению.

21

Великолепный (ит.).

22

(здесь) Контракт (ит.).

23

Прекрасная Луна (ит.).

24

Доброй ночи, дотторина Луна (ит.).

25

«Звезда Марса» (т. е. Марс) и одновременно «Звезда войны» (лат.).

26

Латинское выражение sub rosa (букв. «под розой») означает «тайно».

27

Человеческая комедия (ит.).

28

Букв. «маленькая гостиница» (ит.).

29

Вино с большим количеством меда и пряностями.

30

Я говорю по-французски (фр.).

31

Спасибо (ит.).

32

Перев. А. Артшкова.

33

Доброй ночи, синьорина (ит.).

34

По-немецки (нем.).

35

Как давно вы нуждаетесь в крови? (нем.).

36

Но это не имеет значения, не так ли? (нем.).

37

Что это? (нем.).

38

Медник, котельник (фр.).

39

Кто его ослепил? (нем.).

40

Король Британии (лат.).

41

Королева (лат.).

42

Суета, суеты (лат.).

43

Да, конечно (фр.).

44

Господину колдуну (фр.).

45

Философская астрология (фр.). Слово «карнакист», вероятно, означает принадлежность к Карнакскому храму Амона в Египте, главному государственному святилищу Нового Царства.

46

Рэби – замок Невиллов в графстве Дарем, где родилась Сесилия.

47

Любезная госпожа (нем.).

48

Большое спасибо (нем.).

49

Жизнь прекрасна (нем.).

50

Да, вполне (нем.).

51

Из «Песенки за шесть пенсов» (в переводе Маршака «Много-много птичек запекли в пирог»).

52

Ах, это означает (нем.).

53

Полукульверин (нем.).

54

Драм (drum) – по-английски бочонок, Инвер – составная часть многих шотландских топонимов, означающая устье реки, то есть имя, которым назвался Колин, означает устье бочонка; кроме того, «Инвер-хаус» – довольно известная марка виски.

55

Брат-волк (фр.).

56

Владыка Смерть (нем.).

57

Адская машина (лат.).

58

Самый высокий пик Южного Уэльса. Вместе с прилегающей горой носит название Артурова трона.

59

Древнее валлийское название Брекона.

60

Книга Меркурия (лат.).

61

Мир (лат.).

62

Рыцарь, который ведет отряд воинов под собственным знаменем; в отличие от титула, это звание не переходило по наследству.

63

Рыцарем-специалистом-артиллеристом-и-взрывником (нем.).

64

Черная армия (нем.).

65

Превосходно! (ит.).

66

Это оно, профессор! (ит.).

67

Еще одно название Брекона.

68

Досадно (нем.).

69

Я вроде бы слышал звук ключей (нем.).

70

Да, доктор (ит.).

71

За что, доктор? (ит.).

72

Птичка (ит.).

73

Превосходно! (ит.).

74

Магистр черного колдовства Джон Мортон (лат.).

75

Джон, колдун (валлийск.).

76

Еще работа для человека смерти (нем.).

77

День гнева (лат.).

78

Красный Дракон (валлийский).

79

Король Ричард Третий… Драконо… Драконоубийца? (лат.).

80

Гроза драконов (лат.).

81

Перев. А. Корчевского.

82

Так в авторском тексте. На самом деле этот произошло в 1204 г.

83

«Ричард III», акт I, сцена 4 (перев. М. Донского).

84

См. Шекспир, «Ричард III». Глостер: Недавно я у вас в Холборне. / В саду видал прекрасную клубнику./ Пожалуйста, за ней сейчас пошлите. (Акт III, сцена 4, сразу после казни Риверса, Воэна и Грея в сцене 3); Мортон говорит, что уже послал за клубникой, в той же сцене перед самым арестом Гастингса и его поспешной казнью в следующей сцене. Впрочем, у Шекспира события происходят весной, так что ничего удивительного в холборнской клубнике нет.

85

Принцип, по которому те, кто живет в роскоши и много тратит, безусловно, имеют достаточный доход, чтобы платить налог, те же, кто живет экономно, наверняка за счет своей экономии что-нибудь да скопили и тоже имеют средства для передачи в казну.

86

У. Шекспир. Буря. Акт IV, сцена 1. (Перев. Т. Щепкиной-Куперник).

Content

Джон М. Форд
Дракон не дремлет

Предисловие

Историческое замечание

Тени в порядке явления

Часть первая Дети империи

Глава 1 Гвинедд

Глава 2 Галлия

Глава 3 Флоренция

Часть вторая Спутники бури

Глава 4 Встречи

Глава 5 Отбытия

Глава 6 Переезды

Часть третья Направления дороги

Глава 7 Вверх

Глава 8 Вниз

Глава 9 Поперек

Часть четвертая Повороты колеса

Глава 10 Переходы

Глава 11 Преступления

Глава 12 Преображения

Часть пятая Завершения игры

Глава 13 Дракон

Исторические заметки

Послесловие переводчика

Примечания