Алекс и Адель. Рождество в Нью-Йорке

Мария Летова, Мария Манич

Глава 1

— Вот че-е-е-р-т… — шепчу, пытаясь открыть глаза, но в висок ударяет острая боль.

Что-то тяжелое и очень горячее давит на спину, горло раздирает от жажды…

Где я?

— М-м-м...

Боже… я что, не одна?

Тело встряхивает паника, когда приоткрываю глаза и оглядываю светло-серую комнату, окно с криво опущенными жалюзи и холостяцким бардаком повсюду, среди которого в панике узнаю свое вчерашнее платье и два красных колпака Санты-Клауса.

— Вот… че-е-е-р-т… — выдыхаю рвано.

Скидываю с себя мужскую руку, которая весит тонну, и, приоткрыв второй глаз, заглядываю под тонкое одеяло.

— Вот ЧЕРТ!

Под одеялом на мне только микроскопические трусы, состоящие из трех черных полупрозрачных веревочек. И все!

То, что они на мне, приносит секундное успокоение.

Вряд ли я стала бы надевать трусы, после… после…

Нет… я не могла этого сделать ТАК. С НИМ! Потому что я точно, знаю, кто сейчас лежит в постели рядом со мном.

С опаской оглядываюсь через плечо к телу, которое мирно дышит, распластавшись на второй половине кровати. Из подушки торчит всклокоченная светловолосая голова. Бицепс заброшенной на нее руки украшает тату в виде одетого в скафандр Юрия Гагарина.

— О, мамочки… — зажмуриваюсь.

Скатившееся на пол одеяло являет мне скульптурный голый зад, который моя память не сможет самоуничтожить никогда!

Тихий храп заставляет поморщиться. Протянув руку, прикрываю упругие мужские ягодицы одеялом и кусаю губы. Спускаю ноги на пол, прижимая руки к голой груди, и быстрым шагом, выхватываю из вороха вещей свое платье. Мятое и жутко блестящее. То, что нужно для раннего утра на Манхеттене!

Часы на моем телефоне показывают восемь утра.

Стараясь не смотреть на кровать, одеваюсь, с ужасом замечая на подоконнике черные боксеры, будто кто-то… сорвал их с хозяина, как и футболку, которая…

— Ма-ма… — закрываю руками лицо, продолжая осматривать комнату через отодвинутый палец.

Моего лифчика нигде не видно. Как и моих чулок, а мое пальто кучей свалено на полу у входа, как и пальто Алекса Немцева.

Как я могла это допустить?!

Самое ужасное заключается в том, что я ровным счетом ничего не помню! Ничего не помню, начиная с того момента, как мы вошли в его любимый бар через три квартала отсюда.

Отыскав свои ботфорты, обуваюсь и, схватив пальто, бесшумно выскальзываю из его квартиры, тихо прикрыв за собой дверь.

Шум сумасшедшего Нью-Йорка обрушивается со всех сторон, как и его запахи. Мужчина с собакой на поводке кричит мне «Крейзи?», потому что я чуть не снесла его с ног. Шарахаюсь от странного фрика с дредами и в шапке Санта-Клауса, пытаясь вспомнить, как называется мой отель.

Количество звукового шума поражает, как и высота зданий вокруг. Как и то, насколько мягкая здесь температура, хотя до Рождества осталась всего пара дней!

Здесь все непривычное, но мне нравится. Когда-то Алекс сказал, что этот город мне понравится. Это было год назад, когда мы виделись в последний раз.

Поймав желтое такси, прыгаю внутрь, и тут же открываю свой телефон.

Все социальные сети кристально чисты, как и мессенджеры. Висит только одно непрочитанное сообщение от мамы, которое я решаю посмотреть позже, когда моя голова перестанет гудеть и лопаться от ужаса.

Мелькающие за окном картинки знакомы настолько хорошо, будто я родилась на Манхэттене, а не сошла с самолета вчера утром примерно в это же самое время. Знаменитые здания и панорамы. Шашки такси, улицы, флаги…

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу и медленно выдыхаю, прикрыв глаза.

Мне было восемь, когда я увидела Алекса Немцева впервые. Ему было тринадцать, и он был вундеркиндом. Наши семьи уже много лет дружат, а теперь мы вообще почти родственники, потому что моя сестра замужем за его дядей, а мой отец крестил его двадцать три года назад.

Я влюбилась в Алекса с первого взгляда, и на сегодняшний день ничего не изменилось. Кажется, все стало только хуже. Я думала, будто все это в прошлом. Ровно до того момента, пока вчера в аэропорту не увидела знакомое лицо со смеющимися зелеными глазами и этой его ухмылкой, от которой в шестнадцать я напрочь потеряла голову. Мое глупое сердце трепыхнулось и свалилось к его ногам, а сейчас я просто в ужасе от содеянного!

Я давно поняла, что Алекс любит получить от девушки что положено и свалить в закат. А я не хочу, чтобы он сваливал в закат, поэтому между нами ничего нет и быть не может! Мы просто друзья. Просто друзья и все! Меня это устраивало, потому что альтернатива пугала.

Я приехала для поступления в колледж и родители попросили его… присмотреть за мной в чужом городе. У меня здесь никого нет, а он живет в Нью-Йорке уже два года, но я никогда не признаюсь ни одной живой душе в том, почему меня понесло учиться именно в город на Гудзоне.

С каждым километром паника накрывает меня все больше и больше.

У него никогда не было «настоящей» девушки.

Он настоящий кобель.

Девушка для Алекса Немцева — это краткосрочная инвестиция. Я не хочу стать одной из них. Если я стану для него одной из них… мы больше не сможем быть друзьями. Это все испортит!

Добравшись до гостиницы, первым делом скидываю с себя пропахшие табаком вещи и иду в ванную. Пускаю горячую воду и добавляю много пены. Мне нужно в воду!

Открыв кран умывальника, чищу зубы и…

— Твою мать!

У меня словно засосная ветрянка! По всей груди россыпь крупных, мелких, средних красных пятен!

В шоке пялюсь на себя, быстро протирая запотевшее зеркало.

Он что, он что обкурился?!

А я?! Где была моя голова?!

Кручусь на месте и смотрю на ягодицы. На правой краснеет след от мужской ладони.

— Это грехопадение! — вою в потолок.

Я никогда не берегла себя осознанно. Просто мне было не до этого. И в моих мечтах это всегда было с ним.

Но если чисто гипотетически я могла наброситься на него вчерашней ночью, потому что именно так все это и выглядит…

Боже…

Прикрываю рукой глаза, сгорая от стыда.

То жрать мою грудь я вряд ли могла бы его заставить!

— Вспоминай! — велю своему мозгу, но он впервые в жизни никак не реагирует.

Может быть потому что впервые в жизни я напилась?!

Алекс забрал меня из аэропорта. Красивый и немного странный. Слегка напряженный и какой-то дерганый. Я спросила “Что это с тобой?”, а он ответил “Где?”.

Залезаю в кипяток и откидываюсь на спинку ванной, скрываясь в пене по самый подбородок.

Если я не утоплюсь, это уже будет достижение.

Я не чувствую изменений в своем теле, и трусы были при мне…

В баре он сказал, что я должна попробовать местный «Гиннес». Он на этом настаивал, а я… была такая счастливая…

Из аэропорта мы отправились в Сити. Забросили чемодан в мою гостиницу, а потом смотрели город. И это был самый лучший день в моей жизни за последний год. Последний год я готовилась к поступлению в колледж, так что мне было не до чего.

Мы были только вдвоем, и делали кошмарно банальные вещи, которые мне так хотелось попробовать. Ели уличную еду, поднялись на Эмпайер стейт билдинг, посмотрели достопримечательности, отмеченные галочками в его личном рейтинге и разговаривали, разговаривали, разговаривали.

Когда я с ним, всегда смеюсь, будто становлюсь живой. Он тоже смеется моим шуткам. Мои шутки почти никого не веселят.

У нас запланирована экскурсия на сегодняшний день в музей Естественной истории.

Я не смогу… лучше умереть.

Мое сердце подпрыгивает к горлу, когда через распахнутую дверь ванной слышу настойчивый стук в дверь.

Это же не лапша, которую я заказала минуту назад?

Затаившись, кусаю свой кулак.

— Открывай, Зануда, — велит громкий голос Алекса Немцева. — Я знаю, что ты там. Ты очень громко думаешь.

Глава 2

Пробкой выпрыгнув из ванной, хватаю полотенце и прижимаю к груди.

По коже стекает вода, превращая мурашки в озноб, но наполняющая каждую клетку паника сильнее.

Зачем он пришёл?! Мы могли бы сделать вид, будто ничего не было. Да, точно. Именно это я и сделаю!

Выйдя из ванной на носочках, держусь подальше от двери и кричу, кривясь от того, как идиотски это звучит:

— Я… кажется заболела! Лучше держись подальше!

Я чувствую его даже на расстоянии в два метра, поэтому отхожу от двери еще на полшага.

— Твой язык вчера был у меня во рту, так что будем болеть вместе.

Возмущенно вскрикиваю.

Мы целовались?

— Кхм, да. И не один раз, — летит мне из-за двери.

Я что, спросила вслух?!

Понятное дело мы целовались! А я ни черта не помню! Ничего! Такое возможно? Я сотнями ночей представляла, как он меня целует, а теперь ничего не помню?!

— И мы… — пытаюсь выдавить из себя этот ужасный вопрос, но от стыда просто сгораю. — У нас было… ну… что-нибудь?

— Я не буду обсуждать это, стоя в коридоре, полном китайцев.

Его голос звучит напряженно, несмотря на насмешку.

Мне страшно впустить его сюда, но ещё хуже, если он уйдёт и оставит меня наедине с праздничным городом и самой собой. В неведении и догадках относительно того, что заставило его завалиться спать без трусов, а меня в одних трусах!

В панике думаю о том, что хочу, чтобы все было, как раньше. Хочу, чтобы мы были друзьями и чтобы он был рядом, как раньше.

— Сейчас! — выкрикиваю, направляясь к своему чемодану.

Быстро надеваю трусы, футболку и джинсы, а потом пальцами расчесываю спутанные волосы.

Я уже два года как рассталась со своим натуральным цветом. Я рыжая, но не настолько рыжая, как моя старшая сестра. В отличии от нее, я хотя бы могу позволить себе поэкспериментировать, поэтому сейчас я шатенка. Блондинкой я тоже была, но это совсем не мое. А в этом цвете мне максимально комфортно.

Замерев у двери, не решаюсь повернуть ручку. Медлю, думая о том, что ему скажу.

— Я тебя слышу. Открывай.

Вдохнув поглубже, проворачиваю замок и приоткрываю дверь.

Широкие плечи загородили собой весь дверной проем.

Подняв глаза, встречаю сощуренный взгляд напротив. Его зеленые глаза впиваются в мое лицо, заставляя замереть в ступоре, а потом соскальзывают вниз, ощупывая мое тело. Медленно и вдумчиво они рассматривают прилипшую к моей мокрой груди ткань футболки!

Смотрю вниз и вижу затвердевшие соски.

Твою мать!

Быстро закрываю локтями грудь.

Его кадык дергается, потому что сглатываем мы одновременно.

В волосах Алекса безумный бардак, который также безумно ему идет, как и легкая щетина на точеном подбородке. Вместо пальто на нем вязаный свитер, джинсы и куртка, а на ногах не до конца зашнурованные ботинки, будто он выскочил из дома, одеваясь на ходу.

— Ты что-то рано проснулся… — начинаю громко нести все, что приходит в голову. — Экскурсия у нас в четыре. Я тут немного занята…

Развернувшись, отступаю в комнату.

Все что угодно, лишь бы не смотреть в его сощуренные глаза.

— Сбавь обороты, Эйнштейн, — заходит следом, прикрывая за собой дверь. — У меня тоже голова болит, — кладет руки в карманы джинсов и останавливается посреди моего номера, неторопливо осматриваясь.

Он был здесь вчера. Лежал на моей кровати и маялся дурью, пока я принимала душ и переодевалась после десятичасового перелёта. Подарил мне микроскопическую электрическую елку на батарейках. Это копия странной дизайнерской елки, которую в этом году предьявил американский Белый дом. Слава Богу, в этом году все достаточно консервативное, а не какое-нибудь черно-красное. Сейчас она стоит на прикроватной тумбочке, мигая, как ненормальная, будто выкурила косяк. Кровать идеально заправлена, потому что сегодня я на ней так и не поспала!

Отскочив к окну, обнимаю себя руками, с преувеличенным интересом глядя в потолок.

— Я что-то устала… — вру, взмахнув рукой. — Что-то уже не хочу на экскурсию…

— Болеешь значит? — спрашивает насмешливо, покачиваясь на пятках.

— Голова раскалывается, может у меня температура? — говорю доверительно.

Алекс шагает вперед, а я пячусь назад, пока мои бедра не упираются в подоконник. Смотрю на него, в панике расширив глаза.

Упершись рукой в подоконник, Немцев склоняется надо мной и, обняв горячей ладонью лицо, прижимается своими горячими губами к моему лбу...

Мои глаза закрываются. Вдыхаю запах его туалетной воды, будто дурман...

— Ты что делаешь? — шепчу, стараясь удержаться на ватных ногах.

— Измеряю твою температуру, — щекочет губами мой лоб. — У тебя она в норме. В чем дело, Адель?

— Давай все забудем! — выпаливаю, снова отскакивая от него в сторону.

Елка сменила режим и мигает еще быстрее. Примерно на тот, в котором стучит мое взволнованное сердце!

— Почему? — спрашивает деревянным голосом Алекс, не двигаясь с места.

— Потому что я не хочу… — “все портить”, проглатываю. — В общем… ты мне друг, понимаешь? И… и все…такое. Лучший друг…

— Правда? — чешет он подбородок. — А вчера ты говорила другое.

— Что? — тонко пищу я.

С ужасом думаю о том, что могла ему наговорить!

Что ему было девятнадцать, а мне пятнадцать, когда я увидела его голого в душе в загородном доме моих родителей? Когда он гостил у нас вместе со своим отцом? И это самое эротичное из всего, что когда-либо со мной случалось? Что неделю после этого я не могла смотреть ему в глаза, поэтому пряталась, как трусливая мышь, хотя знала, что он уедет, и я увижу его не раньше собственных летних каникул, которые собиралась провести на Кипре в доме его семьи вместе с Никитой, моим чокнутым младшим братом.

В то лето у него была девушка, а я была тощая, нескладная и бесконечная. Мой рост метр семьдесят пять и, кажется, я до сих пор расту!

Я представляла, чем они с его девушкой занимаются, когда выходят из дома. Когда остаются наедине. Лежа в постели я представляла на ее месте себя.

Это было влажно и пошло. Даже сейчас я краснею от этих мыслей. Я не хотела, чтобы он когда-нибудь об этом узнал.

Мне девятнадцать, и я толком не целовалась, а Алекс… кажется он в свои двадцать три знает про секс все, что было накоплено человечеством за последние две тысячи лет существования, а я такая зашуганная, что половину соответствующих терминов боюсь произнести вслух.

А потом он уехал в Нью-Йорк, потому что ему предложили стипендию. Из нас двоих Эйнштейн — это не я, а он. Он просто безумно умный. И то, чем он занимается в лаборатории своего университета — чуть ли не национальная тайна.

— Ты что, не помнишь ничего? — Алекс смотрит на меня с подозрением, снова прищурив свои зеленые глаза.

— Нет… — лепечу, хлопая ресницами. — Давай просто забудем, ладно?

Он молчит, глядя в мое пылающее лицо так пристально, будто высверливает на нем дыру. Упрямо смотрю на него в ответ. В его глазах сверкают черти, природу которых я не могу расшифровать, но это что-то, от чего у меня мурашки, а потом он слегка откидывает голову и усмехается, принимая ленивый и безмятежный вид.

— Ла-а-дно, — тянет Немцев. — Давай забудем. Ничего не было, зануда. Расслабься.

От облегчения кружится голова.

Отвернувшись, Алекс идет к идеально заправленной кровати. Сдернув с тумбочки сошедшую с ума елку, выключает и скидывает куртку на единственный в номере стул. Затем заваливается на матрас прямо в ботинках. Схватив с тумбочки пульт, включает телевизор.

— Закажем пиццу? — спрашивает нейтрально, листая каналы.

— Сейчас должны привезти китайскую еду, — произношу, присаживаясь на край.

Мне бы облегченно выдохнуть и перевести дух о того, что он так просто решил все забыть, однако внутри меня вдруг поднимается непонятно откуда высунувшийся протест.

Я что, настолько плоха в поцелуях?!

Глава 3

— Извините… — выставив вперед плечо, продираюсь через толпу к гигантскому пластиковому бронтозавру — символу Нью-Йоркского музея.

Изучение выставочных диорам подействовало на меня умиротворяюще, и утренняя паника почти развеялась. Эти диорамы проработаны так тщательно, что я зависала у каждой по двадцать минут. На воссозданном клочке прерий Дикого Запада рядом с огромным чёрным бизоном даже возвышалась кучка его аутентичных экскрементов, и все эти бесконечные степи Аризоны были такими настоящими, что мне на секунду стало страшно, что этот бизон меня сожрет.

— Бизоны не жрут туристов, — сухо заметил Алекс, покорно переходя со мной от одного выставочного окна к другому.

Не нужно быть гением, чтобы понять — ему здесь скучно, будто он спит на ходу, но за все два часа, которые мы провели, блуждая между экспозиций, он ни разу меня не поторопил.

Засунув руки в карманы джинсов, он подпирает стену рядом со скелетом рептилии, название которой мне не позволили осилить пробелы в моем английском. Обернувшись через плечо, снова нахожу его глазами, на секунду забывая о толпящихся вокруг детях и туристах.

Его равнодушный взгляд плавает по залу, будто ищет хоть что-то, на чем можно было бы задержаться дольше секунды.

Он немного худощавый, с вытянутым торсом, длинными руками и ногами. Он мог бы показаться даже неуклюжим, но почему-то не кажется. Кроме того, на ощупь он весь очень твердый и теплый, и у него идеальный пресс…

Неожиданной вспышкой перед глазами возникает этот самый торс, только голый, а ещё татушка в виде символа бесконечности у него под сердцем!

Раньше ее не было…

Вот черт!

От шока открываю рот, потому что вслед за этой картинкой прицепом тащится другая. Та, где… где мои губы целуют это самое место. Язык пробует его кожу на вкус и спускаются ниже, к резинке серых боксеров, а потом… все обрывается!

Нет, нет, нет!

Но, почему?! Где в моем мозгу кнопка “воспроизведите далее”?!

Что еще я вчера вытворяла?!

Мои щеки и уши загораются, глаза округляются. Прикрываю ладонью рот. Какой кошмар...

Голова Алекса плавно возвращается в положение «прямо», и глаза становятся цепкими, когда застаёт меня с выражением идиотского первозданного шока на лице.

— Привеееет! — слышу голос матери и заторможенно смотрю в камеру своего телефона.

После того, что я увидела в своей голове, мне хочется засунуть ее в холодильник.

— Э-э-э… — бегаю глазами по пластиковым костям бронтозавра, пытаясь развидеть то, что предъявило мое подсознание. — Привет, мам… — выпаливаю на одном дыхании.

На ней белый пушистый халат, и она сидит на диване в гостиной нашего дома. За ее спиной светится новогодняя елка. У нас гигантская разница во времени. Она выглядит так, будто только что вышла из душа и собирается лечь спать.

— Вы что, в музее? — удивляется, всматриваясь в картинку за моей спиной. — В музее? Серьезно?

— А что такого? — дуюсь, хмуря брови.

— Да нет… кхм… ничего… — говорит мама в свой кулак. — А где Алекс?

— Здесь… — его уверенный собранный голос раздаётся прямо у меня над ухом. — Гуд морнинг.

— Гуд найт, — смеется мама, присматриваясь к нам.

Вздрагиваю, когда его рука забирает у меня телефон и поднимает повыше, чтобы мы оба были в кадре. Вторая его рука ложится на мой живот, а его бедра вплотную прижимаются к моим.

После того, что я видела у себя в голове… я немного... на взводе, поэтому стараюсь отодвинуться подальше, но все равно чувствую его так остро, что забываю открывать рот и что-нибудь говорить, поэтому Немцев делает это вместо меня. Болтает с моей семьей, блеща хорошим настроением и остроумием. Распластав ладонь на моем животе и выписывая на нем круги большим пальцем.

Это… запрещенный прием.

Почему у него всегда все так легко? Будто его в этой жизни ничто не в состоянии выбить из колеи. Он всегда собран. Всегда уверен в том, что и зачем делает. Меня восхищает эта его черта. Я бы хотела научиться жить так же.

— Хей-хей, как дела? — раздаётся голос папы «за кадром».

— Они в музее, — тактично замечает мама, глядя на него поверх своего телефон.

— Ясно, — бормочет отец, будто в этот момент окончательно потерял надежду.

— Привет, папочка, — повышаю я голос, чтобы до него докричаться.

Если и существуют способы напомнить мне о моем отличии от “нормальных” девушек, то это один из них. Пару недель назад он намекнул на то, что у меня мало друзей, а когда я сказала, что предпочитаю его компанию любой другой, он опечалился. Но я считаю его почти самым умным человеком на Земле, так что было бы глупо менять его компанию на какую-то другую. Тем более, если единственная достойная его альтернатива живет... на другом конце земного шара.

Это не меняет того, что я зануда.

Тоня, моя старшая сестра, занялась бы в Нью Йорке чем нибудь более экстравагантным. Например, потащилась бы на выставку картин в стиле волосатой руки, торчащей из бамбукового стебля. Или отправилась на концерт какой-нибудь навороченной артхаусной группы.

— Как ты, Морковка? — интересуется папа все еще не появляясь в кадре.

— Я э-м-м-м… круто! — отвечаю с утроенным энтузиазмом. Все просто отлично, если не считать того, что вчера я кажется… чуть не изнасиловала сына его партнера по бизнесу! — Отлично… а как вы? Тоня дома?

— Задержка рейса. Ждём.

Моя сестра часто летает в Китай вместе с мужем. Он пытается развернуть там новый бизнес, а она не может без него прожить и пары дней. Думаю, скоро они переберутся туда основательно. Тоня и китайский, слабо представляю.

— Ба! — слышу капризный голос племянника. — Ну сделай бутерброд…

Роберту семь, и насколько я знаю, в доме своих родителей он даже яичницу жарит самостоятельно, потому что его воспитывают по какой-то специальной методике, будто готовят в президенты.

— И мне… — узнаю голос Майи, моей пятилетней племянницы.

— Слав, — злится мама. — Ну сделай ты им эти бутерброды, я же разговариваю!

— Никита, накорми детей, — издав свист, велит он.

— Эта услуга оплачивается? — интересуется мой одиннадцатилетний брат.

— Да, — усмехается отец. — Подзатыльниками.

— Как это знакомо, — бормочет у меня над ухом Алекс.

Его губы каким-то образом оказались прямо у моего виска, а сама я почти лежу у него на груди и чувствую теплое успокаивающее дыхание у себя на коже.

Почему с ним всегда так хорошо? Тепло и надежно…

На секунду мои веки опускаются, а когда понимаю, что творю, дергаюсь и выпутываюсь из его рук.

— Ладно… э-м-м... я пошла смотреть рептилий… — тараторю, поправляя волосы.

— Отдыхайте, — целует камеру мама.

— Алекс, гляди за ней в оба, — папа появляется в кадре на секунду и исчезает так быстро, что я разочарованно вздыхаю.

Мама закатывает глаза и отключается первая.

— Скучаешь по ним, зануда?

— А ты не знаешь? — пожимаю я плечом. — Я же домашнее растение.

— Ты сама ещё не знаешь, какая ты, — бросает, кладя в карманы руки.

Закусив губу, прячу от него глаза.

Иногда я думаю, что эта затея с учебой не стоит того, а потом Алекс берет меня за руку и расталкивает плечом толпу туристов, таща меня к крокодилам. Тогда все мои сомнения исчезают до худших времен, но пока я будто на своем месте.

Спустя три часа и десятиминутную очередь в туалет, мы выходим на улицу в поисках места, где можно перекусить.

Игнорируя мелкий снег, бредем по улице и я кручу головой.

Алекс предлагает купить хот-доги у торговца уличной едой, заверяя, что ничего вкуснее я в жизни не ела. Честно говоря, сама бы я вряд ли на такое осмелилась. Он это знает, поэтому поглощает свою сосиску демонстративно. Глотает не жуя, будто год не ел, и слизывает с пальцев горчицу.

— Бедный! — смеюсь, давясь своей сосиски. — Совсем одичал здесь один…

— Р-р-р… — вгрызается он в булку, и я хохочу на весь Центральный парк, когда у него во рту становится совсем тесно и точеные щеки начинают трещать.

— М-м-м… — закатываю глаза, языком собирая со своих пальцев убегающую горчицу. — Ты до переезда вообще ел сосиски?

— Не припомню…

Его голос звучит хрипло, поэтому перевожу на него глаза..

Сглатываю, облизывая губы, потому что он на них смотрит, облизывая собственные губы, а потом смотрит мне в глаза с таким напором, что я роняю свой хот-дог на землю…

Все это совершенно не сексуально. Мы с набитыми ртами и в горчице, но у меня в животе кто-то взорвал петарду.

— Ой… — бормочу, отвернувшись и посмотрев на свой потерянный хот-дог.

Алекс молча протягивает мне салфетку, а потом берет бумажный пакет с сувенирами и кладёт его себе на колени.

— Там мой сок… — тянусь за ним, лепеча. — Давай я сюда поставлю…

— Не трогай… — отрезает от немного грубо.

— Чего ты злишься? Музей не понравился? В следующий раз можешь сам выбрать куда пойдём… — пытаюсь я сгладить ситуацию.

Зажав в зубах стакан кофе, он чертыхается и лезет в карман куртки за своим звонящим телефоном.

— Джон, я немного занят… нет не на работе. Вот черт! А вы где?

С любопытством смотрю на Алекса. Он проводит пятерней по всклокоченным волосам и сбросив вызов, поворачивается ко мне.

— У знакомого днюха, празднуют здесь недалеко. Завалимся?

— А это удобно? Я там никого не знаю, это все-таки твои друзья.

— Ты знаешь меня, Морковка. Это главное.

Алекс уворачивается от моего удара и громко смеется, запрокинув голову вверх.

Морковкой называть меня может только папа!

Глава 4

— Тебе нравится джаз? — нервно кричу через приоткрытую дверь ванной. — Я видела тут недалеко играют, может сходим?

— В качестве разнообразия, может быть, — долетает до меня расслабленный голос Алекса.

Наклонив голову, закатываю к потолку глаза, пытаясь не видеть покрывающих мою грудь засосов. Зажмурившись, изо всех сил пытаюсь вспомнить, как они появились, но все будто накрыто железным колпаком. Хотя теперь я отлично помню, как мой язык изучал голый торс Алекса... а вот того, как он пытался меня сожрать в памяти не воспроизводится. Может кто-то сверху жалеет мою нестабильную психику?

Я хочу помнить… каждую секунду, проведенную с ним.

— Вспоминай! — приказываю своему отражениями в зеркале, ткнув в него пальцем, и снова кричу. — Или Бродвей. Может сходим на Бродвей?

— Завтра развлечение выбираю я, — делает он акцент на этом “я”. — Мы идем на “Никсов”. Билеты уже выкупил.

Отлично. Баскетбол.

— Ты что, за них кому-то душу продал? — выкрикиваю, глядя в свои глаза.

В самом деле, где он достал эти билеты?

— Нет, — кричит Алекс в ответ. — Только гостайну.

Очень смешно.

За такое в Штатах положена смертная казнь. На секунду страх за него сковывает сердце. Ну и работенку он себе выбрал!

Упираюсь руками в умывальник и выдыхаю, кусая губы.

Он сидит там, за дверью, прекрасно зная, откуда у меня это. Как и то, что я делала, когда… добралась до резинки его трусов. Это не честно, что он все помнит…

Рассеянно перебираю свою одежду, разложенную на умывальнике, не зная, что надеть.

— Куда мы идем, напомни? — разрываюсь между платьем, юбкой и своими мыслями.

— Одно местечко в Гринвиче. Ничего особенного. Там будет пара ребят из лаборатории и их френдгерл.

Ничего особенного… и что же мне надеть?

— А твоя подружка… — выхватываю из стопки красный пушистый свитер. — Джесс, кажется? Или Британи? Будет там?

Очень красивая мулатка с большими карими глазами. Экзотичная, как розовый лимон. С очень уверенной задницей и грудью. Она мне сразу не понравилась, как только я увидела ее у него на шее. Он постил совместные фотки в своем инстаграме всю осень, а потом она куда-то делась, но фото остались.

— Камила, — раздается прямо за моей спиной.

Резко развернувшись, прикрываю телесный пуш-ап свитером и вскрикиваю:

— Я голая!

— Ты в белье, — хмурится он, глядя на мои плечи. — Это не тоже самое.

На мне трусы и лифчик.

Какого черта он так делает?

— Выйди! — с отчаянием требую я.

— Чего я там не видел? — продолжает Немцев рассматривать ту часть меня, где нет лица!

Его слова ударяют по моим нервам своей двусмысленностью.

Мы никогда не водили двусмысленных разговоров раньше. Он сказал так специально, чтобы меня смутить. И зачем? Ведь мы же договорились, что ничего не было.

— Алекс! — рычу, указывая пальцем на дверь. — Проваливай!

— Черт… — бормочет, протягивая руку и бесцеремонно выхватывая у меня свитер.

— Отдай!

Но мой протест ничего в сравнении с тем, на что становится похоже его лицо — он улыбается, как безнадежный олигофрен в третьем поколении. Тупо пялясь на отпечатки своего рта, разбросанные повсюду на моей груди.

Медленно подняв глаза к моему лицу, почесывает затылок.

Резко отвернувшись, хватаю с умывальника другой свитер и натягиваю его на себя, но это меняет ситуацию ровно на ноль целых и одну сотую, потому что он еле прикрывает пупок, и я все еще в трусах, а Алекс вдруг оказывается за моей спиной. Поймав мой настороженный взгляд в зеркале, наклоняется и берет меня в кольцо из своих рук. Открыв кран, подставляет ладони под струю горячей воды.

Я сглатываю и не могу пошевелится. Колени вдруг становятся чертовски мягкими, потому что горячее дыхание Немцева щекочет мою шею. Он касается своей одеждой моей спины и бедер. Я чувствую тепло его тела и мне хочется закрыть глаза, и в этот миг мозг услужливо подкидывает воспоминания…

Нет!

“Я верхом на нем. Сдираю с него футболку. Он поднимает руки, помогая, и набрасывается на мою грудь. Втягивает в рот сосок прямо через ткань кружевного лифчика, в котором я была вчера! Дергает чашку вниз и набрасывается опять! Сначала на один сосок, потом на другой, пока я… как ненормальная прижимаю к себе его голову…”

Это кошмарное воспоминание теплом просачивается под кожу и собирается между ног тягучей болью…

Замерев, как истукан, жду пока он вымоет свои и без того чистые ладони и испарится к чертям, чтобы я… могла подумать о том, чем он, черт его дери, думал, когда позволил мне на себя забраться! Он не выглядел жертвой… совсем не выглядел…

Закрыв кран, Алекс отстраняется и спокойно вытирает руки полотенцем. Так тщательно, будто искупал их во фритюрном масле.

— Алекс… — рычу с угрозой. — Кончай!

— Что мне делать? — клоунски выгибает он брови.

— Проваливай! — указываю пальцем на дверь.

— Где мне кончать? — паясничает. — Прямо здесь? — указывает руками на кафельный пол.

— Хватит! — топаю я ногой, собираясь то ли реветь, то ли смеяться.

— Хочешь, чтобы я кончил сейчас? Или может сначала поедим?

— Дурак… — схватив свою юбку, запускаю в него, чувствуя, как подкатывает к горлу дикий смех.

— Я обычно не кончаю до ужина… — уворачивается и пятится к двери. — Но могу кончить перед завтраком…

— Алекс! — смеюсь, запрокинув голову.

— Можем кончить вместе…

— НИКОГДА! — визжу, швыряя в него полотенце.

Увернувшись, подходит к двери и разворачивается, будто и так наговорил слишком мало!

— Тебе нужно быть поаккуратнее с пивом, — задирает вверх свою толстовку.

Моя челюсть падает вниз, а краска смущения окрашивает лицо в цвет перезрелого помидора .

Его плоский, покрытый светлыми шелковистыми волосками живот выглядит так, будто его… обстреливали шарами для пейнтбола, но это был всего лишь навсего мой рот.

— Оденься потеплее, — говорит, лукаво улыбаясь и возвращая толстовку на место. — Мы пойдем пешком.

Глава 5

В воздухе кружат крупные снежные хлопья, добавляя повсюду магии. Этому рождественскому городу и этому подсвеченному с размахом вечеру. Через два дня Сочельник, и я очень рада, что попала сюда именно в это праздничное время. Уже совсем скоро Кевин останется дома один, и я решаю внести пункт о просмотре этого фильма в список наших с этим невыносимым человеком дел.

Оглядываюсь по сторонам, беспричинно улыбаясь и забыв на этот вечер обо всех своих терзаниях и бедах.

У меня дух захватывает!

Кажется, мне здесь действительно нравится.

Навстречу идут два Санта-Клауса, переговариваясь на Испанском.

Запрокинув голову, рассматриваю фасады из красного кирпича и выкрашенные в черный пожарные лестницы, которые опутали их от самой крыши. Настолько знакомые виды, будто я здесь всю жизнь прожила. Все-таки, эта нация умеет спекулировать на каждом клочке своей собственности. Почему я не была здесь раньше? Кажется потому, что мой отец терпеть не может перелеты, длительностью более восьми часов. В самолете он обычно становится капризным, как ребенок, поэтому они с мамой уже лет семь проводят годовщину своей свадьбы в Дубае, лететь куда-то дальше Арабских Эмиратов он принципиально отказывается.

Это немного омрачает ситуацию, и моя беспечность на секунду притупляется.

Вчера в самолете я нервничала и думала о том, что мне будет кошмарно сложно начать новую жизнь так далеко от дома и родителей, но как только я сошла с эскалатора и увидела…

Повернув голову, смотрю на точеный профиль Алекса.

У него на голове бейсболка с эмблемой «Нью-Йорк Янкиз» и капюшон толстовки. Выглядит он глубоко задумчивым.

С тех пор, как я увидела его вчера, мне уже все без разницы. Если он поблизости, я смогу ассимилироваться со скоростью света хоть в Ираке. Именно поэтому мне просто необходимо, чтобы все стало как раньше! И я хочу, чтобы он тоже это понял и перестал на каждом шагу ставить мне палки в колеса. Неужели он не понимает, как легко можно все разрушить нашими… сиюминутными прихотями. Да, черт возьми, теперь я прекрасно знаю, что он тоже этого хотел.

Обрывки моих воспоминаний вихрем проносятся в голове, глаза опускаются на его губы. Я так и не вспомнила наш первый поцелуй и это выводит меня из себя больше всего.

Черт.

Черт.

Черт.

Тряхнув головой, обеими руками хватаюсь за его бицепс и спрашиваю беспечно:

— Как называется эта улица?

— Не имею понятия, — отвечает Алекс, напрягая мышцы, потому что мои ноги просто разъезжаются в разные стороны.

По всем каналам трубят про гололед и про то, что городские больницы завалены переломами. Я не хочу стать одной из этих жертв, поэтому цепляюсь за Немцева еще крепче, потому что в отличии от меня, он чувствует себя очень уверенно.

— Ты же знаешь, куда идти, да? — улыбаюсь, заглядываясь на украшенную сверкающими звездами витрину “Тиффани”.

У меня на шее болтается их известная подвеска в форме ключика, которую Немцев подарил мне на позапрошлый Новый год, перед тем, как подписать контракт на работу в своей лаборатории. Он ее узнал, чем снова взволновал мои расшатанные нервы.

— Не уверен, — говорит, тормозя нас на светофоре и осматриваясь. — Здесь дорогу перекрыли, придется обходить.

— Тебе нравится тут жить? Не думал перебраться ближе к океану?

— Здесь предлагают лучшие условия для лабораторной практики.

— Я не про это, Алекс. Я про мечту. И про твои желания. А не работу, — тихо смеюсь, ударив его кулачком в плечо.

— Намекаешь на то, что зануда из нас все-таки я? — повернув ко мне голову, спрашивает Алекс.

— Ты гений, — мурлычу, улыбаясь.

Алекс довольно улыбается мне в ответ, чуть щуря свои зеленые глаза, и ровно говорит:

— Здесь таких полно.

Замерев, смотрю на него в ответ не моргая, потому что перед глазами вспыхивает картинка…

Твою мать!

К щекам приливает кровь. Парализовано чувствую приливы крови в тех местах, которым я бы посоветовала заткнуться!

Под трусами у него все в полном порядке…

Настолько, что ниже пояса у меня вдруг все напрягается и сжимается, а потом ноет и требует…

Господи, Немцев!

Смотрю на него, не зная смеяться мне или плакать!

В его трусах помимо… сглатываю слюну… помимо всего прочего…

Мамочки…

Помимо всего прочего есть татуировка в виде подковы! Прямо над… над…

Что за идея такая! Только он мог до такого додуматься! Это, что, на удачу?!

Меня раздирает от потребности спросить и от потребности посмотреть на его ширинку.

Прикусываю язык и сжимаю губы.

Его взгляд становится пристальным и таким… опасным. Будто он загнал меня им в угол, и не собирается отпускать.

— Что с тобой? — выгибает светлые брови, с любопытством рассматривая мое застывшее в ужасе лицо. — Вспомнила что-то интересное?

— Э-э-э… — прячу от него глаза, — Ничего. В моем мозгу просто белое полотно. Ну знаешь, там где должен был быть вчерашний вечер, там, слава богу, чистый лист!

Отпускаю его бицепс и засовываю руки в карманы. От греха подальше.

Алекс молчит, награждая меня в ответ тяжелым взглядом. На его скулах пляшут желваки, так сильно он сжимает челюсти, и я опускаю глаза, разглядывая носы его потрепанных жизнью Тимбов. Не могу же я ему сказать, что только что вспомнила какой бархатный на ощупь его член! Какой он правильный и не маленький, когда он возбужден…

Может быть в добавок ко всему я вспомню какой он на вкус?!

Боже…

И от этого воспоминания в животе зарождается теплый вихрь, который спускается мягким топлением между моих ног.

— Адель, ты же знаешь, что можешь сказать мне все что угодно, да, милая? — делает он ласковый голос.

— Да… потому что мы лучшие друзья, — решаю ему напомнить, растягивая губы в картонной улыбке.

Выходит паршиво, потому что Алекс не спешит улыбнуться в ответ. Между нами повисает тягостное молчание, перерастающее в почти осязаемое напряжение.

— Верно, друзья… подруга, — выдает Немцев и делает шаг в сторону дороги, отворачиваясь первым. — Зеленый загорелся. Не отставай, потеряешься, искать не буду.

— У меня навигатор есть! — рычу ему в спину, борясь с желанием запустить в его светлую башку пригоршней снега.

Почему он так упорно сопротивляется тому, чтобы мы вернулись в ту точку в которой были до вчерашнего вечера? До того момента, пока не залезли друг к другу в трусы? Да я почти уверена, что его пальцы побывали в моих!

И от этой мысли щеки начинают гореть огнем.

— Он тебе никогда не помогал.

Обиженно поджимаю губу и выдыхаю в беззвездное Нью-Йоркское небо.

— Алекс… — прошу примирительно, возвращая ладонь ему на бицепс. — Давай не будем…

— Отстань, зануда, — раздраженно бросает он через плечо, скидывая мою руку. — Просто, блин, помолчи сейчас, окей?

Насупившись, пихаю в карманы руки.

Глава 6

— Где ты жил в Париже? — спрашиваю у чернокожего француза по правую руку от себя.

У него на голове кудрявый бес и ослепительно белая улыбка. Даже несмотря на то, что он кажется немного непривычным, я не могу не признать его красавчиком. Здесь в Штатах смешалось столько разных культур, что к этому тоже нужно привыкнуть. Кажется, Немцев уже привык… судя по тому, что всю осень он провел с этой… как там ее… Британи.

С усилием выталкиваю его из своей головы. Вместе с содержимым его трусов, кубиками его пресса и чертовой подковой вокруг его… его…

Схватив стакан, делаю жадный глоток Колы. Я решила завязать с алкоголем навсегда! Судя по всему, он пробуждает во мне самые темные и неуправляемые стороны, о которых я до вчерашнего дня даже не помышляла!

— Любишь Париж? — обаятельно улыбается парень, поднося к губам пиво и заглядывая в мои глаза.

Его внимание немного смущает. Я чувствую, как розовеют щеки, потому что его глаза всматриваются в мои так пристально, будто мы не о Париже говорим, а о том, что у нас с ним что-то в нем было.

Кажется, он меня клеит, и, несмотря на то, что я не планирую звать его “к себе”, мне его внимание льстит.

— О, да, — улыбаюсь ему в ответ.

Не молчать же, как отсталой, лишь потому, что мое правое ухо пылает от пристального взгляда одного охламона.

Заправив за уши волосы, увлеченно продолжаю:

— Два раза. Один раз я прожила там полтора месяца. Люблю этот город, мечтаю еще раз там побывать...

— Что мешает купить туда билет? — мрачный голос Немцева бесцеремонно вклиниваясь в наш разговор, мое ухо продолжает пылать.

Повернув голову, смотрю на Алекса в упор, отвечая не без раздражения:

— Ничего. Может я так и сделаю.

Изобразив абсолютный покер-фейс, он подносит к губам третий за последние сорок минут бокал темного пива и… допивает его залпом, после чего демонстративно грохает стаканом о стол, а потом встает и направляется к бару.

Чтобы успокоиться, выпускаю из себя весь воздух и пытаюсь сконцентрироваться на своем приятном и обаятельном собеседнике! Жиль. Так зовут приятеля Алекса, на которого он меня бросил, сразу как мы пришли в этот бар, наполненный незнакомыми людьми всех национальностей. Ведь у него нашлись очень важные дела. Кажется он собирается напиться, или уже сделал это, потому что ведет себя отвратительно.

— Восемнадцатый район тебе о чем-нибудь говорит, красотка? — улыбается француз, крутя на деревянном, потрепанном жизнью столе свой мобильный.

— А всего их сколько? Двадцать? — поддерживаю я разговор. — В восемнадцатом никогда не была. В путеводителе писали, что северные районы не безопасны.

— О, да, детка. Там настоящее гетто, как здесь в Детройте. Не ходи туда одна, — понизив голос, подается он ближе.

— Да я и не собираюсь, — отвечаю, бросая взгляд на барную стойку поверх его плеча.

Туда, где мелькает черная толстовка Нью-Йоркского университета и русая макушка ее владельца, в которую мне весь вечер хочется чем-нибудь запустить.

— Большой мальчик не в духе? — усмехается Жиль, проследив за моим взглядом.

Подойдя к стойке, мой худший друг перебрасывается с барменом какими-то шуточками, и перед ним возникает шот текилы, а после этого, словно по велению волшебной палочки, рядом с ним материализуются две девицы.

Впившись пальцами в свой стакан, наблюдаю исподлобья.

Судя по всему они знакомы. Блондинка с высоким хвостом и силиконовой грудью и тощая мулатка с косичками, на которой такая микроскопическая юбка, что я начинаю непроизвольно переживать за ее будущее потомство!

— Что-то не похоже, — цежу, сводя брови к переносице.

Я не ревную. Нет. Пусть делает, что захочет…

Переведя на Жиля глаза, натянуто улыбаюсь.

Он милый и все такое, но я знаю его от силы сорок минут. Немцев же не бросит меня здесь, укатив с одной из «этих»? Это было бы настоящим свинством с его стороны!

Нервно одергиваю собравшийся на талии свитер и жгу глазами коротко стриженный светловолосый затылок у барной стойки. Шоты текилы все прибывают и опустошаются, а мулатка наклоняется и кладет руку на плечо Немцева, что-то шепча прямо ему на ухо. При этом Алекс смотрит прямо на меня пьяно улыбаясь. Это выглядит отвратительно, потому что грудь мулатки буквально распласталась на его бицепсе, и кажется Немцева это не парит, но вдруг совершенно не устраивает меня!

Мои внутренности натягивается в струну, когда зажав зубами дольку лайма, девица обнимает его за шею и тянется к его лицу. Еще несколько секунд и они целуются.

Какого черта?!

Вскочив на ноги и открыв рот, в шоке наблюдаю за тем, как ее губы жрут губы Немцева, а руки шарят по его плечам и спине, но при всем этом этот кобель каким-то чертовым образом умудряется смотреть прямо мне в глаза! Как чертов статист фиксируя все оттенки моего шокового состояния.

— Я… мне надо… в туалет… — пихаю плечи Жиля, чтобы он выпустил меня из-за стола и улепетываю в сторону туалета.

Мне требуется вагон времени, чтобы привести свои мысли в порядок.

Глядя на свое отражение, в ужасе понимаю, что ревную, как ненормальная. Что представляю, как выдергиваю этой мулатке руки, а потом волосы. У меня никогда не было этого зловещего чувства собственности к нему, а теперь появилось! Вдруг в панике думаю о том, что однажды он встретит девушку, которую полюбит по-настоящему. Она перевезет в его квартиру свое барахло, и они заживут долго и счастливо… а я… буду крестить их белокурых многочисленных детей…

— Мамочки… — шепчу, до боли закусывая губу, когда от стресса мой мозг активно включается в работу.

“— Трусишка… — шепот Алекса обжигает дыханием кожу на шее.

Теплая волна накатывает на мое тело…

Мы в такси, и я не могу оторваться от него даже на миллиметр. Теперь, когда могу его трогать, не получается остановиться. Вожу носом но его шее, как чокнутая кошка извиваясь в его руках.

Он тихо смеется и ловит мои губы своими. Надавив ладонью на мой затылок, погружается в мой рот языком и издает похожий на рычание звук, шумно втягивая носом воздух.

— Девочка моя сладкая… — шепчет мне в губы. — Ты ко мне приехала?

— Да… — упираюсь своим лбом в его. — Поцелуй меня… пожалуйста…

— Куда? Сюда? — прикладывает палец к моим губам.

— Алекс…— шепчу со всхлипом, запуская пальцы ему в волосы и подставляясь для его торопливых и жадных поцелуев и укусов.

— На тебе чулки? — хрипит он, оглаживая мои бедра ладонями.

— Ддаа…

— Для меня…?

— Тебя…

Его рука с силой сжимает мою талию, пересаживая себе на колени. Со стоном впечатываюсь ягодицами в твердый пах, пока его губы лижут и покусывают мою шею. Сдернув вниз мое платье, всасывает кожу на моей груди и захватывает сосок через тонкую ткань лифчика. Обводит его языком и легонько ударяет, лаская. Ладонь медленно скользит вверх по бедру, поддевает пальцами край стрингов и оттягивает их в сторону…»

Закрыв ладонями лицо, визжу так, чтобы меня никто не слышал, потому что я понятие не имею, как жить дальше с той информацией, которую сейчас исторг мой услужливый мозг.

Глава 7

— Ты… пфффф… с ним справишься? — выдыхает Жиль. — Черт, какой тяжёлый… — бубнит на французском, сваливая огромную тушу Алекса на кровать.

Кровать жалобно скрипит, и я боюсь, как бы она не развалилась к чертям собачьим…

— Да, — сложив на груди руки, заверяю парня. — Спасибо.

Выпрямившись, он осматривает распластавшееся на кровати тело и говорит:

— Пока, приятель.

В ответ тот издаёт какую-то нечленораздельную билеберду, которая смахивает на:

— ЛюблютебяЖильбертмойлучшийдруг!

Возвожу глаза к потолку.

Надеюсь, обойдемся без национальных русских поцелуев.

Не знаю плакать мне или смеяться. Я первый раз в жизни вижу Алекса или кого бы то ни было еще в таком состоянии!

Присев на корточки, начинаю расшнуровывать его ботинки, зло дергая на шнурки.

По крайней мере, он напился достаточно для того, чтобы не суметь уйти из бара самостоятельно, а не то что в компании блондинок, брюнеток и мулаток.

Не делая ни малейшей попытки помочь, этот пропойца наблюдает за мной с глумливой улыбкой. Просунув руку в нагрудный карман куртки, достает оттуда мятную конфету и засовывает ее в рот, а обертку бросает на пол.

Смотрю на него раздраженно, намекая на то, что он свинья.

— Могу принести тебе мыло. Ну знаешь, чтобы ты вымыл рот! — это не помешало бы после того, как у него во рту побывала та мулатка.

— Понравился этот лягушатник, м? — тянет, смакуя каждое слово и не обращая на мои слова никакого внимания. — У него член до колен.

Уронив ботинок, смотрю на Немцева ошарашенно.

На его лице наглая усмешка, будто к нам в гости решил заглянуть его двойник-мерзавец!

— Конечно, — говорю не без издевки, принимаясь за второй ботинок. — У моего будущего мужа будет как раз такой. ОГРОМНЫЙ.

— Ты расскажешь… пффф... своему… будущему мужу, как умеешь мухлевать в... карты? — бормочет Немцев, приподнимаясь на локтях.

— Я не мухлюю, — заявляю деловым тоном.

Последние пару лет.

— Я набью ему морду… — вдруг говорит он хриплым голосом.

— Кому? — спрашиваю раздраженно. — Жилю? Своемулучшемудругу?

— Твоему будущему мужу.

Вздохнув, смотрю на него, пытаясь понять что и зачем он несет?! А моя мама до сих пор считает этого человека гением…

— Агрессия — это путь в… ни… ку… да… — стягиваю с него второй ботинок, шлёпнувшись вместе с ним на задницу. — А мой муж — не твоя забота, — швыряю ботинок куда подальше.

— Твой отец так не считает, — цокает этот дурень языком. — Присматривать за тобой он попросил меня.

— О, ты отлично с этим справляешься! — обвинительно тычу в него пальцем.

В первый же день я оказалась в его кровати пьяная и голая! В первый же чертов день!

Выражение его лица меняется, как по мановению волшебной палочки. Становится непроницаемым. Зеленые глаза вспыхивают недобрыми искрами.

Зло смотрю на него в ответ. Сдуваю с лица упавшие пряди волос и поднимаюсь на ноги, глядя на него сверху вниз.

— Иди, — делает мне знак рукой, сгибая и разгибая все пальцы разом. — Помоги снять куртку. Своему лучшему другу.

Интонации его голоса заставляют меня насторожиться. Тем не менее я понимаю, что ему и правда нужно раздеться, и я не могу бросить его здесь пьяного и одетого, потому что… потому что люблю!

Встав над ним, решаю, как лучше будет это сделать.

Тяну за рукав, грубо веля:

— Сядь.

Кое-как отталкивается от матраса и, тряхнув головой, садится на краю кровати.

— Все кружится… — снова трясет он головой.

— Так бывает, — сообщаю я безжалостно. — Когда запиваешь Гиннес текилой.

— Не рационально, да? — вдруг ласково произносит Немцев. — Никакой чертовой логики, м?

Наши лица оказываются почти на одном уровне, а его рука вдруг обматывается вокруг моей талии и крепко сжимает, притягивая к себе.

— Что ты делаешь? — упираюсь руками в его плечи.

— Ты зануда, Адель… моя любимая зануда, — слегка севшим голосом произносит он, глядя на мои губы.

Мое сердце делает прыжок к горлу и стремительно падает в пятки, собираясь выпрыгнуть из моего тела совсем...

— Алекс…— произношу на выдохе, прикрывая на мгновение глаза. — Отпусти меня…

— Я просто стараюсь держать равновесие… — бормочет он, склоняя голову и утыкаясь носом в ямочку на моей шее.

Шумно вдохнув, тянет:

— М-м-м… ты пахнешь карамельками… с самого, мать его, детства…

— Ты не в себе… — говорю, борясь с комом в горле.

Даже пьяные, его руки для меня лучше любых на свете.

Чувствую его тело, не могу пошевелиться.

В следующий момент он снова падает на матрас, только на этот раз вместе со мной!

Успеваю только взвизгнуть, и в тот же момент оказываюсь под ним. Его колено жестко разводит мои ноги, бедра втрамбовываются между моих, а рука сжимает запястья над головой.

— Алекс! — визжу, вертясь под ним.

— Привет, — тихо произносит Немцев, склоняя голову и потираясь своим носом о кончик моего.

Дыхание с примесью мяты касается моих губ.

— Не надо… пожалуйста… — шепчу я, закрывая глаза.

В ответ на этот жалобный плач, мой лучший друг накрывает мои губы своими.

Глава 8

Его язык с жадным напором раскрывает мои губы и пробирается внутрь, а потом выманивает мой станцевать с ним пошлую сальсу. Я забываю о своем желании сопротивляться… Я вообще обо всем забываю! Даже дышать...

— М-м-м… — проходит сквозь меня стон Алекса, и я отвечаю собственным стоном, потому что не могу… не могу не ответить!

Мне всегда будет его мало... Где бы он ни был... Всегда будет мало...

Хочу его трогать…

Пытаюсь высвободить руки, но он не позволяет.

Его тело на моем тяжелое, и это так потрясающе, что я поджимаю пальцы на ногах, пока его пальцы сильно, грубо и с варварской настойчивостью сжимают мои запястья. И вся эта неотесанная мужланская попытка подчинения взрывается внутри восторгом! Таким, от которого я издаю протяжный жалобный стон, и этот пьяный неандерталец реагирует мгновенно — безумным напором своего языка.

Боже… его язык…

Он не джентльмен! Алекс Немцев не джентльмен! А я никакая не леди, поэтому выгибаюсь и дрожу с головы до ног, когда он вжимается своим твердым пахом между моих ног один, а потом второй и третий раз… Выпустив мою руку, сжимает ладонью мое бедро, продолжая толкаться в меня своей твердостью опять и опять, пока под веками у меня не начинают плясать фейерверки, и я не впиваюсь пальцами в его плечо.

Я никогда не трогала мужскую эрекцию, а если и трогала, то помню это чертовски смутно! Но то, что я чувствую — это обжигает с головы до ног, а еще пугает. Мое тело реагирует, как предатель. На его запах, его голодный поцелуй, на этот каменные бугор в его штанах.

Выпустив мои губы, Алекс делает шумный вдох, прижавшись носом к моей щеке.

— Я освежил твою память? — шепчет, водя по ней носом и рвано дыша.

— Слезь с меня… — шепчу, силясь сделать собственный вдох. — Пьяный идиот.

— А ты меня заставь, — бормочет этот дурак, водя носом по моей шее.

Чтобы его сдвинуть мне потребуется супер-сила!

— Ты серьезно? — возмущаюсь, саданув ему в его плечо свободной рукой. — Это твое примитивное мужское эго проснулось?! — ерзаю под ним, пытаясь увернуться от настырных теплых губ, но кажется делаю только хуже, потому что у него эрекция, и она прямо у меня между ног!

Черт!

Черт!

Черт!

— Твою ж… не вертись… — стонет, приподнимаясь на локте.

Его лицо искажено такой страдальческой гримасой, что я кусаю губу и выпаливаю:

— Убери от меня эту здоровенную штуку.

Его лицо расплывается в нахальнейшей усмешке.

— Вчера ты ей очень обрадовалась, — его рука снова сжимает мое бедро. — М-м-м… охереть как обрадовалась… рассказать как?

О, нет…

Смотрю на него в панике, лепеча:

— Только попробуй…

— Ты так обрадовалась, что…

— Алекс! — извиваюсь, прекрасно зная, что он собирается рассказать.

Обрывки моей памяти кружат в голове, как цунами! Я помню... помню...

— Что, твою мать, каждый мой сантиметр языком пересчитала, — рычит, снова вколачивая в меня свои бедра. — Ах, да. Этого же не было. Ха-ха.

— Иди к своим… подружкам. Сколько их у тебя? Понедельник, вторник, среда... — ругаюсь, продолжая вырывать свои руки.

Алекс шумно дышит мне на ухо, и я вдруг слышу смешок!

Обессиленно выдыхаю, закрывая глаза.

— Очень смешно... — бросаю в сердцах. — Тебе бы только смеяться...

— А у нас что, конец гребаного света? — злится, вскидывая голову и опаляя мое лицо зелеными глазами.

Увидев отчаяние на моем лице, он ругается сквозь зубы и, зыркнув на меня зло, проговаривает:

— Ничего не было, зануда, успокойся. Вообще ничего не было.

— Вот и отлично... — отвернувшись, смотрю в окно, за которым видна крыша дома напротив, а еще снег, который валит и валит.

Уже сама не знаю, чего хочу. Того, чтобы ничего не было, или наоборот. Я путаюсь в своих установках, уже ничего не понимая. От этого хочется кричать, ведь если сделать неправильный выбор, дороги назад уже не будет!

Он тоже это знает, но он свой выбор уже сделал, а я... я должна взвесить... все взвесить...

— М-м-м... — по телу вдруг проходит электрический разряд, потому что Алекс скользит языком по моему уху, а язык у него очень умелый.

— Ничего не было... — бормочет, спускаясь поцелуями ниже и останавливаясь напротив моих губ. — Вот так тоже не было.

Он опять меня целует. Медленно, но так же жадно.

Выпустив мои запястья, накрывает ладонью грудь через тонкий свитер.

Я сдаюсь...

Со стоном и не открывая глаз, сдавливаю его голову руками, зарываясь пальцами в мягкие волосы.

— И так не было….

Сжимает мое бедро, приподнимая, чтобы точно впечаться в мой пульсирующий центр.

— Боже мой…— выгибаюсь дугой, потому что я хочу почувствовать это давление еще раз.

И еще раз… и еще…

— И этого не было…

От ощущений меня прошибает горячей волной, которая устремляется вниз. Туда, куда он давит своим твердым пахом. Раскачивает бедрами и ударяет опять, так, что я, запрокинув голову, шепчу без остановики его имя.

— Алекс…

— Ага... и этого... не... было...

Немцев находит мою ладонь и кладет себе между ног. На абсолютно каменную эрекцию, жар которой я чувствую даже через его джинсы!

— Сожми меня, Адель, — стонет мне на ухо. — Давай, блин… хватит думать…

Подчиняюсь, потому что нахожусь под долбанным гипнозом! С восторгом сжимаю каменную длину, от чего урчит, как кот!

— Вот так… м-м-м… — звуки его удовольствия сводят меня с ума.

Интимные. Возбуждающие до дрожи. В моем белье такой потоп, что его можно будет выжимать и вешать сушиться на батарею, если я сумею выбраться из под Немцева сегодня вечером. Но… отголоски разума и логики уже во всю пакуют чемоданы.

Хнычу, ерзая под ним и… о ужас! Поднимаю вверх свои бёдра, безмолвно прося о добавке. О том, чтобы он тоже потрогал меня!

Вместо этого он вдруг замирает и бормочет, поцеловав мой висок.

— Захочешь еще, придется хорошенько попросить…

После чего скатывается с меня и, перевернувшись на живот, начинает громко сопеть.

Глава 9

Раздражающие лучи утреннего Манхэттенского солнца бьют по глазам, когда хмуро провожаю взглядом желтые шашечки такси.

Злая, нервная, психованная… и неудовлетворенная.

Я никогда не бываю психованной. Это вообще не свойственное мне состояние! Мой инструктор по йоге говорил, что залог здорового духа — избавляться от отрицательной энергии через раскрытие чакр, раньше, чем она тебя сожрет. Я пыталась раскрыть их с самого рассвета, два часа мучаясь на ковре в номере отеля, но моя аура по прежнему настоящее дерьмо.

Меня не радует даже свежий круассан и стаканчик кофе, зажатые в руке. Меня вообще ничего не радует!

Бредя по какой-то Стрит, номер которой не запомнила, достаю из кармана телефон и, немного подумав, фотографирую утренние сугробы и невысокие кирпичные дома. Заливаю фотографию в инстаграм, проваливаясь в сторис своей старшей сестры. На фото она лежит в кровати, обложенная своими детьми и мужем, который смотрит в камеру из под густых темных бровей. Хмурым неприветливым взглядом.

Он тоже Немцев, и он совсем другой, не такой баламут как Алекс! А вот Федору Немцеву я неоднократно советовала задуматься о своих чакрах, потому что они у него явно забиты.

“Дом, милый дом *смайлик крейзи*”, — гласит комментарий.

Это странно, но моя сестра и ее муж… они практически никогда не расстаются. Они будто приклеенные друг к другу. Разве это не опасно? Разве любви не нужна свобода? А чувства не остывают, когда вы вместе столько лет рука об руку?

Это то, что не дает мне покоя и терзает. Кучи пар вокруг меня выглядели, как намагниченные, а потом разбегались, швыряясь друг в друга упреками и удаляя совместные фото из социальных сетей.

Перепрыгивая через кучу мусора, пишу в ответ на историю сестры:

“Вы спите? Позвонить хочу”

“В душе. Пять минут”, — тут же отвечает она.

За это время я успеваю сфотографировать кучку рабочих в оранжевых спецовках и несколько бомжей, от которых стараюсь держаться как можно дальше. Они меня пугают, хотя в мире есть вещи и пострашнее Манхэттенских бомжей. Например, знать, что после секса со мной Алекс Немцев на другой день примется смотреть на тот берег, где трава зеленее. Ну… может и не после первого, а… тридцать первого…

Боже.

От отчаяния скулю, запрокинув голову. Вчерашний день забыть у меня уже точно никогда не получится! Потому что я, в отличии от своего лучшего друга, была трезва и при памяти!

Где он, черт его дери?

Я не звоню первая, потому что… я трусиха!

— Привет, мелкая, — мокрая рыжая голова Тони появляется на экране моего мобильного. — Как там… м-м-м… музейная жизнь города?

— Мы были в баре, — насупившись отвечаю. — Дважды.

Весь этот толстый троллинг моей семьи меня достал!

— О-о-о… это меняет дело, — посмеивается она, пристраивая телефон на на своем туалетном столике. — А где твой вундеркинд?

— Наверное, подыхает от похмелья, — говорю сердито, а потом напряженно замечаю. — Ты сказала “твой”.

— А? — переспрашивает непонимающе, точечно нанося на лицо крем, а потом кричит куда-то в сторону. — Немцев, я разговариваю с Аделькой!

— Ты… — безжалостно кусаю губы, пытаясь вернуть ее внимание обратно. — Ты сказала… “твой вундеркинд”. Почему ты так сказала?

Мне важно это узнать именно сейчас, когда я по щиколотку утопаю в снегу среди небоскребов. Почему она не говорила ничего такого раньше? Я бы… запомнила…

— Адель, — вздыхает сестра. — Ты сохнешь по нему с восьми лет. Думаешь, этого кто-то не знает?

— А кто еще знает? — лепечу я.

Проигнорировав мой вопрос, она продолжает:

— Ты на другой конец света к нему рванула. Конечно, он “твой вундеркинд”, чей же еще…

— Он не мой. Я слишком бледнокожая, он любит мулаток… — выпаливаю обиженно.

— Сомневаюсь… — бормочет она, расчесывая волосы.

Мое сердце заходится от волнения.

— Что ты имеешь в виду? Почему ты так сказала? — позорно требую я, по крупицам собирая каждое ее слово.

Мне нужно знать…

Тоня поворачивается в камеру и смотрит на меня с некоторым снисхождением.

— Милая, парни просто так не дружат с хорошенькими девочками годами!

— Дружат!

— У тебя там, что… — Тоня вдруг прищуривается, поднося телефон к самому нос, так что мне становятся видны только ее глаза. — Засос на шее?

— Эм… всем привет и всё пока! — сбрасываю вызов, в панике чуть не отшвырнув телефон в сугроб.

Черт!

“НЕ ДРУЖАТ”, — прилетает от сестры сообщение в мессенджер, и толпа желтых глазастых колобков ржет надо мной до слез.

Закрыв глаза, запутываюсь в себе еще сильнее, чем пять минут назад. И вдруг понимаю, что одной из этого лабиринта мне никак не выбраться. Если… он заварил всю эту кашу, пусть поможет мне ее расхлебывать!

Толкнув дверь первого попавшегося сувенирного магазина по пути на “Уолл Стрит”, влетаю внутрь и осматриваюсь. Баскетбол. Отлично.

— Дис энд дис, — тычу пальцем в бейсболки «Никс».

Синюю и красную.

— Энд дис, — показываю на шарф с принтов в виде американского флага.

— Кул, — поднимает вверх пальцы чернокожий парень за прилавком.

Быстро замотав шарфом шею, примеряю бейсболку. Я никогда в жизни их не носила, даже толком не знаю, как это правильно делается.

Беру обе, одну для себя, а вторую…

В кармане пальто звонит телефон, и я вытаскиваю его оттуда, кипя от негодования.

— Неужели? — бросаю зло. — Не беспокойся, я совсем не потерялась.

— Доброе утро, — слышу в трубке сиплый короткий ответ Алекса.

Даже в таком “предсмертном” образе его голос для меня, как доказательство существования вселенной, но сдержанность его ответа заставляет меня насторожиться.

— Взаимно, — бросаю сухо. — Я почти на месте… а ты? Ты что, спишь?

— Нет, возникли дела. — обрывает так же сухо как и я. — Встретимся сразу на арене Мэдисон-сквер-гарден. У парковки TT16. Возьми такси.

— На стадионе? — переспрашиваю, шумно дыша в трубку в ожидании, что он скажет что-то еще.

— Да. ТТ16, — повторяет, после чего кладет трубку.

Это очень… мило!

Смотрю на потухший экран шокированно.

Но ведь мы договаривались встретиться рядом с этим чертовым быком на “Уолл Стрит”. И с его натертыми до блеска яйцами! А до игры еще уйма времени…

От обиды хлопаю глазами, бессмысленно мечась ими по пестрым полкам вокруг себя.

Я ожидала чего угодно, но не этого… он что… меня игнорирует? Избегает?

— Мисс! — напоминает о себе продавец.

— Иду… — расплатившись, выхожу из магазина и замираю на тротуаре, пораженная тем, что город и все вокруг вдруг стало черно-белым.

Будто солнце для меня померкло!

Меня здесь ничего не задержит, если… если Алекса не будет рядом.

Чувствуя себя ужасно одиноко, бреду вдоль оживленной улицы, глотая смог и испарения канализационных люков.

Всю ночь я провела в безумных муках. Его поцелуи меня даже во сне доставали. Я проснулась с насквозь мокрым бельем, а ему, судя по всему, хоть бы хны. А может быть он решил все забыть, как это сделала я? Откуда мне знать?

Сделав пару селфи с вымученной улыбкой на фоне достопримечательностей, отправляю их родителям и занимаю столик в маленькой кафе с видом на Гудзон. Загрузив шахматную партию, прошу отца составить мне компанию.

К стадиону я приезжаю в полном унынии, и даже здание домашней арены “Нью-Йорк Никс” меня не впечатляет.

На парковке ТТ16 толпа итальянских туристов просит меня помочь с групповой фотографией, поэтому я упускаю тот момент, когда за спиной возникает мой неизвестно где пропавший друг.

Засунув руки в подбитую мехом замшевую куртку и осматривая пространство поверх моей головы, бросает:

— Привет, Эйнштейн.

Глава 10

— Где ты был? — спрашиваю у его спины, когда, схватив меня за рукав пальто, тащит за собой.

Мне приходится кричать, потому что вокруг невероятное скопление людей!

— В лабораторию вызывали, — говорит, притормозив под плазменными указателями так, что я врезаюсь в его спину.

— Сегодня Сочельник! — замечаю возмущенно, потирая свой ушибленный нос.

Его работа — это законспирированное дерьмо!

— Ненормированный график, — осматривается, бросая этот жутко устаревший термин. — Есть будешь? — смотри на меня поверх своего плеча.

— Я сыта. Спасибо, — сообщаю, обиженно дуя губы.

Мы должны были пообедать вместе. В итоге я весь день провела, предоставленная самой себе.

Я знаю, что его голове требуется грома-а-а-а-дное “поле для Гольфа”, хоть он и утверждает, что претендентов на это поле здесь полно. Может и так, но… он все равно один из немногих, и у него на этом поле есть свой клочок первоклассного спонсорского газона.

Я им горжусь. Как и вся его семья, хотя он привык не придавать значения своим достижениям, потому что… все достижения познаются в сравнении, а здесь, в этом городе, и подавно. Но я бы не хотела, что хоть когда-нибудь он забыл, как многого, черт возьми, добился!

Глядя на его хмурый профиль, поражаюсь тому, что после вчерашнего у него вообще нашелся аппетит, но кажется у него все чудесно, кроме немного помятого лица!

Он был пьян, как сапожник, но я понятия не имею, помнит ли он хоть что-нибудь из того, что случилось вчера в его квартире. И я не знаю хочу ли, чтобы он помнил, или хочу, чтобы он все забыл…

Мои чакры мгновенно сжимаются, парализованные этой мыслью.

Я хочу, чтобы он помнил.

Каждую секунду…

Пока я в панике думаю, какую тактику поведения должна выбрать, Алекс тащит меня ко входу на трибуны, объявив:

— Возьми меня за руку.

Сплетя наши пальцы в крепкий замок, смотрю на его затылок.

Немцев сегодня… резкий. А я не привыкла видеть его таким. По крайней мере, с собой — никогда.

Что происходит?

У него был трудный день?

Он всегда преподносит себя, как развеселого и беззаботного, и я со стыдом понимаю, что все это время, все эти годы, ни разу не видела его вот таким — замкнутым и замороченным.

— У тебя все нормально, Алекс?

— Да.

Понятно. Не хочет ничего говорить.

Как много людей вообще видело его таким? Его отец? Кажется, только с ним Алекс близок настолько, что это до мурашек… Они очень похожи, очень. И будто общаются без слов. Я бы решила, что это глупости, если бы мой собственный отец не примчался однажды ночью в мою комнату за минуту до того, как меня вывернуло от неспелой виноградины наизнанку.

Схватившись за руку Алекса второй рукой, кручу головой.

Гигантский свод арены выглядит космическим, и у нас места в глубине дальнего сектора прямо за одним из баскетбольных колец. Мне это совсем ни о чем не говорит, потому что я смотрю баскетбол на “Мэдисон сквер Гарден” первый раз в жизни, как и любой баскетбол в принципе.

Алекс ставит пакет с едой на пол между своих ног и, достав телефон, делает несколько быстрых кадров всего подряд.

— Ты уже здесь бывал? — спрашиваю, теряясь от того, что он не предлагает сделать совместное фото.

— Да. Два раза, — не поворачивая головы, сосредоточенно принимается за свой хот-дог, а у меня резко пропадает аппетит.

— Я не знала, — отвожу глаза, задетая его отстраненностью в самое сердце.

— Не вся моя жизнь опубликована, — ест он так, будто не ел целый год.

Сняв крышку, запрокидывает голову, и почти залпом выпивает стакан кофе, а потом смотрит куда угодно, только не на меня.

Это задевает меня настолько, что я готова расплакаться. Я бы умерла, но не смогла бы игнорировать его присутствие рядом.

— За кого мы болеем? — смотрю на арену, чувствуя, как поджимается моя губы.

— Я болею за тех, кто в оранжевом, — опускает на пол стакан. — Ты — понятие не имею.

— Тогда и я за оранжевых… — бормочу сдавленно, засовывая свои ладони между колен.

Мне неуютно рядом с ним. Такое… черт, такое у нас впервые!

Даже когда в детстве он рассказывал мне страшилки, от которых я потом не могла заснуть до самого утра, я не испытывала ничего подобного.

— Табло справа показывает счет, — поясняет себе под нос, принимаясь за второй хот-дог. — На экранах слева повторы. На первых рядах можно увидеть кого угодно, от президента до Бейонсе.

— Понятно… — протягиваю ему синюю бейсболку, достав ее из кармана. — Вот…

Посмотрев на нее, он поднимает руку и утирает ладонью плотно сжатый рот.

— Спасибо, а я тебе ничего не купил, — забирает бейсболку и надевает ее на свою русоволосую голову.

Взрываюсь.

— Ты думаешь — это мой подарок на Рождество? — смотрю на его профиль.

— Нет? — интересуется спокойно.

— Нет!

Обняв себя руками и надвинув на лоб козырек собственной бейсболки, сквозь слезы смотрю на арену.

— Хочешь пить? — протягивает мне Колу.

— Не хочу… — говорю, отвернувшись.

Чувствую его глаза на своем лице, делая вид, что мне хотя бы на один процент интересно, кто там сидит на первых рядах.

Никто из них ему и подметки не годится.

Я не знаю, что за игру он затеял. Но это… не для меня.

— Я… знаешь… я наверное пойду, — собираюсь встать, но его рука вдруг сжимает мое плечо.

— Извини… — притискивает меня к себе, кладя подбородок на мою макушку.

— Зачем ты так? — спрашиваю сквозь слезы.

— Потому что… — сильнее сдавливает мои плечи. — Я не знаю, как до тебя достучаться.

— Может тогда и не стоит?! — молю я.

Глядя в мое лицо горящими глазами, он вдруг прижимается носом к моей щеке и шепчет на ухо:

— Сейчас будет свисток… и начнется самое интересное.

Через три секунды море голосов вокруг затихает, и даже отсюда я слышу свисток арбитра!

— Что там происходит? — продолжает шептать мне на ухо.

— Эм… — пытаюсь дышать ровно. — Парень в… синей майке… забрал мяч, хотя он ростом с картошку… а тот другой… наш желтый с… с сельдерей…

Алекс тихо смеется, щекоча мою кожу своей улыбкой.

— А сейчас?

От удовольствия у меня закрываются глаза. Большой палец его руки обводит мое ухо. Весь этот галдящий стадион за пределами его объятий кажется мне поставленным на паузу. Все, что я чувствую — это тепло его тела и его запах, которому не могу сопротивляться.

— Эм… — шепчу, потираясь губами о его скулу. — Наш парень под номером… восемнадцать… кажется у него руки дырявые…

Алекс снова смеется.

— М-м-м… — втягивает с наслаждением воздух, прижимаясь губами к моему виску. — Это Блейк Бёркс. На его месячную зарплату можно слетать в космос всей семьей.

— С его телом… что-то не так… — впиваюсь пальцами в колено Алекса, потому что его губы вдруг ласкают мочку моего уха.

— Ты права, — бормочет так, чтобы я слышала каждое его слово. — Размах его рук на четыре сантиметра превышает рост. Он ассиметричный. Я скучал по тебе, Эйнштейн…

— Алекс… — давлю ком в горле, переполненная ощущениями.

— Продолжай… — настаивает он.

— Ты не хочешь… сам посмотреть? — говорю сдавленно, опуская веки.

Он водит по моей щеке носом, задевая ее губами, и шепчет:

— Мне нравится смотреть на мир твоими глазами…

Я бы могла сказать, что смотреть на мир его глазами для меня самое любимое занятие на свете, но мои сомнения в завтрашнем дне затмевают все. Даже жар его губ и силу его рук вокруг своего тела. С обреченностью я понимаю, что сдаюсь. Что не сопротивляюсь, потому что у меня на это нет силы воли!

По моей щеке скатывается слеза.

— Это начало конца… — шепчу, закрывая глаза.

Алекс стирает ее большим пальцем руки и заставляет смотреть на себя.

Его брови сведены, глаза мечут молнии, но я тоже умею быть упрямой! Как и он!

— Мне девятнадцать! — смотрю на его губы, умирая от желания просто выбросить все из головы и наслаждаться тем, чего мне так хочется. — А тебе двадцать четыре! — выплескиваю на него свои страхи. — Что с нами будет через… пять лет?!

Удерживая мое лицо в ладонях, он рычит:

— Ты притащилась в Нью-Йорк для этого? Чтобы задать мне этот вопрос?!

— Нет! Я и так знаю! — хватаюсь за его куртку. — Ничто не вечно… под… под луной!

— Адель, — говорит с угрозой, заставляя смотреть на себя. — Это не теория гребаных вероятностей. Это единственная правильная вероятность.

Не первый раз в жизни мне нечего ему возразить, но это единственный раз, когда я и сама не хочу спорить!

Он дает мне целых тридцать секунд, чтобы опомниться, а потом набрасывается на мои губы, сминая их своими. И для меня этот поцелуй становится нашим первым. Здесь и сейчас. Отвечаю ему с жадностью, потому что годы ждала именного этого момента…

Глава 11

Сжав ладонями мое лицо, нападает на мои губы снова и снова. Во мне просыпается безумная ненасытная жадность. Схватив за полы куртки, тяну его к себе. Перемещаю руки на шею, запуская пальцы в отросшие мягкие волосы на его затылке.

Алекс издает утробное рычание и с новым жадным заходом впивается в мои губы.

От восторга хочется кричать.

Все самые безумные поступки люди делают именно в таком состоянии, но мне, как и всем, не хочется думать про завтра. Только про сегодня. Сейчас. С ним. Я почти всю жизнь этого ждала. И мне не надоест…

— Что? — шепчет он мне в губы.

— Мне не надоест… — бессознательно шепчу в ответ и тянусь за ним.

— Что не надоест? — рычит он в ответ, оторвав меня от себя и сжав мои плечи ладонями. — Я? Думаешь, это мы так развлекаемся сейчас?

Его глаза горят злостью и чем-то угрожающим.

Сжав губы, дергает меня вверх, вставая так резко, что падаю на него.

Трибуны взрываются овациями, потому что кто-то положил в кольцо мяч, но баскетбол мне без разницы! Алекса, кажется, он перестал волновать еще минут десять назад.

— Я… не то имела ввиду… — лепечу невнятно.

Народ гудит и чертыхается, пока выбираемся из ряда, но Немцеву плевать.

Гаркая кому-то на русском “отвали”, он толкает меня вперед, как куклу.

Не ориентируясь в длинных переходах, просто бегу за ним следом, потому что тащит меня за руку.

Он злой и настойчивый. Толкает меня в такси, пролаяв свой адрес.

— Алекс…— говорю страдальчески.

Несколько минут назад все было прекрасно!

Уперев в колени локти, он опускает лицо в ладони и спрашивает:

— Думаешь я фигней страдаю?

— Не знаю! — выкрикиваю, приваливаясь к противоположной двери. — Сегодня ты со мной, а завтра с Камилой… или с кем? Алекс, я слишком хорошо тебя знаю…

Таксист бросает на нас недовольные взгляды через решетку.

Немцев на русском просит его смотреть в свое чертово окно, а потом поворачивает ко мне светловолосую голову и смотрит так жестко, что теряю голос.

— Хочешь вернуться в отель? Одна? — проговаривает, сжав губы.

— Ты знаешь что не хочу, — выкрикиваю в ответ. — Знаешь что я…

— Что ты? — требует он.

Люблю тебя.

Никого и никогда я так и не любила. И не собираюсь больше любить. Хотя знаю, что по заказу чувства не включить или выключить! С этим приходится жить…

Кусая губы, смотрю в окно.

Я молчу. И он молчит. А потом тихо говорит:

— Помнишь то лето, когда мы ездили на “грязный пляж”?

— Да… — шепчу, пряча лицо в ладонях.

Как такое можно забыть?!

Ему было восемнадцать, а мне тринадцать! Я почти до утра просидела у него под боком. Худая, нескладная, слишком высокая для своего возраста и… по сравнению с ним глупая. А он был не против. Терся носом о мои волосы и травил байки у костра. Для семьи и кучи друзей! Расслабленный и такой любимый. Тот день будет со мной всегда. В нем я была счастлива, как никогда. Потому что только рядом с ним я такая. Цельная.

Он прирожденный лидер. Где бы он не появился, все смотрят и слушают только его. Быть рядом с ним — чертово испытание!

— Почему ты это вспомнил? — говорю тихо.

Голос дрожит, язык не слушается и прилипает к небу.

Заламываю руки, глядя на свои пальцы.

Откуда то я знаю, что сегодня, в Сочельник, на другом конце привычного мне мира, именно в этот момент, в “грязном” такси решается моя судьба.

— Потому что тогда я понял… — говорит он.

— Что?

Мое сердце делает кульбит.

Тот день стоит у меня перед глазами уже много лет.

Я несла всякую несусветную чушь, а он просто слушал… слушал и перебирал мои волосы.

— Что, блять, у меня все очень херово! — говорит Алекс и трет лицо ладонями, откинувшись на сиденье.

Отчаяние в его голосе делает меня слабой. Оно очень хорошо мне знакомо. Это не шахматная партия и не страшилка на ночь. Теперь все гораздо ужаснее.

— Ты… ты… меня любишь? — шепчу еле слышно.

— Адель, — твердо говорит он и смотрит прямо на меня, не моргая. — Я без тебя сдохну. Тебе было тринадцать, что я мог сделать? Только, блин, ждать!

— Я…

Кручу в голове его слова, пытаясь их осознать и не грохнутся в обморок от радости.

Тогда в ту ночь… мы даже заснули вместе!

— Твой отец оторвал бы мне яйца, — бормочет он, но я впервые за несколько минут чувствую в его голосе улыбку. — И скормил бы их вашей древней собаке.

— Очень смешно…

— Зато правда. А потом… мне предложили эту работу. Блять. Да ты могла мужика себе найти. В любой момент! А мне оставалось только дрочить на твои фотографии в инсте.

— Немцев… — краснею я, опять пряча лицо в ладонях.

— Ты же не думаешь, что я этого не делаю? — хладнокровно спрашивает он.

— Я по твоему ребенок?! — рычу зло.

— Ты точно не ребенок. Уже нет, — хрипло произносит Алекс и проходится языком по своей нижней губе.

От его слов лавина возбуждения проносится по моему телу.

К черту тот день… к черту все…

Смотрим друг на друга несколько секунд, а потом бросаюсь на него, как безумная. А он бросается в ответ. И в этом безумии я не одна. Нас двое. Он и… я…

Целую так жадно, будто завтра ему на войну.

Он здесь, он мой.

Все эти годы сплетаются в голове, когда глажу его волосы и принимаю напор его твердого сильного тела. В тот день на “грязном пляже” я не представляла какой он, когда теряет контроль, а теперь отчетливо понимаю.

Алекс Немцев — настоящий таран.

— Алекс, — стону в его губы. — Ты мне все кости переломаешь…

Жалит мое лицо поцелуями и кусает шею. Прижимается к ней носом, прижимается носом к моей щеке. Дышит жадно и часто, от чего у меня тают все мысли.

Да… Да! Да! Да!

— Моя… — шепчет бессвязно.

— Мой…— хнычу в ответ, вцепившись в него так, что немеют пальцы.

Глава 12

— Ай! — вскрикиваю, падая спиной на развороченную постель, на которую меня сбродиси, как мешок.

Он даже не потрудился поправить простынь, после того, что творилось тут вчера!

Я ужасная хозяйка, потому что мне все равно…

Кроме Алекса во всем мире сейчас ничего не существует. Ни простыней, ни шума этого тяжелого города за окно, ни его крошечной квартиры, ни моих страхов. Они испарились, обещая вернуться, но мне и на это плевать.

Я недостаточно рациональна! Потому что сейчас до дрожи хочу чувствовать, а не думать…

Глядя на него, покоряюсь, но отголоски отчаяния все еще со мной. На моем лице!

Отшвырнув на кресло куртку, Алекс стягивает с себя свитер вместе с футболкой, рыча:

— Опять за свое?

— Нет… — шепчу, не двигаясь.

— Нет? — требует он.

— Нет! — выкрикиваю, наплевав на соседей.

Остановившись надо мной, он берется за ремень своих джинсов, глядя на меня плотоядным потребительским взглядом, от которого горит кожа.

В отсветах ночников его кожа гладкая и идеальная. Его тату напоминают мне о том, что в его мире полно вещей, которым он придает особый смысл, и я точно знаю, что ни одну из этих тату он не стал бы делать, если бы не хотел оставить себе напоминание.

Я слишком хорошо его знаю…

Эта мысль вдруг меняет все… я сдаюсь окончательно.

Сглотнув, наблюдаю за проворными движениями его пальцев и, сжимая бедра, упираюсь глазами в его ширинку, которая топорщится до спазмов в моём животе.

Меня сжирают мои низменные желания… и это абсолютно взаимно! теперь я понимаю, что так и должно быть… без этого не было бы «нас»!

Облизываю губы, сжимая пальцы в кулаки.

— Твою мать. Ты в курсе, что “друзья” не смотрят так на мой член? — хрипло смеется Алекс, расстегивая ширинку.

— Мы уже не друзья, — шевелю я губами.

— Я рад, что ты это уяснила, — говорит жестко, выдергивая из петлиц ремень.

— Ты засунул в мой рот свой язык. Ты… меня напоил… — обличаю, сходя с ума от желания скорее его коснуться.

— С чего ты взяла? — заявляет он.

— Не строй из себя дурачка, Алекс Немцев… — хриплю я. — Ты меня напоил… ты… ты…

Стащив с себя джинсы, он бросает их на пол и медленно подходит к ночнику.

Мои глаза следуют за ним.

Приглушив свет, обходит кровать, и убавляет свет на втором ночнике, погружая нас в безумно интимный полумрак, в котором я вижу все, что нужно, но так, будто нашей кожи касается ночь.

Я чувствую себя разложенной на алтаре жертвой, только жду своего чудовища, задыхаясь от возбуждения и предвкушения.

— Два пива. Я подтолкнул тебя только к третьему…

Затаив дыхание, поджимаю пальцы на ногах.

Остановившись напротив моих колен, он опускается до тех пор, пока его тело не нависает надо мной, а он сам не упирается в матрас кулаками вокруг моих бедер.

— Мне… жарко… — мечусь глазами между его лицом, его подкаченным прессом и тем, что находится ниже и смотрит в потолок из под резинки его боксеров.

В мою кровь вливается неконтролируемая похоть.

Рот наполняется слюной.

— Разденем тебя? — его голос низкий и такой нежный, что я больше не боюсь ничего.

Подавшись вперед, Немцев захватывает мои губы своими, скользя по нижней языком. Вцепляюсь в его головые плечи и глухо стону ему в рот, приглашая пробраться в мой сию же секунду!

Не отпуская мой язык, берется за пуговицу на моих джинсах и расстегивает ее.

Его движения сумасшедше неторопливые!

Подстраиваюсь под Алекса и под его логику, потому что сегодня могу лишь подчиняться.

Он ухмыляется мне в губы, чиркая молнией, и выпускает меня из развртаного французского поцелуя только тогда, когда просовывает пальцы под пояс моих джинс и мягко тянет их вниз.

— Помоги мне…

Приподняв бедра, болтаю ногами, пока он стаскивает с меня джинсы. Когда голых бедер касается его взгляд, по коже проносятся мурашки.

— Не смотри на меня так… — закрываю руками лицо.

— Как? — усмехается Алекс, проводя костяшками пальцев по моей ноге.

От щиколотки к колену, и обратно.

Волоски на коже встаю дыбом.

— Как… будто два года не ел…

— Я не “ел” четыре месяца, просто ждал…

Возмущенно пихаю его ногой в бедро и обиженно говорю:

— Четыре месяца! Кто-то не “ел” еще ни разу!

— Мы это исправим, — ласкает меня его голос. — Смотри не лопни, Эйнштейн…

— Дурак, — смеюсь, снова ударяя его ногой.

Ловит мою лодыжку и дергает на себя.

Скольжу по простыне, упираясь попой в его бедра. От остроты ощущений забрасываю за голову руки, утыкаясь лицом в свое плечо.

Его щетина колет внутреннюю сторону моих икр, горячие губы скользят по коже, заставляя ее пылать. Пальцы на ногах опять поджимаются, когда я понимаю, что этот постившийся дурак задумал…

— Мамочки… — шепчу я в потолок.

— Здесь только я, — шепчет он.

— И твой… твой язык…

— Этот?

Он раздвигает мои ноги шире, втягивая в рот чувствительную кожу бедер.

— Да!

— И сейчас, м? — проводит языком у кромки моих трусиков.

— Да!

— Ты кончишь для меня? — отодвигает в сторону тонкую мокрую ткань.

— Только… с тобой… — хнычу, поджариваясь от удовольствия.

— Не упрямься… я хочу посмотреть…

Опять закрываю ладонями лицо.

— Тебе… понравилось?

— Я плакал… — бормочет. — Ты вырубилась и не сказала “спасибо”, — цокает языком и бьет им по моему пульсирующему центру.

Вцепляюсь пальцами в простынь, выгибаясь.

Тугой теплый узел стремительно закручиваться внизу живота, заставляя меня метаться под умелым ртом Алекса и бессвязно выкрикивать его имя, суча ступнями по его плечам.

Его пальцы внутри меня.

Извиваясь, стону.

— Тебе нужно кончить…— бормочет Алекс. — Иначе будет больно…

— Только с тобой! — упрямо требую я.

Привстав на руках, падает на меня и ударяет бедрами между моих. Впиваюсь пальцами в его лопатки, обвивая ногами талию. Его губы набрасываются на мои, ладонь сжимает грудь, пока его твердый член давит на мой клитрор через его трусы. Тяжесть его тела и жесткие толчки бедер заставляют кричать.

Оргазм опережает мои мысли. Не дождавшись Немцева, мечусь под ним по постели, кусая его губы и содрогаясь всем телом.

Откуда-то под моими бедрами появляется подушка. Я нахожусь на какой-то особой грани, разделяющий мой мир на «до» и «после». И когда он стягивает вниз трусы, мое возбуждение превращается в безумие.

Алекс тяжело дышит, а его член такой твердый и гладкий, что он входит в меня, даже не помогая себе руками. Медленно и осторожно, смотря мне в глаза. Упирается локтями вокруг моей головы, ловя губами слезинки, вытекающие из моих глаз.

Это больно, но я впитываю все!

Каждое ощущение.

Это больше никогда не повторится. У нас уже никогда не будет этого первого раза.

Кажется, это волнует только мою душу, потому что Алекс стонет…

— М-м-м… — падает на меня всем своим весом.

Содрогаясь с головы до ног.

Его удовольствие такое осязаемое, что я хочу вобрать его в себя до последней капли.

Не знаю, сколько времени мы лежим переплетенные и соединенные в одно целое. Тихо перешептываемся, говоря друг другу глупости и просто лениво молчим.

Алекс выскальзывает из меня и скрывается ненадолго в ванной, а потом возвращается, даже не собираясь прикрыться.

— Держись за меня…

Подхватывает меня с постели и несет в душ.

Между ног все пульсирует и неприятно саднит. Колени дрожат, и хочется немного побыть одной. Выгоняю Немцева из ванной, а когда выхожу, он сидит на полу под дверью, задумчиво глядя в окно.

Когда он уходит в себя, это всегда странно, но я давно привыкла. Иногда он может провалиться в себя на долгие минуты, не реагируя ни на что вокруг. В такие моменты я всегда ревновала его к его разуму, а сейчас я просто знаю, что мое место рядом с ним.

Усевшись рядом, устраиваюсь под боком на его плече. Касаюсь горячей кожи губами. Вдыхаю запах, который и так помню наизусть.

Он мой лучший друг, мой любимый мужчина, мой единственный мужчина… Рядом с ним я дома. И не важно, куда он попросит за собой отправиться. Уже не сомневаюсь в том, что он попросит. Его работа… не оставит выбора. И в этот момент я должна окончательно решить. Я буду идти с ним рядом, или нет.

— Если ты меня разлюбишь… — говорю сквозь слезы.

— То что? — спрашивает, откинув на стену голову и прикрыв глаза.

— То… — прижимаюсь к нему всем телом. — Катись ты к черту…

Там, за окном его квартиры, не видно ничего. Только ночь и перевернутый вверх тормашками безумный мир. Но это лучше, чем прятаться от этого мира. Лучше познавать его и брать тепло любимого мужчины. Кажется, этого чувства ничто никогда не заменит. Даже отцовская любовь.

— Зануда? — моего плеча касаются горячие губы Алекса.

Смотрю на него, подняв голову.

— С Рождеством.

Немцев внимательно шарит глазами по моему лицу так, что я вдруг начинаю волноваться, а потом… он целует меня так медленно и вдумчиво, что я опять сдаюсь.

Сердце начинает биться быстрее, потому что по безымянному пальцу моей правой руки ползет холодок.

— Алекс… — сокрушаюсь миллиметре от его губ. — Так уже никто не делает… никто не женится в… двадцать…

— Je t'aime, Adèle.

Конец

Content

Алекс и Адель. Рождество в Нью-Йорке
Мария Летова, Мария Манич

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12