Марк Мазовер

Власть над миром: История идеи

Введение

Книга мечты Филипа Рейвена

В декабре 1988 г. советский Генеральный секретарь Михаил Горбачев выступил с речью перед Генеральной Ассамблеей ООН. Объявив об одностороннем сокращении количества войск на границах СССР, он призвал к «новому мировому порядку», в котором не будет места идеологическим разногласиям[1]. Следующим летом пришла очередь президента США Джорджа Буша. Иракские вооруженные силы вторглись в Кувейт, и он в ответ заявил, что интернациональная коалиция под предводительством Америки должна изгнать их, а также предсказал что по завершении этого непростого периода… может возникнуть новый мировой порядок: новая эра, свободная от угрозы террора, с неуклонным стремлением к справедливости и безопасности для будущего мира. Эра, в которую все народы мира, Восток и Запад, Север и Юг, будут процветать и жить в гармонии. До нас сотни поколений искали путь к всеобщему миру, но тысячи войн преграждали им дорогу. Ныне на наших глазах рождается новый мир[2].

Однако то, что Горбачев и Буш воспринимали как освобождение народов, многим казалось началом всепланетной тирании. В среде христианских правых много десятилетий бродили подозрения о вмешательстве оккультных сил, управляющих судьбами мира. Теперь они всплыли на поверхность. В своем бестселлере 1991 г. «Новый мировой порядок» телевизионный проповедник Пэт Робертсон предупреждал американцев о приближающемся пришествии антихриста. Несколько лет спустя бестселлером стала серия апокалиптических триллеров, в которой антихрист предстает в облике красивого, образованного и харизматического молодого Генерального секретаря ООН. Антигерой серии Тима ЛаХэя, безжалостный румынский политик по имени Николае Карпатиа, притворяясь сторонником мира, пытается использовать ООН для установления мирового господства[3].

Для других критиков из правого крыла слова Буша стали напоминанием о давно забытом «Новом мировом порядке» Г. Уэллса – книге, опубликованной в 1940 г., в которой британский писатель призывал всерьез задуматься о том, каким станет будущее человечества после поражения нацизма. «Бесчисленное множество людей… возненавидит Новый мировой порядок… и погибнет, протестуя против него, – писал Уэллс. – Мы должны помнить о разочаровании целого поколения, а то и более, оппозиционеров». В своей президентской кампании 2000 г. кандидат от правых Пэт Бьюкенен упомянул эти слова. «Что ж, мистер Уэллс, – заявил он, – мы и есть ваша оппозиция».

Национализм Бьюкенена оказался слишком экстремальным, что подтвердили полученные им 0,4 % голосов. Однако падение рейтингов ООН и других международных организаций в глазах американской общественности и неодобрительное отношение к их финансированию в Конгрессе было очевидно. При Джордже Буше-младшем интернационализм его отца отошел в прошлое. «Мы благодарим Бога за смерть ООН», – писал неоконсерватор Ричард Перл в марте 2003 г., когда бомбы сыпались на Багдад. Падение Саддама, радостно предвкушал Перл, положит конец не только тирании, но и многим излишним ожиданиям наподобие Нового мирового порядка, которого так ждал Буш-отец. Американская военная мощь наконец сможет править миром, не оглядываясь на многосторонние интернациональные институты, которые наша же страна в свое время породила[4].

Уэллс много размышлял о мировом правительстве, и его знаменитый роман «Образ грядущего» представлял собой пространный прогноз перехода к подобному мироустройству. Он описывал десятилетний конфликт в Европе, за которым следует опустошительная эпидемия и практически полный коллапс цивилизации. Однако все заканчивалось хорошо: под диктатом англоязычной коалиции «Крылья над миром» начинается эпоха всеобщей стабильности и секуляризации. Религия устраняется – ислам без проблем, просто разрушением Мекки, иудаизм путем погромов и ассимиляции, католицизм после некоторого сопротивления. (О евангелическом христианстве Уэллс не упоминает вообще.) За 100 лет правления прекрасно организованного и стремящегося к благим целям Движения за современное государство, обладающего могуществом гораздо большим, чем у «мишурных диктатур» 1930-х гг., старые проблемы человечества решаются полностью. Мировое правление, писал Уэллс, было «очевидно единственным решением человеческих проблем, и вот оно достигло своей цели».

Разделенные шестью десятилетиями «Образ грядущего» Уэллса и «Оставленные» ЛаХэя уводят нас в противоположных направлениях. В первом катастрофа влечет за собой триумф разума через создание всемирного государства, во втором она приводит к торжеству Бога и поражению антихриста. Одна полна технократической самоуверенности, свойственной британскому имперскому модернизму начала XX в. с его убежденностью в способности правительства и государственных институтов определять проблемы и находить решения, вторая отражает тревогу за судьбу гражданских свобод, характерную для Америки конца XX в., а в Большом правительстве видит угрозу тоталитаризма. Справедливости ради следует отметить, что во времена Уэллса многие считали его идеи слишком далеко идущими – точно так же, как американцы считают слишком далеко идущими разговоры о черных вертолетах и Новом мировом порядке. Тем не менее базовая направленность этих произведений достаточно реалистична. Из эпохи веры в международные институты мы перешли в эпоху, где этой веры не осталось.

Идея о наднациональном правительстве, контролирующем человечество, – это просто экстремальный вариант широкого спектра секулярных интернационалистских утопий. Отраженная в надеждах, фантазиях и страхах, она предлагает человечеству лучшее будущее, создать которое нам вполне по силам, и обещает свободу. Моя цель в этой книге – не предложить собственную альтернативу многочисленным вариантам этой мечты, возникшим за последние два столетия, или выявить превосходство одного из них над остальными. Скорее, я хочу изучить их историческую эволюцию, показать, как некоторые из них оказывали влияние на реалии через институты, которые создавали, и понять, что осталось от них на сегодняшний день.

Это не история международных отношений в целом, хотя в качестве отправной точки я беру определенный момент в этой истории и часто возвращаюсь к международным отношениям как дисциплине. Это также не история мирового правительства как такового – подобную версию интернационализма проповедовал Г. Уэллс, – поскольку представление о едином органе, управляющем планетой, никогда не могло похвастаться большим количеством сторонников. Гораздо большее влияние имеет идея, находящаяся на другом краю спектра, – вера в то, что международная гармония означает максимальный отказ от управления и выход за рамки государства, к своего рода постполитическому слиянию. В XIX в. коммунисты, анархисты, капиталисты – сторонники свободного рынка и пацифисты стремились к этой же цели, хотя и предлагали для ее достижения совершенно разные стратегии; их влияние сказывается на судьбах человечества вплоть до наших дней. Между двумя этими полюсами – тотальным правлением и его отсутствием – находится идея срединной формы интернационализма, подъему и падению которой и посвящена моя книга, идея, торжествовавшая большую часть XX в., с ее представлениями об организованном сотрудничестве между странами, или, выражаясь техническими терминами, идея о межправительственных отношениях в противовес наднациональным институтам. Именно ее, хотя и в разном преломлении, имели в виду и Горбачев, и Буш-старший, и именно она продолжает оказывать влияние на мир сегодня.

* * *

Я начинаю с XIX в., с дипломатов европейской реставрации, создавших своего рода первую модель интернационального правительства – конклав великих держав, известный под названием Европейского Концерта. После поражения Наполеона государственные деятели проводили регулярные встречи с целью предупреждения ситуации, когда одна нация начинает доминировать на континенте и создавать революционное брожение, способное привести к войне. Однако вскоре в дело вступила логика тезиса и антитезиса. Если Концерт являлся реакцией на действия Наполеона, то интернационализм, как этот термин понимали в XIX в., был ответом Концерту. Собственно, само слово «интернационал», возникшее именно в то время, означало программу радикальных трансформаций и реформ разной степени и глубины, но объединенных верой (столь чуждой нашему времени) в то, что национализм и интернационализм, идя рука об руку, смогут сделать мир лучше и справедливей. Убежденные в том, что в их руках ключ к счастливому будущему, интернационалисты выступали как против консервативных дипломатов, которых презирали, так и против друг друга. Некоторые, например Карл Маркс, мечтали об объединении сил пролетариата; Джузеппе Мадзини, ненавидевший Маркса, надеялся, что республиканские патриоты сформируют мир наций. Протестантские евангелисты выступали за братство всех людей и призывали к всеобщему разоружению. Торговый класс и журналисты призывали к свободной торговле и развитию промышленности. Ученые придумывали новые международные языки, распространяли технические знания и вынашивали масштабные инженерные проекты, способные объединить человечество. Анархисты считали, что проблема заключалась в государстве, – они даже сформировали свой, просуществовавший очень недолго, анархистский интернационал. Юристы утверждали, что проблема в политиках, и настаивали на том, чтобы государства прекратили войны, а свои разногласия решали в арбитраже или всемирном суде. К концу века, когда даже представители европейских тайных полиций начали организовываться на международном уровне для борьбы с радикальным терроризмом, интернационализм стал той почвой, на которой многочисленные идеологии и политические группировки разного толка основывали свои надежды и опасения.

Этим процессам посвящены первые главы книги; далее я прослеживаю, что произошло, когда интернационализм стал доктриной влиятельных сторонников нового англо-американского мирового порядка. Идеи подкреплялись политическим влиянием, но предсказать, какую именно оно поддержит, было невозможно. Идеи стали кровью в жилах крупных международных организаций, таких как Лига Наций и ООН, в первую очередь потому, что они, в отличие от внутригосударственных структур, не вырастали постепенно. Они появлялись на свет одномоментно, а их акушеркой была война. Политические обозреватели периода между двумя войнами, убежденные в том, что политические институты должны расти органично, понимали, что сама природа этих организаций, искусственная и новаторская, представляла политическую проблему; однако они считали, что если Лига Наций сумела завоевать симпатии общественного мнения благодаря своим идеалам, то со временем она покорит и сердца людей, как это когда-то удалось империям. Таким образом, в «геноме» международных организаций оказалось заключено неизбежное противостояние между узкими интересами, которые великие державы рассчитывали отстаивать с их помощью, и идеалами и риторикой, складывавшимися вокруг них.

Фундаментальный вопрос, очевидный за таким стремлением к созданию международных институтов после 1918 г., заключался в том, зачем вообще организации наподобие Лиги – или Коминтерна, или, позднее, ООН – нужны великим державам. В конце концов, Гитлер ими не располагал, да и в целом отрицал идею международной организации; многие британские и американские политики были с ним в этом согласны. Историки, приветствовавшие интернационализм как постепенный подъем самосознания у мирового сообщества, не задавались этим вопросом; то же самое можно было сказать и об ученых, считавших международные организации просто прикрытием для интересов великих держав. Великие державы действительно всегда сопротивлялись ограничениям, чем бы они ни были обусловлены: членством в организации, законом или другими факторами. Тем не менее в XX в., как ни удивительно, ни в Британии, ни в Америке односторонность не одержала верх, несмотря на некоторые отступления в ее сторону. Британцы приняли интернационализм в 1918 г. как способ спасти империю; американцы – после 1945 г., чтобы построить свою. Иными словами, в долгой перспективе большинство политиков в Уайтхолле и Вашингтоне понимали, что такой новый способ применения власти дает огромные преимущества. Это в особенности касается американцев, чье стремление формировать новую структуру международных отношений значительно превосходило стремление их британских наставников. Участие в данном процессе сделало глобализм приемлемым для американского общественного мнения, всегда с подозрением относившегося к остальному миру. Одновременно с этим лидерство некой международной организации означало для США лишь минимальные риски ограничений, поскольку американцам всегда удавалось сочетать универсализм с исключительностью и писать правила так, чтобы они соответствовали американским интересам, а в противном случае на Америку не распространялись. Поскольку прочие страны желали участия США практически на любых условиях, такие двойные стандарты воспринимались терпимо.

После создания ООН и ее агентств американская политика приобрела легитимность, а ее распространение по миру США практически ничего не стоило. От них потребовались разве что некоторые инвестиции политических капиталов; организация контроля за международными органами и их персоналом поэтому стала – и остается – жизненно важным политическим вопросом. Когда были обнародованы сведения о том, что японский дипломат Юкия Амано в 2009 г. в конфиденциальной беседе заверил представителя США в том, что «он полностью на стороне США по всем стратегическим позициям» – Амано на тот момент являлся кандидатом на пост генерального директора Международного агентства по атомной энергии, – удивление вызвала разве что их огласка, но никак не содержание[5]. Однако вашингтонских политиков нельзя считать лицемерами, использующими интернационализм исключительно как прикрытие для американских интересов. Напротив, откровенность была главным смазочным веществом всего этого механизма, который не смог бы функционировать без глубокой убежденности в том, что ценности американского либерализма совпадают с общемировыми.

Точно так же отнюдь не все страны покорно согласились с желаниями американцев: многосторонние институты, как показывает история большинства из них, нелегко поддаются контролю со стороны одного государства. Недостаток покорности всегда был самым убедительным возражением против них и в пользу односторонности; он же стал главной причиной отчуждения Америки от ООН в 1970-х гг. и последующего ее разворота к Всемирному банку, Генеральному соглашению по тарифам и торговле и МВФ. Тем не менее в целом удивительно быстрое распространение американского влияния по всему миру после 1945 г. было бы невозможно без помощи и прикрытия целого спектра международных институтов, возникших в тот период. Они сыграли относительно небольшую роль в решающий момент борьбы за Европу в ходе холодной войны – между 1946 и 1949 гг., – однако их значение стало очевидно, когда борьба против коммунизма обрела глобальные масштабы. В особенности это можно сказать о двух периодах: 1950–1960-х гг., когда остро встала тема развития, и 1980–1990-х гг., с их неолиберальной экономикой (тогда США использовали международные организации для утверждения своих глобальных амбиций, простиравшихся далеко за пределы традиционных опасений за национальную безопасность, характерных для любой крупной страны в период радикальных социальных трансформаций). Описывая эти события, я постарался избежать сползания в историю международных институтов, неизбежно подразумевающую скучные описания бюрократических баталий и бесконечно множащихся комитетов и агентств. Историки зачастую путают слова, планы и намерения с реальными действиями. Я же постарался связать возникновение международных институтов с реалиями баланса сил и продемонстрировать, как доминирующие государства XX в. встали на путь международного сотрудничества и что это означало для них и для всех остальных. Сегодня мировая политика стала более разнообразной и всеохватывающей, чем была когда-либо, и любой, кто пытается в ней разобраться, быстро теряется в путанице невнятных терминов, скрывающихся в бюрократическом тумане. В мире есть военные альянсы (например, НАТО или ЗЕС), межправительственные организации классического типа, от ООН до специальных агентств, таких как МОТ, ИКАО, Международный уголовный суд, Всемирная организация здравоохранения и Генеральное соглашение по таможенным тарифам и торговле, региональные органы (Совет Европы, Еврокомиссия, Организации Американских и Африканских стран), постимперские клубы, такие как британское Содружество или Международная организация сотрудничества франкоязычных стран мира, псевдополитические объединения наподобие Европейского союза и регулярные конференции саммитов, например Большой двадцатки. Нельзя также игнорировать огромное количество неправительственных организаций различного толка, многие из которых ныне играют более или менее официальную роль в формировании мировой политики.

Политическая картина, и без того на редкость запутанная, вот-вот усложнится еще больше. Технические инновации изменяют жизненно важные сферы международного сотрудничества, в частности способы функционирования рынков или ведения войн. В более фундаментальном смысле эпоха западного доминирования в международной сфере быстро близится к концу, а ей на смену приходит гораздо более сложный глобальный баланс сил. По мере того как новые государства, такие как Бразилия, Индия, Индонезия и Китай, получают все больше власти и влияния, история, которую я здесь излагаю, постепенно переосмысливается с точки зрения Второго и Третьего мира. Я предпочел сосредоточиться на европейских и американских действующих лицах, которые были в первую очередь ответственны за создание институционного и концептуального аппарата интернационализма. В момент обострения споров о целях и долговечности наших международных институтов лучшее понимание того, как мы пришли к такой ситуации, может быть весьма полезно. Сегодня даже язык, который мы используем, говоря о положении в мире, отражает путаницу в наших мыслях и намерениях. Что такое «правление»? Что представляет из себя «гражданское общество»? Существуют ли в действительности неправительственные организации? История развития идеи о мировом правлении если и не дает ответов на эти вопросы, то, по крайней мере, указывает на некоторые опорные пункты.

* * *

Эта книга во многом является продуктом Колумбийского университета. Уже благодаря своему расположению он прекрасно отражает отношения между интернациональными институтами и национальной властью; ни в одном другом месте мне не удалось бы получить столько помощи и поддержки от коллег и студентов, обладающих огромными знаниями в данной области. В первую очередь я хочу поблагодарить тех, кто полностью прочел рукопись, за их щедрую помощь: это Майкл Алацевич, Мэтью Коннели, Маруа Элшакри, Николя Гуиот, Даниель Иммервар, Мартти Коскенниеми, Томас Мини, Сэмюел Мойн, Андерс Стефансон и Стивен Вертхайм. Я также очень много узнал от Алана Бринкли (вместе с которым прочел очень увлекательный курс лекций), Деборы Коэн, Вики де Грациа, Дика Диркса, Кэрол Глюк, Жана-Мари Гехенно, Айры Катцнельсона, Грега Манна, Энди Нэйтана, Сьюзан Педерсен, Рианнона Стивенса и Фрица Стерна. Студенты, которым я признателен за исследования в данной области и за познавательные беседы: Дав Фридман, Эйми Дженелл, Майра Сигельберг и Наташа Уитли. Отдельно я благодарю Стивена Вертхайма не только за суровую критику, но и за беседы, которые начались с того самого дня, когда он пришел в наш отдел, чтобы посмотреть, понравится ли ему там, и которые, я надеюсь, будут продолжаться еще долго после того, как он закончит работу над диссертацией. За помощь в различных аспектах работы над данным проектом я благодарю Элию Армстронг, Дункана Белла, Эйла Бенвенисте, Ману Бхагавана, Фергюса Бремнера, Кристину Бернетт, Брюса Бернсайда, Бенджамина Котса, Сола Дубоу, Майкла Дойла, Яна Эккеля, Эдхейма Элдема, Франсуа Фюрстенберга, Мориса Фрейзера, Пола Гудмена, Майкла Гордина, Грега Грендина, Сесилию Гевару, Уильяма Хагена, Дэвида Кеннеди, Томаса Келли, Джона Келли, Дэниела Лака, Питера Мандлера, Петроса Мавроидиса, Джин Морфилд, Хозе Мойя, Тимоти Нанена, Дэна Плеша, Сильвио Понса, Гвен Робинсон, Карне Росса, Стива Шапина, Брендана Симмза, Брэдли Симпсона, Фрица Стерна, Джиллиан Тетт, Николаса Теокаракиса, Джона Томпсона, Яниса Варуфакиса, Джозефа Вейлера и Джона Уитта. За возможность опробовать аргументы из этой книги на разных аудиториях я признателен Гельмуту Бергхоффу, Халилу Берктау, Джиму Чендлеру, Джону Котсуорту, Джонатану Холлу, Стефану-Людвигу Хоффману, Клаудии Кунц, Томасу Лакеру, Джиму Ленингу, Джону МакГоуэну, Джиан Пракаш, Бригитте ван Рейнберг, Дэвиду Пристленду, Сьюзан Саттон и Адаму Тузу. Я выражаю неизменную глубочайшую признательность за критику, терпение и одобрение моим издателям Скотту Мойерсу и Саймону Уиндеру. Я благодарен за поддержку лучшему из агентов Эндрю Уайли. Когда я только начинал писать эту книгу, скончался мой отец, поэтому работа стала для меня способом переосмыслить достижения и взгляды его поколения: я должен признать, что отец оказал на меня глубокое влияние, а маму я благодарю за постоянное ободрение. Я бесконечно обязан Маруэ Элшакри: эту книгу я с любовью посвящаю ей и двоим нашим детям, Сельме и Джеду.

Канал-Хаус, Григгстаун

15 апреля 2012 г.

Часть I

Эра интернационализма

Глава 1

Под знаком Интернационала

Основным вопросом нашей эры является сосуществование ведущих рас или наций, объединенных общими международными законами, религией и цивилизацией, но все-таки отдельных друг от друга.

Фрэнсис Либер (1867)[6]

Идея космической гармонии имеет долгую историю. По словам пророка Исаии, Бог должен наслать катастрофу на все народы мира, прежде чем сотворить «новое небо и новую землю», где «волк и ягненок будут пастись вместе». Римский imperium предполагал объединение цивилизованного мира под общей системой законов. И христианство, и ислам стремились утвердить всеобщую власть Бога на земле; средневековое папство и Оттоманская империя формулировали свою задачу в тех же терминах. «На небесах планеты и Земля, – объявляет Улисс в «Троиле и Крессиде» Шекспира, – законы подчиненья соблюдают, имеют центр, и ранг, и старшинство» (Полное собрание сочинений: в 8 т. / пер. Т. Гнедич. М.: Искусство, 1959. Т. 5).

Однако возникновение идеи о том, что правители мира формируют своего рода интернациональное сообщество, более современна, а возникла она из недовольства идеей мировой империи.

«Большинство из нас испытывает страх перед понятием Всемирной империи, – писал Эразм Роттердамский. – Объединенная империя была бы хороша, будь у нас правитель, созданный по образу и подобию Божьему, однако человек таков, каков он есть, поэтому безопаснее иметь королевства с умеренной властью, объединенные в христианскую лигу». Макиавелли утверждал, что разнообразие европейских государств само по себе обеспечивает гражданские добродетели. Вот от чего мы отталкиваемся, изучая особенности европейского развития, в котором значительную роль сыграла постепенная политическая дезинтеграция христианства, заложившая основы для современного интернационализма. С интеллектуальной точки зрения от идеи правил, которым подчиняется интернациональное сообщество королей и принцев, мы пришли к постмонархическому видению мира, состоящего из разных народов, интернациональному сообществу[7].

Что, спрашивали ранние теоретики политики, может объединить между собой правителей разных государств, если не страх перед Богом? Главной характеристикой международной политики была и остается анархия – отсутствие единой власти, способной призвать членов сообщества к подчинению, которого они сами ждут от своих субъектов. Томас Гоббс описывал отсутствие единого правителя в пессимистических тонах, считая его источником бесконечных распрей, однако другие относились к этому факту более хладнокровно. Разве природа, как учили Аристотель и Августин, не имеет собственных законов? В XVI и XVII вв. возникла идея законов наций, основанных на естественном праве; к XVIII в. теоретики мира уже предлагали конфедеративные схемы, основанные на уважении прав, зафиксированных в договорах, и равенстве всех членов сообщества. Утверждая вслед за Макиавелли, что гетерогенность Европы является ее сильной, а отнюдь не слабой стороной, интеллектуалы Просвещения, такие как Монтескье, Гиббон и Юм, противопоставляли предполагаемую стагнацию деспотических азиатских империй жизнеспособности континента, чьи многочисленные государства обменивались между собой товарами и идеями. Торговля – залог мира, утверждали они, равно как и баланс власти, создаваемый правлением конкурирующих суверенов. В то время как ранние авторы считали объединение необходимым для восстановления после раскола христианства, философы принимали существование политических различий и столкновение конкурирующих интересов: все они должны были разрешиться через некую космическую гармонию, а соперничество считалось благотворным, поскольку влекло за собой инновации и вело к прогрессу. Раз уж конфликт являлся неотъемлемой составляющей взаимодействия наций, большинство теоретиков Просвещения не считали его отрицательным фактором[8].

Критики провозглашали эти рассуждения слишком оптимистичными и обвиняли сторонников баланса политических сил в излишней рационализации и неверном отношении к изменениям. Руссо утверждал, что только жесткая конфедерация гарантирует выполнение социальных обязательств, но поскольку она не может существовать в масштабах, превышающих Швейцарскую республику, то Европе следует стремиться к разъединению. Томас Пейн считал европейский континент «слишком густо заполненным разными королевствами, чтобы долго пребывать в мире» и выдвигал аргумент об Америке, которую считал «спасением человечества» от тирании и угнетения. Французская революция усилила интенсивность подобных нападок. Для идеологов революции баланс власти, существовавший при старом режиме, был разрушен, и наполеоновская Франция являлась на самом деле «другом человечества», направляющим Европу на новые рельсы[9]. По мнению противников революции, Наполеон, напротив, угрожал Европе установлением новой версии ненавистной мировой монархии. На эту тему шли ожесточенные дебаты, в которые постепенно оказались вовлечены все главные интеллектуалы своего времени: на первый взгляд, речь шла о Европе, но фактически споры велись о природе международной политики в целом. В них можно проследить не только зарождение идеи «интернациональности» как отдельной сферы политической жизни со своими правилами, нормами и институтами, но, наряду с ней, идеи о том, что эта сфера политики является в определенном смысле управляемой, и управляемой не Богом, не природой или здравым смыслом, а людьми. Таким образом, в начале XIX в. возник интернациональный дискурс, который за один век превратился из дискурса о Европе в дискурс обо всем мире, пройдя путь от радикальной критики Концерта и его сторонников до взгляда на будущее и политику, охватывающего весь политический спектр.

* * *

Задолго до опубликования ставшего классическим труда о вечном мире в 1795 г. философ Иммануил Кант уже вступал в споры со своим сувереном, прусским королем Фридрихом Вильгельмом II, по вопросам религии, и фактически большинство философских трудов Канта не было напрямую связано с политикой. Однако затем произошла Французская революция, а вскоре после этого Королевство Польша, некогда одно из крупнейших государств Европы, исчезло с карты, разобранное по частям своими соседями. Эти угрожающие события указывали на то, что теоретики естественного права XVIII в. были чересчур оптимистичны в своих оценках мирной природы европейской цивилизации. Вот на каком фоне Кант начал писать свое знаменитое исследование о пути к вечному миру – труд, который до сих пор продолжает оказывать влияние на новые поколения мыслителей, рассуждающих о правлении.

В начале 1990-х гг. аргументы Канта перефразировал один из американских политических теоретиков, выступающих за активную иностранную политику, которая якобы должна поддерживать и распространять демократию по всей планете под именем мира. Однако этот Кант эпохи конца холодной войны сильно отклонился от оригинала времен Просвещения, который вовсе не превозносил демократию и не верил в то, что подобные вещи можно насаждать через политику, и уж точно не делил мир на либеральные и нелиберальные государства. Настоящая точка зрения Канта, зафиксированная в классической традиции, заключалась в том, что республики – а не демократии – ведут к миру, поскольку основную роль в этом процессе играет эффективное разделение власти. Фактически, как многие классические либералы, он рассматривал демократии просто как государства с правлением большинства, которое без эффективного разделения власти может скатиться в деспотизм. По мнению Канта, причина того, что республики стремятся к миру, заключается в том, что за них придется сражаться их собственным гражданам, а не наемникам. Демократия, опирающаяся на профессиональную армию, вряд ли внушила бы ему доверие.

Не менее едкой для современного восприятия кажется и крайняя враждебность Канта к международным законоведам, которую он объясняет своим убеждением в том, что они выступают, в первую очередь апологетами власти, а потому нисколько не способствуют установлению мира. Фактически они препятствуют ему, заботясь лишь о временном сдерживании враждебности:

Собственно говоря, понятие международного права как права на войну нельзя мыслить… если только не понимать под ним следующее: вполне справедливо, что настроенные таким образом люди истребляют друг друга и, следовательно, находят вечный мир в глубокой могиле, скрывающей все ужасы насилия вместе с их виновниками. В соответствии с разумом в отношениях государств между собой не может быть никакого другого способа выйти из свободного от закона состояния постоянной войны, кроме как отречься подобно отдельным людям от своей дикой (не основанной на законе) свободы, приспособиться к публичным принудительным законам и образовать таким путем (разумеется, постоянно расширяющееся) государство народов, которое в конце концов охватит все народы земли. Но, исходя из своего понятия международного права, они решительно не хотят этого, отвергая тем самым in hypothesi то, что верно in thesi. Вот почему не положительная идея мировой республики, а (чтобы не все было потеряно) лишь негативный суррогат союза, отвергающего войны, существующего и постоянно расширяющегося, может сдержать поток враждебных праву и человеку склонностей при сохранении, однако, постоянной опасности их проявления[10].

Кант, таким образом, утверждает, что государства, ограниченные законом, направленным на предотвращение войн, не могут заменить всеобщего порядка, который, по его мнению, возникает постепенно и неизбежно, по мере того как государства становятся федеративными и приглашают других присоединяться к ним. Он не указывает механизма, с помощью которого так должно происходить; в то время еще не было популярно теоретизирование по проблемам организации. Однако коммерция, в которую так верили многие другие, явно не является для него подобным механизмом, так как Кант не считает ее цивилизованной: он достаточно мрачно оценивает европейскую торговлю и ее влияние на остальной мир, а представителей торговли критикует за «несправедливость, каковую они демонстрируют в отношении земель и людей, которые посещают (что приравнивается к их покорению)». В целом Кант был убежден, что движение к «мировой республике» будет неизбежно усиливаться и процветать в основном потому, что люди по всей земле обладают здравым смыслом и постепенно должны понять, что это в их интересах. Таким образом, в его труде мы находим не прославление мира, состоящего из демократических народов, о котором говорит президент Буш, не хвалебную песнь свободной торговле, как у сторонников глобализации, а критику европейской государственной системы в том виде, в каком она существовала в конце XVIII в., в сочетании с тем, что впоследствии превратится в идею эволюционного пути развития человечества, где залогом мира являются разум и свобода. Идеалист, утверждавший, что прогресс на этом пути зависит от распространения идей, Кант был одновременно рационалистом в своей уверенности, что человечество не только обладает разумом, но и сможет им руководствоваться.

Многим другим мыслителям революционной эры эти утверждения уже казались устаревшими. Вере Канта в разум они противопоставляли важность чувств и ощущений, предпочитая идею европейского единства и натужный патриотизм. Англоирландский парламентарий Эдмунд Берк обвинял Французскую революцию за «жестокое разрушение европейского сообщества», основывавшегося, по его мнению, не на разуме, а скорее на чувстве преданности, которое старинные институты монархии и церкви вызывали у своих верных подданных и последователей. Революция, по его словам, стала «схизмой для всего человечества»; уклад, привычка и чувство – основной строительный материал социальной жизни – оказались под угрозой из-за этого взрыва варварских страстей. Критика революции в варианте Берка превращалась не в напоминание о системе независимых суверенов с якобы присущим ей балансом и стабильностью, а в вымышленный, но оттого не менее привлекательный романтический образ сообщества европейских стран, объединенных общими чувствами и стремлениями. Молодой германский мистик Новалис развил эту идею еще дальше. В тексте, написанном в 1799 г., он утверждал, что Европа нуждается в возрождении древней этики, когда она считалась «одним миролюбивым обществом», когда «один общий интерес объединял даже самые далекие провинции этой огромной духовной империи». По мнению Новалиса, Европа должна была отвернуться от философии и Просвещения, вернуться в Средневековье, к поэзии и духовности, к «более точному знанию религии». Языком, полным мистики и аллюзий, он утверждал, что попытки установления мира интеллектуальным путем обречены на провал. «Невозможно, чтобы мировые державы пришли к равновесию между собой. Всеобщий мир – это лишь иллюзия, только временное затишье. С точки зрения правительств, да и по всеобщему мнению, единство недостижимо». У Новалиса и революционеры, и их оппоненты «имеют важные и необходимые требования и должны их отстаивать, движимые духом мира и человечества». Примирить их может только вера. «Где же та старая добрая вера во власть Бога на земле, который единственный может даровать спасение?»

Человек, впервые использовавший термин «интернациональный», английский философ Джереми Бентам, не был склонен к подобным отсылкам в прошлое, упору на веру, Бога и христианство. Неудивительно для политика, ставшего почетным членом Французской Национальной Ассамблеи на рассвете террора, Бентам не поддерживал консерватизма Берка и антиреволюционной сентиментальности и уж точно не сводил общемировые проблемы к вопросу европейского единства. В процессе перехода от поддержки революции в ее ранние годы к резкой критике ее произвола он сформировал философию административной рациональности – одновременно радикальной и антиреволюционной, – оказавшей огромное влияние на следующие несколько десятилетий[11]. Бентам выступал за превосходство разума и здравого смысла, за сведение философии и метафизики к вопросам восприятия и количественному анализу. Главное же, он стремился поставить закон на новое и более прочное основание, так как считал его основным фундаментом для управления.

Термин «интернациональный» он придумал, будучи не удовлетворен идеями одного из своих оксфордских профессоров, знаменитого британского юриста Уильяма Блэкстона, чьи «Комментарии к английским законам» стали стандартной работой, которая, по словам историка, придавала общему праву «хотя бы видимость респектабельности»[12]. Бентам мало занимался общим правом, которое считал несистематизированной путаницей. В неопубликованной рукописи, относящейся примерно к 1775 г., он критиковал Блэкстона за чрезмерную самоуверенность в вопросах «законов наций», как будто тот знал, откуда они происходили. Возможно, из «нашего старого друга», естественного права, к которому Бентам – как Кант – относился разве что чуть лучше, чем к полному отсутствию каких-либо законов. А может, из существующих договоров и дипломатических соглашений, которые также не имели никакого отношения к закону. Именно эта интеллектуальная неудовлетворенность и заставила Бентама в своей влиятельной работе «Введение в основания нравственности и законодательства» использовать термин «интернациональный», познакомив с ним читателя в первый раз.

Закон в этом труде сочетался с философией в новой теории правления. Убежденный в том, что рационализация в английском безнадежно дезорганизованном управлении должна начаться с чистки законодательства и что для этого потребуется законотворчество на основании выверенных и точных философских основ, Бентам начинает свое «Введение…» со знаменитого принципа утилитаризма. Человечество управляется болью и удовольствием, а утилитарность состоит в максимизации последнего и минимизации первого. И первое, и второе поддаются количественному анализу как для индивидуума, так и – что особенно важно в политике – для коллектива. Далее он переходит к классификации законодательства, с которым сталкиваются политики: по Бентаму, существует две разновидности искусства управления – администрирование и законотворчество, – из которых последнее более важно для философа, так как касается вопросов постоянного свойства, в то время как администрирование занимается вопросами текущими. Обсуждая категории закона, Бентам вводит новое различие между «внутренней» (internal, англ.) и «интернациональной» юриспруденцией. Сразу признавая, что читателей может отпугнуть это новое слово, он пишет в примечании:

Слово интернациональный, следует признать, является новым, хотя, как я надеюсь, оно достаточно доступно для понимания. Оно предназначено отражать в основном ту ветвь закона, которая ныне подразумевается под термином закон наций; термином настолько невнятным, что, если бы не привычка, его скорее понимали бы как внутреннюю юриспруденцию каждой страны[13].

В исходном контексте Бентам просто хотел прояснить техническую сторону вопроса, поскольку считал термин «закон наций» слишком невнятным: по его мнению, необходимо было провести четкое различие между законодательством внутри государства и законодательством между государствами, а также между правовыми спорами, касающимися индивидуумов (например, по контрактам), и спорами, касающимися суверенов государств. Он оставил на тот момент открытым вопрос о том, следует ли рассматривать «взаимные транзакции между суверенами» – иными словами, интернациональное право – вообще как форму права. Его ученик Джон Остин был, пожалуй, самым знаменитым сторонником идеи о том, что международное право – это не более чем благие намерения и слова, замаскированные под их личиной.

Сам Бентам с ним не соглашался и развивал свой аргумент об утилитарности до следующего заключения: «Исход, который незаинтересованный законовед в сфере интернационального закона предложил бы для себя, будет… самым великим счастьем для всех наций, взятых вместе». Новый корпус закона должны были, таким образом, разрабатывать люди, чья справедливость распространялась бы на всех в мире. «Если гражданин мира, – писал он, – должен подготовить универсальный интернациональный кодекс, то какую цель ему следует ставить перед собой? Всеобщая и равная польза для всех наций – вот какова должна быть его задача и его обязанность». Такова была глобальная установка, которая, будь она выполнима, позволила бы представителям общественных наук с мышлением всепланетного охвата создать общий кодекс с учетом культурных, географических, метеорологических и множества прочих особенностей каждой страны.

Идея об интернациональном кодексе законов влекла за собой институциональные сложности, а также необходимость создания интернационального суда, способного проводить в жизнь решения, которые вели бы к миру путем справедливого разрешения споров между нациями (в общих чертах эта схема описана в его «Плане всеобщего и вечного мира»). Постоянно смешивая откровенно фантастические проекты с практическими, Бентам расценивал кодификацию (еще один придуманный им термин) как важный этап на пути ко всеобщему миру через интернациональное законодательство. «Совершенствование всех возможных законов» должно было стать со временем одной из ведущих тенденций в интернациональной мысли[14].

Примерно 40 лет спустя после выхода «Введения…» Бентам опубликовал новое издание своего классического труда. На этот раз он с большим удовлетворением отмечал, что его неологизм прочно вошел в современный лексикон. «Что касается слова интернациональный из этого труда, – писал он в 1823 г., – оно укоренилось в языке, свидетельством чему газеты и журналы». К этому времени сторонники Бентама активно пропагандировали его идеи: они предлагали планы модернизации недавно ставших независимыми Греции и Египта, а в некоторых южно-американских странах борьба между его последователями и оппонентами стала отражением более глобальных конфликтов, касающихся конституции и образования. К середине века возникло понятие «интернационализм» – радикальный проект, тесно связанный с развитием профессий и буржуазии, производства и торговли, а также с их идеологическим выражением в форме новых мощных социальных философий, впервые появившихся в период постнаполеоновской Реставрации. Вкратце, интернационализм предполагал критику старого порядка и утверждение, что мира можно достичь только через продуманные вмешательства, когда государства и общества управляются группами, ранее считавшимися маргинальными.

Таким образом, интернационализм существовал в тесных, но непростых отношениях с феноменом расширяющейся политической репрезентативности и ее прислужницы, растущей влиятельности общественного мнения. В год встречи Венского конгресса знаменитый политический хамелеон аббат де Прадт разоблачил своего императора как человека, который, по его словам, покрыл Европу «развалинами и памятниками»: он призывал победителей усмирить свой «военный дух» и вернуть Европу в «гражданское состояние». Далее он говорил, что для этого от них потребуется признать подъем новой власти под названием «общественное мнение», а вместе с ним и цивилизации. Именно цивилизация, это «божество», по словам де Прадта, должна была лишить деспотов власти, вдохнуть жизнь в идеи гуманности и предать презрению войну. Однако цивилизация была неотделима от новой политики: «Национальность, правда, публичность – вот три флага, под которыми мир двинется в будущее… У народа теперь есть знания о его правах и о его достоинстве». Диктатор, свергнутый одной лишь силой общественного мнения, – вот насколько многообещающим виделось аббату будущее[15].

Доминик Жорж Фредерик дю Фур де Прадт – в разные времена преданный монархист, генерал времен революции, епископ Пуатье при Наполеоне, посланник по делам Ватикана и, наконец, посол в Варшаве – был, пожалуй, не в лучшем положении для распространения подобных идей. Однако он прекрасно ориентировался в настроениях, царивших в Европе (кульминацией его политической карьеры стало избрание на пост либерального депутата во Франции периода Реставрации), а идея власти общественного мнения пользовалась популярностью, так как критиковала не только наполеоновский деспотизм, но одновременно и Европейский Концерт, нанесший ему поражение, с его въевшимся консерватизмом. Державы могли попытаться использовать свои конгрессы для того, чтобы чинить препоны «потоку новых идей», писала «Литерари Газет» в 1823 г., но сила общественного мнения гарантировала им провал. Принцип «ассоциации» политические теоретики признавали движущей силой современности, и даже конференции и конгрессы, которые европейские монархи превратили в механизм управления делами континента, теперь захватывались их оппонентами и превращались в форумы для открытой демократической политики. Вскоре уже казалось, что даже самые неподходящие личности тут и там созывают съезды и образуют ассоциации. К 1848 г. европейские монархи прекратили контролировать это направление политики, столкнувшись лицом к лицу с угрозой, которую представлял для них «народ». По словам Фридриха-Августа II Саксонского из письма к королю Пруссии, «против конгрессов королей уже давно существует величайшая предубежденность. Народ может с легкостью расценить их как заговор»[16]. Теория заговора Меттерниха также обращалась против них: теперь короли боялись разоблачения, а неподконтрольная им пресса обладала властью влиять на политику. Интернационализм, в его современном смысле движение сотрудничества между нациями и народами, постепенно сдвигался из сферы маргинальных идей к мейнстриму, а монархия была вынуждена приспосабливаться к эпохе широкого электората и парламентской власти.

* * *

Примечательная книга, вышедшая в Париже через два года после смерти Бентама (и сразу после плавания первого парохода через Атлантику), демонстрировала растущее влияние интернационализма (и Бентама) на умы европейцев. Вышедший в 1834 г. «Роман о будущем» Феликса Бодена дал новый толчок и до того очень популярному жанру[17]. Действие развивается в некий не указанный точно период XX в. и перемещается между Северной Африкой – в год выхода книги Франция аннексировала Алжир – и городом Центрополисом в центральноамериканской республике Бентамия, где проходят ежегодные дебаты всемирного Универсального конгресса. Этот постоянно перемещающийся мировой парламент (бывают годы, когда он встречается, например, в воздухе или на море) объединяет разные нации и государства, а участвуют в нем «величайшие и наиболее выдающиеся интеллектуалы, промышленники и политики всего мира».

Боден обильно наводняет страницы книги приметами футуристического жанра: там встречаются летающие машины, провокационные предсказания ведущей роли женщин в политике, падение Российской и Оттоманской империй, возникновение новой Вавилонской империи и Иудейского царства. Однако подлинной инновацией является его попытка описать триумф правления представителей на глобальном уровне. В этом смысле Боден – настоящий последователь Бентама и стремится (о чем говорит открыто) использовать нарратив, чтобы влиять на воображение и подстегивать «прогресс человечества» эффективнее, чем «даже наилучшее изложение теоретических систем».

Насколько далеко продвинулась интеллектуальная жизнь со времен Просвещения, становится ясно, если сравнить эту книгу с другой классикой утопизма, «Год 2440» французского драматурга Луи-Себастьена Мерсье, опубликованной в 1771 г. У Мерсье мир достигается путем роспуска армий, рабов, священников и отмены налогов, однако действие происходит в Париже, в условиях просвещенной монархии, в контексте идеализированного города-государства. Политическая проблема и мечта об интернационализме как таковом у Мерсье не существует, в отличие от Бодена. Таким образом, в период между 1770-ми и 1830-ми стало возможным, на фоне Французской революции и Европейского Концерта, представить альтернативную интернациональную политику, которая признавала бы разницу между народами, убеждениями и формами правления, одновременно примиряя их под знаменами цивилизации[18]. Такая идея была новой. Она была связана с чем-то более широким, поскольку книга Бодена предполагает, что интернационализм следует рассматривать в контексте быстро растущего аппетита общества, касательно идей о будущем в целом. «На разведку в будущее!» – призывал французский ученый Франсуа Доминик Араго в 1839 г., за десятилетие до того как занять один из лидирующих постов в революционном правительстве 1848 г. Историки заокеанского переселения европейцев не так давно стали полемизировать о том, что так называемый менталитет приграничья следует воспринимать более серьезно, как своего рода ставку на будущее, которая довольно быстро оправдалась в XIX в. в ответ на сжатие времени и пространства, в момент, когда перемены стали происходить головокружительными темпами. Такое «мышление, направленное в будущее» коснулось и капитализма, и колониализма. Оно проявлялось в спекулятивных лихорадках и захвате земель, переживало неизбежные конфликты, провалы и разочарования, но находило подтверждение в быстро растущих городах, новых трансконтинентальных средствах сообщения и технологических новинках. Мечты о будущем увлекали тысячи европейцев в Техас и Калифорнию, на нагорья Южной Африки и Гран-Чако[19].

Эра усиленной миграции дала почву для культуры, особенно чувствительной к идее единого мира; общество демонстрировало постоянно растущий аппетит к новым знаниям о трансконтинентальных путешествиях. Именно в это время возникла география, обильно финансируемая государством, – наука, напоминающая двуликого Януса, необходимая для военных походов и разведки, с одной стороны, и пропагандирующая представления о всемирной гармонии – с другой. В этот период вышло множество трудов по мировой географии, начали печататься ставшие бестселлерами иллюстрированные периодические издания, такие как французский «Ле тур дю монд», создавались ассоциации, как, например, Национальное географическое общество, основанное в Космос-Клубе в Вашингтоне группой американских исследователей, ученых и богатых любителей заморских приключений; в 1888 г. Общество начало выпускать собственный журнал, ставший одним из важнейших источников «распространения географических знаний». С целью точного картографирования мира была создана Международная геодезическая ассоциация, и ее научные изыскания, как и результаты других бесчисленных экспедиций, общественных и частных, серьезно изменили представления людей об окружающем мире. Достижения географии расценивались как предмет гордости большинством мыслителей, от Хэлфорда Маккиндера, основателя возникшей в XX в. геополитики, и немца Фридриха Ратцеля, с его роскошно иллюстрированной трехтомной «Историей человечества», до великих анархистов, в частности Элизе Реклю и Петра Кропоткина, представителей левого крыла, для которых национализм был географической ошибкой, а география – способом продемонстрировать человечеству разные племена, входящие в него. Карты висели на стенах школ, миниатюрные глобусы стояли в жилищах представителей среднего класса, газеты писали о путешествиях миссионеров или военных в сердце Африки, и все это стало весомым вкладом в сформировавшееся в XIX в. стремление оформить представления о политике будущего в глобальных терминах. Это был период «драки за Африку», плакатов «За Величайшую Британию», которая должна была объединить разные страны в рамках одного государства, и даже планов создания всемирной федерации с целью расширить процесс политического объединения[20].

Наука служила мощным двигателем для процесса развития[21]. В своей речи, обращенной к сотрудникам нового Института электрической инженерии в 1889 г., британский премьер-министр лорд Солсбери превозносил телеграф, который, по его словам, «объединил все человечество на одном гигантском пространстве, где все могут видеть, что делается вокруг, и слышать, что говорится, а также судить о любой политике в тот самый момент, когда события имеют место быть»[22]. Осознание мира как взаимосвязанного целого было неотделимо от пароходов, железных дорог, телеграфа и воздушных средств сообщения – от ощущения жизни в эпоху беспрецедентных технологических достижений. Жюль Верн прославился как мастер «фантастических путешествий»: в его романах путешествия с помощью машин, будь то субмарина или воздушный шар (в то время самый любимый аппарат фантастов), уничтожали расстояния и указывали на потенциал науки и ее перспективы для преображения цивилизации. Как подтверждали романы Верна, наука, объединенная с литературой, стала популярнейшим средством для отражения интернационалистских представлений об объединенном человечестве. Футуристические романы были уже не просто культурной пеной, сигнализирующей о более глубоких социально-экономических подвижках. Они, как утверждал Г. Уэллс, говоря о тенденции критиковать эти романы за «псевдонаучное фантазирование», лучше произведений любого другого жанра отражали «новую систему идей». А главной из них было убеждение в том, что достаточно сосредоточенное и прицельное внимание к будущему позволит человечеству стряхнуть с себя предрассудки и штампы прошлого. «Дайте нам умереть спокойно под сенью объединенного человечества и религии будущего», – писал в 1890 г. французский философ Эрнест Ренан. Несколько лет спустя французский социолог Габриель Тард предложил обратный детерминизм, в котором события определялись будущим, а не прошлым, и оформил свои представления о будущей всемирной конфедерации во «Фрагменте истории будущего» 1896 г.[23]

К концу века широко популярная и продолжающая набирать силу футуристская литература создала целый калейдоскоп разнообразных интернационалистских прогнозов, большинство из которых было посвящено грядущей войне в Европе и миру, который должен был установиться после нее. Когда Концерт распался на конкурирующие системы альянсов, а правительства подняли налоги, чтобы оплачивать армии, вооруженные оружием невиданной доселе разрушительной силы, фантасты принялись описывать последствия будущей войны в еще больших деталях, чем ранее.

К таким авторам относился в том числе английский журналист Джордж Гриффит, социалист, оказавший влияние на молодого Г. Уэллса. Демонстрируя тесную связь между фантастикой и технологиями, его сын Алан стал инженером и создателем турбодвигателя Эйвон для роллс-ройса. Сам Гриффит не только установил рекорд, совершив кругосветное путешествие, но и написал рассказ «Ангел революции», ставший настоящей сенсацией в 1892 г., в период расцвета общего увлечения анархистским террором. Рассказ посвящен Братству Свободы, террористической группе, которой командуют старый еврей из России и его красавица-дочь по имени Наташа. Когда европейские государства вступают в войну, разделившись на два основных альянса, на арену выходят террористы. Их сила заключается в обладании самолетами, созданными по последнему слову техники (их молодой изобретатель влюбляется в Наташу); также на руку террористам играет народное восстание в Америке, в результате которого в Вашингтоне создается симпатизирующее им правительство. В результате они покоряют мир с помощью своих самолетов невиданной разрушительной силы, а до этого убеждают британцев вступить в альянс с Америкой. Самолеты, анархисты, американцы и британцы, полные благих намерений, – все это классические элементы интернационалистского языка образов, популярного в лондонских пригородах конца века.

О том, что осталось от Европейского Концерта в данной картине мира, можно судить по кульминационному моменту рассказа, описанию дипломатической конференции под предводительством анархистов, которая собирается в Лондоне, чтобы предупредить всеобщее уничтожение. Когда герой-революционер Тремэйн объясняет побежденным монархам основные принципы братства (всеобщее разоружение, перераспределение земель, международная полиция), германский кайзер протестует:

Из того, что мы услышали, может показаться, что Федерация англосаксонских народов воображает себя покорительницей мира и в таковом качестве считает возможным диктовать свои условия всем народам планеты. Я прав?

Тремэйн молча кивнул, и он продолжил:

Однако это означает уничтожение свобод всех народов, не относящихся к англосаксонской расе. Я никогда не поверю, что свободный человек, отвоевавший свою независимость на поле битвы, согласится подчиниться подобному деспотизму. Что если они откажутся?

Тремэйн тут же вскочил. Он развернулся вполоборота и встал лицом к лицу с кайзером, недобро нахмурив брови, с угрожающим огоньком в глазах.

«Ваше германское величество может, если пожелает, называть это деспотизмом. Однако помните, что это деспотизм мира, а не войны и что он повлияет лишь на тех, кто хочет нарушить мир и пойти с мечом на своих собратьев… Вы оплакиваете утрату прав и власти поднять меч на другой народ. Что ж, у вас есть возможность вернуть себе эти права прямо здесь, в последний раз! Скажите прямо, что вы не признаете главенство Совета Федераций, и будьте готовы к последствиям!..» Эти веские и безжалостные слова тут же привели кайзера в чувство. Он вспомнил, что армия его уничтожена, самые прочные крепости разрушены, казна пуста, а население страны почти истреблено. Губы его побелели; он опустился в кресло, закрыл лицо руками и разразился рыданиями. Так закончился последний и единственный протест милитаризма против новой деспотии – деспотии мира[24].

Мечты Гриффита о планете, принужденной революционерами к миру, для многих других стали кошмаром, поскольку означали полное поражение европейского порядка, утвержденного Концертом и Священным Союзом. Императоры были низложены, анархисты и террористы праздновали свой триумф. Консерваторам «деспотия мира» по Гриффину казалась не столько утопией, сколько новым международным диктатом беспрецедентной жестокости и размаха.

С учетом того что роль главных злодеев в рассказе Гриффита играли русские, царская тайная полиция не замедлила отреагировать публикацией произведения полностью противоположной направленности. Вряд ли нам удалось бы познакомиться с фантазиями контрреволюционных полицейских, если бы не «Протоколы сионских мудрецов». Написанные в течение нескольких лет после выхода «Ангела» Гриффита, в период, когда охранка была глубоко впутана в грязную борьбу с анархическим террором по всей Европе, «Протоколы» описывали день, когда не-иудеи «по своей воле предложат нам всепланетную власть, каковое положение позволит нам без всякого насилия постепенно поглотить все государства мира и образовать Верховное Правительство. Вместо сегодняшних царей мы создадим орган, который будет называться Надправительственная Администрация. Руки ее протянутся во все стороны словно щупальца, и будет она таких колоссальных масштабов, что покорит все нации мира». Верховное Правительство будет править, как утверждают «Протоколы», силой убеждения: внушая народам, что оно защищает и заботится о них; оно будет использовать заранее запланированные акты террора (вымысел здесь отражал реальность: охранка сама устраивала взрывы, чтобы внушить страх общественности), будет давать правителям шанс вмешаться, чтобы продемонстрировать свою силу в целях сохранения порядка; экономисты будут объяснять, почему их правление необходимо. Оппозиция при таких условиях может возникнуть разве что из оставшихся монархистов либо из охваченной слепыми страстями толпы, однако ее можно будет нейтрализовать.

В этом экстраординарном документе все достижения, которые либералы XIX в. воспевали как знаки прогресса (от конституционализма, прессы и выборов до формирования международного арбитража), разоблачаются как часть демонического заговора, цель которого заключается в установлении через государственный переворот мирового диктата с «одним царем над всей землей, который объединит нас и уничтожит причины всех разногласий – границы, национальности, религии и государственные долги». Вот он, триумф интернационализма – его политическая программа здесь разработана в деталях, – однако представленный не как утопия, а как безграничная тирания. С интеллектуальной точки зрения это своего рода воздание должного: к концу XIX в. даже оппоненты радикального интернационализма естественным образом стали рассуждать в интернациональном ключе.

Глава 2

Братство всех людей

Вижу, как рушатся рубежи и границы древних аристократий,

Вижу опрокинутые пограничные столбы европейских монархий,

Вижу, что сегодня народ начинает ставить свои пограничные столбы

(все прочее уступает ему дорогу);

…Общаются ли все нации? Наступает ли для земного шара

эпоха единомыслия?

Формируется ли единое человечество? Ибо – слушайте!

Тираны трепещут, потускнел блеск корон,

Земля в волнении, она приближается к новой эре…

Уолт Уитмен «Годы современности»[25]

Мирное движение

«Возможно ли, – писал пропагандист мира в середине века, – что любая христианская либо другая секта, верующая в то, что Новый Завет все-таки не сказка, усомнится хоть на мгновение, что наступит время, когда все царства на земле пребудут в мире?»[26]. Поражение Наполеона совпало с возрождением евангельского христианства, и христианские группы по обоим берегам Атлантики рассматривали резкие социальные и технические перемены, происходящие вокруг них, как знак приближения нового тысячелетия. Пользуясь растущим европейским влиянием на других континентах для пропаганды собственных представлений об их цивилизующей миссии, они открывали школы, печатали и раздавали Библии, устраивали кампании против алкоголизма и рабства, подчеркивая свою роль в принятии Парижского договора 1815 г., осуждавшего работорговлю[27].

Однако своей главной задачей они считали борьбу за мир. Потрясенные размахом межконтинентальных военных действий и репрессиями в своей стране в предыдущие два десятилетия, британские диссентеры и евангелисты в 1816 г. создали Общество продвижения к вечному и всеобщему миру, которое, как говорилось в его уставе, «выступало против войн в любой форме». Примерно в то же время было основано и американское Общество мира, а под эгидой этих крупных национальных органов сформировалась огромная сеть небольших местных мирных обществ, распространившихся по всей территории Великобритании и США. Пацифисты могли критиковать власти или поддерживать их – они всегда имели в политике собственный голос. Современники относили их к первым представителям явления, получившего название «мания ассоциирования», – того духа, который де Токвиль нашел в Америке и приписал природе демократического общества. Пацифисты высоко ценили силу новой власти, власти общественного мнения, которое «в долгосрочной перспективе и правит миром». Их издательства ежегодно публиковали дюжины трактатов: только в первый год существования Лондонского общества мира было роздано 32 тысячи копий таких изданий. Рост был столь быстрым, что некоторые предсказывали «их появление в течение нескольких лет у каждого цивилизованного народа». Страстные и убедительные проповедники мечтали о том, как «трон и славу, триумф и почет завоюет церковь, когда ее невидимый ныне Господь во плоти спустится на землю, чтобы возглавить свои войска», оживляя их ряды. Мир стал главным кредо активистов, критиковавших тех, кто «сидит без дела и ждет пришествия Бога». Они верили, что уже смогли перевернуть «умы множества» и что сумели «изгнать дух войны»[28].

Мечты о мире во всем мире и о том, как его достичь, подтолкнули их к организации международных встреч, которые и по месту проведения, и по стилю заметно отличались от встреч государственных лиц, представляющих Европейский Концерт. В 1843 г. первая Генеральная мирная конвенция встретилась в масонской лиге в Лондоне. В тот период это было еще преимущественно англосаксонское дело, и собрание закрепило связи между американскими и британскими пацифистами, заложив основы для трансатлантического интернационального союза, оказавшегося столь значимым в 1919 г. Организаторы провозгласили, что англо-американское сотрудничество одобрено Богом «во имя любви к человечеству ради распространения света цивилизации и христианства во всех обитаемых уголках мира»[29]. Что касается мирового господства, пацифисты высказывались двояко. В своем Обращении к цивилизованным правительствам всего мира они призывали европейские государства в принципе отказаться от войн. Относясь подозрительно к политическим элитам, несмотря на свои попытки на них влиять, пацифисты предлагали создать «Центральный комитет надзора ради мира между народами», который должен был обращать общественное мнение против любого государственного деятеля, угрожающего развязыванием войны[30].

«Ученый кузнец» Элихью Берритт, журналист-самоучка из Массачусетса, заявлявший, что знает 50 языков, стал одним из лидеров этого движения. Сторонник того, что он сам называл «народной дипломатией» – в противовес аристократической дипломатии элиты, – Берритт изложил свои соображения о Лиге всеобщего братства на Съезде по делам всемирного сдерживания в августе 1846 г. Он использовал свою газету «Христианский гражданин» для пропаганды народного пацифизма. Действия Меттерниха в Европе лили воду на его мельницу; Берритт нашел союзников также среди квакеров и сторонников свободного рынка. В течение года он собрал 30 тысяч подписчиков и мечтал о распространении своего движения по всей Европе и США. Берритт был убежден, что рабочие должны держаться вместе, потому что если они откажутся сражаться друг с другом, у высшего класса, начинающего войны, будут связаны руки. Маркс, конечно же, подхватил эту идею и использовал ее в своей критике капитала и индустриализации.

По мере того как движение получало поддержку у среднего класса, оно становилось более респектабельным. Его расцветом стал конец 1840-х гг., когда развал уклада, насажденного Меттернихом в континентальной Европе, дал активистам движения новую надежду. Они сильно воодушевились, когда в начале 1849 г. новый президент Франции Луи Наполеон сделал свое наиболее значительное предложение по разоружению всем крупным державам, предлагая ограничить морские силы до уровня, соответствующего британскому. Таким образом он намеревался упрочить связи с Англией; вряд ли его действия имели связь с лоббированием мирного движения. Однако они демонстрировали, что идеалы пацифистов не были такими уж далекими от реальности, поэтому даже отказ Британии не усмирил их пыла, особенно с учетом того, что Луи Наполеон развил свою инициативу и принялся за разоружение в одностороннем порядке, сократив в следующем году военные расходы страны. Как отмечает историк, «формальная дипломатия и ажитация вокруг мирных процессов, до того являвшихся совершенно разными течениями, в этот момент впервые пересеклись между собой»[31].

При новом предводителе республиканская Франция стремилась заявить о своем лидерстве среди прогрессивных сил, которые вышли на первый план с европейскими революциями 1848 г., поэтому именно Париж в августе 1849 г. принял у себя большую мирную конференцию. Алексис де Токвиль, министр иностранных дел, приветствовал делегатов на Ке-д’Орсэ, где присутствовал также герой английской свободной торговли Ричард Кобден. Среди прочих там был и делегат американского Общества мира Уильям Уэллс Браун, родившийся в рабстве в Кентукки (и утверждавший, что его дедом является Дэниел Бун). В городе, где в 1815 г. Меттерних, Каслри, Талейран и русский царь восстановили правление великих держав, присутствие бывшего раба как делегата мира символизировало рождение совершенно новой глобальной политики[32].

В своем дневнике Браун описывает беспрецедентную сцену в зале Сен-Сесиль в начале конференции: любопытных французских зевак, заглядывавших внутрь, балкон с диванами, зарезервированными для наиболее выдающихся делегатов, платформу с представителями более чем полудюжины европейских стран и торжественный выход президиума конгресса под предводительством Виктора Гюго, который затем встал и произнес одну из самых впечатляющих и цветистых речей на тему мира, какую только можно представить. Его выступление произвело столь грандиозный эффект, что автор «Собора Парижской Богоматери» немедленно стал фаворитом этого конгресса. Английский джентльмен, сидящий возле меня, прошептал на ухо своему соседу: «Я не понял ни слова из того, что он говорил, но это все равно было прекрасно!»[33]

Но даже на конгрессе мира не все были рады видеть Брауна в числе делегатов. «Этому ниггеру лучше бы вернуться на хозяйскую ферму», – прошептал кто-то из них. «О чем только думало американское Общество мира, когда отправляло чернокожего делегатом в Париж?» – отозвался другой. Однако европейские либералы отнеслись к нему дружелюбно, а сам Браун сумел отлично описать все собрание с независимой точки зрения. Особенно критично он отозвался о решении не допускать обсуждения текущих событий. Организаторы могли воспевать шествие прогресса – «дара Провидения» – и красочно расписывать свою «священную цель… защиту принципов мира», однако они очень старались не прогневать французские официальные власти, принявшие их у себя, тревожились за хрупкое единство внутри движения и стремились упрочить свое влияние и респектабельность. Всего за несколько месяцев до того французские войска совершили вылазку в Италию, чтобы восстановить папское правление и изгнать республиканцев под предводительством Гарибальди и Мадзини в Риме, однако и эти противоречивые события оргкомитет предпочел замолчать. «Они закрыли рты на замок, – отмечал Браун, – а ключи отдали правительству». Сдвиг в сторону прагматизма прослеживался и в заключительной резолюции. В ней больше не осуждались войны, а вместо этого предлагались более практичные меры по точечному арбитражу, сокращению расходов на вооружение и «созданию Конгресса наций для пересмотра существующего международного права и организации Верховного трибунала для разрешения противоречий между странами». Отчасти этот документ предсказывал события другой конференции, состоявшейся через 70 лет в Версале, когда была создана практически та самая организация, что описывалась в нем.

Перипетии современности представляли для мирного движения не только осложнения, но и новые возможности: стоило ли выступать против войны, если она позволяла их благородному делу потерпеть поражение, как случилось в Польше в 1846 г. и во многих европейских столицах двумя годами позже? В 1849 г. огромные толпы собрались приветствовать в Лондоне венгерского политика Лайоша Кошута, который шекспировским языком бичевал вмешательство России в дела своей страны, чем вызвал раздражение королевы Виктории и даже раскол в британском правительстве. Пацифисты начали спорить о том, стоит или нет оказывать поддержку угнетаемым народам, в частности венграм и полякам. Браун уже отмечал их подлое молчание, когда под ударом оказались итальянцы Гарибальди и Мадзини, два других льва либерального Лондона. Военные барабаны, которые забили в непосредственной близости от их границ, когда во Франции произошел переворот, напугали англичан и привели к призывам к новой наполеоновской кампании: поддержка Луи Наполеоном мирного движения ныне выглядела как еще один неискренний пример его ревизионистской политики.

Мирное движение отклонилось от курса. Самым примечательным событием встречи во Франкфурте стало появление индейского вождя из Америки, взявшего имя пресвятой Копуэй; он передал делегатам трубку мира под названием «Великий дух». В 1851 г. положение начало налаживаться: в этот год во время Всемирной выставки в Кристал Палас в лондонском Эксетер-Холл собралось четыре тысячи человек, и пацифистский конгресс впервые привлек внимание международной общественности. Однако и теперь для инсайдеров наподобие Брауна было очевидно, что звезда движения закатывается; это собрание он счел менее запоминающимся, чем сама выставка или Братский базар Элихью Берритта, аболиционистское шествие с участием «американских беглых рабов», и «самое большое сборище трезвенников в Лондоне», которые прошли маршем в количестве 15–20 тысяч человек на пикник после выставки[34].

Среди участников Лондонского всеобщего конгресса мира был Гораций Грили, пожалуй, самый выдающийся американский обозреватель середины XIX в. Грили был поражен выраженным демократическим характером этого события – отсутствием «лордов, графов, генералов и герцогов», титулов, которые всегда сопровождали имена членов других движений. Он также удивлялся тому, как мирное движение смогло поставить себе на службу организационную силу христиан, что удавалось не всем чисто религиозным объединениям ради распространения слова Божьего. Однако сильнее всего, как и Брауна, его потрясло политическое применение квиетизма в христианском пацифизме – масштаб, в котором движение по умолчанию принимало статус-кво в Европе и проявляло терпимость к «деспотам» и их притеснению «побежденных народов». Вместе с осуждением колониализма и призывами к разоружению конгресс занял также жесткую позицию против интервенций, описывая их как «начало горьких и разрушительных войн»[35].

Однако народ, на которого возлагалось такое доверие, пацифистам убедить не удалось, а начало Крымской войны в 1853 г. возродило на время забытые воинственные настроения британцев против русских и стало для мирного движения погребальным звоном. В 1857 г. Комитет конгресса мира был распущен, а с началом Гражданской войны в Америке многие бывшие американские активисты движения за мир встали на сторону северян.

Дух войны, безусловно, не был умерщвлен, как ошибочно утверждали ранние евангельские пацифисты. Конфликты, разразившиеся между 1853 и 1871 гг., не только доказали их неправоту, они также привели к более сдержанному интернационализму, обращавшемуся то к принципам христианства, то к другим, еще более непрямым путям к миру, менее полагавшемуся на общественное мнение и Бога и более – на устройство новых институтов и усиленное внимание к границам возможностей политики. Для этого у пацифистов имелся отличный пример успеха, тесно связанный с точки зрения идеологии с их собственным делом: движение за отмену пошлин и свободную торговлю.

Свободная торговля

Летом 1847 г. радикальный член парламента Ричард Кобден, известный сторонник свободной торговли, получил приглашение в Вену, на обед со стареющим князем Меттернихом. Покрытый славой Кобден отправился в путешествие по Европе. Он только что добился отмены парламентом Хлебного закона, запрещавшего импорт зерна, который был введен в конце Наполеоновских войн для защиты местных производителей. Отмена Хлебного закона оживила коалицию торговцев, производителей, рабочих и журналистов, выступавших за свободу торговли; недавно возникшее слово «экономист» было у всех на устах. Кобден снискал большую популярность как инициатор политического потрясения, которое наглядно продемонстрировало, как власть в Соединенном Королевстве быстро переходит в руки новых классов, сформировавшихся в процессе индустриальной революции. Их подъем привел к возникновению самого важного и долгосрочного варианта утопического интернационализма в мейнстриме викторианской политики.

Выступления за свободу торговли сейчас могут показаться проявлением своекорыстия – тараном, с помощью которого государство могло получить преимущество и выйти на международный рынок, – однако свободная торговля всегда связана с пошлинами, относительной стоимостью и другими экономическими тонкостями и для своих приверженцев является олицетворением всевозможных высоких идеалов. От Кобдена 1840-х гг. до «Кобдена из Теннесси» (как прозвали Корделла Халла, госсекретаря при Рузвельте) и до идеологов глобализации нашего времени свободную торговлю зачастую описывают в почти космических терминах – как средство облегчения коммуникации между народами и достижения мира во всем мире. Ее сторонники рассматривают пошлины как шаг к изоляции и враждебности, открытую экономику – как условие процветания и мировой гармонии, торговлю – как способ примирения личных интересов и всеобщего блага. «Торговля, – говорил сэр Роберт Пил, руководивший собранием по отмене Хлебного закона, – была благотворным инструментом распространения цивилизации, борьбы с национальными предрассудками и поддержки всеобщего мира»[36].

Поездка Кобдена по Европе в 1847 г. отражала широту его амбиций и предполагала связь между интернациональным сотрудничеством и внутренними реформами. По его мнению, теперь, когда Британия показала всем пример, оставалось только просветить другие нации и увлечь их за собой. Ранее он уже совершил поездку по Северной Америке и был весьма воодушевлен новостью о том, что после отмены Хлебного закона американцы внезапно снизили свои пошлины. Однако главным полем битвы оставалась Европа, а ее столицей была Вена. Обед Кобдена с Меттернихом можно было расценивать как символическую конфронтацию старого и нового видения международного порядка.

74-летний Меттерних на тот момент являлся одновременно министром иностранных дел и канцлером и с прежней энергией подавлял любые искры «революционного костра», которые только попадали в его поле зрения. Годом ранее, когда Британия отменила Хлебный закон, австрийские войска подавили восстание в польском городе Кракове, аннексировали его и тем самым уничтожили последний клочок независимой Польши. Когда они с Кобденом сидели за обедом, войска Габсбургов занимали итальянский город Феррара. Меттерних не мог и представить масштабов революционной лихорадки, которая разразится год спустя, когда Европу сотрясет серия мятежей и восстаний, австрийская монархия будет практически повержена, а самому Меттерниху придется спасаться бегством. Кобдена, однако, такая перспектива вряд ли бы удивила. Даже короткой встречи с «главным архитектором» венской системы оказалось достаточно, чтобы прийти к выводу о том, что стареющий деятель Концерта совершенно оторван от быстрых социально-экономических преобразований, происходящих на континенте. После того обеда Кобден писал, что Меттерних —

пожалуй, последний из этих государственных «лекарей», которые, видя у нации только симптомы, довольствуются поверхностным лечением, не пытаясь заглянуть глубже, чтобы найти источник зла, воздействующий на социальную систему. Личности такого толка умрут вместе с ним, поскольку слишком много света было пролито на лабораторию правительств, чтобы человечество и дальше позволяло применять к себе устаревшие снадобья[37].

«Лаборатория правительств» – сама фраза предполагает, что правление не должно осуществляться по принципам из прошлого, основываясь на законности прав суверена, а должно быть научным, экспертным, учитывать законы природы и человечества. Если Маргарет Тэтчер достаточно понимала экономический либерализм, чтобы сказать, что «нет никакого общества» (ее знаменитая фраза), то Кобден придерживался совершенно противоположной позиции: под любой системой правления лежат социальные силы, и от них зависит успешность регулирования международных дел. В этом и заключался глубинный смысл обвинений Кобдена в адрес Европейского Концерта, задуманного в антиреволюционном духе и рассматривающего территории и население стран как собственность их правителей, неспособных справляться с результатами трансформации, происходившей по всему континенту. Взгляд Концерта, отрицающего существование общества в движении, оставался слеп к действию реальных сил. Репрессии могли на время подавить восстания националистов. Однако не только национализм был в числе сил, впервые возникших к этому моменту. Паровые двигатели и железные дороги стали самым революционным преобразованием в средствах коммуникации и транспортировки со времен Древнего Рима. Производство трансформировалось так, что целые регионы превращались в его агентов, изменяя природу труда и времени для тех, кто был в нем задействован. Грамотность быстро росла, становясь еще одним препятствием для цензуры Меттерниха, а вместе с ней увеличивалось число читающих, расширялся рынок идей.

Поскольку инициаторы репрессий считали свои задачи взаимосвязанными и при необходимости приходили друг другу на помощь – в конце концов, именно для этого и создавался Европейский Концерт, – радикалы, такие как Кобден, и местные реформаторы в целом по этой же причине формировали стратегию интернационального сотрудничества. Естественным образом они связывали локальные конституционные реформы с общим наступлением на европейский правящий класс и его взгляды. Они говорили о христианском братстве, но в демократических, а не патерналистских терминах. Они говорили не о стабильности, а о мире – мире, наступление которого было возможно только при условии, что старые традиции секретной придворной демократии и высокие пошлины, налагаемые в военных целях, останутся в прошлом, а война перестанет восприниматься как адекватная мера для разрешения противоречий. Далее зачастую выдвигался аргумент о том, что для осуществления этого замысла необходимы некие простые, но радикальные меры – переход к определенной форме демократии, поскольку люди, предоставленные самим себе, по природе миролюбивы, а в войны их втягивают эгоистические амбиции правителей. Сам Кобден говорил, что ждет того дня, когда нации станут объединяться по «расам, религиям, языкам… а не по договорам, подписанным их суверенами». Распространение демократии и торговля шли рука об руку[38].

Свободная торговля имеет длинную историю, берущую начало задолго до Французской революции. Кант мог отрицать предполагаемое цивилизационное значение торговли, однако на протяжении всего XVIII в. критики абсолютизма превозносили ее, противопоставляя основанный на землевладении централизованный деспотизм в Европе и Азии благотворным условиям морских держав, таких как Британия с ее самоуправляемыми колониями. Наполеон придерживался альтернативной точки зрения: Британия из-за своей лидирующей позиции в коммерции эксплуатировала остальную Европу. До самого конца своего правления он считал Британию основным врагом и поддерживал блокаду, установленную в интересах континента: так впервые был выдвинут аргумент, к которому другие континентальные державы прибегали на протяжении двух следующих веков, вплоть до холодной войны, и благодаря которому сложилось конкурирующее представление о европейской интеграции – европейская зона свободной торговли против общего рынка. Однако поражение Наполеона привело к еще более мощной поддержке коммерческого общества среди англофилов. Торговля признавалась не только более цивилизованной, более эффективной, свободной и благотворной, чем ее соперники, она также провозглашалась более миролюбивой. Де Прадт противопоставлял военный дух торговому и мечтал о триумфе последнего. Бенджамин Констан в «Духе завоевания и узурпации» 1814 г. представлял Европу при Наполеоне как «огромную тюрьму», а Англию – как «прибежище свободной мысли и спасение достоинства человечества». В своем труде он призывал Европу отвергнуть милитаризм и присоединиться к «торговым нациям современной Европы, индустриальным и цивилизованным»[39].

Движение за свободную торговлю Кобдена было лидирующим и, вне всякого сомнения, самым успешным проявлением радикального интернационализма из всех возникших в первой половине XIX в. Однако его успех имел двоякое значение. Все радикальные представления о всемирной гармонии, стоило им утратить популярность (как движение за мир), быстро забывались. А если они достигали триумфа, то благодаря тому, что их подхватывали политики, обращавшие их на службу своим интересам, часто противоположным интересам их создателей. Нечто подобное произошло и со свободной торговлей в коридорах Уайтхолла. То, что начиналось как мирное движение, быстро трансформировалось в новую разновидность имперской политики, которая помогла британской дипломатии силой распахнуть дверь в экономику других стран, при поддержке военного флота, повсюду от Западной Африки до Стамбула и Пекина.

Ирония заключалась в том, что сам Кобден был убежденным антиимпериалистом, и никто не описывал глобальные преимущества распространения торгового капитализма лучше, чем он сам. В речи на заседании Лиги борьбы против Хлебного закона в 1843 г. он говорил: «Что такое свободная торговля?.. Зачем ломать барьеры, разделяющие нации; за этими барьерами таятся и гордость, и месть, и ненависть, и зависть, которые и так периодически прорываются наружу, заливая кровью целые страны»[40]. Либеральная политическая экономия, поставлявшая теоретиков для новой доктрины, придерживалась тех же убеждений, и даже наименее экспансивный из классических теоретиков Дэвид Рикардо не мог удержаться и не отметить удивительную связь, которую свободная торговля устанавливала между личными интересами и общим благом:

Преследование личной выгоды удивительным образом связано со всеобщим благом. Стимулируя промышленность, награждая изобретательность, используя наиболее эффективным образом силы природы, оно распределяет усилия более эффективно и экономично; увеличивая общий объем производства, оно распространяет общие блага и связывает единой нитью заинтересованности и участия все нации цивилизованного мира[41].

Характерная для данной эпохи смесь науки с энтузиазмом проявилась на Международном конгрессе экономистов, проводившемся в Брюсселе в конце 1847 г. «Мы впервые собрались, – объявил бельгийский президент Ассоциации за свободную торговлю, – чтобы обсудить вопрос братства между людьми… чтобы претворить в жизнь завет Господа: «Возлюбите друг друга». Экономист, только начинающий свой путь в качестве рупора капитализма свободного рынка, приветствовал продвижение коммерческого либерализма через просвещение общественного мнения, а вместе с ним и продвижение явления, которое называли «интернационализмом»[42].

В Лондоне Всемирная выставка 1851 г., одним из главных организаторов которой также выступал Кобден, представила своего рода архитектурный манифест этого кредо, воплощенный в виде здания из железа и стекла, чуда современных технологий, отражавшего идеи открытости, глобальности и демократичности. «Мы живем в удивительный период, когда мир стремительно приближается к цели, на которую указывала вся его история, – объединенному человечеству», – объявил принц Альберт, под покровительством которого проводилась выставка, проявляя ту же увлеченность, что и многие другие викторианские прогрессисты.

Не было совпадением и то, что именно в это время сложилась концепция интернационализма как отдельной этики: развитие свободной торговли сыграло в этом процессе значительную роль. Двусторонние коммерческие договоры представляли новую модель для урегулирования дел между государствами, более практичную, демократичную и менее ограниченную, чем модель Концерта с его консультациями великих вержав. А также и более глобальную: коммерческие соглашения британцев и французов с турками и китайцами, возможно, были не так желательны для последних, однако в европейском понимании они означали дальнейшее распространение цивилизации. В рамках Европы коммерческое соглашение между Англией и Францией, заключенное в 1860 г., стало водоразделом, за которым последовало еще 60 договоров, благодаря чему Западная Европа приблизилась к единому рынку сильнее, чем в какой-либо период до конца XX в. Современники рассуждали о «Европейской державе» и рассматривали торговлю как двигатель интернационализма, который теперь противопоставлялся устаревшим механизмам Концерта. К середине 1860-х гг. интернационализм рассматривался как величайший современный вклад в «открытие законов политической экономии», а «торговым сословиям» приписывалось стремление к «объединению и международному сотрудничеству»[43].

Самого Кобдена превозносили как идеального «человека мира». «Это странно, но верно, – писал автор одного из некрологов после смерти Кобдена в 1867 г., – что ни одного человека до него нельзя было назвать человеком мира». На долю Кобдена, продолжал он, выпало донести до народов идею о том, что новые политические институты смогут снизить подозрительность между нациями и использовать свободную торговлю в качестве инструмента, демонстрирующего, что война не является неотъемлемой составляющей естественного порядка, будучи разновидностью «анархии», которую люди могут усмирить, если сами того пожелают, чтобы показать, прежде всего, что национализм, в правильном понимании, является не преградой для интернационализма, а путем к нему. Распространение демократии и правление ее представителей, а также мир во всем мире во многом зависят от отмены пошлин: «Поскольку он понимал, что еще не настало время для полного расцвета интернационализма, заключающегося в определенного рода политическом единстве, он считал своим долгом продолжить путь к нему, распространяя эту идею в общественном сознании, устраняя препятствия на пути ее продвижения, защищая и пропагандируя любые меры, законы или политики, способные привести к ее реализации. И главной из таких мер было освобождение торговли»[44].

Таким образом, как говорит цитата, приведенная выше, в пробуждении «общественного сознания» сторонники свободной торговли видели лучший способ реализации своих задач. Их основное предположение, общее с евангелической мыслью, заключалось в том, что братские чувства людей должны проявиться через демократическую силу общественного мнения. Идея, передаваемая из поколения в поколение либералами вплоть до основателей Лиги Наций, заключалась в том, что человечество само по себе стремится к миру, если правительства не вмешиваются в его дела. Войны развязывают политики с особыми интересами, искажающими врожденную человеческую бескорыстность: разрешите людям свободно объединяться – и вы создадите мощную мирную силу. Свободная торговля являлась, таким образом, идеологией интернационализма, для которого не требовалось отдельной международной организации, а только механизм для отмены пошлин, то есть мир должен был прийти к некой версии Всемирной торговой организации, но не к многочисленным другим агентствам, наводнившим сегодня международную политику. Она предлагала фундаментальную антиполитическую концепцию интернациональной солидарности, враждебную по отношению к до сих пор многочисленным аристократическим элитам, правившим миром, которая после Первой мировой войны отразилась в призыве Вудро Вильсона к новому мировому порядку с международным общественным мнением в качестве главного мерила. Однако к тому времени уже и сам Вудро Вильсон воспринимался скорее как персонаж из прошлого века, и одна из причин, по которой европейские либералы приветствовали его идеи, заключалась в эйфории, царившей в Европе в 1919 г. и достигшей таких масштабов, что они не могли поверить, будто самый влиятельный человек в мире говорит на языке их духовных праотцов. Проблемы, связанные с этими тезисами, стали очевидны еще несколько поколений назад и обернулись против самого Кобдена в последние годы его жизни. Основным аргументом Кобдена против старой дипломатии была ее приверженность интересам одного класса – милитаристской аристократии. Своими мерами наподобие Хлебного закона политики мешали естественному ходу событий, действуя в собственных интересах. Они бесконечно рассуждали о балансе сил, чтобы оправдать повышение налогов и необоснованные затраты на вооружение, а в дальнейшем сами искали конфликтов, оправдывающих эти затраты. Снижение налогов было, таким образом, проявлением мирной политики, в то время как баланс сил являлся «не обманом, не ошибкой, не жульничеством, а пустым звуком, не поддающимся ни описанию, ни осмыслению». Кобден настаивал на том, чтобы Британия держалась подальше от любых вмешательств в дела иностранных государств: не имело смысла, например, поддерживать Турцию или вступать в войну с Россией. Для англичан гораздо полезнее было бы «отказаться от безрезультатных попыток делать добро соседям и дубиной насаждать повсюду мир и счастье, когда они могут спокойно жить у себя дома, постепенно налаживая там дела, и обрабатывать собственные угодья по своему желанию»[45].

Однако Крымская война заставила Кобдена и многих его последователей лицом к лицу столкнуться с «военным духом», охватившим политиков. Тяжелым потрясением для них стал тот факт, что пресса и общественное мнение, на которые они привыкли опираться, начали проявлять агрессивность. «Являемся ли мы, в конце концов, существами разумными и прогрессивными?» – спрашивал себя Кобден. Мирным активистам он рекомендовал умолкнуть до тех пор, пока война сама не продемонстрирует свою иррациональность. Сам же он продолжал верить, что анализ экономических фактов является наилучшим основанием для просвещения народных масс. Однако политизированные аналитики задавались теперь вопросом, насколько эти народные массы в действительности руководствуются здравым смыслом. Рассуждая о новом консервативном уклоне в викторианском либерализме, Джон Стюарт Милль переосмыслил доктрину утилитаризма с учетом того факта, что образованные классы просто более рациональны и дальновидны, чем массы. В своем «Эндимионе» 1850-х гг. Бенджамин Дизраэли раскритиковал радикальный рационализм Кобдена. «У них появилось новое имя для этого гибрида чувств, – заявлял посол. – Они называют его общественным мнением». «Какой абсурд, – говорит Зенобия («королева Лондона, мод и партии тори»), – это просто название. Если может существовать какое-то мнение, то только у суверена и обеих палат парламента». Что касается прессы, то кричащие заголовки и кампании на первых полосах трудно было воспринимать как голос разума. Даже во времена Крымской войны премьер-министр лорд Абердин сетовал, что «английский премьер-министр должен угождать газетам… а газеты вечно требуют вмешательства. Они науськивают народ и правительство вслед за ним». Пресса и общественное мнение могли, по его мнению, заставить правительство вступить в войну[46].

Идеи Кобдена о свободной торговле не исчезли с его смертью. Так и не осуществившийся план созыва в 1875 г. Европейского налогового конгресса был последним его детищем. К тому времени первый «интернациональный человек» уже утратил свое влияние, особенно на европейском континенте, а «национальная экономика», наоборот, находилась на подъеме. Формирование мощных противоборствующих альянсов после возникновения Германии в 1871 г. и захват земель в Африке и Азии после 1882 г. положили конец общемировым амбициям сторонников свободной торговли. Страны становились менее милитаристскими по мере того, как делались более национальными. Протекционизм распространялся по всему миру. Оставшиеся в меньшинстве члены Клуба Кобдена, его ученики, столкнулись с всеобщим «бегством от свободной торговли». По иронии судьбы Британская империя, которую Кобден так критиковал, теперь считалась в самой Британии бастионом свободной торговли в мире, состоящим из противоборствующих торговых блоков, однако это послужило лишь тому, чтобы придать реформе налогообложения вид разумной доктрины, направленной на получение Британией экономического преимущества. Иными словами, как и мирное движение, с которым ее тесно ассоциировали, свободная торговля процветала при интернационализме 1840–1850-х гг., а затем была забыта. Прошел целый век с Великой депрессией и Второй мировой войной, прежде чем другая мировая держава – США – подхватила ее идеи и развила их до глобального доминирования в 1980-х гг.

Национальность как интернационализм

Третьим новым элементом викторианского интернационализма стал, как его тогда называли, принцип национальности. В наше время мы расцениваем национальную гордость и стремление к интернациональной гармонии и миру во всем мире как противоборствующие импульсы. Однако такой взгляд сформировался достаточно недавно: отношение к национализму значительно изменилось с момента его появления как политической силы в континентальной Европе. В 1919 г. президент Вудро Вильсон побывал в Италии, прежде чем прибыть в Париж для участия в церемонии основания Лиги Наций. В Генуе под проливным дождем он произнес речь, стоя перед памятником одному из самых выдающихся уроженцев этого города. «Я безмерно рад, – сказал президент, – что мне выдалось принять участие в реализации идеалов, которым были посвящены его жизнь и работа». Монумент, возвышавшийся над ним, посвящался Джузеппе Мадзини (1805–1872) – одному из основоположников итальянской унификации, революционному агитатору, выступавшему против системы Меттерниха, и «святому апостолу» дела наций.

Мадзини был одной из тех редких фигур, которых можно по праву назвать плодовитыми: его рассуждения о мире как интернациональном сообществе демократических наций-государств после смерти автора продолжали оказывать огромное влияние на следующие поколения. Его идея, как отмечал Вудро Вильсон, об объединенных нациях-государствах одержала победу над идеями унитарного устройства со всемирным правлением в процессе образования Лиги Наций, а позднее ООН. Мадзини был одним из первых и наиболее влиятельных мыслителей, всерьез задумавшихся об интернациональном сотрудничестве в терминах политики национализма.

Изначально Мадзини считал своими врагами Габсбургов и стоящий за ними Священный союз. Из-за их тирании его сначала посадили в тюрьму за членство в секретном революционном обществе карбонариев, а затем отправили в ссылку. В результате он выработал собственное антимонархическое кредо. «Мы не заключаем союзов с царями, – писал Мадзини в 1832 г., вскоре после того, как основал «Молодую Италию», движение за независимость и объединение страны. – Мы не питаем иллюзий, что сможем оставаться свободными, полагаясь на международные договоры и дипломатические уловки. Мы не доверим свое благополучие протоколам конференций и обещаниям монархических кабинетов министров… Слушай, народ Италии, мы будем сотрудничать только с другими народами, но не с царями»[47].

Охваченный ненавистью к монархам, Мадзини какое-то время увлекался космополитизмом Просвещения, который поддерживало предыдущее поколение итальянских изгнанников. Он одобрял их идею о том, что существует долг более высокий, чем подчинение королям и суверенам, однако считал, что они преувеличивали роль разума и прав индивидуума, не понимая, что делу гуманизма лучше служить коллективно, всей нацией. Служение нации для Мадзини являлось главным человеческим долгом и обязанностью. Оно было альтруистическим и потому этичным. Старомодный космополитизм, с другой стороны, идеализировал сосредоточенного на себе индивидуума и потому являлся эгоистическим. За это, помимо материализма, Мадзини не одобрял Бентама и утилитаристов. Национализм Мадзини воспринимал прежде всего как общее духовное возвышение, достигаемое через взаимную поддержку и коллективное действие, благодаря которым он поднимался выше индивидуальных эгоистических интересов. В этом нация походит на семью, в которой общие интересы ставятся выше интересов каждого отдельного ее члена. Превыше нации может быть только Европа в целом, включающая все входящие в нее народы. Мадзини являлся, таким образом, провозвестником идеи континента демократически организованных национальных государств, Священного союза народов. Три года спустя после основания «Молодой Италии» он вместе с небольшой группой других изгнанников основал в Берне «Молодую Европу», призванную координировать национальные революции, нацеленные на свержение Священного союза.

В наше время довольно тяжело воспринимать его напыщенные выражения, постоянные упоминания о «душе Италии», провоцировавшие бесконечные мятежи и восстания, которые почти не давали результатов, но уносили множество жизней. Тем не менее его энтузиазм, обильная переписка (итальянское издание корреспонденции Мадзини занимает 94 тома) и его репутация позволяли ему гораздо эффективнее мирных активистов того времени справляться с задачами политической мобилизации. «Священный союз народов» нуждался в собственном царе Александре, и Мадзини горел желанием взять на себя роль предводителя транснациональной организации европейских революционеров. Здравый смысл предполагал, что координация национальных восстаний и мятежей дает гораздо больше шансов на свержение реального Священного союза, чем разрозненные односторонние инициативы. «Что нам нужно, – писал он, – [так это] …единый союз всех европейских народов, стремящихся к общей цели… Когда мы поднимемся одновременно в каждой стране, где действует наше движение, мы победим. Иностранные вмешательства (по инициативе деспотов) станут невозможны».

Мадзини долго жил в изгнании в Лондоне, центре политической активности против континентальной автократии. Он критически относился к изоляционизму Кобдена, называя его «подлым и трусливым… атеизмом, пересаженным в международную жизнь, обожествлением собственных интересов». Он пытался переключить англичан от их пацифизма и невмешательства на то, что мы теперь назвали бы гуманитарной интервенцией и построением демократии. И хотя ему так и не удалось добиться скоординированного подхода к восстаниям, о котором он так мечтал, его интеллектуальное влияние было огромно. Благодаря дружбе Мадзини с Карлейлем, Миллем и другими выдающимися авторами, а также частым публикациям в прессе его идеи широко распространились в Британии, а также на другом берегу Атлантики[48].

Вопрос об интервенциях будоражил либеральное общественное мнение в викторианской Британии, и Мадзини принимал активное участие в дебатах. Стремясь привлечь самую влиятельную нацию в Европе на сторону итальянцев и других угнетаемых народов, в том числе венгров и поляков, он выступал за гуманизм и международную солидарность:

Люди начинают ощущать, что… существует международный долг, связывающий вместе все нации на земле. Вот почему все шире распространяется убеждение в том, что если в любой точке на планете, даже в пределах независимого государства, творится вопиющая несправедливость… – как, к примеру, избиение христиан во владениях турок, – другие нации не должны держаться в стороне только потому, что отделены большим расстоянием от страны, где совершается зло[49].

Будучи итальянцем, он сожалел о том, что британцы вмешивались в дела греков, чтобы помочь им добиться свободы, как в 1827 г., но не выступили против австрийского абсолютизма на итальянском полуострове. Именно этот аргумент помог убедить Гладстона и значительную часть британских либералов отойти от позиций Кобдена, предполагавших невмешательство. Отчасти уступил даже сам Кобден. Безусловно, это не означало, что притесняемые европейские нации не должны сами сражаться за свободу, – Мадзини как раз высказывался за такую борьбу и сам принимал участие в восстаниях 1848 г. Он считал, что, освободившись, они должны выполнять свой долг перед цивилизацией и осваивать колонии. По мнению Мадзини, Италии самой судьбой было предначертано участвовать в «великой цивилизующей миссии, поставленной перед нами временем», и он рекомендовал «при первой возможности захватить и колонизировать земли Туниса». Его либеральный национализм, таким образом, был одновременно интернационалистским (по отношению к Европе) и империалистским (по отношению к неевропейским странам), и эти евроцентристские двойные стандарты оказали глубокое влияние на международные институты XX в.[50]

Национальная программа Мадзини придавала большое значение самопомощи, взаимопомощи и образованию – Мадзини сам поддерживал школу для детей бедных итальянских рабочих в центральном Лондоне. Однако в его доктрине не упоминались ни классовая борьба, ни что-либо другое, угрожающее подорвать Священный Грааль национального единства. Вот почему Мадзини много говорил об опасностях, исходящих от новых идеологий социализма и коммунизма. В 1842 г. он писал о необходимости просвещать рабочих, которые «по ошибке прибились к коммунизму». Когда восемь лет спустя он одобрил идею учреждения в Лондоне Европейского центрального демократического комитета – своего рода руководящего органа «Молодой Европы», группы демократов, – то упомянул и о необходимости спасти «демократические национальности» от «анархии коммунистических сект»[51].

Почему же Мадзини решил, что такая спасательная операция необходима? Новые термины «социализм» и «коммунизм», значение которых до сих пор размыто и определено неточно, вошли в обиход, когда в 1846 г. в вольном польском городе Кракове поднялось восстание, быстро подавленное австрийцами. Польская проблема снова занимала первые полосы газет, угрожая расколоть радикальное движение на две части. В Лондоне лидеры чартистов и журналисты объединялись вокруг радикальной группировки, известной как Братство демократов: они собирали деньги для поляков и планировали мобилизовать революционных эмигрантов других национальностей[52]. Мадзини, однако, остерегался Братства демократов, поскольку был далек от их социалистических симпатий. Вместо этого он поддержал создание другой, более респектабельной группы лобби – Интернациональной лиги народов, целью которой было подтолкнуть Министерство иностранных дел в продемократическом направлении. В следующие два года британская радикальная пресса переходила с позиций одной противоборствующей группировки к другой. В дискуссиях принимали участие в том числе два немецких радикала, Карл Маркс и Фридрих Энгельс, в то время представители германских демократических коммунистов в Брюсселе.

Удивительный, хотя и непрямой, спор между Марксом и Мадзини, столь важный для понимания международных отношений до конца холодной войны, начался именно здесь, с ожесточенного интеллектуального противостояния в викторианской радикальной политике. В этом споре прослеживается два подхода к интернационализму: один – основанный на принципе национальной эмансипации внутри капиталистической системы, другой – на коммунистическом интернационализме. В XX в. оба эти принципа найдут поддержку у двух великих держав. Быстро заняв позиции взаимного антагонизма, Маркс и Мадзини на самом деле во многом придерживались схожих мнений, в том числе касательно того фундаментального факта, что нации остаются основными элементами в строительстве любого интернационального порядка.

Все началось, когда в 1846 г. Маркс и Энгельс написали статью о последствиях чартизма. «Английский рабочий класс понимает, – утверждали они, – что именно теперь великая борьба капитала и труда, буржуа и пролетариев должна разрешиться раз и навсегда». Такой язык для Мадзини был сродни анафеме. Его Интернациональная лига народов боролась не за права рабочих, а за «права наций и сердечное взаимопонимание между народами всех стран». В следующем апреле Мадзини выступил в одной из английских газет с едкой критикой коммунизма. В статье под названием «Размышления о демократии» он утверждал, что коммунизм – это отрицание свободы, прогресса и морального развития человечества. Он неизбежно имеет тиранический характер и угрожает даже распадом института семьи[53].

На тот момент Мадзини еще не обращался конкретно к Марксу и Энгельсу. На самом деле его первоначальной мишенью были даже не радикальные левые, а то ответвление материализма, которое для него начиналось с Джереми Бентама. Тем не менее многие социалисты были разгневаны и не скрывали этого. В конце 1847 г. Карл Маркс прибыл в Лондон и выступил в Братстве демократов с речью, явно направленной против Мадзини и его представлений об интернационализме. «Союз и братство наций – пустые слова, которые сегодня используют все буржуазные партии, – заявил Маркс. – Победа пролетариата над буржуазией будет одновременно победой над национальными и индустриальными конфликтами, которые ныне создают враждебность между народами. Победа пролетариата над буржуазией будет одновременно символом освобождения всех угнетенных наций». Сразу после этого в Брюсселе он вместе с Энгельсом написал коммунистический манифест для группы германских радикально настроенных рабочих, которая недавно сменила название с Лиги справедливых на Лигу коммунистов. «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма» – этой знаменитой фразой начинался манифест. «Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака: папа и царь, Меттерних и Гизо, французские радикалы и немецкие полицейские». Тот факт, что раскол между буржуазией и пролетариатом признавался главным признаком эпохи, уже был достаточным основанием, чтобы указывать на несогласие Маркса с программой Мадзини.

Борьба между Мадзини и социалистами продолжалась и в последующие годы. После провалов 1848 г. Маркс сам оказался в Лондоне и провел следующие несколько лет, работая над собственными исследованиями. Однако позиции его оставались прежними. Стремясь расквитаться – не столько с Мадзини, сколько с германскими эмигрантами, собравшимися вокруг него, – Маркс в своем сатирическом эссе «Великие мужи эмиграции» (опубликованном только в XX в.) высмеивал Мадзини, изобличая его глобальные притязания как простой обман. По словам Маркса,

великой драме демократической эмиграции 1849–1852 гг. предшествовал за 18 лет до того пролог: демагогическая эмиграция 1830–1831 гг. Хотя времени было достаточно, чтобы смести со сцены большую часть этой первой эмиграции, однако некоторые достойные остатки ее еще сохранились. Со стоическим спокойствием относясь и к ходу мировой истории, и к результатам собственной деятельности, они продолжали заниматься своим ремеслом агитаторов, составляли всеобъемлющие планы, учреждали временные правительства и сыпали декларациями направо и налево. Ясно, что эти многоопытные шарлатаны должны были бесконечно превосходить новое поколение в знании дела. Это-то умение вести дела, приобретенное восемнадцатилетней практикой заговоров, комбинаций, интриг, деклараций, обмана и выпячивания своей персоны, и придало г-ну Мадзини смелость и уверенность, с которыми он, имея за собой трех мало искушенных в подобных делах подставных лиц, смог провозгласить себя Центральным комитетом европейской демократии[54][55].

В словах Маркса определенно была доля правды. Но мог ли сам он предложить что-либо лучше?

Коммунизм

Большую часть XX в. термин «интернационализм» считался практически синонимом организованного социализма и ассоциировался с подъемом Советского Союза, ставшего одной из мировых держав. После 1945 г. он употреблялся преимущественно в связи с Интернационалами, начало которым было положено в 1864 г. созданием Первого Интернационала (важную роль в нем играл Маркс), а кульминацией явились Третий, более известный как Коммунистический интернационал 1919 г., инструмент, учрежденный Лениным для координации коммунистических партий по всему миру, и менее успешный Четвертый, организованный Троцким. Однако все они были преждевременными. Гораздо вернее было рассматривать марксистский интернационализм как один из вариантов развития представлений XIX в. о мировом порядке, понятный только в его викторианском контексте. Фундаментальным врагом провозглашалась, как всегда, консервативная Реставрация 1815 г. Однако в 1840-м престиж Концерта упал, и Маркс с не меньшей, а то и с большей ожесточенностью набросился на представления о международном порядке, соперничающие с его видением и угрожающие подрывом последнего.

Свободная торговля, переживавшая в то время свой расцвет, как раз относилась к таковым, поэтому в Брюсселе и позже Маркс пытался обернуть интернационалистскую логику классической политической экономии против нее самой: капитализм, распространяясь по планете, в действительности подготавливал почву для скорой всемирной победы рабочего класса. Вот что он писал в речи, которую готовил для конгресса по свободной торговле в Брюсселе: «Мы за свободную торговлю, потому что благодаря свободной торговле все экономические законы, с их глубочайшими противоречиями, будут действовать в более широких масштабах, охватывая большие территории, вплоть до всей земли; столкновение этих противоречий, когда они объединятся в общую группу, закончится сражением, которое приблизит освобождение пролетариата»[56]. Выступая в газетах, Маркс уделял много внимания движению за свободную торговлю и, в частности, Кобдену, внимательно следя за его политическими маневрами и теоретическими трудами. Как он предсказывал в 1857 г., после унизительного поражения Кобдена на выборах в Манчестере, силы джингоизма и авантюризма за рубежом оказались гораздо сильнее, чем Кобден предполагал, а влияние общественного мнения, на которое он так полагался, менее предсказуемым. К общественному мнению Маркс относился пренебрежительно, утверждая, что «как правильно говорят, половину его Палмерстон фабрикует, а над второй – смеется»[57].

Больше тревог, чем свободная торговля, все-таки служившая, по его мнению, историческим задачам, доставляло Марксу соперничество с Мадзини. Сильнее и заметнее всего это проявлялось в работе Международного товарищества трудящихся (так в то время назывался Первый Интернационал), занимавшей с 1864 г. львиную долю его времени и принесшей ему широкую известность. Цели и задачи этой организации поначалу были неясны. Ее основали британские лидеры рабочего движения, еще не сформировавшие свои идеологические позиции. Когда за два дня до первого собрания друг Маркса, портной по имени Иоганн Эккариус, задал вопрос о ее программе, то был поражен расплывчатостью ответа и пожаловался Марксу, что ему «придется выступать на публичном собрании с речью о программе, содержания которой я не знаю и язык которой для меня непонятен»[58]. На самом собрании также ничего не прояснилось. Главный оратор, представитель лондонского рабочего движения по имени Джордж Оджер, ударился в разглагольствования на общие темы о Польше, о необходимости сотрудничества английских и французских рабочих, а также о необходимости ответить на «встречи и праздники» «королей и императоров» мощным «братством народов», которое будет действовать «во благо человечества» и «всех людей труда»[59].

Подобная возвышенная сентиментальность во многом повторяла язык Мадзини, в то время одного из наиболее известных европейских беглецов, осевших в Лондоне, к которому Оджер относился с восхищением. Неудивительно, что когда Товарищество начало всерьез разрабатывать свои принципы, его лидеры обратились именно к рассуждениям Мадзини. Еще один его последователь зачитал на собрании комитета правила (составленные Мадзини) Итальянской ассоциации рабочих, встреча которой в тот момент как раз проходила в Неаполе. Его предложение принять эти же правила лондонским комитетом МТТ было сразу одобрено[60].

Одобрено, но не Марксом, который уже принял значительное участие в управлении новой организацией. Тот пришел в бешенство. Правила, которые принял комитет, были, как он сообщал Энгельсу, «отвратительно приземленной, плохо написанной и невнятной преамбулой, претендующей на статус декларации о принципах, в которой повсюду прослеживался Мадзини». Быстро взявшись за дело, Маркс отредактировал их до полной неузнаваемости, заменив текстом собственного сочинения, так называемым «Учредительным манифестом Международного товарищества рабочих». «Я отредактировал всю преамбулу, выбросил декларацию о принципах и заменил сорок правил десятью. Там, где дело касается международной политики, я говорю о странах, а не о национальностях… Я был вынужден включить две фразы о «правах» и «долге» в предисловие к манифесту [таким образом он воздавал должное теориям Мадзини], а также упомянуть “правду, мораль и справедливость”, однако все они употреблены так, что не могут причинить никакого вреда»[61].

Влияние Мадзини мало интересовало историков Международного товарищества трудящихся, которые в целом писали о нем как о коммунистическом триумфе, как будто именно оно неизбежно привело к созданию в революционной Москве ленинского Третьего Интернационала. Они легко рассуждали о Первом Интернационале как о новаторском начинании, прославившем Маркса. Однако сам Маркс никак не мог претендовать на авторство идеи о создании МТТ. Его главные организаторы Джордж Оджер и Уильям Кример получили ценный организаторский опыт в лондонском движении трудящихся. За границей симпатии радикалов вызывали итальянское объединение и американская Гражданская война. В марте 1863 г. состоялось большое публичное собрание в честь северян, на котором выступал и Кример. Маркс присутствовал там и писал Энгельсу, что рабочие «говорили великолепно, практически не прибегая к буржуазной риторике и нисколько не скрывая своей оппозиции к капитализму». Далее в том же году последовало восстание против русского правления в Польше. Делегация движения трудящихся обратилась к премьер-министру с требованием не препятствовать войне с Россией. Еще одним стимулом для нового трудового интернационализма стали события во Франции. В 1862 г. император Наполеон III опрометчиво содействовал поездке группы рабочих на Лондонскую выставку, где за чаем с представителями английского трудового движения они запланировали создание такого же комитета, чтобы обмениваться идеями. Неудивительно, что Маркс разглядел за этим первым заседанием Товарищества, что «реальные силы», как он писал Энгельсу, пришли в движение.

Рабочие в сердце индустриальной революции действительно пришли в движение, однако было неизвестно, в каком направлении Международное товарищество трудящихся их поведет: предпочтет ли оно Мадзини с его националистским республиканством или более радикальный социализм Карла Маркса? Дух Мадзини, в котором начиналась его работа, приветствовала и поддерживала первая официальная газета Товарищества «Улей», писавшая, что права трудящихся «следует отстаивать, не затрагивая без необходимости законные права капитала». Маркс вряд ли одобрял подобные рассуждения, но, будучи секретарем Товарищества, старался действовать более осторожно, чем можно было предположить, основываясь на его ранних трудах. «Понадобится время, прежде чем пробужденное движение будет готово к былой резкости высказываний», – делился он с Энгельсом. Учредительный манифест Маркса преимущественно основывался на его детальных исследованиях для «Капитала», и пылкая риторика коммунистического манифеста в нем была приглушена. Как и Мадзини, Маркс понимал необходимость сочетания национальных и интернациональных действий, однако рассматривал их через призму активизации трудового движения – подъема «общего движения рабочих… развитого до национальных масштабов», которое облегчило бы формирование «братских уз… между рабочими разных стран»[62].

Хотя подобные формулировки показывают, что оба рассуждали во многом одинаково, Маркса возмущали постоянные призывы Мадзини к англичанам[63]. Он пришел в бешенство, когда авторство основополагающих документов Интернационала приписали итальянцу, а не ему. Он настаивал на том, что республиканство в варианте Мадзини, отрицая классовую борьбу, приведет, как было сказано в одном из интервью, только к «другой форме буржуазного деспотизма». Тем не менее Маркс был уверен, что итальянец занял проигрышную сторону в истории. В сентябре 1867 г. он с ликованием писал Энгельсу, что многочисленные европейские группы рабочих объединяются под знаменем Интернационала: «И когда наступит новая революция, а это может произойти быстрее, чем кажется, мы (то есть вы и я) будем иметь этот мощный мотор в своем распоряжении. Сравните это с результатами действий Мадзини и прочих за последние 30 лет! И это без финансовой помощи… Мы можем быть совершенно удовлетворены!»[64]

Нечто вроде обмена мнениями между ними произошло только после кровавого подавления Парижской коммуны в мае 1871 г. Во время, когда во французской столице происходили бои между силами Коммуны и армией новой Третьей Республики, Маркс мало что мог сказать; однако его последующий памфлет, воспевающий Коммуну, читали очень широко. Зная о подробностях конфликта преимущественно из прессы, он опубликовал статью «Гражданская война во Франции: воззвание Генерального совета Международного товарищества рабочих» только через две недели после «Кровавой недели», когда правительственные войска расстреляли более 20 тысяч предполагаемых коммунаров. Сам Маркс пришел к выводу, что провал Коммуны иллюстрировал опасности преждевременной революции. Однако детали его анализа ускользнули от нового французского министра иностранных дел Жюля Фавра, который тут же сделал Марксу и Интернационалу широкую рекламу, призвав своих коллег по всей Европе заклеймить их как «общество, сеющее войну и ненависть». В результате Маркс прославился еще больше, а его революционный пролетарский интернационализм оказался в центре внимания, хотя на самом деле не имел ничего общего с Коммуной и определенно не предлагал последовать ее примеру. За этим последовали многочисленные интервью, статьи в газетах и даже первые попытки создания истории Интернационала. «Мне выпала честь оказаться на тот момент главной мишенью для клеветы и угроз в Лондоне, – писал он. – Это большое благо после утомительной двадцатилетней идиллии в моей берлоге»[65].

Мадзини отнесся к Парижской коммуне более мрачно, сочтя ее антинациональным и фрагментарным автономистским движением, которое должно было привести и привело к катастрофе, когда «священное слово Родина [оказалось] вытеснено жалким культом местных материальных интересов»[66]. Гражданская война во Франции приводила его в ужас. В своем преклонном возрасте он словно видел, как рушится мир, когда Рим был захвачен пьемонтской монархией, а французское республиканство разрывалось на части. Маркс и Интернационал, соглашался он с Фавром, являлись частью проблемы. Маркс был «немцем, маленьким Прудоном, капризным, злобным, рассуждающим только о классовой борьбе». В 1872 г. раздражение и озабоченность тем, что трудящиеся могли соблазниться «принципами материализма и анархии», привели к открытому обвинению в «Современном ревю». «Движущим духом [Интернационала], – писал Мадзини, – является немец по имени Карл Маркс – человек, не допускающий возражений, завистливый, лишенный какой-либо искренней философской или религиозной веры и по натуре более склонный, боюсь, к злобе… нежели к любви, ум которого – отточенный, но едкий – напоминает Прудона». Далее Мадзини утверждал, что «только рациональный метод организации рабочего класса Европы будет принимать в расчет священность национальности», и заявлял, что отказался присоединиться к Интернационалу, потому что тот нарушал данный принцип[67]. Неудивительно, что Маркс рассмеялся в ответ на высказывание американского журналиста о влиятельности Мадзини, объяснив, что итальянец «отстаивает всего лишь старую идею о республике для среднего класса». В 1875 г., после смерти Мадзини, Маркс назвал его «самым непримиримым врагом Интернационала».

Борьба Мадзини и Маркса важна, поскольку принципы, которые они отстаивали, – национальность, с одной стороны, и коммунистический интернационализм, с другой – легли в основу начавшегося в 1917 г. соперничества между Вудро Вильсоном и Лениным за лидерство в постимпериалистическом мире. Однако история редко развивается по прямой, и в действительности обе идеологии утратили популярность после расцвета в середине века. Мы уже говорили о том, как Парижская коммуна разочаровала стареющего Мадзини: еще в 1861 г. он писал, что «мы низвели священный принцип национальности до озлобленного национализма». Даже в Италии популярность Мадзини после его смерти пошла на спад; по иронии судьбы Вудро Вильсон, отдавая дань памяти Мадзини в Генуе, проявил к нему больше внимания, чем родная страна[68].

Одна из причин, по которой Мадзини лишился былой славы, заключалась в расколе между ним и социалистами. Другая состояла в том, что в десятилетия после Первой мировой войны все тяжелее становилось отстаивать благотворное, мирное влияние национализма. В Германии он породил новую угрозу, Рейх Бисмарка, вступивший в драматическую борьбу с Францией. Эскалация гонки вооружений сказалась на бюджетах всех ведущих держав. Мадзини, кроме того, удивительно расплывчато высказывался о том, какое приложение могут найти его идеи в этнически гетерогенных регионах Восточной Европы: иногда он вскользь упоминал о «славянско-румынско-эллинской конфедерации на руинах Турецкой империи», как будто национальная независимость требовалась только венграм и полякам[69]. В Юго-Восточной Европе, по его мнению, должны были подняться сербы и венгры, запустив таким образом «восстание дюжины народов» против деспотизма Австрии и Турции. Однако к 1880-м гг., с появлением независимых государств, стало ясно, что в регионе, ныне известном как Балканы, новые нации были готовы вступить в войну друг против друга.

Кроме того, существовала экономическая проблема: в случаях Италии и Германии националистская программа влекла за собой объединение и смешение – образование более крупных государств и более крупных рынков из мелких, в то время как в Восточной Европе эффект был прямо противоположным – фрагментация рынков и умножение границ, а также возникновение других препятствий для взаимодействия. К концу XIX в. широкое распространение приобрел аргумент, изначально выдвинутый против принципа национальности английским историком лордом Эктоном в знаменитом эссе 1862 г. на эту тему. Эктон защищал империю как оплот гражданского общества в противовес деспотизму правления большинства, как политику, которая «включает различные национальности, не притесняя их», и настаивал, что «теория национальности… это шаг назад в истории». Все больше либералов соглашались с ним, поднимая вопрос о национальной дискриминации в Центральной и Восточной Европе, дискриминации между большими и малыми нациями, нациями «историческими», как Венгрия и Польша, и неисторическими, такими как словаки, сербы и рутены[70].

Ситуация с марксистским интернационализмом была ничуть не лучше. Централизованный революционный социализм, поддерживаемый Марксом, в 1880–1890-х гг. оттеснил анархизм, децентрализованный вариант власти рабочих под предводительством русского Михаила Бакунина. До своей смерти Марксу удалось спасти Интернационал, переехав в Нью-Йорк, где его не могли захватить сторонники Бакунина. Идеи анархизма процветали в рабочей среде как в Южной Европе, так и в обеих Америках. В России теория марксизма уступила место анархистскому террору 1880-х, распространившемуся затем по всей Европе, во многом при помощи агентов-провокаторов из тайных полиций разных государств. Анархисты были интернационалистами, но чурались идеологических рассуждений и любой постоянной структуры. На Международном съезде анархистов 1907 г. в Амстердаме участники несколько часов спорили о том, следует ли анархистам вообще стремиться к какой-либо организованности, а когда все же учредили международный комитет, он просуществовал еще меньше Интернационала Маркса. После серии убийств и взрывов, организованных группами, наводненными а подчас и организованными шпионами из тайной полиции (тема блестящего романа Г. К. Честертона «Человек, который был четвергом, 1908), анархизм был также дискредитирован и к началу XX в. как ветвь революционного социализма оказался в меньшинстве. Тем временем социал-демократические партии в кайзеровской Германии и Австро-Венгрии пришли к парламентаризму, как и Лейбористская партия в Соединенном Королевстве. Ведущий обозреватель по делам международного левого крыла той эпохи журналист Джон Рэй отмечал в 1901 г.: «Революционный социализм, становящийся все более оппортунистическим в последние годы, постепенно утрачивает былой пыл и низводится до изворотливого государственного социализма, устраивая в Парламенте битвы за незначительные, хотя и все равно вредоносные, изменения в существующем общественном укладе взамен старой войны до победного конца против нынешнего общества в любой форме»[71]. Маркс обратился к марксизму, обширной, но податливой идеологии, которую мощные социал-демократические партии, например в Германии и Австрии, воспринимали как способ анализировать современный капитализм, а не как руководство к революционным действиям. По мере того как социалистические партии получали представительство в парламентах, перспектива революции меркла. Их интернационализм превращался в пацифистскую ветвь международной политики. Сам Маркс, критиковавший старые мирные движения, однажды заявил, что «Международное товарищество трудящихся было мирным конгрессом, так как объединение рабочих из разных стран означало невозможность войн между странами». Тем не менее начало войны 1914 г. продемонстрировало ограничения социалистического интернационализма[72].

* * *

Фактически все три основных направления радикального интернационализма середины XIX в. пошли по схожему пути: от изначального оптимизма и воодушевления до определенного политического успеха к трудностям, которые не смогли преодолеть, а затем до тупика или стагнации. Всех их оживляла и поддерживала враждебность к планам реставрации в Европейском Концерте и убежденность в том, что должен существовать лучший способ управления делами на континенте, способ, подразумевающий распространение политической осознанности и глобальных связей, обеспечивающихся торговлей и сообщением. Однако они разделяли и общие ошибки: тенденцию недооценивать политические трудности, с которыми им приходилось сталкиваться, и чрезмерную уверенность в том, что перемены, происходящие в истории, будут им способствовать. Они неверно воспринимали политические задачи, стоящие перед современным государством, крепость дипломатии и агрессивность национализма. Фритредеры и пацифисты были потрясены воинственностью общественного мнения и возвратом к протекционизму в конце века; Мадзини предполагал, что националисты разделяют его ценности в борьбе за гуманность, однако у Бисмарка или Кавура не было времени на подобные сантименты. Маркс и его последователи считали голосование отвлекающим маневром, а классовую солидарность более мощной силой, чем этика или национальная лояльность, однако европейские рабочие хотели голосовать и были готовы к борьбе. По мере того как в Европе консолидировался национализм, а государства скорее укреплялись изнутри, чем распылялись вовне, возникло новое направление интернационалистской мысли и образа действия, более практическое и менее революционное. Оно признавало неизбежность конфликтов и искало пути их смягчения через открытие новых, более мирных процессов; оно предлагало более систематическую философию правления и – впервые – системный подход к формированию интернациональных институтов. Иными словами, хотя формы интернационализма, описанные выше, имели в будущем огромное идеологическое влияние, движение к международному управлению в конце XIX в. свелось, скорее, к поиску компромиссов между державами, а не к их объединению.

Глава 3

Законы и судьи

Изобретатели сомнительных общественных наук, кого вы хотите обмануть, утверждая, что трудитесь на благо человеческой расы? По-вашему, шестьсот миллионов варваров и дикарей к ней не относятся? А ведь они так же страдают… Раз уж вы обещаете сделать нас счастливыми, то не против ли Божьих планов ваши попытки дать счастье только цивилизованным народам, занимающим лишь крошечную часть планеты? Господи, да ведь вся человеческая раса – одна семья… По воле Божьей либо вся человеческая раса должна быть счастливой, либо счастья не достанется никому.

Шарль Фурье «Теория четырех движений и всеобщих судеб» (1808)

Пятьдесят лет, начавшиеся с парижской Декларации 1856 г. и закончившиеся Лондонской конференцией 1909 г., стали периодом величайшего прогресса интернационализма и более успешных попыток утвердить и зафиксировать международное право, чем в какие-либо другие полвека, а пожалуй, и во всей истории вместе взятой.

Амос Херши «История международного права с Вестфальского мира» (1912)

Всеобщий мирный конгресс 1851 г. в Лондоне призвал «всех сторонников мира подготавливать общественное мнение… к формированию авторитетного Кодекса международных законов». В отличие от пацифизма как такового, призыв к созданию кодекса имел широкий резонанс. В последующие десятилетия сложилась новая транснациональная элита, которая разделяла убежденность пацифистов в том, что спасение мира зависит от трансформации консервативного порядка, установленного Венским конгрессом, и от сокращения влияния дипломатов. Своим главным авторитетом они считали закон и профессионализацию международной юридической практики, а своим инструментом не массовую мобилизацию, а формирование новой дисциплины со своими собственными институтами, видением мира и чувством истории. Заложенные ими основы сохраняются в нашем обществе до сих пор, хотя всего лишь как тень их грандиозных замыслов, которые должны были воплотиться в полностью альтернативный способ поддержания отношений между государствами. Многие из них считали, что на кону, по словам выдающегося британского юриста, была возможность «юридической школе международного права одержать победу над дипломатической школой»[73].

В то же время те, кому была доверена иностранная политика европейских великих держав, понимали, что международные законы могут при определенных обстоятельствах облегчить им работу и сделать ее более привлекательной в глазах общественного мнения. В качестве «общей цивилизующей силы» они предлагали средства для регулирования отношений между все более воинственными и раздраженными правительствами Европы; в эпоху лихорадочной колониальной экспансии они могли дать этичное оправдание стремлению к всемирному господству. На крупных дипломатических конференциях конца XIX в. даже самые скептически настроенные державы привлекали юристов в состав переговорщиков. К началу XX в. международное право стало одним из наиболее выдающихся примеров того, как некогда утопичные интернационалистские воззрения оказались затем восприняты и использованы государствами[74].

Люди 1873 года и правила войны

Те же войны, которые обозначили поражение мирных движений середины века, преобразовали роль закона. В 1863 г., во время американской Гражданской войны, президент Авраам Линкольн обратился к Фрэнсису Либеру, профессору политологии Колумбийского университета, ученому немецкого происхождения, с просьбой проинструктировать солдат о правильном обращении с гражданскими лицами и военнопленными. Либер не был ни юристом, ни пацифистом: горячий энтузиазм в деле германского национализма и в борьбе за независимость Греции объясняет его расхождения с американскими пацифистами и их грандиозными проектами. С другой стороны, будучи либералом, он верил в цивилизующую силу закона самого по себе. Оцененные поначалу весьма высоко, его инструкции представляли на самом деле несистематизированную мешанину из наблюдений, рекомендаций и запретов. Однако они были с интересом встречены за рубежом, и до 1860-х гг. Либер поддерживал связь с европейскими юристами, обсуждая идею создания кодекса международного права как средства улучшить взаимоотношения между странами. В результате его убежденность в силе интернационализма значительно укрепилась. «Интернационализм, – писал Либер незадолго до смерти, – это часть религии белого человека, поскольку он является приложением Евангелий к отношениям между нациями»[75].

В год, когда Либер написал свой кодекс, был сделан еще один шаг к сдерживанию войн, первый шаг в сторону интернационализации военных законов: основание Красного Креста в Женеве. Увидев в 1859 г. десятки тысяч тяжелораненых и умирающих солдат на поле битвы в Сольферино, где в сражении между французскими войсками и армией Габсбургов решалась судьба Италии, молодой швейцарский предприниматель по имени Анри Дюнан призвал к созданию нейтральной организации для ухода за ранеными солдатами. Совсем недавно, во время Крымской войны, Флоренс Найтингейл начала кампанию за реформу военного здравоохранения и профессионального ухода за ранеными, поэтому призыв Дюнана имел большой отклик. Женевский юрист Гюстав Муанье подхватил его идею, и комитет, который они с Дюнаном учредили в 1863 г., ныне считается первым управляющим органом международного движения Красного Креста. На следующий год швейцарский парламент организовал конференцию, в результате которой 12 государств подписали международную конвенцию об обращении с ранеными на поле боя.

Первая Женевская конвенция была важна по двум причинам. Во-первых, она происходила полностью за рамками системы Концерта и объединяла значительное количество небольших государств, а вот великие державы вошли в нее не все – многие присоединились позднее. Во-вторых, она обозначала отказ от прежних попыток пацифистов полностью устранить все войны и переход к юридической практике смягчения ведущихся войн. В Красном Кресте начался конфликт утописта Дюнана с более прагматично настроенным Муанье: раскол между ними символизировал расхождение путей пацифистов, описанных в предыдущей главе, и профессиональных юристов. Муанье принял участие в институционализации этой молодой профессии после Франко-прусской войны 1870–1871 гг., потрясшей Европу массовыми казнями, репрессиями и кровавой развязкой на мостовых Парижа. После этих событий, охваченный разочарованием от того, что воюющие стороны проигнорировали недавно подписанную Женевскую конвенцию, он собрал группу молодых юристов с реформаторскими убеждениями. Муанье был поражен «жестокостью, недостойной цивилизованного народа» в недавней войне, которую приписывал неопределенности в сфере военных законов. Его позицию поддерживали и остальные участники группы, в особенности либеральный бельгийский адвокат Гюстав Ролен-Жакмен, за несколько лет до этого начавший публиковать первый в мире журнал, посвященный международному праву. В 1873 г. он объединил нескольких коллег и основал новый Институт международного права в Генте; его целью было не широкое политическое движение, такое как старое пацифистское лобби, а скорее форум, на котором узкий круг профессиональных ученых мог бы встречаться и формировать новую дисциплину. «Люди 1873», как назвал их историк, считали себя одновременно непредубежденными юристами, сторонниками научного подхода к закону и вдохновенными защитниками «юридического сознания в цивилизованном мире». К ним относились в том числе ведущий швейцарский юрист Иоганн Каспар Блюнчли, американский адвокат Дэвид Дадли Филд (брат которого Сайрус прославился прокладкой телеграфного кабеля между США и Британией по дну Атлантики), Муанье из Красного Креста и еще несколько менее выдающихся фигур из Нидерландов. К Институту перешел и журнал Ролен-Жакмена «Обозрение международного права и сравнительного законотворчества», быстро завоевавший признание и ставший рупором новой организации.

Каждый человек отчасти является государственным лицом, утверждал Гюстав Ролен-Жакмен в первом выпуске журнала: международные отношения имеют слишком большое значение, чтобы полностью отдать их на откуп дипломатам[76]. Законы определяют не короли и даже не парламенты, а глубинные течения в обществе: задача юриста выразить и сформулировать их. Однако такое потенциально радикальное определение законотворчества Ролен сразу же смягчал, поскольку стремился всеми силами способствовать росту престижа Института и своей профессии в целом. Вот почему он настаивал на том, чтобы держаться подальше и от «благонамеренных утопистов, желающих немедленного исчезновения войн», и от «слабых духом», которые считали, что в международных делах ничего изменить нельзя. Он избегал рассуждений на темы европейской политики, сосредоточиваясь преимущественно на составлении кодексов и исследованиях менее острых вопросов международного права[77].

Вскоре к услугам Института и его организаторов стали прибегать государственные деятели, так что Институт доказал свою состоятельность. По инициативе царя Александра II в 1874 г. в Брюсселе была созвана конференция, на которой присутствовали делегаты от 15 стран: они предприняли первую попытку зафиксировать законы войны в виде кодекса. Подписать конвенцию тем не менее не получилось, поскольку не все государства были на это готовы, однако сама попытка указывала на растущую необходимость законодательства. Институт продолжал работу по составлению кодекса до конца 1870-х гг., занимаясь дальнейшим развитием брюссельских предложений, а затем после собрания в Оксфорде в 1880 г. выпустил собственный свод военных законов.

Один из наиболее выдающихся представителей юриспруденции, участвовавших в конференции, указал на растущий интерес к международному праву в совершенно другой сфере. Федор Мартенс, профессор юриспруденции Санкт-Петербургского университета и автор основного текста, рассмотренного на конференции, был достаточно близок к царю. Он также являлся горячим защитником идеи о том, что развитие международного права пойдет на пользу великим державам. «Страна, которая поддержит дело брюссельской конференции [1847 г.], – утверждал Мартенс, – станет первым из государств, признающим истинные цели современной цивилизации и уважающим законные ожидания цивилизованных народов». Закон в этом смысле был важен для России по двум причинам. Первая заключалась в том, что два наиболее очевидных ее соперника не проявляли к нему интереса (Британия, которая являлась крупнейшей мировой державой и была меньше связана с Европой, в нем не нуждалась, а Германия в лице своих генералов расценивала его как сдерживающий фактор для ее растущих военных аппетитов). Второй, не менее важной, причиной был статус «современной цивилизации», сам по себе имевший огромное значение для русских, которых часто обвиняли в примитивизме. В конце XIX в. ни одна европейская держава не стала бы мириться с таким обвинением[78].

Стандарты цивилизации

Несмотря на гордые заявления представителей новой профессии об их независимости и научном подходе к юридическим и общественным проблемам, представители позднего викторианского международного права основывали свою дисциплину на предположениях, характерных для того периода, и главным из них было превосходство европейской цивилизации. «Я уверен, что международное право находится в отношениях взаимного проникновения с ростом цивилизации, – писал Блюнчли, – и что любой шаг человечества на пути прогресса означает прогресс и для международного права»[79]. В эпоху Наполеоновских войн французский утопист Шарль Фурье неоднократно разоблачал цивилизацию как самопровозглашенный миф и призывал мыслителей относиться к любым народам одинаково. Однако как только война закончилась, подобного рода критический романтизм угас; в действительности после 1815 г. у цивилизации появилось новое, более популярное значение, особенно благодаря Бенджамину Констану, противопоставившему милитаризм империй цивилизующему действию британской торговли[80]. Благодаря этому термину сложилась своего рода культурная карта мира, с Европой в центре. К 1830-м гг. цивилизацию часто рассматривали, вслед за французским историком и политиком Гизо, как феномен, связывающий различные европейские государства и одновременно отделяющий Европу от остального мира. В своем труде 1836 г. «О цивилизации» Джон Стюарт Милль утверждал, что европейская цивилизация представляет собой высшую ступень современности, характерную для стран с городским обществом под правлением закона, обеспечивающего внутреннюю стабильность и свободу межгосударственных союзов. Государства наподобие Оттоманской империи были, по его мнению, примерами провала цивилизации, где правители царили над «народами пускай не совсем варварскими, которые достигли определенного прогресса в деле государственной организации, однако показали свою неспособность решать проблемы политической цивилизации в приемлемой форме». В соответствии с таким представлением о цивилизации Европа заслужила право вести мир за собой, основываясь на наборе предположительно универсальных законов. По словам последователя Мадзини, итальянского юриста Паскуале Фьоре, «единообразие человеческих существ ведет к заключению, что главенство законов, применяющихся ко всем формам человеческой деятельности в Magna civitas, является универсальным»[81].

С учетом существования в мире самых разных культур и обществ юристы стремились продемонстрировать, как идея о стандартах цивилизации может предоставить критерии для определения глобальной иерархии и соответствующей дипломатической практики. Наверху иерархии стояли государства цивилизованные – европейские или основанные европейскими переселенцами. За ними шли варвары – оттоманы и китайцы, имевшие историю институционализации и определенную государственную мощь. Ниже всего стояли дикие народы Африки и Океании. Такая тройственность стала со временем еще более жесткой и была закреплена в законах. В 1840 г. для европейских держав было все еще допустимо прислать египетскому султану Мехмету Али приглашение присоединиться «к общественной системе Европы», а в 1856 г. такой же жест был сделан в отношении оттоманского султана в конце Крымской войны. В момент следующего крупного ближневосточного кризиса в 1876 г. подобные действия были уже недопустимы. Оттоманская и египетская политика модернизировалась достаточно быстро, однако отношение европейцев к этим государствам стало еще более жестким[82].

Еще один основатель Института международного права, профессор из Эдинбурга Джеймс Лоример учил, что трем уровням цивилизованного общества соответствуют три разновидности государственного признания, их называют: полностью политический, частично политический и естественный или просто человеческий. С тем, что дикари не заслуживают полного международного признания, соглашались практически все, однако что касается варварских государств, таких как Оттоманское и Китайское, некоторые ученые спорили, стоит открывать перед ними дверь или нет. Хотя новое международное право, писал Джон Уэстлейк, «было продуктом особой цивилизации современной Европы», тем не менее «наше международное сообщество обладает правом допускать сторонние государства к принятию ими международных законов, не обязательно допуская их в международные дела в целом». Другие возражали: вход в «круг подчиняющихся закону стран» не мог быть частичным, а о «полном признании» для неевропейских стран не было и речи. В любом случае, они определенно уступали цивилизованным странам – по крайней мере, пока не одерживали победу над европейскими державами в бою, как японцы в войне с Россией в 1905 г., которая стала подлинным потрясением для мировой истории, угрожавшим перевернуть всю иерархию, сформированную стандартами цивилизованности. Как иронично заметил японский дипломат, «мы показали, что не хуже вас можем устраивать кровавые бойни, и нас сразу пригласили за стол переговоров как людей цивилизованных»[83].

Потенциально угрожающие последствия таких юридических формулировок проявились на берлинской конференции по делам колоний в 1884–1885 гг. Изначально это была попытка разрешить соперничество европейских государств в Африке, однако конференция превратилась в дискуссию о цивилизационной миссии и в попытку оправдать и узаконить контроль над африканскими странами. В Акте, заключавшем работу конференции, говорилось о необходимости «познакомить коренные народы с преимуществами цивилизации», а юристы обсуждали новые конституционные уложения, в частности о протекторатах, «в которых законы цивилизации с осторожностью применялись бы к делам варваров». Бельгийский король Леопольд нанял выдающегося английского адвоката сэра Треверса Твисса (еще одного члена Института) на роль своего представителя, благодаря чему, основываясь на подобных высокопарных рассуждениях, получил в свое распоряжение Свободное государство Конго. Твисс тоже был приглашен на конференцию, и не только для участия в разработке новой конституции, которая, что неудивительно, предоставляла королю Леопольду неограниченную власть, но и в качестве председателя комиссии, перед которой стояла задача составить свод законов для управления колониями в целом. Юристы, таким образом, создавали новую терминологию, через призму которой европейские государства могли оценивать справедливость притязаний друг друга на колониальные территории. Как ни удивительно, терминология ответственности, заботы и долга, прикрывавшая самые грязные и темные поступки колонизаторов, практически без изменений сохранилась до наших дней, став частью языка, посредством которого постколониальное «международное сообщество» ныне оправдывает действия своих исполнительных органов в виде Организации Объединенных Наций[84].

Результаты берлинской конференции снискали поддержку и других членов Института. По словам ведущего голландского юриста-международника Тобиаса Ассера, Свободное государство Конго было основано «не с обычной узколобостью, которую мы привыкли видеть, а ради торжества цивилизации и всеобщего блага». Основатель Института международного права бельгиец Гюстав Ролен-Жакмен высказывался с не меньшим энтузиазмом: якобы на конференции юристы доказали свою незаменимость в деле формулирования четких стандартов для действий государства. Когда же в Европу просочились новости об ужасах бельгийского правления в Конго, Ролен-Жакмен, защитник «духа интернационализма» (l’esprit d’internationalite), предпочел промолчать. Его бельгийский коллега Эрнест Нис, первый профессиональный историк международного права, считал Берлинский акт 1885 г. свидетельством решимости европейских держав заботиться об африканцах и помогать им на пути к цивилизации; нападки на Леопольда, по его мнению, были обусловлены исключительно конкуренцией с Британией в коммерческой сфере[85].

Таким образом, в эпоху активной колонизации юристы были необходимы, поскольку настаивали на том, что «в интересах мировой цивилизации, чтобы закон и порядок, а также истинная свобода, присущие ей, распространились и царили по всему миру». Лоример, будучи чужд подобному глобализму, охлаждал слишком большие ожидания, напоминая своим читателям о силе других задействованных факторов:

Тот факт, что возможность помогать отстающей расе двигаться вперед, к целям человеческой жизни, всегда существует у цивилизованной нации, заставляет цивилизованную нацию использовать эту возможность; а используя ее, нация может принять позицию опекуна, не принимая в расчет волю отстающей расы. Получается, что цивилизация, внушая ту волю, которую считает рациональной, реальной и единственно возможной, по крайней мере по сравнению с иррациональной, феноменальной и расплывчатой волей отстающей расы, защищает – да будет позволено предположить – единственно возможную волю отстающей расы, то есть волю, к которой отстающая раса должна будет прийти, когда достигнет той же стадии цивилизованности, что и высшая раса.

Выражаясь менее академическим языком, сильный знает лучше: и вот мы уже подошли к идее, что международное сообщество должно заботиться о своих самых слабых членах, вне зависимости от их желания, – к идее, породившей мандаты Лиги, опеку ООН в XX в. и псевдопротектораты XXI в.

Международное право XIX в. было двуликим: юристы, подводя законные основания под колониальную экспансию, в то же время защищали уникальность Европы как общества суверенных национальных государств. В труде 1868 г. о национализме и интернационализме Фрэнсис Либер подчеркивал их взаимную сочетаемость: «Цивилизованные страны пришли к созданию сообщества и день за днем формируют благосостояние своих народов под наблюдением и защитой закона наций»[86]. В этом смысле закон являлся олицетворением представлений Мадзини о Европе для наций.

Двойственность нового подхода – гуманистические отношения между цивилизованными государствами и одновременно отказ от оговорок и ограничений, сформулированных более ранними теоретиками закона касательно построения и регулирования отношений с менее влиятельными народами за пределами Европы, – как никогда отчетливо проявилась в одном из самых крупных достижений юриспруденции того времени – Кодексе военных законов, принятом на Гаагской конференции. К 1898 г., когда царь Николай II предложил созвать большую мирную конференцию, гонка вооружений в Европе шла полным ходом, и политики все больше беспокоились по поводу военных расходов[87]. Тем не менее стоило им собраться в Гааге, и острые разногласия между участниками чуть было не сорвали конференцию. В частности, там разразились острые дебаты между германцами с одной стороны и бельгийцами и голландцами с другой – они касались правил военной оккупации. Немцы, памятуя о событиях во Франции в 1870–1871 гг., требовали безусловного подчинения от жителей оккупированных территорий; другая сторона, также помнившая те времена, настаивала на том, чтобы у гражданского населения не было никаких обязательств, а над оккупационными войсками осуществлялся строгий контроль. К счастью, Федор Мартенс нашел выход из положения, и в преамбуле к Гаагским соглашениям, касающейся законов и обычаев войны, было преднамеренно расплывчато записано, что «население и завоеватели защищены и подчиняются принципам международного права, основанным на традициях, сложившихся между цивилизованными странами, на законах гуманности и на требованиях общественного мнения».

Доктрина военной оккупации должна была регулировать временное положение дел, при котором войска одного суверена управляли на территории другого, не ставя под сомнение претензии последнего на единоличный контроль. Само это понятие возникло только после поражения Наполеона. Ранее государства получали контроль над территориями других государств, просто одержав победу в войне. Однако система Концерта упразднила этот порядок, поскольку он основывался на предположительном снисхождении к притязаниям всех суверенов – членов Концерта. Если они хотели сосуществовать, а Концерт – играть свою роль, то одностороннее право захватывать территории путем войны исчезало, а ему на смену приходили переговоры с учетом интересов других держав и признание прав путем заключения договоров. Такая формальная военная оккупация как временное состояние – нечто среднее между боями и заключением мира – впервые была вынесена на обсуждение только в 1844 г.

Однако этот подход, разработанный для смягчения отношений между европейскими державами, не годился для «диких народов», поскольку они не имели признанного суверена. Земли «варваров», например в Северной Африке или на Ближнем Востоке, можно было «оккупировать»; на практике же такая оккупация зачастую становилась постоянной, как произошло у русской армии с оттоманской Болгарией и у войска Габсбургов с Боснией во время Ближневосточного кризиса 1875–1878 гг. Болгария стала сначала автономной, а затем независимой, в то время как Босния превратилась в часть Австрийской империи. Вместо того чтобы сохранить оттоманские институты нетронутыми, оккупанты приступили к коренным реформам: после 1878 г. Габсбурги вершили в Боснии свою цивилизующую миссию, точно так же как русские в Болгарии, а англичане в Египте. Один из теоретиков права после американской оккупации Ирака в 2003 г. назвал это «трансформирующей оккупацией»: безусловно, она не имела ничего общего с Гаагскими соглашениями.

Дискуссии 1899 г. дали определенные результаты в военной сфере. Вне закона оказались бомбардировки с воздуха, химическое оружие и разрывные пули, кроме того, было утверждено, что военная оккупация – это временное положение дел между двумя суверенными государствами. Однако активисты пацифизма, внимательно следившие за дискуссиями, испытали разочарование. Разоружение всерьез не обсуждалось, и стало ясно, что многие державы послали свои делегации просто ради факта присутствия, опасаясь, что иначе их станут критиковать; в Гааге они проявили себя ровно настолько, насколько требовалось, чтобы избежать критики. Например, министр иностранных дел Германии, инструктируя своих делегатов, сказал, что «нам надо продемонстрировать германскому общественному мнению, что мы внесли значительный гуманитарный вклад в работу конференции, сумев одновременно избежать непрактичных и опасных альтернатив». В вопросах, касающихся войны, голос военачальников, естественно, звучал куда громче, чем юристов. Генералы не стеснялись своей воинственности – антивоенные настроения постнаполеоновского периода давно остались позади: маршал фон Мольтке напомнил профессору юриспруденции Блюнчли в декабре 1880 г., что «вечный мир – это лишь мечта, и не всегда прекрасная. Война – элемент божественного порядка»[88].

Отражая иерархический подход к цивилизации, Гаагские соглашения касались только конфликтов между двумя «цивилизованными» государствами[89]. Таким образом, распространение международного права в дипломатии помогло снять защиту такого права с остальных стран. Одним из тревожных сигналов стало положение о том, что если африканцы или азиаты попытаются сопротивляться европейскому вмешательству, к ним нужно относиться как к стоящим вне закона. Постепенно формировался юридический язык, определяющий поведение колониальных войск. Британский свод законов военного права 1914 г. гласил, что «правила международного законодательства применяются только к военным действиям между цивилизованными нациями, когда обе стороны их принимают и готовы соблюдать. Они не применяются к войнам с нецивилизованными странами и племенами, где их заменяют приказы командующего и правила справедливости и гуманности, диктуемые частными обстоятельствами дела».

Взаимность являлась основным условием для вступления «под эгиду закона», в ее отсутствие, по мнению многих, разрешалось все необходимое, чтобы подчинить себе врага, слишком разгневанного или необразованного, чтобы вести с ним переговоры. Данному положению предстояла долгая жизнь, особенно после того, как воздушные силы стали признанным инструментом контроля над колониями. Задолго до «Шока и трепета» в Ираке и за полстолетия до того, как офицер ЦРУ Уильям Колби предложил крайне противоречивую программу по усмирению тех, кто проявлял симпатию к Вьетнаму, его отец, американский контрразведчик Элдридж Колби, написал внятную и откровенную статью о том, «Как бороться с дикими племенами», отражавшую данный подход. По мнению Колби, примитивные народы, неспособные на рациональные переговоры, заслуживали совершенно другого обращения:

Весьма любопытно следить за развитием международного права. Однако остается фактом, что против нецивилизованных народов, не знакомых с международным правом и не соблюдающих его, готовых использовать это как преимущество в борьбе с теми, кто такое право соблюдает, должны применяться другие меры. «Другие меры» не означают отказ от любых сдерживающих факторов… Однако … это иная разновидность войны. Для француза бомба, сброшенная на Реймский собор… это беззаконное деяние врага, воспламеняющее гневом темпераментную душу и провоцирующее ответную вражду… Для дикаря-фанатика же бомба, сброшенная с небес на священный храм его всемогущего Бога, – это знак и символ того, что Бог лишил его своего покровительства. Бомба, сброшенная на крепость в недоступной местности, – это свидетельство превосходящей силы и оснащенности его цивилизованного противника. Вместо того чтобы просто пробудить его гнев, подобные действия, скорее всего, заставят его поднять руки и сдаться. Если при этом и погибнет несколько «мирных» дикарей, потери все равно будут куда меньше, чем могли бы быть в ходе продолжительных операций более умеренного характера. Негуманное действие, таким образом, становится, по сути, гуманным[90].

Вот как теоретизирование на темы законов вело к массовой резне, воздушным бомбардировкам и систематическим арестам, характерным для европейского империализма, что еще раз доказывало крайнюю жестокость конфликтов, оказавшихся за рамками законодательства. Еще до того, как бельгийское правительство в Конго стало синонимом беспощадности, критическая книга молодого Уинстона Черчилля поведала обществу, как англо-египетские войска, экипированные современными винтовками, и артиллерия под командованием сэра Герберта Китченера уничтожили 10 тысяч солдат армии Махди в Судане в отместку за гибель 48 их собственных солдат в битве при Омдурмане. Гаагская конвенция никак не повлияла на их действия; напротив, она стала своего рода юридическим оправданием для такой жестокости. Сброс бомб с воздушных шаров также был запрещен Гаагской конвенцией 1899 г., однако только при войнах между государствами, подписавшими ее. С момента первой такой бомбардировки, осуществленной итальянцами в Ливии в 1911 г., и до кампаний Королевских военно-воздушных сил в Афганистане и Ираке после Первой мировой войны бомбардировка с воздуха являлась для колониальных держав недорогим методом подавления недовольства среди коренного населения. Что за волшебство заключалось в наборе аргументов, которые превращали цивилизованного солдата в замену Бога, всемогущего, творящего добро и насылающего смерть с небес, – и все это под знаменем прогресса и международного права?

Британский журналист У. Т. Стид в статье, написанной вскоре после первой Гаагской конференции, говорил о своем потрясении от контраста между двумя формами интернационализма, сформировавшимися на пороге нового столетия. Внутри Европы цивилизация означала мир; за ее пределами – жестокость. В Париже посетители Всемирной выставки посиживали в шезлонгах в тени Эйфелевой башни и наблюдали за вращением планеты на модели гигантского Globe Celeste, с открытым ртом замирали перед первыми звуковыми картинами и эскалаторами. И в этот самый момент «новый интернационализм», как Стид его назвал, с неистовой силой буйствовал в Китае, оказавшемся под контролем «разношерстной толпы людей с разных континентов, разных религий и рас». Поэтому необходимо было как можно быстрее, продолжал Стид, воспользоваться возможностью, предоставляемой Гаагской конвенцией, и создать международный комитет, который смог бы выяснить все факты. Поднятый им вопрос заключался в том, сможет ли подлинный интернационализм, в котором мир так нуждался, обуздать захватнический дух международного вторжения и «силы алчности, наживы и неукротимой агрессии»[91].

Какие бы факторы ни привели к восстанию, поведение международной экспедиции, сформированной для подавления мятежа китайских националистов, известного как Восстание боксеров, наглядно продемонстрировало, что стояло на кону во время дискуссий в Гааге. Русские отправили войска в Китай с приказом действовать в рамках международного права в том смысле, в каком сами его понимали; солдат проинструктировали вести себя сдержанно, избегать «ненужного кровопролития» и платить за товары, которые они конфисковали. Немцы заняли куда более жесткую позицию. Китайцы для них не просто стояли вне закона – они являлись законным объектом мести. Кайзер Вильгельм, провожая своих солдат, произнес чудовищную речь; упоминания в ней о гуннах так встревожили дипломатов, что они опубликовали сильно отредактированный вариант, добавив в речь откровенно подложные фрагменты, например о том, чтобы «открыть путь для цивилизации раз и навсегда»[92].

Острая дихотомия между цивилизованными народами и варварами, таким образом, вела к печальным последствиям; однако сами по себе Гаагские соглашения не были решением всех проблем, в том числе и потому, что оставляли много простора для интерпретации. В Бельгии в 1914 г. – когда немцы показали британцам и американцам, что и вправду являются гуннами, – германская армия в действительности следовала собственным представлениям о том, что допускалось новыми правилами войны. Во многом, как и британцы в Египте, в одностороннем порядке переписывавшие правила оккупации, они решили, что «передача власти» от бельгийского короля оккупационным войскам отменяла его компетенции суверена. Немцы присвоили себе право переписывать законы и издавать декреты, упразднять местные власти и использовать экономику в собственных военных целях. В Сербии армия Габсбургов также действовала с позиций диктата, беспощадно карая за любое сопротивление и одновременно стремясь сохранить личину сурового, но честного носителя справедливости. В Гаагской конвенции формулировки, касающиеся передачи власти от бывшего суверена к новой оккупационной власти, были весьма расплывчатыми – такова оказалась цена за стремление в первую очередь добиться всеобщего согласия[93].

Неудивительно поэтому, что к началу нового века международные юристы в условиях радикального кризиса стали скорее частью проблемы, а не ее решением. Дело было не только в том, что многие из «людей 1873» становились более консервативными и националистичными по мере обретения респектабельности и славы, – к концу века они уже отрицали социализм и монархизм, писали законы об экстрадиции политических преступников и высказывались все более антидемократично. Очевидно, причиной был закон, который теперь выглядел как оправдание грабежа: сильные державы могли разбойничать в полной уверенности, что закон на их стороне. На самом деле из юридической среды начинали раздаваться критические голоса, спрашивающие, не будут ли новые доктрины, позволявшие обращаться с неевропейцами с безудержной жестокостью, в дальнейшем угрожать также и европейским свободам. «Право на распространение цивилизации, – писал французский юрист Франц Деспарнье, – использовалось для того, чтобы отобрать у дикарей их независимость». Шарль Саломон зашел еще дальше: «Будьте бдительны! Права цивилизации могут послужить для оправдания жестоких нападений, даже в Европе… Разве здесь нет германской цивилизации, славянской цивилизации, латинской цивилизации? И разве мы не высказывались зачастую в пользу непререкаемого превосходства одной над другой?»[94]

Дело Кримера

Следующая после 1899 г. мирная конференция в Гааге состоялась в 1907 г. и прошла с большим размахом. В ней участвовало больше стран, сильно расширился состав неевропейских наций, в основном из обеих Америк. Американский юрист, представляющий имперский Китай, Джон Фостер явился на конференцию со своим внуком, 19-летним студентом-второкурсником Принстонского университета по имени Джон Фостер Даллес, тогда впервые пробовавшим себя в дипломатии. Для его деда, опытнейшего американского дипломата, конференция 1907 г. была «в каком-то смысле самым важным событием в истории человечества. Впервые политические представители всех наций на земле встретились все вместе»[95].

Но чего же им удалось добиться? Дворец Мира, построенный в Гааге вскоре после конференции, стал воплощением новых сил, преображающих порядок ведения международных дел, пока еще коренящихся в европейской модели цивилизации, но склоняющихся к чему-то более всеохватному. Сила и надежда отразились в ренессансных деталях этого строения, достойного Гаргантюа, в его колокольне, возвышающейся над равнинной Голландией. Залы с настенными панелями освещали электрические канделябры и люстры из желтой меди; их украшали витражи в лучших традициях Средневековья, их украшали дары от стран, принимавших участие в конференции 1907 г.: каррарский мрамор из Италии, японские шелковые гобелены, швейцарские часы, персидские ковры, статуя Христа из Аргентины и потрясающая ваза из яшмы с позолотой весом 3,2 тонны из России. Сам факт существования Дворца был весьма поучителен: он появился на свет в результате переговоров, прошедших в Гааге между двумя ведущими мировыми профессорами-дипломатами, русским Федором Мартенсом и американцем Эндрю Диксоном Уайтом, а финансирование было получено благодаря близкому знакомству последнего с американошотландским стальным магнатом Эндрю Карнеги, знаменитым противником профсоюзов и одновременно самым щедрым в мире филантропом, сторонником пацифистского движения в десятилетия, предшествовавшие Первой мировой войне.

Будучи первым примером значительного влияния частной филантропии на возникающие институты нового интернационализма, Дворец наглядно отражал перемены, происшедшие в мире дипломатии со времен Меттерниха. США присутствовали в международной дипломатии на высшем уровне, и Дворец являлся символом этого присутствия. Карнеги, начинавший свою карьеру как обычный телеграфный оператор, стал горячим сторонником интернационального пацифизма и в особенности международного арбитража, поэтому поддержал Диксона Уайта с его идеей строительства Дворца Мира.

Изначально он предназначался для Постоянной палаты третейского суда, возникшей в результате двух гаагских конференций. Однако с точки зрения подлинных политических достижений Дворец был проявлением веры в будущее. Вторую мирную конференцию в Гааге пришлось на год отложить из-за Русскояпонской войны, а когда она все-таки состоялась, пацифистские круги отреагировали на нее в первую очередь разочарованием. На конференции не обсуждалось сдерживание гонки вооружений между мировыми державами, не нашла широкой поддержки идея создания международного полицейского органа, который мог бы потребовать соблюдения постановлений международного третейского суда. Она лишь способствовала формированию и развитию добровольного арбитража, и для неизменно оптимистически настроенного Карнеги этого было достаточно.

В 78 лет Карнеги лично посетил Дворец: в 1913 г. он прибыл на его открытие. Во время этого визита он также открыл памятник своему современнику, почти столь же знаменитому, как сам Карнеги, – британскому мирному активисту сэру Рэндалу Кримеру, скончавшемуся пять лет назад. В наше время мало кто помнит имя этого английского профсоюзного деятеля, рожденного в бедности, – человека, которого уважали как Карнеги (пожалуй, величайший капиталист своей эпохи), так и Карл Маркс (величайший критик капитализма). Каменную стелу, установленную на могиле Кримера на кладбище Хэмпстед, отыскать довольно сложно, она не такая примечательная и не такая известная, как массивный бюст Маркса, стоящий всего в миле от нее. Тем не менее именно Кримеру Маркс был обязан приглашением присоединиться к Международному товариществу трудящихся в далекие дни 1864 г., и в следующие десятилетия Рэндал Кример прошел долгий путь. Несмотря на корни, помешавшие ему сыграть выдающуюся роль в дипломатии (его отец был извозчиком и сбежал вскоре после его рождения), Кример много лет посвятил борьбе за права рабочих и избирательной реформе, стал членом Парламента, а венцом его карьеры явилось получение Нобелевской премии мира – он был первым британцем, удостоенным ее. Кример широко прославился как основатель Межпарламентского союза, однако предметом его основного интереса в международных делах и причиной, по которой он получил премию мира, стал его вклад в развитие международного третейского суда. На его надгробии выгравированы меч, лежащий на оливковой ветви, и книга с названием «Договор о третейском суде». Действительно, вся его жизнь была посвящена движению, которое к началу Первой мировой войны в 1914 г. оказалось, пожалуй, единственным влиятельным направлением в интернационализме – кампании за международный третейский суд. Движению, успех которого в довоенные годы мог сравниться разве что с его же отторжением в десятилетия после нее.

«Друзья и сторонники мира сплачиваются в весьма уважаемое сообщество», – отмечал журнал Кримера «Арбитратор» в 1887 г., и действительно, движение за третейский суд по самой природе требовало поиска компромиссов с существующей системой дипломатии. Оно предлагало корректировку, пересмотр того, как проводилась политика между государствами, а не полный переворот. Американские пацифисты настаивали на том, чтобы заменить старую европейскую дипломатию арбитражными договорами, еще в 1830-х гг., однако только Крымская война и раскол в дипломатической системе Концерта инициировали поиск новых путей к улучшению международных отношений. Парижский договор, по которому был заключен мир в 1856 г., оговаривал условия посредничества от любой из стран-участниц в случае каких-либо трений. Однако как можно было заставить страну взять на себя эту роль? Некоторые утверждали, что если страны не будут добровольно соблюдать условия договора, он окажется пустым звуком. Другие считали, что необходимо создать определенные институты. Радикальный проанархически настроенный экономист Гюстав де Молинари писал, что поскольку Европой с 1815 г. управляют пять великих держав, логично будет ратифицировать существование этого Всеобщего Концерта и подкрепить его путем создания небольшой международной полицейской организации, способной обеспечить урегулирование конфликтов между его членами. Д. С. Милль предлагал установить сроки действия договоров и указывать, что следует делать, когда срок истекает. Он рассчитывал, что «нации цивилизованного мира смогут сотрудничать при создании подобного кодекса».

Ричард Кобден был горячим сторонником идеи третейского суда, которую неоднократно отстаивал в Палате общин, подчеркивая ее практичность как плана, «который не включает схему конгресса наций, не подразумевает веры в новое тысячелетие и не требует соблюдения принципов несопротивления». Один из предводителей мирного движения британский пацифист и член Парламента Генри Ричард работал вместе с Кобденом в рамках этой кампании. В 1848 г. Ричард стоял бок о бок с ним на мирном конгрессе в Париже; когда в мае 1885 г. он ушел с поста секретаря Лондонского общества мира, на котором проработал 37 лет, журнал «Апостол мира» написал, что «обвинения, выдвинутые против нас, в миссионерстве и отстаивании утопических иллюзий» были несправедливыми. С его поддержкой международного третейского суда мирное движение доказало свою реалистичность. Со временем этот факт стал еще более признанным (и очевидным): описывая делегатов, принимавших участие в Гаагской конференции 1907 г., один из ведущих американских представителей движения за третейский суд восхвалял их как «отнюдь не мечтателей и не теоретиков, но людей с выдающимся практическим опытом в государственном управлении, дипломатии и военном деле»[96].

Рэндал Кример был избран в Парламент от Восточного Лондона в 1885 г., в год смерти Ричарда, и принес с собой не только озабоченность положением трудящихся, но также интернационалистские задачи мирных активистов середины века. Вслед за Кобденом Кример полагал, что арбитражные договоры должны стать практическим и эффективным средством гарантировать мир между нациями. Еще в 1868 г., в своей первой, безуспешной, попытке избрания в Парламент, он заявил о стремлении создать «органы международного арбитража, чтобы разрешать споры между странами», утвердившись в роли провозвестника «эпохи мира»[97]. На следующих выборах, в 1874 г., он добавил к своей программе идею о создании кодекса международного права и «учреждения международного трибунала для мирного решения споров между нациями»[98]. Несколькими годами ранее он учредил Мирный комитет трудящихся, призывавший к нейтралитету во Франко-прусской войне и к арбитражу в качестве «замены войн». Так возникла Международная арбитражная лига, со своей собственной газетой и издательским бизнесом, публиковавшим памфлеты, направленные против британской интервенции в Египте и империализма в целом.

Кример и сторонники арбитража представляли третье направление в интернационализме XIX в., отличавшееся и от Мадзини с его идеями высшей гармонии между нациями, к которой должна была привести революция, и от Маркса с его научным подходом и упором на будущее объединение пролетариев. Это направление прокладывало путь к миру более последовательно, открыто и свободно – через беспристрастных парламентариев и международных судей под предводительством взаимно согласованного кодекса законов, а также под эгидой здравого смысла и доверия, неотъемлемых от самого процесса арбитража. Оно осталось в тени, очевидно, по той причине, что, в отличие от двух других, не снискало в XX в. покровительства одной из великих держав. Однако это не умаляет его значения.

Как и два поколения пацифистов до него, Кример видел в США лучшее средство привести Старый Свет к новому типу дипломатии; в качестве члена Парламента он активно развивал контакты с Вашингтоном. Англо-американское сотрудничество имело решающее значение для сторонников арбитража, поскольку отношения между странами оставались достаточно сложными, чтобы в них не возникало серьезных разногласий, и в то же время достаточно близкими, чтобы начинать войну. Однако именно в эти годы и благодаря этому движению были заложены основы будущих «особых отношений». В 1872 г. знаменитое дело Алабамы об уроне, причиненном судами конфедератов, построенными в Британии, было урегулировано путем третейского суда (одновременно положившим конец американской угрозе захвата части Канады), что значительно продвинуло процесс развития арбитража. В 1895 г. он стал снова мелькать в заголовках в ходе другого, более серьезного, англо-американского кризиса, когда спор о границах между Венесуэлой и Британской Гвианой превратился в большой дипломатический конфликт, снова погашенный путем международного судебного решения. Сам Гладстон был в числе многих публичных фигур в Лондоне, включая Кримера, призывавших к постоянной системе арбитража между двумя великими англоговорящими странами. «Обращайтесь в суд, прежде чем начать войну» – так журналист У. Т. Стид назвал свой памфлет[99].

В данном движении присутствовали как идеализм, так и политика, и стратегия. Либералы прекрасно знали, что венесуэльский кризис возник только потому, что США сочли себя вправе по-своему интерпретировать доктрину Монро, в результате чего сформировалось интервенционистское отношение к странам Центральной и Южной Америки. Однако они не возражали, поскольку считали, что рост влияния Америки как в своем полушарии, так и во всем мире был на руку Британии, и поэтому приветствовали арбитраж как средство скрепить англо-американский альянс. Кример, без устали пропагандировавший идею общего арбитражного договора между США и Великобританий, был, иными словами, «в струе» – политик, идеалы которого превращались в практическую альтернативу старой дипломатии.

Помогал ему и скрупулезный выбор союзников. Все больше стремящаяся утвердиться в мире администрация США в начале нового века отстаивала арбитражное движение по тем же причинам, что русский царь пацифизм, – как способ устранить угрозы, одновременно упрочив свою репутацию в глазах всего мира. При поддержке Международного американского конгресса 1890 г. в Вашингтоне, на котором было одобрено «принятие арбитража как принципа американского международного права», движение на короткий момент достигло успеха в качестве исключительно американского вклада в мирный процесс. Известный своей энергичной политикой в отношении менее значительных стран президент Теодор Рузвельт поддержал эту идею, сочтя ее полезной для отношений между великими державами; в 1902 г. он вернул к жизни Постоянную палату третейского суда, учрежденную тремя годами ранее. Когда европейские мирные активисты пожаловались ему, что новый суд оттесняют в сторону и он вот-вот исчезнет из-за недостатка работы, Рузвельт извлек на свет старый конфликт с Мехико, который обе стороны согласились передать на рассмотрение в Гаагу. Он также предложил созвать вторую международную конференцию в Гааге, чтобы продолжить работу, начатую в 1899 г., а когда Русско-японская война прервала процесс подготовки, выступил посредником между двумя сторонами на мирных переговорах, за что получил в 1906 г. Нобелевскую премию мира. Вручавший Рузвельту премию норвежский чиновник, также явно сторонник арбитража, заметил, что

двадцать или пятнадцать лет назад… борьба за мир выглядела совсем по-другому, нежели сейчас. Поначалу она воспринималась как утопическая идея, а ее сторонники – как благонамеренные, но слишком оптимистически настроенные идеалисты, которым нет места в практической политике, оторванные от реалий жизни. С тех пор ситуация радикально изменилась, поскольку в последние годы ведущие государственные деятели, даже главы государств, принимают в ней участие, отчего она приобрела совершенно другое значение в глазах общественного мнения[100].

Кример наверняка был бы удовлетворен. Инициативу Рузвельта возобновить гаагский мирный процесс побудил в действительности сигнал от еще одного детища Кримера – Межпарламентского союза, конгресс которого прошел в Сент-Луисе в 1904 г. Кример сыграл ведущую роль в образовании Межпарламентского союза в 1889 г. и являлся его вице-президентом и главой британской секции. В последнее десятилетие века он начал быстро расти (и существует до сих пор, хотя и лишь как бледная тень былого союза), став для Кримера трибуной, с которой он мог пропагандировать создание международного арбитражного суда. Общественное мнение могло считать русского царя и американского президента инициаторами двух гаагских конференций, однако без Кримера ни одна из них не состоялась бы. Признавая его вклад, в 1903 г. его самого, за три года до президента Рузвельта, наградили Нобелевской премией мира. Один тот факт, что сын извозчика из Портсмута смог достичь таких высот, уже говорил о революционных изменениях, происшедших в сфере ведения международных дел.

В речи, произнесенной на вручении премии, Кример вспоминал о своем долгом пути. Подводя итог переходу от утопических мечтаний активистов в его молодости к практической политике, он – как Ричард до него – упомянул о «паломниках мира», подобных ему, которых долгое время называли мечтателями и утопистами. Однако арбитраж широко доказал свою необходимость: здесь он упомянул о последних событиях в Северном море, которые чуть было не привели к войне между Британией и Россией:

34 года назад, когда организация, секретарем которой я являюсь, сформулировала план учреждения «Высшего суда наций», нас высмеяли как простых теоретиков и утопистов, утверждая, что не найдется в мире и двух стран, которые согласились бы принять участие в создании такого суда.

Сегодня же мы с гордостью указываем на тот факт, что Гаагский трибунал был учрежден; и несмотря на неблагоприятную ситуацию в первые годы его существования – Англо-бурскую войну и попытки со стороны некоторых наций бойкотировать его, – сейчас мы все убеждены, что он пришел, чтобы остаться. А благодаря щедрости мистера Карнеги этот высший суд наций получит также и постоянный адрес во Дворце Мира.

Если до сих пор для кого-то не была очевидна необходимость и полезность такого суда, последний инцидент у Доггер-банки ее окончательно доказал. Не будь у нас трибунала, у России и Великобритании ушло бы несколько месяцев на решение вопроса о том, является ли этот инцидент достаточным поводом для обращения к арбитражу, а желтая пресса использовала бы эту отсрочку, чтобы разжечь общественное мнение и сделать мирное решение невозможным. Однако сам тот факт, что институт мирного урегулирования существует и готов прийти в действие, подразумевал обращение к нему, и, несмотря на усилия британских газет спровоцировать конфликт, два правительства за несколько дней пришли к решению обратиться в Гаагский трибунал.

В переходе к практической политике огромное значение имела поддержка правительства США, продолжал он. Арбитражные соглашения становились все более многочисленными, и их практическая выгода демонстрировала, что именно они, а не разоружение, являются главным приоритетом. Однако, несмотря на высокую оценку роли сильных мира сего, Кример напомнил своей аудитории, что это достижение было в первую очередь «победой народа». Хотя оно и обусловливалось успехом Межпарламентского союза – организации, хорошо известной его слушателям, – его корни уходили гораздо глубже в прошлое. Связывая его с радикальными активистами движения трудящихся середины XIX в., Кример обращал взгляд в прошлое, когда, много десятилетий назад, «британские и французские рабочие созывали митинги и конференции и обращались с посланиями к своим представителям во власти в пользу лучшего взаимопонимания между народами»[101].

Однако движение за арбитраж процветало в начале XX в. только потому, что снискало поддержку нескольких влиятельных фигур в правительстве. Главным союзником Кримера в Межпарламентском союзе являлся, кстати, французский пацифист Фредерик Пасси, бывший министр. Еще одним его сторонником был Уильям Дженнингс Брайан, важный довоенный деятель Демократической партии и первый госсекретарь при Вудро Вильсоне. Кример считал, что именно благодаря ему смог добиться поддержки Межпарламентского союза в деле арбитража. Еще одной значительной фигурой являлся республиканец Элихью Рут. Госсекретарь при Теодоре Рузвельте, Рут считал арбитраж способом укрепить международный статус США, поэтому содействовал образованию суда, в котором разрешались бы споры, происходящие в Северном полушарии, и обсуждались многочисленные арбитражные договоры[102].

К 1902 г. сторонники арбитража и международного права в целом уже говорили о пятидесятилетии прогресса, в котором «пробужденное сознание мира» заново определило само понятие концерта наций и преобразовало «правила и законы международных отношений». Конечно, им приходилось постоянно сталкиваться с возражением, что арбитраж не гарантировал мира. Левые утверждали, что войны будут существовать, пока существует капитализм. Правые хотели защитить национальные прерогативы и обвиняли мирное движение, даже в его самом респектабельном нынешнем воплощении, в излишнем благородстве[103].

Тем не менее мейнстрим движения за арбитраж составляли прагматики, такие как адвокат Джон Уэстлейк, британский представитель в Постоянной палате третейского суда в Гааге. Сравнивая относительно скромный замысел международного арбитража с масштабной идеей международного правительства, Уэстлейк говорил, что арбитраж в век растущей привязанности к идеям национальной независимости предлагал более практический путь к мирным отношениям между государствами. Он шел в ногу с эволюцией в делах человечества – важное утверждение с учетом популярности теории Дарвина – и обладал большей эффективностью, не пробуждая в то же время националистических настроений, иными словами, не посягая на «превращение международного арбитража во всемирное правосудие». Уэстлейк утверждал, что у международного арбитража должны существовать границы, проходящие там, где вопрос перестает быть юридическим и переходит в сферу политики. Арбитраж не мог стать решением всех проблем, но это ни в коем случае не означало, что он бесполезен[104].

Другие придерживались немного отличного мнения. Элихью Рут, получая в 1912 г. Нобелевскую премию, воздал должное пионерам арбитражного движения и грандиозным практическим изменениям, которых им удалось достичь в международных делах всего за несколько лет. Весьма нелегко, по его словам, было повернуть вспять столетия дарвиновской борьбы, пережитые человечеством, – рожденных для войны невозможно переделать за одну ночь. Как и Уэстлейк, он считал, что идея создания «парламента, наделенного властью контролировать взаимодействие наций через законодательство или международные полицейские силы» нереализуема; у народов слишком сильна национальная гордость. К счастью, процесс эволюции тяготеет в направлении мира. Создание системы арбитража доказало, что циники ошибались. «Практический идеализм» установил «новые стандарты международного взаимодействия», что подтверждали 113 договоров, заключенных с 1906 г. Международное право теперь основывалось на более надежном и научном базисе. При наличии должного образования оно должно было еще укрепиться. Мировое общественное мнение училось «мыслить интернационально», и это становилось новым сдерживающим фактором для воинственных настроений – «общее суждение человечества» стало «великой новой силой», действующей в международных делах. По мере того как «человек цивилизованный» становился «менее жестоким», глубже осознавал ужасы войны и соглашался с необходимостью «национального сдерживания», создавались предпосылки для «вдохновляющих надежд».

Несмотря на признание их заслуг в виде Нобелевской премии, Рут и другие международные юристы не считали сам по себе арбитраж достаточным. Многие из них призывали к созданию в Европе интернационального суда. В США международные юристы хотели сделать как раз то, о чем предупреждал Уэстлейк, – перейти от арбитража к «всемирному правосудию». Постоянная палата третейского суда в Гааге была слишком слабым и пока еще не пользующимся доверием институтом. Кроме того, на более фундаментальном уровне сама идея арбитража, по их мнению, склонялась в сторону компромисса между интересами конфликтующих сторон, а не следования закону. Новый гаагский суд, писал – в духе Рута – выдающийся греческий юрист, был не «настоящим международным трибуналом», а лишь «придатком к государственным канцеляриям». Сам Рут был убежден, что независимые юристы гораздо лучше справятся с разрешением международных споров, чем неизбежно заинтересованные дипломаты. Он опасался того, что всех арбитражных договоров и постановлений будет все равно недостаточно, чтобы создать полноценное международное законодательство.

Таким образом, в начале нового века профессиональные юристы начали подчеркивать свои расхождения с приверженцами арбитража. Взращенные в рамках американского арбитражного движения и отошедшие от него, международные юристы в 1905 г. объединились в составе Американского общества международного права, действовавшего, по их словам, «исключительно в интересах международного права, в отличие от международного арбитража». При щедром финансировании все от того же Эндрю Карнеги они начали искать международную поддержку своей мечты об апофеозе права – создания международного суда, который сформирует кодекс прецедентного права. То же самое предложил и Рут на следующей Гаагской конференции в 1907 г.[105]

Они придерживались элитарных позиций, и хотя много рассуждали об общественном мнении, в действительности считали, что ему необходимо образование, утверждали, что власть следует передать в руки небольшой группы ученых экспертов-юристов. Их видение было консервативным, поскольку предполагало решать политические, общественные и экономические конфликты, предотвращая столкновения интересов и основываясь на принципах равенства перед законом. Самое главное, что их позиция была американской, – зачастую они напрямую основывались на модели Верховного суда, что не могло не вызвать интерес у поколения юристов/политиков, доминировавших в американских международных делах в эпоху, когда США стали великой державой. Рут был одним из ведущих участников Американского общества международного права, и не только он: в действительности между 1897 и 1920 гг. все госсекретари, за единственным исключением, являлись его членами. Ни в одной из других мировых держав такого не наблюдалось. За пределами США стремление передать власть над миром в руки кучки не избираемых юристов не нашло особенного одобрения. У легализма были сторонники во Франции, России и Британии, однако сердцем его оставалась Америка. Но даже там он встречал сильную оппозицию в Сенате, стоило только завести речь о любой мере или институте, которые могли бы ограничить американский суверенитет. Как только проект международных юристов начинал требовать полного американского участия, его сторонники натыкались на это препятствие; Сенат провалил или значительно ограничил многие из дипломатических инициатив, которые Рут, Брайан и другие выдвигали до войны, точно так же, как и идею с Лигой Наций после нее. Только после 1945 г., когда США пришли к глобальной гегемонии, стало возможным примирить американский универсализм с американской исключительностью. Однако к тому времени идея международного законодательства отступила в тень: мало кто верил, что в эпоху тотальных войн и ядерного оружия интернациональный арбитраж способен решать мировые проблемы.

Глава 4

Наука и единство

Сотрудничество различных наций в коллективных изысканиях об устройстве земного шара, о феноменах, имеющих место на его поверхности, и о небесных телах, светящих равно для всех, привлекает внимание к нашим общим интересам и выдает искусственный характер политических границ. Объединение для всеобщих дискуссий верных тружеников научной сферы демонстрирует, насколько малы в действительности различия в мышлении и поведении, которые зачастую преувеличивают до такой степени, что они по ошибке принимаются за глубоко укоренившиеся национальные характеристики. …Я не хочу преувеличивать цивилизационную ценность научного исследования, но великие проблемы творения связывают все человечество воедино, и может так случиться, что когда дипломатия потерпит провал – а она зачастую оказывается на краю такого провала, – то людям науки и знания придется взять на себя обязанность хранить мир во всем мире.

Артур Шустер «Интернациональная наука» (1906)[106]

Европейский Концерт не располагал собственной бюрократической системой, у него не было штаб-квартиры и секретариата. Его радикальные критики также не задумывались об устройстве постоянных институтов, поскольку доверяли приход ко всеобщему миру таким спонтанным силам, как человеческий здравый смысл или Божья воля, тенденциям капитализма или формированию общественного мнения. Рассуждая в подобных терминах, они больше преуспели в описаниях наступающей утопии, чем в устройстве органов, благодаря которым она могла бы претвориться в жизнь. Если бы история международного сотрудничества оказалась в руках Концерта и его первых оппонентов, у нас вряд ли были бы международные организации вообще. Чтобы понять, как они все-таки возникли, а затем стали неотъемлемой составляющей современной политической сферы, нам придется заглянуть еще дальше назад – в середину XIX в. с его властью науки и технологии и растущим влиянием научного взгляда на интернационально устроенный мир. Благодаря новым профессиям – в статистике, инженерии, географии, библиографии, общественном благосостоянии – появлялись люди, стремящиеся не порвать с государством, а взять его под контроль, заменить аристократию на профессиональную меритократию, сместить связанных тесными узами любителей и поставить на их место новые кадры из образованной и рациональной элиты. Для них фундаментальное единство мира являлось научным фактом. Чтобы улучшить жизнь человечества, следовало объединить христианское сострадание с образованием, стремлением к истине, коммуникацией и систематической организацией профессиональной жизни.

Тот факт, что общество – это органичное единство, организованное на основе законов природы, лежал в основе их представлений о правлении. Ведущий викторианский статистик, выступая на Международном конгрессе статистики в Лондоне в 1860 г., напомнил аудитории о «необходимости, стоящей ныне перед всеми правительствами, – понять как можно точнее и полнее композицию общественных сил, которые, как считалось до сих пор, они контролируют, хотя на самом деле, согласитесь, это люди контролируют правительства»[107]. Социальные науки были решающим новым инструментом, способным в том числе далее развивать международное сотрудничество, поскольку новый профессиональный класс в целом предполагал, что здравый смысл и наука должны продемонстрировать людям, сколько между ними общего, и помочь им отказаться от предрассудков. В частности, интернационализм предлагал возможность создания свободной от политики зоны, где представители науки могли бы встречаться, забыв о разобщенности наций и воспринимая мир и его население как целое, которым те действительно являются.

В Европе пионером в теории научной организации общества был неутомимый француз, граф де Сен-Симон (1760–1825), сражавшийся на стороне американцев и Джорджа Вашингтона против Британии, в двадцатилетнем возрасте предложивший построить канал в Панаме, горячо поддержавший Французскую революцию и одновременно предсказавший наступление промышленного века. Крайне самоуверенный – однажды он даже пытался посвататься к мадам де Сталь, описав себя как «самого необыкновенного человека в Европе», – Сен-Симон был мыслителем большого размаха, и именно в его работах впервые идея организации возвысилась до принципа международного правления.

В 1814 г. – в год возникновения Европейского Концерта – он предложил радикальную альтернативу: федерацию континента с единым монархом и единым парламентом, чтобы связать «все европейские народы в единую политическую организацию». Европейская федерация, конечно, не могла сложиться в ближайшие годы и с использованием привычных дипломатических процедур. Однако существовала надежда, что с институционализацией политических целей такую организацию станет можно создать[108]:

Собирайте конгресс за конгрессом, продолжайте множить договоры, конвенции, уложения, делайте все, что вы делали до сих пор, и вы все равно придете к войне… Во всех союзах народов следует иметь общие институты и организацию[109].

В XX в. многие теоретики политики рассматривали Сен-Симона как первого, кто предсказал образование Лиги Наций, а впоследствии ООН. Это, конечно, преувеличение; его фундаментальное влияние заключалось скорее в популяризации самой идеи об организации, объединяющей разные народы. Одной из причин, по которой ему удалось это сделать, было то, что у Сен-Симона идея организации выглядела гораздо более живой и энергичной, чем представляется сейчас. Надо вернуться во времена до холодной войны, до того, как классики, в частности автор «Человека организации», превратили этот термин в синоним конформизма 1950-х. Для представителей общественных наук начала XIX в. эта концепция основывалась на изучении живых организмов – на биологии. Общества, по их убеждению, являлись такими же организмами, как растения, которые росли метаболически и системно, наращивая сложность и объем. Машины составляли часть этого живого мира и подчинялись тем же законам. Задолго до изобретения роботов с этическими когнитивными способностями они рассматривали даже автоматы как элемент природного мира. Целями Сен-Симона были мир и братская любовь, однако промышленность и механизация предоставляли средства для их достижения[110].

После смерти Сен-Симона эти идеи стали пропагандировать его ученики. Главная их цель, исходя из собрания его работ, опубликованного в 1828 г., была радикально интернационалистской: «всемирная ассоциация, иными словами, ассоциация всех людей на всей поверхности земного шара и во всех сферах их взаимоотношений… всемирная ассоциация, которую следует понимать как сосредоточение всех усилий человечества в направлении мира». Сенсимонисты считали сплочение людей в «ассоциации» лучшим способом преодолеть былую враждебность; более того, они предполагали, что этот процесс должен происходить не только в рамках улиц, деревень или городов, но концентрическими кругами расшириться до охвата всей земли и всего человечества[111]. Таким образом вскоре должно было сформироваться «единство доктрины и действий» во «всем мире»:

До тех пор, пока день этого великого согласия… не станет главной целью всех деяний человеческого духа, весь предыдущий социальный прогресс может считаться подготовкой, стремлением организовать любые частичные и успешные попытки прийти к единству и к правлению порядка на всем земном шаре, территориальной собственности большой человеческой семьи[112].

Эта удивительная смесь фантазий о космической гармонии, восхваления ручного труда и преклонения перед новыми капиталистическими технологиями легла в основу пропаганды еще одного весьма эксцентричного персонажа, ставшего предводителем учеников Сен-Симона в 1830-х гг., отца Анфантена. Этот самопровозглашенный «первосвященник» возвел сенсимонизм в новую религию: он выступал за свободную любовь, слияние Востока и Запада, а после короткого заключения во французской тюрьме, куда он попал за свои скандальные идеи о сексуальном равенстве, оказался во главе других сенсимонистов, придерживавшихся тех же представлений о «космическом браке», в Египте. В эпоху французского завоевания Алжира они пропагандировали объединение всех народов Средиземноморья и в целом глобальное примирение крупных регионов мира. Сенсимонисты мечтали превратить Париж в «новую Мекку», рисовали карты Европы, исчерченные железными дорогами, и располагали сетью сторонников, простиравшейся от Леванта до Южной Америки. Во Франции их поддерживали влиятельные банкиры, инженеры и ученые, которым удалось убедить революционно настроенного Луи Наполеона превратить 1850–1860-е гг. в эпоху реформ как в сфере правления, так и в сфере капитала. Мишель Шевалье, находившийся в заключении вместе с Анфантеном, остался в истории как французский сенатор, который уже в весьма пожилом возрасте сумел добиться важнейшего в том веке соглашения о свободной торговле с британцем Ричардом Кобденом в 1860 г. Еще одним сторонником сенсимонизма был инженер Фердинанд де Лессепс, занимавший высокие дипломатические посты, в том числе в Северной Африке, и руководивший впоследствии строительством Суэцкого канала – типичного сенсимонистского проекта, объединившего в себе инженерию и стремление к мировой гармонии[113]. Несмотря на все странности сенсимонизма, его основные идеи к концу века стали общепринятыми. К ним относилось, в частности, представление об инженере как о труженике во благо человечества, о техническом специалисте как о примирителе народов. Сюда же можно причислить псевдоэволюционное утверждение о принципах интернациональной организации, связывающей искры жизни в крошечные, исключительно биологические микроорганизмы, а далее в великую цепь бытия до ее расцвета в виде комплексных социальных интернациональных структур. Будучи ранней формой технократии, эта философия инженерного устройства мира гордилась своим рационализмом, опираясь в то же время на глубокую, почти мистическую веру в совершенство человека. Идею о том, что природа неизбежно развивается в сторону мировой гармонии, восприняли многие выдающиеся интернационалисты. Южноафриканский государственный деятель Ян Смэтс, сыгравший ключевую роль в основании Британского Содружества и Лиги Наций, был серьезным ботаником и философом: его доктрина «холизма» являлась важным эволюционным аргументом в пользу интернациональной ассоциации наподобие сенсимонистской. Вудро Вильсон также объяснял необходимость создания Лиги Наций тем, что она представляла кульминацию стремления природы к объединению. Фигуры, подобные Смэтсу и Вильсону, были политиками и администраторами, а не революционерами. Они верили в реформы, в научный и технический опыт, который должен был распространиться в обществе с возникновением нового лидирующего класса. Ничего нельзя добиться без необходимых институтов, а эти институты должны оказаться в правильных руках.

Элитаризм, явственно прослеживающийся в данном подходе, прекрасно отражали работы двоюродного брата Дарвина Фрэнсиса Гальтона. Путешествуя по Египту, он встречался с сенсимонистами и был впечатлен их энтузиазмом. Утратив веру в англиканскую церковь, он уже мечтал стать гражданином «государства, образованного по платоновской схеме». Для Гальтона не было таких социальных вопросов, которые нельзя было бы решить приложением научного метода; в своей знаменитой статье он пытался применить статистику даже к оценке «эффективности молитвы». Он основал собственную очень успешную общественную науку – евгенику, с помощью которой надеялся «создать своего рода научное духовенство во всем королевстве», чтобы пропагандировать здоровье и социальный прогресс.

«Платоном» в этой системе независимого общественного правления под предводительством интеллектуальной элиты был бывший секретарь и ученик Сен-Симона Огюст Конт. Мира и процветания можно было добиться, писал он в своем «Плане научных исследований, необходимых для реорганизации общества» в 1822 г., путем систематического применения научного подхода к делам общественного правления. Мир, по Конту, вступал в «третью фазу» – научную, – пройдя через теологическую и метафизическую, и новая наука об обществе, известная как «социология», должна была дать инструменты для рационального социального управления. Для Конта это был в первую очередь национальный проект, но он не был бы сенсимонистом, если бы не размышлял о его интернациональном приложении. Конт полагал (это отражено в его трудах, написанных до драки за Африку), что век колониализма подошел к концу и войны вместе с ним. Поскольку милитаризм доживал последние дни, никакого политического движения к объединению не требовалось. Скорее, всем нациям следовало двигаться по направлению к формированию «однородного торгового класса», к наднациональной «духовной власти», а не к «стерильному космополитизму». Этой духовной властью являлась, безусловно, наука, а в более практическом аспекте – изучение законов, подталкивавших людей к объединению[114].

Статистика, таким образом, служила ключом к правильному управлению, как утверждал ранее Бентам, потому что только через исчисляемые данные и статистические исследования можно было открыть законы прогресса как в обществе, так и в природе. Как выразился один известный ученый, «человек кажется загадкой, только если рассматривать его как индивида; в массе это уже математическая проблема». Если цифры не лгут, то как может политика обходиться без них? Статистики имеют дело с фактами. Они знают, как их категоризировать, чтобы указать правительству, когда законодательство даст нужный эффект, и чтобы понять, какие факторы будут влиять на его исполнение. И действительно, по мнению отца современной научной статистики Ламбера-Адольфа-Жака Кетле, тот факт, что общество управляется статистическими законами, отодвигает политиков на второй план: управление, по сути, заключается в том, чтобы приспосабливать политику к взаимодействию с этими законами и избегать потрясений. Для этого политикам, безусловно, нужна помощь статистиков. В письме к своему бывшему ученику, супругу королевы Виктории принцу Альберту Кетле, в 1858 г. описывал статистику как «правительственную науку»[115].

Принц-консорт делал все возможное, чтобы популяризировать гуманистическую миссию статистики. В последней речи, произнесенной им незадолго до смерти, он поздравил делегатов Международного конгресса статистики 1860 г. за вклад во всеобщее счастье человечества. В то время статистика как научная дисциплина все еще была объектом «предубеждений, упреков и нападок»: Диккенс, к примеру, любил пародировать самоуверенные заявления статистиков на съездах Британской ассоциации за развитие науки. Однако вскоре статистики избавились от первоначальных радикальных настроений и показали свою незаменимость – в страховании, медицине, инженерии и других сферах. Они предлагали возможность обобщать данные из разных стран с разным общественным устройством, тем самым, по мнению Бентама, способствуя мудрому управлению миром в целом.

Тем не менее, чтобы справляться с этой задачей эффективно, недостаточно было просто собирать данные. Собранную информацию следовало категоризировать и сделать доступной в стандартизированной форме, поскольку без этого сравнение и накопление данных было невозможно. Задолго до эры глобального потепления и создания сложных международных финансовых инструментов сравнение данных, полученных из разных стран с разным устройством, требовало предварительных договоренностей о том, в каком виде эти данные должны быть представлены и как классифицировать события и объекты. Иными словами, требовались международные действия по кодификации и стандартизации. Кодификация – еще один термин, предложенный Бентамом, – стала общей задачей для представителей множества профессий, предпринявших в середине XIX в. значительные усилия для оценки, обобщения и категоризации событий, предметов и институтов.

Благодаря этому по всему миру формировались новые научные сообщества, складывались новые профессиональные институты, сосредоточенные в первую очередь на задаче формирования органа власти для соблюдения согласованных общих стандартов измерений и оценок. В те времена устанавливать стандарты было легче. Золотым стандартом считался идеал монетарного интернационализма, а «стандарт цивилизации», как говорилось раньше, давал образец для территориального разграничения народов мира в зависимости от их «пригодности» для применения международных законов. Однако реальное приложение стандартов было менее красивым и более технологичным. Организованная принцем Альбертом в 1851 г. Международная выставка привлекла внимание к развитию точной инженерии, в результате чего Британская ассоциация в поддержку искусства, торговли и промышленности предложила «принять единую систему [мер] для всего мира». Одновременно статистики старались достичь международного соглашения по медицинской номенклатуре, чтобы облегчить сопоставление данных по смертности, поступающих из разных стран[116].

Благодаря изобретению телеграфа международная связь стала еще одной ареной для сотрудничества. Международный телеграфный союз (ITU) – первый в мире общественный интернациональный орган – был создан в 1865 г. для преодоления задержек, вызванных необходимостью распечатывать телеграфные сообщения по одну сторону границы и вручную передавать их другой стороне. Члены союза обязывались принимать все международные сообщения, связать свои системы в общую сеть, стандартизировать цены на отправку телеграмм и использовать союз как клиринговую палату для своих счетов. Когда сообщение значительно выросло, а цены упали, союз стали приводить в качестве примера международного сотрудничества. Никого не заставляли в него вступать. Тем не менее преимущества членства или, как в случае с Британией и Америкой, соблюдения стандартов союза говорили сами за себя. Похожим образом в 1874 г. сформировался Всемирный почтовый союз, который через десятилетие стали называть зачатком будущего мирового правительства[117].

Еще более всеохватывающим стало движение за унификацию мер и весов. В 1875 г. в Париже прошла Международная конференция по мерам и весам, после чего широко распространилась французская метрическая система. Британские инженеры, обеспокоенные стандартизацией размеров винтов и гаек, заложили основы современной Международной организации по стандартизации, пожалуй, самой влиятельной частной организации в нынешнем мире, оказывающей огромное и преимущественно невидимое влияние на большинство аспектов нашей жизни. Стремление стандартизировать измерение времени (задача, которую значительно облегчало возникновение радиотелеграфии) привело через четыре десятилетия, несмотря на сопротивление, в частности, представителей метеорологии, к учреждению постоянного Международного бюро времени в Париже. Доверие к экспертам с их способностью договориться, несмотря на границы между странами, простиралось не только на область техники; оно касалось также вопросов социальной и экономической политики. Политика применения наказаний, к которой Бентам проявлял большой интерес, входила в число сфер для социальных реформ, где активно действовали сторонники стандартизации; еще одной такой сферой являлось здравоохранение[118].

Результаты не заставили себя долго ждать: произошел мощный всплеск различных съездов, конференций и международного сотрудничества в целом. Пророчество Сен-Симона о власти ассоциаций посредством технологий воплощалось в жизнь; комментаторы на пороге Первой мировой войны расценивали такое развитие как «огромный шаг» к «всеобщей организации мира». В 1913 г. была написана первая диссертация по интернационализму: в ней говорилось о «современном общественном феномене» предыдущей половины века, проявлявшемся преимущественно через «международные дипломатические конференции, неофициальные съезды, ассоциации, бюро и другие организации». Хотя через столетие после Венского конгресса число государств, входивших в международную систему, всего лишь удвоилось, количество международных организаций от единиц выросло почти до 50, и большинство из них было основано после 1875 г. По меньшей мере 17 имели постоянную штаб-квартиру и официальных сотрудников[119]. Они помогали управлять системами железнодорожных и речных перевозок, занимались стандартизацией прав на собственность и единиц измерения, унифицировали политики здравоохранения в разных странах. Неофициальных международных организаций формировалось еще больше; если в начале 1870-х гг. их было около 25, то теперь они появлялись с такой скоростью, что к началу XX в. специалисты насчитывали более 600, причем половина – основанные за последние несколько лет.

Таким образом, в конце XIX в. в международной жизни возникла совершенно новая разновидность институционального присутствия. Как ни удивительно, европейские монархи оказывали покровительство многим подобным организациям, стремясь заявить о своей современности и дальновидности. Принц Альберт и император Луи-Наполеон были в числе первых, однако за ними последовало множество других. Современная Продовольственная и сельскохозяйственная организация, например, не сложилась бы без покровительства короля Италии, оказанного ее предшественнику, Международному институту сельского хозяйства – органу, задачей которого, по словам итальянского финансового и политического эксперта Луиджи Луццатти, было «решение проблем, возможное только при объединении научного знания с законодательной властью». Для Луццатти, позднее премьер-министра Италии, благотворное влияние такого института не знало границ: он мог улучшить положение большинства жителей земли, трудившихся в сельском хозяйстве, остановить распространение социализма и защитить миллионы людей, вынужденных мигрировать по планете. Самое главное, он мог инициировать создание новых международных организаций. «Какую восхитительную сеть новых институтов породит он в двадцатом веке!» – в восторженном предвкушении восклицал Луццатти[120].

Бельгийский Мировой Дворец

Логической кульминацией описанного выше процесса стало создание в 1907 г. Центрального управления международных организаций, основанного небольшой группой бельгийских интернационалистов. Образованное в качестве будущей «организации организаций», Центральное управление должно было стать центром быстро формирующейся всемирной системы формализованного научного и межправительственного сотрудничества. Предназначенное одновременно для сбора данных и пропаганды мира, оно было детищем одного из наиболее выдающихся деятелей интернационализма конца XIX в. – Поля Отле, основателя современной информатики и выдающегося библиографа, предшественника нынешних гениев Силиконовой долины[121].

Отле родился в 1868 г. в Бельгии, в обеспеченной семье: его отец заработал состояние, продавая по всему миру трамвайные вагоны, так что Отле мог считаться потомком новой международной промышленной буржуазии середины XIX в. и одновременно европейской дипломатии. По определенным причинам крошечная Бельгия дала плодородную почву для научного интернационализма. Страна, разделенная между теми, кто говорил на французском и фламандском языках, самим своим существованием подтверждала оправданность оптимистических прогнозов в сфере европейского национализма. Созданная в 1830 г. Европейским Концертом, с его характерным оптимизмом в отношении опасностей лингвистического сепаратизма, она никогда не принимала свое единство как данность. Вот почему в Бельгии естественным образом сформировалась благодатная среда для международных инициатив, которую поддерживал и одобрял король Леопольд II. До того он снискал печальную славу своим устрашающим неофеодальным экспериментом на колониальных территориях, оставшимся в истории под названием Свободная Республика Конго. Это была большая территория в центре Африки, которую дипломаты в Берлине передали под управление Леопольда, когда Отле еще не было и 20 лет. После катастрофических ошибок в управлении и массовых казней конголезцев (число жертв Свободного государства за короткий период его прискорбного существования достигло ужасающих цифр в несколько миллионов), Бельгийское государство в 1908 г. изъяло у него эти земли. После этого Леопольд обратился к другим, более достойным, хотя и менее доходным международным проектам. Остро нуждаясь в положительной оценке, он вместе с бельгийским правительством приложил все усилия к тому, чтобы превратить Брюссель в международную штаб-квартиру интернационализма. К 1910 г. город стал основным центром международных мероприятий, превзойдя Париж и вдвое – Лондон; Берлин – с учетом прусского неодобрительного отношения к интернационализму – принял не более десяти[122].

Вот при какой ситуации Отле обратился за государственной поддержкой Центрального управления международных организаций, призванного координировать и снабжать информацией 20 и более органов, постоянные штаб-квартиры которых располагались в бельгийской столице. Как и многие, он был разочарован результатами Второй мирной конференции, прошедшей ранее (в 1907 г.) в Гааге; по его мнению, от своей достойной цели добиться мира во всем мире она перешла к гораздо более приземленной и спорной задаче – сделать войны менее жестокими. Он считал это поражением с точки зрения сотрудничества между нациями, а причину такого поражения усматривал в том, что силы подлинного интернационализма – включая пацифистов, юристов, парламентариев, социалистов и интеллектуалов – не были достаточно скоординированы. Однако Отле сохранял оптимизм, поскольку наблюдал глобальное стремление к упрочению интернационализма, которое следовало лишь сделать более эффективным с учетом сопротивления сторонников традиционной дипломатии и сил милитаризма. Бельгия, иными словами, являлась для него идеальным плацдармом для борьбы за гуманизм и мир во всем мире против духа Вены, Концерта, с его делегатами и их последователями, и в целом системы Европейского альянса. Своим главным оружием в этой борьбе он считал сбор данных, и неудивительно, что первой задачей, поставленной перед его новым Центральным управлением международных организаций, стало составление ежегодника «Международная жизнь». Заменивший предыдущее, гораздо менее значительное издание, ежегодник 1909 г. состоял из 15 страниц; его издатели, как и читатели, обращали основное внимание на «богатство и обилие международной жизни». Однако идеи Отле об общем координировании простирались гораздо дальше. На следующий год в Брюсселе состоялась не только Всемирная выставка 1910 г., но и Всемирный конгресс международных ассоциаций, на котором обсуждались вопросы легального статуса, стандартизации научных терминов, а также мер и весов. Одним из результатов конгресса стало создание Союза международных ассоциаций со штаб-квартирой в Брюсселе, при Центральном управлении Отле. «Международные конгрессы – следствие современной цивилизации», – одобрительно замечал в 1885 г. викторианский географ. Следующие 30 лет стали, пожалуй, апогеем технического и научного интернационализма. Если в 1850-х гг. за год проходило в среднем всего одна-две международных научных конференции, то в 1860-х их количество возросло до 12, а в следующее десятилетие – до 30[123]. Десятки научных ассоциаций объединялись и создавали собственные профессиональные организации. От них не отставали представители гостиничной сферы, архитекторы, инженеры, банкиры, актуарии и стенографы – все они в конце XIX в. начали проводить международные съезды. Рост авторитета экспертов привел к формированию идеализированных представлений о научном и техническом знании как о вероисповедании, не знающем границ. Научное разделение исследований между «лучшими представителями» разных стран считалось не только кратчайшим путем к истине, но и примером для политиков, показывающим, какую отдачу может обеспечивать международное сотрудничество. Некоторые ученые, конечно, стремились работать самостоятельно или говорили о своей работе исключительно в национальных терминах. Однако другие рассматривали свои исследования и потребности человеческого общества в тесной связи друг с другом, как сеть личных и профессиональных уз, объединяющих их между собой не только как ученых, но и как энтузиастов и общественных деятелей.

Сам Отле боялся, что специализация – вместе со знанием – повлечет за собой разъединение людей, а не их сплочение. Факты множились с головокружительной скоростью по мере научного прогресса, но человечеству не удавалось найти рациональные и эффективные способы доступа к ним. Плюсы и минусы специализации были достаточно новой темой – в конце концов, само слово «специалист» появилось только в 1860-х, – но Отле считал, что координация необходима, чтобы знания не остались без применения, а открытия не прошли незамеченными и бесполезными. Стремясь к созданию «Универсальной книги», на постоянно обновляемых страницах которой содержались бы все накопленные человечеством знания, Отле разработал концепцию «документоведения», с помощью которой можно систематизировать извлечение фактов из больших объемов информации. Задолго до возникновения Интернета Отле полагал, что предоставление знаний тем, кто в них нуждается, означает превращение старомодных библиотек в мощные информационные узлы. Подобно героям Боргезе, он начал собирать библиографическую базу данных по источникам информации, и его Универсальный библиографический каталог, записанный на индивидуальных карточках, в 1895 г. насчитывал 400 тысяч статей, в 1903 г. – 3 миллиона, а на момент начала Первой мировой войны – 11 миллионов. Предприятие было трудоемкое, но отнюдь не донкихотское. Развивая собственные средства организации больших объемов информации, Отле создал Универсальную десятичную классификацию – систему, которая до сих пор используется во многих странах, а также учредил Международный институт библиографии, который, пережив несколько реорганизаций, продолжает функционировать по сей день.

Однако замыслы Отле шли гораздо дальше библиографирования. Он мечтал превратить Бельгию в своего рода хранилище данных: его Союз международных ассоциаций (UIA), при поддержке правительства Бельгии, должен был стать координационным органом нового мироустройства, агентством, которое сможет использовать растущую независимость материальной и моральной жизни в целях «всеобщего благополучия человечества». Он мечтал построить Мировой Дворец и учредил на основании Союза международных ассоциаций Международную библиотеку, Музей и Университет. Они должны были стать органами нового Мирового Города, мозгом которого являлся бы Мировой Дворец. После Первой мировой войны Отле пригласил Ле Корбюзье для разработки плана подобного города – в рамках предложений по рационализации и консолидации роли Брюсселя, а также Гааги и Женевы как городов, посвятивших себя делу мира[124].

Как многие другие интернационалисты, Отле рассматривал начало Первой мировой войны не столько как опровержение своих идей, сколько как подтверждение их необходимости. К патриотизму у него добавилась и личная трагедия, когда один из его сыновей погиб в боях в октябре 1914 г. Говорили, что Отле отправился на поле боя, чтобы разыскать тело сына. Борясь с горем, он начал пропагандировать скорейшую реорганизацию международной жизни сразу после войны. Обычно легко придумывающий новые институты, он строил планы создания Общества наций, значительно отличавшегося от того, что должно было вскоре возникнуть в Версале. Государства в централизованной системе Отле объединялись под правлением наднациональной власти с собственным парламентом (законодательным и исполнительным) – «Международным дипломатическим советом, имеющим право управлять и направлять международные интересы», – который поддерживает интернациональная армия. Предполагалось, что этот новый орган будет «действовать по всему миру» в соответствии с Мировой Хартией, которую напишет Конгресс «всех правительств». Можно сказать, что это была характерная технократическая мечта.

Подобное единение Отле называл финальной стадией политической эволюции человечества. Шаг за шагом оно объединялось во все большие структуры – город, округ, герцогство и затем государство. Почему же, спрашивал Отле, государство считалось финалом? «Напротив, в наше время лучшие умы задаются вопросом о возможности создания организованного сообщества, охватывающего высшие национальные и гуманистические интересы». Через 100 лет после Сен-Симона идея о том, что естественная эволюция должна привести нации к Всемирному правительству, стала считаться кульминацией интернационализма. Дело мира слишком важно, чтобы полностью отдать его на откуп государственным деятелям, заключал Отле. «Дух дипломатии не должен царить безраздельно. Политики, юристы, ученые и бизнесмены также должны делиться своей точкой зрения»[125].

Однако после войны настроения изменились. В Женеве возникла Лига Наций, с которой сравнивались различные предыдущие замыслы. В Версале Отле с его отрицанием национальной суверенности и предпочтением, отдаваемым правлению экспертов, не нашел особой поддержки у великих держав, а точнее, у независимых новых государств, сложившихся в Восточной Европе. Бельгийское правительство прекратило финансирование его работы, и в 1934 г. Мировой Дворец закрыл свои двери. Содержимое Дворца кочевало из здания в здание, находя временное прибежище в кабинетах Университета. Призывы Отле к трансформации в международном сознании через «рациональную и мирную революцию» выглядели все более жалкими, а его планы создания Мировой полиции, Мировой конституции, Правительства и в первую очередь Мирового плана по «предотвращению расходования нациями сил на движение в разных направлениях, которое они считают преследованием национальных задач» – устаревшими и неприменимыми. Казалось, его никто больше не слушал: голос Отле принадлежал другой эпохе[126]. Когда преданный биограф после Второй мировой войны взялся за поиск бумаг Отле (сам он скончался зимой 1944 г., незадолго до ее конца), то обнаружил архивы в полном запустении: кучи истлевших бумаг, книг и папок громоздились в рабочих кабинетах и на лестницах. Значительная их часть обнаружилась в бывшем анатомическом театре с дырой в крыше, куда проникали голуби и дождевая вода. Бюст Отле украшал поблекший венок.

Ограничения международного распространения информации

Почему же грандиозные замыслы Отле устарели? В конце концов, его научный рационализм был широко распространен до и после Первой мировой войны, и Г. Уэллс, еще один выдающийся сторонник международного документирования, писал о потребности в «мировом мозге» в 1930-х гг. в терминах, сильно напоминавших идеи Отле об общедоступном хранилище информации. Широкое распространение научно-популярной литературы в период между двумя войнами свидетельствовало о том, что эта идея казалась читателям привлекательной. Однако уже тогда проблемы с подходом Отле и более общие ограничения научного интернационализма постепенно становились очевидны.

Во-первых, научное сотрудничество зачастую становилось заложником политических течений. Не на руку ему было, в частности, то, что за него особенно оживленно выступали французы: память о стремлении Наполеона к стандартизированной Европе и подозрения относительно мотивов зачастую становились на пути их инициатив. Движение за метрическую систему охватило к 1880-м гг. большую часть Европы: казалось, что она станет той самой универсальной системой, к которой призывали интернационалисты, однако Британия и США от нее отказались. «Звездами предсказано, что в будущем мир будет англо-американским, – писал Фредерик Халси, автор «Метрической ошибки». – Пускай же он использует англо-американские меры и весы». И хотя к 1950 г. борьба против метрической системы в обеих странах значительно ослабела в сравнении с предыдущим веком, сложно не заметить в ней политического влияния[127].

Реформа здравоохранения пострадала по тем же причинам, хотя в данном случае цена за отказ от сотрудничества была гораздо выше. После Наполеоновских войн необходимость защитить население от эпидемий, вторгающихся извне, заставила большинство европейских правительств ужесточить карантинные режимы, и в 1851 г. министр иностранных дел Франции провел первую Международную санитарную конференцию, в результате было разработано соглашение, по которому все подписавшиеся обязались стандартизировать внутренние правила. Однако само по себе соглашение ничего не давало, если подписавшиеся стороны не собирались его применять и соблюдать, о чем не понаслышке узнают многие международные организации столетие спустя. Реальных действий предпринималось крайне мало, хотя холера являлась реальной угрозой на протяжении всего века. В 1874 г., через два года после того, как вспышка этой инфекции унесла жизни 60 тысяч человек, Франция предложила учредить международное эпидемическое агентство, однако, поскольку данная тема была тесно связана с противостоянием имперских интересов в Леванте и Северной Африке, агентство так и не появилось. К соглашению не удалось прийти, даже когда 100 тысяч человек скончались в ходе эпидемии холеры в 1883 г. и по меньшей мере столько же в 1892 г. (Среди ученых, исследовавших этиологию этой болезни, был французский эксперт Адриен Пруст, автор «Защиты Европы от холеры», прославившийся больше как отец Марселя, который увековечил озабоченность родителя болезнями и гигиеной в своих романах.) Бесконечные конференции привели к созданию бюрократического органа, так называемого Международного управления здравоохранения, с собственным небольшим постоянным секретариатом в Париже, куда вошли профессионалы в области здравоохранения из разных государств. Роль управления была в основном информационной, а не просветительской, и оно почти не вело собственной здравоохранительной пропаганды, а преимущественно занималось традиционными для Европы проблемами с Левантом. Тогда, как и сейчас, существование общепризнанной проблемы еще не было достаточным основанием для выработки эффективной бюрократической реакции[128].

Историки неоднократно демонстрировали, что политические разногласия способны разделить и представителей науки – даже тех, кто считает себя интернационалистами. Идея о том, что у науки нет родины, безусловно, не отражала состояние науки в XIX в.; еще яснее это стало после 1918 г., когда германские ученые подверглись остракизму со стороны коллег из других стран. Отле был характерным представителем старого поколения научных интернационалистов – он просто игнорировал данные факты. Его не интересовали проблемы политической имплементации – ценность того, что он делал, была для него очевидна. Мыслей о том, что его идеи являлись, пожалуй, чересчур бельгийскими, в частности относительно особого предназначения страны, Отле преднамеренно избегал, вероятно, потому что они могли вредоносно сказаться на его имидже универсалиста.

Вдобавок к некоторой политической наивности всегда существовал вопрос денег. Большинство научных исследований стоило дорого, так что эпоха независимых ученых быстро склонилась к закату. Благодаря собственным средствам Отле, прежде чем он их растратил, имел возможность, по крайней мере до Первой мировой войны, вести собственные изыскания. Однако даже капитала, накопленного таким успешным бельгийским промышленником, как его отец, не могло хватить для реализации столь грандиозных замыслов. Можно было сколько угодно подчеркивать свою независимость от государств и политиков, однако результатом всегда оказывался недостаток средств у большинства, если не у всех профессиональных ассоциаций, реальные возможности которых по этой причине были весьма ограничены. Многие из них становились просто информационными центрами, но собственной просветительской деятельности не вели. Когда науку бралось поддерживать государство – а в середине XX в. такое происходило все чаще, – ученые, соглашаясь на финансирование, зачастую оказывались перед нелегким выбором: посвятить свои усилия национальным интересам или остаться верными прежним экуменическим воззрениям. Секретность важных научных исследований в эпоху химических и ядерных вооружений в середине XX в. отдаляла многих из них от интернационализма Отле[129].

Однако самым фундаментальным из препятствий, мешавших научным универсалистам реализовать задуманную ими трансформацию интернациональной жизни, была внутренняя разобщенность научного сообщества. Единство науки принималось на веру как данность, однако в реальности наука оставалась весьма хаотичной сферой. Движение к истине оказалось отнюдь не таким прямолинейным, как предполагали Конт и Сен-Симон, а в лабораториях научные разногласия имели не меньший вес, чем научное единство, над которым они зачастую одерживали верх. Ученые вслух говорили о приверженности универсализму, однако на страницах профессиональных журналов можно было с легкостью обнаружить – вполне ожидаемо – не только споры, но и совершенно противоположные мнения о том, как достичь желаемой цели.

Универсальный язык

Одной из областей, где неспособность экспертов достичь соглашения была особенно очевидной, являлись поиски универсального языка – поиски, характерные для царившей в конце XIX в. убежденности в потенциале интернационализма, которые велись по всем фронтам. Пока философы и лингвисты пытались отыскать базовые структуры и формы, общие для всех языков, через математику или семиотические системы, остальные призывали к созданию единого нового языка, пригодного для общемирового использования. В 1870 г. французский ботаник по имени Альфонс Декандоль (создатель современного международного кодекса ботанической номенклатуры) опубликовал статью под названием «Преимущества для науки доминантного языка», где говорилось о том, что английский возьмет на себя эту роль в грядущем веке. Его противники утверждали, что изобретение полностью нового синтетического языка станет лучшим выходом. До начала Первой мировой войны было придумано около дюжины таких языков, однако самым известным из них оказался эсперанто.

Изобретенный русским евреем, лингвистом Людвигом Заменгофом, который, как многие другие, стал полиглотом, проживая за царистской «чертой оседлости», эсперанто отражал реалии жизни восточно-европейских окраин империи конца XIX в. точно так же, как идеи Отле – ситуацию в Бельгии. В 1887 г. под псевдонимом доктор Эсперанто (Надеющийся) молодой Заменгоф опубликовал руководство по универсальному языку, созданием которого занимался с институтских времен. За десять лет до этого, отмечая свой девятнадцатый день рождения, он исполнил гимн интернационализму на придуманном им новом языке:

Malamikete de las nacjes,

Cado, cado, jam temp’ esta;

La tot’ homoze in familje

Konunigare so deba.

(«Вражда народов //

Пади, пади, время настало; //

Все человечество в [одну] семью //

Должно объединиться»)[130].

Судя по тексту гимна, лингвистика была для Заменгофа не просто вопросом коммуникации: она служила делу мира. Это представление имело огромное значение в эпоху растущего национализма, особенно для евреев в Восточной Европе. В 1905 г. на французском курорте Булонь-сюр-Мер состоялся первый международный конгресс, делегаты которого носили символ движения, зеленую пятиконечную звезду, а заседания начинали с воинственной «Марсельезы», вслед за которой исполняли собственный гимн («основав нейтральный язык, // народы, понимающие друг друга, // согласятся объединиться в один семейный круг»). Заменгоф много говорил о мире во всем мире и о новом будущем. К сожалению, несмотря на то, что в числе его сторонников было немало выдающихся личностей, движение за эсперанто погрязло в склоках и раскололось после того, как несколько его основных членов образовали самостоятельную группу и придумали якобы улучшенный, превосходящий эсперанто язык идо. Завязалась ожесточенная перепалка; в 1908 г. один из последователей Заменгофа написал «Raporto de la Presidanto de la Lingva Komitato al la Universala Kongreso de Esperanto», по которому можно судить о том, какие страсти вызвало это донкихотское предприятие, – оказалось, что даже поиски общего языка способны вызвать жестокую борьбу в рядах его самых горячих сторонников[131].

Еще один раскол, произошедший в рядах куда более узкого специализированного сообщества, сейсмологов, поднял, по сути, наиболее фундаментальный из всех вопросов – следует ли считать, что данные поступают естественным образом в процессе наблюдения за феноменами, или же они требуют организации через произвольные схемы классификации. Иными словами, диктует ли классификацию сама структура мира или же такая классификация – вопрос прагматического выбора, продиктованный целями, для которых собираются данные, и моделями, которые придумывают ученые. Сейсмология тяготела к интернационализму из-за необходимости сбора информации и обмена ею. Тем не менее главные европейские эксперты не могли прийти к единому мнению о том, как лучше собирать и представлять данные, которые позволят прояснить характер сейсмической активности во времени и пространстве. Сопоставление колебаний земной коры по всему миру требовало различных видов информации, в том числе исторических сравнений в одной точке. Стандарты, таким образом, были необходимы, но кто должен их задавать, оставалось неясным, а общее тяготение мира к стандартизации скрывало под собой зачастую ожесточенную борьбу за то, какие стандарты принимать, когда несовместимые мнения о том, что именно представляет собой определенная наука, вступали в конфликт между собой[132].

По всем этим и многим другим причинам Мировой Город так и не появился: движение к универсальной стандартизации, как оказалось, имело свои пределы. Даже в наше время дюймы по-прежнему соперничают с метрами, а путешественники берут с собой универсальный адаптер – «один мир – одна розетка», – чтобы иметь возможность пользоваться электричеством в разных странах. Однако тот факт, что научный интернационализм не охватил все сферы жизни, не говорит о его провале; он означает лишь, что ожидания его пылких последователей были преувеличены. В действительности научный интернационализм оказался мощной институтообразующей силой: многие международные специализированные агентства, созданные Отле и другими, существуют и поныне. Попытки скоординировать продовольственную политику и производство по всему миру привели к основанию Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН. Стремление стандартизировать время завершилось образованием Всемирной метеорологической ассоциации, утвердившей Гринвичское время как универсальный стандарт в 1946 г.; в том же году несколько относительно небольших комитетов, возникших в период между двумя войнами, были заменены мощной Всемирной организацией здравоохранения. Из-за своей относительной незаметности и предположительно мирного характера неправительственная Международная организация по стандартизации стала, пожалуй, самым внушительным органом из всех формирующих материальную ткань нашего мира. Подобные организации до сих пор отражают идею XIX в. – со всеми ее предрассудками и слепыми пятнами, – что стратегию лучше передать в руки техническим экспертам, которые руководствуются не национальными интересами, а интересами всего человечества.

Глава 5

Лига Наций

Для американцев есть нечто вдохновляющее в мысли о том, что, если и отказываться от своей изоляции, то не ради участия в дипломатических интригах, а ради интернационализации мировой политики.

Уолтер Липпманн «Новая Республика» (1916)[133]

Трансформация, которую сможет совершить в делах человечества эффективная лига, действующая в интересах всеобщего мира, будет большей, чем любая другая, происходившая с начала человеческой истории.

Джордж Бертон Адамс «Британская империя и Лига мира» (1919)

Интернационалистские альтернативы традиционной дипломатии ставили прозрачность выше секретности, а участие выше исключения. Интернационалисты верили в сотрудничество между нациями, движимое научным и коммерческим прогрессом, а милитаризм и дипломатию альянсов рассматривали как иррациональные и ретроградские. Многие из них были, с учетом цивилизационных и расовых ограничений своего времени, глобалистами. По контрасту с исключающими конклавами великих держав новые технические организации по обмену экспертными и специальными знаниями открывались в небольших неевропейских государствах: Египет не был даже полностью суверенным, когда стал основателем Международного почтового союза. Продолжительность существования этих организаций, несмотря на их ограниченные ресурсы, впечатляла[134].

Однако ограниченность интернационализма XIX в. впечатляла не меньше, чем его амбиции. Интернационализм в особенности подходил для небольших государств, таких как Бельгия и Швейцария, являвшихся его основными сторонниками. Однако участие крупных держав оставалось по-прежнему ограниченным, как продемонстрировали результаты Гаагских конференций. Никаких наднациональных организаций наподобие ООН так и не появилось; довоенные американские предложения о создании международного суда не получили развития. Вот почему для историков критическим стал вопрос о том, почему ситуация изменилась. Почему во время Первой мировой войны некоторые из наиболее влиятельных государств в мире поддержали идею формирования постоянной общемировой мирной организации и создали Лигу Наций?

Если начинать с отрицания, то ответ заключается в том, что некоторые основные сторонники Европейского Концерта 1815 г. в 1918 г. не существовали или не имели прежнего веса. Империя Габсбургов – в некотором смысле движущая сила Концерта – рухнула; Германия потерпела поражение. Царская Россия погрязла в Гражданской войне. В любом случае, даже они к 1914 г. пришли к поддержке арбитража, распространению международного права, а во время войны германские и австрийские лидеры также высказались в пользу президента Вильсона и создания Лиги Наций. Однако, даже принимая в расчет эти перемены, мы все равно стоим перед загадкой. Почему Британия и, что еще удивительнее, США после Первой мировой войны пришли к убеждению, в противовес бытовавшим мнениям, что интернационализм потерпел поражение, но ему следует придать новое развитие и политический вес? Почему, наконец, они согласились на создание постоянной всемирной организации? Многие британские политики продолжали верить в возрождение Концерта; и действительно, он еще не умер. Достаточно влиятельные фигуры в обеих странах тем не менее верили в новый интернационализм достаточно сильно, чтобы настоять в ходе мирной конференции в Версале в 1919 г. на создании постоянной Лиги Наций. Одной из таких фигур, без которой, совершенно точно, новая организация стала бы совершенно другой, был президент США Вудро Вильсон.

Колебания Вудро Вильсона

Историки международных организаций склонны к агиографии. Таких личностей, как Элеонора Рузвельт (хотя и реже, чем ее мужа) или Даг Хаммаршельд (но не его предшественника Трюгве Ли), они зачастую провозглашают спасителями человечества. Рафаэль Лемкин, отец конвенции против геноцида, ими объявлен пророком; свои восторженные почитатели есть у Кофи Аннана и Рене Кассена. Однако никто из них при жизни и после смерти не удостаивался такого поклонения, как Вудро Вильсон. Для двух миллионов парижан, наблюдавших за его приездом во французскую столицу в конце 1918 г., он был «богом мира»; в Милане – «спасителем человечества» и «Моисеем с другого берега Атлантики». Для своих сторонников он олицетворял Америку, которая заботилась о мире, не беспокоясь о себе: его безвременную кончину, последовавшую за отказом Сената поддержать Лигу, они воспринимали как современное мученичество. Спустя полвека после смерти Вильсона в 1924 г. его имя превратилось в вильсонизм. Джордж У. Буш, Дик Чейни и Дональд Рамсфельд внесли свой вклад в поддержание этого культа: после вторжения в Ирак в 2003 г. многие критики, глубоко обеспокоенные разворотом Америки против международных институтов, обращались к Вильсону, приводя его в пример государственным деятелям нового века[135].

Его роль в процессе основания Лиги действительно была решающей. Не поддержи Вильсон Лигу, британский кабинет не встал бы на сторону своих интернационалистов и Лига, вероятнее всего, осталась бы очередным неисполненным замыслом. Однако реальная история Вудро Вильсона – это скорее не торжество добра над злом, а набор политических выборов, которые определили характер и полномочия новой всемирной организации, выборов, которые полностью расходились с предыдущей американской концепцией интернационалистских обязательств. В отличие от Элихью Рута и даже собственного предшественника Уильяма Говарда Тафта, Вильсон стремился удержать власть в руках политиков, не передавая ее юристам; он постарался сделать так, чтобы Лига стала форумом для своего рода парламентских обсуждений, а не юридическим трибуналом, выносящим вердикты. Он рассматривал институты как органичные и эволюционные проявления коллективной воли, которые развиваются и укрепляются с течением времени. Вот почему основатель первой в мире организации по коллективной безопасности на удивление мало интересовался коллективной безопасностью, интернациональным правом или собственно этой самой организацией. Решение технических вопросов он переложил на британцев, так что структура Лиги – ассамблея и бюрократический аппарат – была преимущественно плодом усилий Лондона. Иными словами, за культом Вильсона стояло смешение американской миссионерской идеологии и британских имперских расчетов, сочетание власти и перспектив, превратившее Лигу в мостик между миром империй XIX в. и подъемом в XX в. национальных государств.

Не было бы ничего удивительного, если бы Америка XIX в. просто устранилась от европейских интернационалистских инициатив. Федеральная структура США, собственный широкий внутренний рынок, англосаксонская система законов и, прежде всего, неизменно сложные отношения между Конгрессом и президентом – все говорило против сколько-нибудь значительного участия. И действительно, в некоторых областях международного сотрудничества, в частности в сфере определения интернациональных стандартов, Америка была (и остается) в стороне. Однако ни один из вышеперечисленных факторов не был решающим, и с середины XIX в., как мы уже убедились, американские администрации все более тесно ассоциировали себя с интернационализмом. Знаком новой роли, которую США стремились играть в мире, стало проведение в 1881 г. в Вашингтоне первой крупной дипломатической конференции, когда-либо проходившей за пределами Европы; за ней последовали и другие[136].

Иностранная политика Вудро Вильсона выросла из его приверженности новым формам посредничества и миротворчества, несмотря на то, что они резко расходились с легалистскими принципами. Американская дипломатия, ассоциировавшаяся до 1914 г., в частности, с идеями арбитража, принесла республиканскому госсекретарю Элихью Руту и президенту Теодору Рузвельту Нобелевскую премию мира. Предшественник Вильсона, адвокат, занявший пост президента, Уильям Говард Тафт был еще более горячим ее сторонником. Со свойственной прогрессистам верой в «вечные принципы закона и равенства», убежденный в необходимости учреждения постоянного «суда наций», Тафт работал над договорами об арбитраже с Канадой и Британией. Предвидя сложности, с которыми предстояло столкнуться Вильсону, Тафт решил, что невозможно будет ратифицировать эти договоры – описанные историком как «выдающийся образчик небрежности и политической неуклюжести» – в Сенате. Ему противостояла не только сенатская оппозиция во главе с Генри Кэботом Лоджем, придерживавшимся, как мы говорим сейчас, националистских позиций. Элихью Рут считал планы Тафта слишком решительными и быстрыми – они могли привести разве что к дискредитации легализма. Предшественник Тафта и по-прежнему его мощный политический соперник Теодор Рузвельт счел их просто нереалистичными: арбитражные договоры могли быть полезными между такими странами, как США и Британия, потому что у них имелись общие интересы; при более враждебных или холодных отношениях они не выдержали бы той нагрузки, которую Тафт на них возлагал[137].

Дебаты между легалистами продолжались еще долгое время после того, как Вильсон разгромил республиканцев, разделившихся между враждовавшими Тафтом и Рузвельтом, на выборах 1912 г.; они предопределили, в каких терминах большинство американцев будет думать о возможном интернациональном правительстве после войны. Когда война началась, Рузвельт призвал к созданию Всемирной лиги за мир и справедливость, которая должна была укрепить правление закона с помощью «международной полицейской власти», – он упоминал о ней в своей речи на вручении Нобелевской премии в 1910 г. Применение силовых мер имело, по его мнению, решающее значение, поскольку для установления мира требовалось нечто большее, чем пустое морализаторство. Секрет эффективности такой лиги заключался в том, чтобы реалистично оценивать возможные препятствия и не пытаться решить все проблемы. Ей следовало применять военную силу, но только для обеспечения соблюдения соглашений, заключенных ранее между подписавшимися сторонами. Ее успех и скромность ожиданий должны были подтолкнуть другие страны к участию и постепенно сделать международное право и посредничество инструментами мировой гармонии. Имевшая широкую поддержку во время войны лоббистская группа под предводительством Тафта, Лига за установление мира, шла гораздо дальше: ее сторонники хотели, чтобы все «подлежащие судебному решению» дела передавались членами Лиги в международный суд (а другие – в суд арбитров); если же какое-либо государство объявляло войну, не обратившись предварительно в суд, война начиналась против него. С другой стороны, в системе Тафта государства не были обязаны соглашаться с решениями международного суда[138].

С обоими этими предложениями были связаны определенные проблемы. Предложение Рузвельта касалось небольшого количества государств и исключало «жизненные интересы» и «национальную честь» из сферы правовых решений. Тафт и Лига за установление мира делали процесс арбитража чересчур автоматическим – принуждали государства вступать в войну в результате любого отказа от передачи дела в суд – и одновременно недостаточно строгим, поскольку за решениями суда не стояло никаких санкций[139]. Нетерпение Вильсона касательно всей легалистской парадигмы достижения мира было поэтому вполне понятно. Ее сторонники считали, что могут решить любые мировые проблемы, однако, несмотря на обожествление ими закона, они не могли решить, как его правильно применять.

Президенту эти планы не давали подходящей почвы для старта. Подлинное значение для него имели не институты и кодексы законов, а внутреннее отношение и ценности. Сын пресвитерианского священника, он рассуждал в библейских терминах – о заветах, а не о контрактах, – и стремился построить нечто, что со временем вырастет и охватит общие ожидания человечества, а не интересы нескольких держав, которые, скорее всего, прекрасно справятся и сами. Идея о том, что мир может быть достигнут, если юристы все распишут правильно, казалась ему абсурдной. Слова должны были вдохновлять, а не ограничивать. Вслед за Мадзини Вильсон рассматривал демократическую политику как «сферу моральных действий» (фраза из его статьи 1885 г. о «современном демократическом государстве»). И поскольку Вильсон одновременно был элитистом и оптимистом в том, что касалось прогрессивной эволюции человеческого общества, он готов был с радостью положиться на политические инстинкты народов мира, выраженные через их представителей. В конце концов, если им нельзя доверять, то даже лучшие в мире законы ничего не смогут сделать[140]. Вот почему, хотя в политических целях он периодически высказывался в пользу Лиги за установление мира, Вильсон говорил и думал на совершенно другом языке, языке, вдохновленном пресвитерианской теологией его отца и общественным евангелическим движением. В мае 1916 г. он сообщил Лиге за установление мира, что хочет создать «всеобщую ассоциацию наций», способную «предупреждать любые войны, в отличие от договоров, гарантировать территориальную целостность и политическую независимость», то есть идет гораздо дальше идей Лиги как группировки небольшого количества государств с общими целями[141].

Еще большее влияние, чем легализм, на Вильсона оказывал американизм. С 1870-х гг. в Западном полушарии прошла целая серия «внутриамериканских конференций». Они привели к созданию Панамериканского союза, выросшего из инициативы США расширить торговлю, который впоследствии стал инструментом для поддержания сотрудничества во всем полушарии, с собственной штаб-квартирой в Вашингтоне. До сих пор в мире не существовало, как писал комментатор, подобного объединения «двадцати одной нации с разными языками, которые строили бы свой общий дом». Союз стал ранним предшественником Лиги Вильсона, а аргентинский политик Луис Драго назвал его «отдельным политическим фактором, новой и обширной ареной для развития человеческой расы, которая станет противовесом большим цивилизациям другого полушария и поможет поддержать равновесие в мире».

Сторонники «полушарного» сотрудничества, например госсекретарь США Джеймс Блейн, считали, что панамериканизм представлял собой альтернативу старой европейской модели дипломатии:

Искреннее сотрудничество, основанное на искреннем доверии, спасет все американские государства от тягот и невзгод, долго и жестоко терзающих старые нации мира… Дух справедливости, единства и равноправия в американских государствах не оставляет места для искусственного баланса сил, подобного тому, который привел за границей к стольким войнам и залил кровью всю Европу[142].

Подстегиваемый революцией в Мексике, Государственный департамент приложил максимум усилий, чтобы сформировать международное движение за мир внутри Америки, пока подобные ожидания были живы. Американские государственные деятели понимали, что мексиканский кризис являлся своего рода испытанием для возможных решений проблем Европы. Чарльз Эллиот, президент Гарварда, настаивал на создании «Американской лиги» с целью восстановить порядок к югу от границы и утверждал, что лига также сможет стать «успешным примером для Европейской лиги по поддержанию мира в Европе». Подобные рассуждения Вильсон мог слышать и от своего ближайшего советника, полковника Хауза. В декабре 1914 г. Хауз размышлял над тем, как внутриамериканское соглашение могло бы «послужить прообразом для европейских наций, когда там наконец установится мир»[143]. А когда после провала этих усилий Бразилия в 1917 г. предложила вернуться к идее Панамериканского договора, уже сам Вильсон заговорил о том, что подобное соглашение «отчасти показало бы народам Европы путь к поддержанию мира после того, как закончится война». Общий порядок на континенте, состоящем из независимых национальных государств, базирующихся на республиканских и демократических принципах, способствующий расширению торговли и защите прав собственности, подходил для Европы не хуже, чем для Америки. Европейцам также следовало понять преимущества системы, гарантировавшей территориальную целостность и не признававшей вторжение и захват территорий частью естественного порядка. Когда летом 1918 г. британцы впервые получили от советника Вильсона, полковника Хауза, намек на то, о чем размышлял президент, этот упор на территориальную целостность, заимствованный из ранних проектов Панамериканского договора, сразу привлек их внимание[144].

Кодификация законов и арбитраж были частью политической культуры панамериканизма; для Вильсона, однако, они не являлись его главными атрибутами, о чем свидетельствовало обращение президента к Сенату под названием «Мир без победы». В этой речи, произнесенной в январе 1917 г., он говорил о необходимости для Америки принять активное участие в обеспечении «международного мирного концерта», который принесет стабильность в Европу после войны, а также открыто упоминал о полушарной модели доктрины Монро:[145]

Я предлагаю, чтобы нации единодушно приняли доктрину президента Монро как доктрину для всего мира: что ни одна страна не распространяет свою политику на другую страну или народ и что каждый народ самостоятельно определяет собственную политику и путь развития – без давления, без угроз, без страха, маленький бок о бок с крупным и влиятельным.

Я предлагаю, чтобы все нации с этого момента избегали заключать альянсы, которые заставляют их соревноваться в своей мощи, увлекают в сети интриг и эгоистического соперничества, нарушают внутренние дела влияниями извне. В концерте сил подобным альянсам нет места. Когда народы объединяются, чтобы действовать в одном направлении и с одной целью, они действуют в общих интересах и живут свободно под общей защитой.

Контраст между этим новым «концертом сил» и старым Концертом Европы проявился еще более очевидно, когда в начале апреля в обращении к Конгрессу Вильсон объявил об ужесточении отношений с Германией и готовности США вступить в войну. По его словам, целью подобных действий было «защитить принципы мира и справедливости в борьбе против эгоистичной и автократической власти и учредить среди по-настоящему свободных и самоуправляемых народов планеты такой концерт задач и действий, который сможет обеспечить соблюдение данных принципов». Проблемой автократий, в частности прусской монархии, было то, что их правители не учитывали желаний своего народа; Вильсон открыто провозглашал, что США не вступают в войну с «народом Германии». Народ являлся такой же жертвой, поскольку то была «война, похожая на войны, которые велись в те древние, несчастные времена, когда правители не прислушивались к своим народам, а войны развязывались и велись в интересах династий или маленьких группировок амбициозных людей, привыкших использовать своих соотечественников как разменную монету». И далее: «Прочный мирный концерт может сложиться только в условиях партнерства демократических наций. Ни одному автократическому правительству нельзя доверить его поддержание и соблюдение договоров. Это должна быть лига чести, партнерство мнений… Только свободные народы могут прямо и с достоинством идти к общей цели и ставить интересы человечества выше любых узких собственнических интересов». Старая республиканская и демократическая критика Меттерниха и Венской системы ожила и применялась в новых условиях 1917 г.[146]

Во многом подобно людям 1848 г. Вильсон говорил на языке религиозных убеждений. Выдающийся протестантский теолог Джордж Дэвид Геррон, разделявший характерную для Вильсона смесь протестантской эсхатологии и национализма Мадзини, говорил о войне как о сражении «между черным и белым принципами правления, каждый из которых стремится владеть миром». Бежавший из США после скандального второго брака в Геную, а затем в Женеву (чтобы быть ближе к духу своих героев, Мадзини и Кальвина), Геррон, пожалуй, самая красочная фигура из всех президентских конфидентов, описывал войну в Европе как борьбу между христианской этикой любви и сатанинской – эгоизма и конкуренции. Вильсон, с восторгом писал он, рассматривает «законы любви… как единственный подлинный общественный базис, единственную национальную безопасность, единственное основание для мира во всем мире… Он горячо надеется, он божественно помышляет сделать так, чтобы Америка, проснувшаяся наконец от своего национального самолюбования, стала грандиозным христианским апостолом и повела мир в Царство Божье». Такой портрет перекликался с собственными представлениями Вильсона, в которых он выступал как заключительное и главное звено в длинной череде американских борцов за мир, стремящихся донести слово Божье до падшей Европы[147].

Тем не менее у президента теология сочеталась с глубокой приверженностью политическому прагматизму. Этому способствовали как убедительные тактические соображения, так и философские склонности: вильсоновский идеал политики как совещательной по сути подкреплял его верность – в духе элитизма – демократии и общественному мнению как фундаменту любого политического порядка. С того момента как США вступили в войну, Вильсон предпочитал избегать любых дебатов о целях войны. Это стало сложнее после того, как в конце 1917 г. большевики захватили власть в России, начали антивоенную пропаганду и стали призывать к «демократическому миру». Как и сам Вильсон, они обвиняли в развязывании войны секретную дипломатию и старые элиты, однако шли дальше, чем он, разрывая дипломатические протоколы, денонсируя старые договоры, публикуя секретные документы и передавая сведения о переговорах Троцкого с немцами репортерам. Советы стремились к всеобщему миру, а для этого, чтобы и на другие правительства началось давление с целью остановить войну, обращались в первую очередь ко «всем воюющим народам» и только потом к их правительствам[148].

За большевиками последовали американцы и британцы. Новости о том, что новые российские лидеры ведут переговоры с Германией (мирные переговоры Ленина и Троцкого с немецкими властями состоялись зимой 1917–1918 гг.), заставляли их делать все возможное, чтобы страна продолжала войну. Вильсон предупреждал, что «голоса, настаивающие на том, что войну нельзя заканчивать мщением в любом виде», эксплуатируются «германскими интриганами, чтобы сбить русский народ с пути». Вслед за ним британский премьер-министр Ллойд Джордж высказался против аннексий и в пользу национального самоопределения.

Этот термин, который со временем стал тесно ассоциироваться с Вильсоном, на самом деле гораздо чаще и эффектнее использовал Ленин, наследник марксизма, с его пространными рассуждениями о национальности, восходившими к дискуссиям об империи Габсбургов в начале XX в. и ранее. В «Декрете о мире» от октября 1917 г. большевистский лидер достаточно детально касался положения небольших наций, которые против своей воли были вынуждены жить в границах более крупных и мощных государств, и настаивал на том, что у них должно быть право самим решать свою судьбу. Это была явная отсылка к народам, находившимся под властью монархии Габсбургов, задуманная для дестабилизации центральной власти. Ни Вильсон, ни Ллойд Джордж, в отличие от Ленина, на данной стадии не были заинтересованы в развале Австро-Венгерской империи (в действительности, если читать внимательнее, становится ясно: Ленин и сам не говорил о том, что маленькие нации должны быть независимыми, – важная оговорка для будущей политики коммунистов по отношению к ним), однако они пытались конкурировать с большевиками в глазах европейского общественного мнения. Вильсон вообще плохо представлял себе подробности европейской политической этнографии. Секретная команда экспертов под названием «Инкуайери» («Исследование») собирала для него данные по национальным вопросам в Европе, чтобы президент мог продумать свою мирную программу.

Благодаря экспертам «Инкуайери» эта программа, известная как «Четырнадцать пунктов», более детально затрагивала отдельные европейские страны и народы. Части национальных вопросов, в том числе об империи Габсбургов, она касалась крайне редко, зато по другим высказывалась на удивление конкретно, например по поводу устройства будущей Польши. Однако в духе прагматизма, свойственного, по общему признанию, молодому секретарю «Инкуайери» Уолтеру Липпманну, в программе не говорилось о приверженности принципу национального самоопределения и не давалось никаких четких характеристик какой-либо организации, которая должна была возникнуть после войны. Вильсон рассуждал о необходимости «общего объединения наций», которое гарантировало бы им территориальную целостность и независимость, однако под этим вполне могло подразумеваться нечто столь же слабое, как Панамериканский союз, или вообще продолжение военных альянсов. Международное право упоминалось лишь раз, и то вскользь – в связи с восстановлением независимости Бельгии, – а о создании новой всемирной организации в программе не говорилось вообще.

В противовес Вильсону его партнер, британский премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж, несколькими днями ранее в Лондоне высказался гораздо яснее. Как и Вильсон, он подчеркнул тот факт, что «дни Венского договора давно миновали», и настаивал на том, что просто решения территориальных вопросов недостаточно. Однако далее он переходил к обсуждению (в восхитительно расплывчатых терминах) «общих принципов национального самоопределения» и настаивал на «серьезной попытке, которую следует предпринять для создания некой международной организации, представляющей альтернативу войне через решение интернациональных конфликтов». Ясность, о которой говорилось выше, была неслучайной: речь Ллойд Джорджа отчасти была направлена на то, чтобы оттеснить Вильсона с арены (отсюда и упоминание Вильсона, отнюдь не полностью одобрительное, в его речи о «достойной восхищения прямоте» слов британского премьер-министра). В отличие от американцев, которых Вильсон уводил от этой темы, британцы и их соотечественники в рамках империи уже почти три года серьезно задумывались о форме новой международной организации и теперь хотели понять, поддерживает ли их точку зрения Вашингтон[149].

Британская империя как международная организация

«Я за Лигу Наций, – провозгласил Ллойд Джордж в сентябре 1818 г. – В действительности Лига Наций уже существует. Британская империя – вот Лига Наций»[150]. С нынешней точки зрения это было на удивление интуитивное представление о том, какой станет Лига Наций. Однако связь между подъемом Лиги и имперскими идеями приводит нас к важному вопросу: как получилось, что британский политический истеблишмент, традиционно относившийся с недоверием к мирным соглашениям, заключавшимся по ту сторону пролива, внезапно сам пришел к идее Лиги Наций? Сохранение англо-американского альянса в мирное время было жизненно важным с точки зрения многих британских государственных деятелей, обеспокоенных сохранением империи; эту точку зрения разделял и Вильсон, публично говоривший в Лондоне о необходимости создания «единой мощной группы наций, которая станет гарантом мира во всем мире». Президент одобрительно относился к идее англо-американской солидарности, но в то же время понимал, что американское общественное мнение требовало более широкого и всеобъемлющего союза государств, а не просто «эгоистичного и сковывающего альянса», ничего похожего на старый трансатлантический англосаксонизм[151]. Общественное мнение в Британии также активно поддерживало Лигу Наций. Наследники Кобдена в различных организациях, в частности в Союзе за демократический контроль, настаивали на прекращении секретной дипломатии и на более демократичной внешней политике; другие группы, в частности Ассоциация за Лигу Наций, выросшие из довоенного интернационализма, открыто призывали к какой-либо форме организованного мира. На сторону Лиги встала Лейбористская партия. Политическая элита Уайтхолла раскололась. Некоторые считали любые разговоры о международной организации преждевременными, другие утверждали, что их нельзя игнорировать, а следует использовать во благо Британии и империи в целом. Были и такие, кто подобно заместителю министра иностранных дел Роберту Сесилу, сыну знаменитого скептика лорда Солсбери, действительно верил в идею Лиги; Сесилу не меньше, чем Вильсону, она была обязана своим появлением. Размышляя о форме послевоенной организации, британцы меньше, чем американцы, увлекались идеями легализма. Будучи самым влиятельным государством в мире, Британия никогда особенно не полагалась на законы с их потенциальными ограничениями; гораздо больше внимания в Британии уделялось практической стороне, функциям новой организации и ее бюрократическому устройству. Леонард Вулф, некогда служивший в колониях, написал для социалистического Фабианского общества отчет о международном правительстве, который поражал обилием деталей, касающихся административных проблем. Доклад попал в британское Общество за Лигу Наций, которое служило проводником идей непосредственно в Министерство иностранных дел. Не обошлось и без привлечения связей в среде лондонской элиты: Вулф и его супруга Вирджиния, помогавшая ему в написании доклада, были близки к Роберту Сесилу, который продвигал в британском правительстве идею Лиги. Благодаря ему «Международное правительство», опубликованное в 1916 г., широко циркулировало в Уайтхолле и оказало такое влияние на Министерство иностранных дел, что многие официальные проекты «Международного правительства при Лиге Наций» оказались, по сути, состряпаны из отрывков работы Вулфа[152].

Однако дело нужно было выиграть в верхах, и даже в 1917 г. его исход еще не был определен. Ранее в этом году влиятельный секретарь имперского Оборонного совета Морис Хэнки суммировал для министров основные варианты развития событий после войны следующим образом: a) «какого-либо рода международная организация, например лига, для принудительного установления мира»; б) «лига, похожая на Концерт Европы, сформированный после 1815 г.»; в) «пересмотр… баланса сил»[153]. Некоторые открыто возражали, что последний давно обесценили многочисленные выступления политиков с обеих сторон. Первый вариант базировался на идеях, продвигаемых американской Лигой за установление мира, Вулфом и либералами, в частности лордом Брайсом, однако он подразумевал доктрину коллективной безопасности, которая выходила далеко за рамки представлений большинства сторонников арбитража. К тому же ей сопротивлялись британские коллеги конгрессменов, консерваторы наподобие лорда Керзона, обеспокоенные тем, что это ограничит для Британии свободу выбора в сфере внешней политики. Хэнки был против по этой же причине. Однако в кабинете имелись и сторонники этой идеи, в первую очередь Роберт Сесил, который впоследствии возглавил британскую делегацию на переговорах по образованию Лиги в Париже. Сесил даже выпустил собственный меморандум по «предложениям о сокращении поводов для будущих войн», в целом развивавший подход его соперника Эдварда Грея, который занимался данным вопросом с самого начала войны.

Первым очевидным шагом этих исторически мыслящих дипломатов стал анализ сильных и слабых сторон предыдущих схем: вот почему в военное время у них снова возник интерес к дипломатии Концерта 1815 г. Министерством иностранных дел был учрежден комитет по изучению данной темы, который вскоре выпустил отчет, названный по имени председателя комитета лорда Филлимора. Он поддерживал идею арбитража в рамках «совета наций» и включал проект конституции новой Лиги Наций, которая основывалась на принципах и процедурах мирного разрешения конфликтов, впоследствии вошедших в финальный Пакт[154]. По-прежнему сосредоточенный на решении разногласий, он тем не менее значительно отличался от документов американских легалистов, поскольку главным арбитром здесь являлся орган скорее политический, «совет наций», а не международный суд. Британцы пытались узнать реакцию администрации США на отчет Филлимора, лишь вскользь касавшийся структуры нового управляющего органа, когда весной 1918 г. он увидел свет, однако Вильсон проинструктировал своих подчиненных не вступать ни в какие публичные дискуссии, а все контакты поручил своему личному эмиссару полковнику Хаузу. Он возражал против неоднократных попыток британцев опубликовать доклад Филлимора (по крайней мере до тех пор, пока не выяснилось, что доклад Вильсону не понравился), а его эмиссары лишь в общих чертах передавали смысл президентских проектов. Год спустя британский Союз за Лигу Наций вслух возмутился тем фактом, что до сих пор пребывал «в неведении касательно точной природы и охвата предложений президента Вильсона»[155].

В начале следующего года, в процессе подготовки к мирным переговорам в Париже, Роберт Сесил передал американцам проект Лиги, в котором описывался секретариат, международный совет государств и международный суд. В основном этот документ был составлен еще одним политиком с британской стороны, абсолютно решающей фигурой в разработке проекта Лиги, который смог преодолеть возражения Уайтхолла насчет формы будущей организации: а ведь она, по всей вероятности, могла полностью отойти от привычных дипломатических процедур. Как ни удивительно, он не был британцем – на самом деле он даже сражался против Британии в Англо-бурской войне двумя десятилетиями ранее. Стройный, подтянутый генерал Ян Смэтс фигурировал на международной арене почти четыре десятилетия. Обладатель кембриджского диплома в области права и увлеченный ботаник, Смэтс стал блестящим бурским командиром, смог принять поражение, занялся политикой в заново основанном Южно-Африканском Союзе и проявил себя как выдающийся теоретик имперского правления. Стремясь к созданию новой белой южноафриканской нации, которая примирит буров с британцами и объединит их в деле распространения цивилизации на земли к югу от Сахары, он являлся одним из главных защитников идеи Британского Содружества – парадигмы столь же влиятельной, как панамериканизм для будущей Лиги Наций.

Идея органического сплавления наций (белых) Британской империи возникла в Южной Африке сразу после Англо-бурской войны. Молодое поколение британских интеллектуалов и политиков стремилось объединить буров с англоговорящим населением; Смэтс разделял это желание. Пока Уайтхолл занимался делами Индии, они видели будущее в альянсе белых народов – австралийцев, канадцев и новозеландцев, – объединенных таким образом, чтобы одновременно уважать их развивающиеся национальные культуры и обеспечивать коллективную безопасность. Угроза, которой они опасались, исходила не от Германии, а от беспокойных народов Азии и Африки, многочисленность которых пугала англоговорящих поселенцев, заставляя их усомниться в возможности сделать цивилизованным весь мир. Этими же причинами объясняется и то, почему теоретики Содружества выступали в пользу тесных связей с США. Содружество, таким образом, являлось продуктом расовой настороженности и национального престижа, а также парламентским решением для слишком территориально разобщенной имперской власти – своего рода интернационализмом «Белой гордости»[156].

С точки зрения Смэтса, создание Британского Содружества позволяло новой Южной Африке сохранять высокую степень национальной автономии, получая при этом безопасность и коммерческие преимущества от полноценного участия в жизни ведущей империи мира. Однако на этом Смэтс не останавливался. Эволюционист в политике (во многом, как Вильсон), во время войны он рассматривал идею Содружества как модель для более масштабного будущего политического объединения, Лиги Наций, которая объединит все цивилизованные народы, исцелит Европу и поможет Африке. Эта достойная цель (о чем он, никогда не забывавший свою африканскую миссию, прекрасно знал) имела также и четкую стратегическую направленность: в подобной Лиге судьбы Британской империи и США связывались воедино. Война показала слабость британской позиции в Европе в отсутствие поддержки от Америки; Лига являлась средством сохранения этого альянса в мирное время.

Самый реалистический из идеалистов, Смэтс своим авторитетом продвигал идею Лиги и на протяжении 1917 г. неоднократно высказывался о том, что за военной победой должна последовать «моральная победа» и что «военный империализм», «вплывший подобно чудовищному айсбергу из прошлого в нашу современную жизнь», должен был смениться мирной эрой международной гармонии[157]. Смэтс утверждал, что переход от силы к сотрудничеству между нациями уже происходит в «Британской империи, которую я предпочитаю называть… Британским Содружеством Наций». В продолжение он объяснял:

Элементы будущего мирового правительства, которое больше не будет опираться на имперские идеи, заимствованные из римского права, уже действуют в нашем Содружестве Наций… Как римские идеи руководили европейской цивилизацией почти двести лет, новые идеи, воплощенные в британской конституционной и колониальной системе, смогут, когда получат полное развитие, руководить будущей цивилизацией еще много веков[158].

По утверждению Смэтса, лига демократических государств уже возникла в 1917 г., после вступления Америки в войну вместе с Британией и Францией против автократий Германии и АвстроВенгрии. Эти державы олицетворяли «последнюю попытку старой феодальной Европы воспрепятствовать прогрессу человечества». В стремлении протянуть мост между американцами и британцами Смэтс смешивал моральный идеализм и реальную политику, и результат выглядел весьма привлекательно. С одной стороны, он говорил, что наука (а Лига представляла новую ступень в политической эволюции человечества, охватывая национальное государство, но не подавляя его) и право находились на стороне Антанты. С другой, продвижение демократии являлось для него очевидным инструментом для того, чтобы лишить кайзера и австрийского императора поддержки, которую те пока находили в Центральной и Восточной Европе.

Такое сочетание философских идеалов и продуманной стратегии пришлось по душе президенту Вильсону. В декабре 1918 г., через месяц после конца войны, Смэтс опубликовал памфлет под названием «Практическое предложение», в котором высказывался в пользу одного из вариантов Лиги Наций. Он был радикально настроен в вопросах разоружения, описывал тройственную структуру из Исполнительного совета, Ассамблеи и Секретариата, которая впоследствии и была утверждена, а также предлагал вменить новой организации в ответственность управление бывшими германскими колониями. Кроме того, ей предстояло заняться формированием основ мирового права – своеобразное эхо легалистских намерений довоенного периода. Программа была гораздо масштабнее предложений Сесила или Филлимора; в то время Сесил все еще раздумывал над созданием нового концерта с регулярными конференциями великих держав и постоянным секретариатом – иными словами, улучшенной версии системы 1815 г. Проект был даже более радикальным, чем составленный полковником Хаузом по указанию Вильсона, который оказался ближе – со своим упором на арбитраж и апелляционный суд, а также Постоянную палату международного суда – к довоенному американскому легализму. Вильсону понравился радикализм Смэтса – его решительный разрыв с прошлым, а возможно, и бывшие заслуги в борьбе с колониализмом. И поскольку его работу президент читал на борту парохода «Джордж Вашингтон» по пути в Париж, когда при нем не было большинства постоянных советников, он явно подпал под его влияние.

Британцы усиленно продвигали свои идеи. На заседании имперского оборонного комитета в канун Рождества 1918 г. все собравшиеся признали, что мирный договор потребует заключения какого-либо пакта о послевоенной безопасности; в то же время никто не упоминал о сверхгосударстве или мировом правительстве. Однако, будет ли Лига постоянной или превратится в новую версию старого Концерта, каков внутри нее будет баланс сил между маленькими и большими державами, какой исполнительной властью ей следует обладать и в какой степени она сможет обеспечивать соблюдение послевоенных территориальных договоренностей, оставалось неясным. И Смэтс, и комитет Филлимора поддерживали идею системы, в которой нарушение согласованных правил автоматически влекло санкции против страны-нарушителя, однако многие консерваторы ее не одобряли, а некоторые высказывались против системы коллективной безопасности в целом. Они опасались, что британским войскам придется сражаться по всему свету, и сомневались, что военные соглашения Лиги каким-либо образом смогут упрочить собственную оборону Британии. Ллойд Джордж, как обычно, пытался поддержать обе стороны сразу: он настаивал на том, что Лига должна быть эффективной организацией, а не «притворством», по его выражению; с другой стороны, отрицал необходимость наличия у нее исполнительной власти. Он придерживался модели, при которой власть оставалась в руках национальных правительств. Хотя в публичных выступлениях Ллойд Джордж поддерживал Смэтса, фактически британский кабинет относился прохладно к любым предложениям, идущим дальше постоянных конференций – своего рода улучшенной версии 1815 г. Именно такие инструкции кабинет дал Роберту Сесилу, когда они со Смэтсом готовились к отъезду на мирную конференцию в Париж.

В Париже в ход пошла «личная дипломатия». Команда Сесила – Смэтса проигнорировала инструкции, полученные от кабинета, и воспользовалась поддержкой Вудро Вильсона, чтобы отклонить возражения собственного премьер-министра. Сам Вильсон прибыл на конференцию с несколькими новыми предложениями – о гарантии прав трудящихся и об этнических меньшинствах и их правах, – которые, как большинство его идей, озвучил внезапно, к вящему потрясению своих советников. Однако и они, и предложение полковника Хауза о постоянном суде (которое Вильсон не одобрил) стали лишь дополнениями к проекту, являвшемуся, по сути, детищем британцев и написанному ими в характерной системной манере за последние два года. За каких-то 11 дней комиссия под председательством Вильсона, главные роли в которой играли полковник Хауз и Роберт Сесил, составила проект договора, далее подлежавший обсуждению. В течение двух месяцев новая организация получила одобрение делегатов.

С организационной точки зрения Лига практически полностью отказывалась от легалистской парадигмы, разочаровав тем самым многих американских интернационалистов, и, согласно предпочтениям Смэтса и Вильсона, базировалась на тройственном подразделении властей в рамках парламентской демократии. В ней существовал эквивалент законодательного собрания, состоящий из Верхней палаты, Совета, в котором заседали постоянные представители от великих держав и четыре члена, подлежащих ротации, от меньших стран, избираемых голосованием, и Ассамблеи, действующей по принципу «один участник – один голос». Посту Генерального секретаря почти не придавалось исполнительной власти, он был скорее административным, нежели дипломатическим. От легалистской модели сохранялась лишь принудительно навязанная Вильсону перспектива скорейшего создания новой Постоянной палаты международного правосудия, которая должна была стать для Лиги источником юридической власти над государствами-членами при разногласиях между ними.

Слабые места подобной структуры были очевидны. Ассамблея могла казаться законодательным органом, но была неспособна писать законы, и любой член Совета мог наложить вето на ее действия, что автоматически подразумевало ее ограниченную дееспособность. Секретариат являлся заведомо слабым координационным звеном в отсутствие власти, не зависящей от членов Лиги. Суд (действительно учрежденный в 1922 г.) определенно не стал тем центральным всемогущим юридическим механизмом, каким его мечтали видеть Тафт и Рут. И – самое тревожное – несмотря на обязательства государств-членов соблюдать территориальные положения мирного договора, у Лиги не имелось собственной исполнительной власти (предложение французов по этому поводу было отвергнуто) или другого механизма для поддержания мира помимо обязательств ее членов передавать любые споры между ними на рассмотрение арбитража. Если государство – член Лиги объявляло войну, идя вразрез с заключенным договором, самое страшное, что ему грозило, – бойкот и санкции. Совет мог рекомендовать те или иные меры против нарушителя, но не имел возможности воплотить их в жизнь. С современной точки зрения слабость Лиги кажется очевидной; тем не менее, с любой перспективы, Лига являлась экстраординарной дипломатической инновацией, воплощением мечты множества интернационалистов XIX в. и моментом истины для остальных. Она отрицала превосходство международных юристов и передавала их полномочия арбитражу, чтобы не было больше «толпы париков и мантий, разглагольствующих впустую», как пренебрежительно высказался о легалистах Альфред Циммерн. С другой стороны, со своей демократичностью, упором на роль публичных обсуждений, общественного мнения и участия в политике «социального сознания», она возвращалась к радикальным течениям, возникшим столетие назад как реакция на Концерт Европы[159].

Самоустранение Америки

16 января 1920 г., когда утреннее солнце, отразившись от поверхности Сены, осветило Часовой зал Министерства иностранных дел Франции на Ке-д’Орсэ, состоялось первое заседание Совета новой Лиги Наций. Усевшись за круглым столом, государственные деятели со всего мира выслушали доклад первого президента Совета, французского социалиста Леона Буржуа, провозгласившего 16 января «датой рождения нового мира». Так и оставшаяся в Париже, Лига к тому времени включала более 40 членов, в том числе Либерию, Индию, Персию и Сиам. Для небольших государств членство в Лиге было следующим шагом после участия в технических организациях и конференциях, которые созывались ранее. Кроме того, оно представляло гарантию формального интернационального равенства: тайский принц Девавонгсе, например, горячо поддерживал Лигу, поскольку ее целью являлось защищать «безопасность небольших стран перед большими». Не менее важен был и тот факт, что, пусть и в ограниченных масштабах, новая организация вела к глобализму, что означало выход за пределы привычных границ евроцентристского мира[160].

Отсутствие Вильсона за столом подчеркивал пустой стул, поставленный специально для него. Хотя он вернулся в США за несколько месяцев до того, дело Лиги там почти не продвигалось. Президент, не давший себе труда скрыть свое пренебрежение к Сенату в Париже, недооценил сложность задачи по переубеждению Конгресса, контролируемого республиканцами, а его тактика обращения к народу через головы политиков не сработала как в Америке, так и в Европе. Он не предпринимал никаких усилий, чтобы убедить членов собственной партии, не говоря уже о республиканцах, и рассердил многих сенаторов своим высокомерием, когда представлял им договор летом 1919 г.

Его действия в Париже совершенно не отвечали тому, чего ожидали от президента американцы. Международное право было практически похоронено. Десятая статья Пакта, по которому члены Лиги обязывались защищать границы, установленные Версальским договором, практически денонсировалась. Пакт, как заявил Генри Кэбот Лодж, лидер республиканцев в Сенате,

не был тем, что большинство из нас имели в виду, говоря о Лиге Мира, которая будет развивать международное право и создаст влиятельный международный суд, чтобы толковать и формировать законы, которая объединит все нации. Суд практически исчез, международное право, как я понимаю, едва упоминалось; все превратилось в банальный политический альянс[161].

Иными словами, Лига отнюдь не являлась детищем Третьей мирной конференции в Гааге, как многие надеялись; также она была далека и от предложений Лиги за установление мира. Американские интернационалисты разделяли мнение Лоджа о том, что Вильсон учредил Лигу на политических, а не юридических основаниях. С их точки зрения, он просто проигнорировал арбитражную традицию в американской дипломатии и поставил под угрозу все ее достижения. От них требовали подписаться под учреждением альянса с псевдопарламентским управлением, не имевшим никакой законотворческой власти, вместо суда, который играл бы роль посредника при разрешении конфликтов. Они возлагали надежду на закон, а не на санкции; Лига же, если судить по Пакту, ставила санкции выше закона. И, наконец, что это были за санкции? Ничего более весомого, чем просто общественное мнение!

Сам Лодж считал, что присоединение к Лиге возможно, если Америка сумеет сохранить свободу действий. Другие, непримиримые, были против присоединения на любых условиях. Пока Вильсон, несмотря на болезнь, ездил по стране с кампанией в поддержку Лиги, сенатор от Айдахо Уильям Э. Борах также объезжал Америку с кампанией против нее, обвиняя президента в том, что он пожертвовал миром для Америки, не обеспечив при этом мира для Европы. «Европейская и американская системы, – утверждал он, – не могут прийти к согласию». В длинной речи, обращенной к Конгрессу, в конце 1919 г. Борах выдвигал ряд веских возражений. Дело было даже не в том, что Конгресс не сможет вмешаться, если Лига примет решение вступить в войну против нарушителя, – даже единогласное мнение Совета Лиги не гарантировало справедливости такой войны. Американский народ не обязан предпринимать какие-либо действия только потому, что так сказала Лига. Вильсон надеялся реформировать Старый Свет по образу Нового, но в действительности организация, созданная им, угрожала возвращением Старого Света в Новый, теперь под другой личиной, поскольку у Лиги появлялась возможность вмешиваться в американские дела. И прежде всего, Борах вспоминал предупреждение отцов-основателей о «сковывающих альянсах» и восклицал с риторическим ужасом:

Мы находимся в центре европейских дел. Мы впутаны во все трудности Европы… Мы барахтаемся в их проблемах, мы несем на себе их тяготы. Иными словами… мы предали и разрушили, раз и навсегда, великую политику «без сковывающих альянсов», на которой основывалась сила нашей Республики вот уже сто пятьдесят лет.

Некогда благословенная Республика, США внезапно оказались вовлечены в «схему мирового контроля, базирующуюся на силе… Мы можем стать одним из четырех всемирных диктаторов, но уже не будем хозяевами собственного духа». На американцев ляжет пятно империализма. «Максимы свободы вскоре уступят правлению железа и крови»[162].

Сопротивление Бораха, хотя и мощное, не являлось тем не менее, главной причиной, по которой Сенат отказался ратифицировать Лигу. Интернационалисты переживали раскол, и президент, утомленный и больной, во многом был ответственен за плохо проведенные переговоры и отказ от некоторых компромиссов, которые мог бы поддержать. В результате он только подчеркнул сопротивление Конгресса идее постоянного членства Америки в общей международной организации. Поскольку американцы считали Европу символом падения, а свою страну – ее моральной альтернативой, старые аргументы держаться в стороне обрели былую силу наравне с рассуждениями о миссионерстве, особенно после того, как переговоры в Париже выявили, что даже такой влиятельный и харизматичный лидер, как Вильсон, вынужден идти на компромисс, когда на стол ложится карта мира и начинаются торги. Заявление Вильсона о том, что Лига Наций представляет собой преобразование международных дел по американскому образцу, еще могло сойти за рубежом, но только не в Америке, где система казалась абсолютно европейской.

Борьба интернационалистов продолжалась еще долго после того, как Сенат в 1920 г. отказался одобрить членство США в Лиге, а Вильсон в следующем году ушел в отставку с поста президента. Сторонники Лиги продолжали настаивать на ратификации в начале 1920-х гг., и американцы разными путями участвовали в ее деятельности. Ободренные свидетельствами того, что поддержка в обществе оказалась сильнее, чем можно было предположить по сенатским дебатам, поддерживаемые финансированием из частных фондов, в том числе Карнеги и Рокфеллера, сторонники Женевских соглашений основывали экспертные комитеты, журналы, институты и конференции на постоянной основе, чтобы приучать американцев к их новой роли в мире. В период между двумя войнами они организовали в библиотеках по всей стране разделы «Международное мышление»; клубы «Международных отношений» были открыты в сотнях высших учебных заведений. Однако завоевание умов и сердец требовало времени, и память об унижении Вильсона жила в умах его сторонников еще долгие годы. В качестве кандидата на пост вице-президента от Демократической парии в 1920 г. Франклин Рузвельт заговорил о членстве в Лиге с определенными ограничениями. Тем не менее, оказавшись на посту президента, он отказался от членства в Мировом суде, несмотря на то что общественное мнение одобрило эту идею:

изоляционистская пресса и лобби в Конгрессе были слишком сильны, чтобы их игнорировать. Этими же причинами объясняется осторожность Рузвельта в момент, когда в ходе Второй мировой войны он вновь получил шанс сделать США членом всемирной организации[163].

При последователе Вильсона президенте Гардинге иностранная политика США приобрела явственно враждебный характер. В речи, произнесенной при выдвижении своей кандидатуры от Республиканской партии, Гардинг с презрением заметил, что Пакт был «придуман для суперправления всем миром», однако в ходе президентской гонки высказывался более осторожно, чтобы интернационалисты из республиканцев продолжали надеяться, что он поддержит какую-либо альтернативу «Парижской Лиги». Лига за установление мира во время выборов никак себя не проявила, а после них вообще отступила на второй план. Узнав об оглушительной победе Гардинга, сенатор Борах заявил, что это означает «абсолютное отвержение любых политических альянсов или лиг с иностранными державами». Ни Гардинг, ни сменивший его на посту президента Кулидж не собирались рисковать, идя на конфликт с Сенатом. После смерти Вильсона, в феврале 1924 г., муниципальные власти Женевы установили мраморную мемориальную доску на балюстраде парка при отеле «Националь» в честь «основателя Лиги Наций». На церемонию собрались премьер-министры и главы всех государств – членов Лиги. Не было только американцев – не явился даже консул США в Женеве[164].

Государственные деятели и эксперты

Много лет после бесславной ликвидации Лиги на финальной церемонии в Женеве в 1946 г. о ней никто не вспоминал. Забыта была и капсула, закопанная перед войной под Дворцом Наций в память о его основании, и архивы Лиги, пылившиеся в зданиях, где располагались теперь органы ООН. Время от времени государственные деятели тех времен упоминали о Лиге в своих мемуарах или публиковали брифинги о ее работе, чтобы способствовать переходу к новой Организации Объединенных Наций. Если же о Лиге и говорили, то только как о провале.

Такое отношение было понятно. Вильсон вверг США в войну, чтобы сделать «мир безопасным для демократии», Лига же привела Европу к диктаторству. Она не реализовала обещанного Пактом всеобщего разоружения, а со временем из альтернативы дипломатии Концерта превратилась в ее плохую копию[165]. В отсутствие поддержки от некоторых наиболее мощных европейских держав она стала инструментом в руках ее основателей, Британии и Франции. А поскольку ни одна из стран в действительности ей не доверяла, влияние, которое Лига могла оказать на коллективную безопасность, оказалось ничтожно. В 1930-х гг., при французе Жозефе Авеноле, Лига опустилась до прискорбного малодушия: Авеноль согласился пожертвовать Эфиопией, чтобы сохранить Италию в Лиге в 1935 г., вытеснил из ее состава нескольких евреев и неоднократно пытался вернуть назад нацистскую Германию. Находясь под его руководством, Лига не стала протестовать, когда Третий рейх захватил Австрию, и проигнорировала требования Албании о немедленном съезде, когда Италия вторглась на ее территорию в 1939 г. Неудивительно, что когда Британия и Франция той же осенью объявили войну Германии, они и не вспомнили о Пакте Лиги.

С самого начала Лига испытывала проблемы, связанные с псевдопарламентской моделью, лежащей в ее основе. Лига уделяла большое внимание гласности, что было вполне логично, поскольку основатели считали общественное мнение ее главным гарантом; однако в результате государственные деятели, приезжавшие в Женеву, больше беспокоились о театральной, а не о политической стороне событий. Памятуя об ожиданиях общественности, как, например, на грандиозной Конференции по всемирному разоружению 1932 г., участники стремились не столько достичь соглашения, сколько избежать порицания за провал. Со времен Гаагской конференции 1899 г. эта особенность открытой дипломатии была очевидна, однако неоправданные ожидания, неизбежно следовавшие за подобными событиями, наносили урон в первую очередь самой Лиге. Необходимость находить единодушное решение приводила к бездействию Совета, а отсутствие сил сдерживания (предложения об учреждении при Лиге полицейского органа не получили поддержки) подтачивало авторитет правил и законов, о важности которых Лига заявляла, в точности как опасались американские легалисты еще в 1919 г.[166]

Таким образом, с точки зрения политики и власти Лига оказалась в максимально проигрышном положении. Ее структура делала невозможными любые действия, а баланс сил складывался против нее. Кроме того, Лига работала в период острого финансового кризиса: ее общий годовой бюджет равнялся всего пяти миллионам долларов – меньше одной тридцатой от бюджета ООН полвека спустя. Исторические перипетии – депрессия в мировой экономике после 1929 г., разоружение, фашистская агрессия на Корфу и в Эфиопии, подъем Третьего рейха – ставили перед ней неразрешимые проблемы.

Как ни странно, непроработанная и неоформленная структура, подорвавшая политический авторитет Лиги, способствовала расширению ее влияния в других сферах, зачастую совершенно неожиданно для ее основателей. За рамками дипломатического поля достижения Лиги нередко оказывались долговременными, а ее организационные решения – влиятельными и устойчивыми. В частности, технические службы продвинули организацию международного гуманитарного сотрудничества и распространения науки гораздо дальше, чем можно было себе представить до Первой мировой войны, превратив их в область, где могли развернуться американские интернационалисты, одновременно накапливая опыт, который помог им направить в другое русло американскую внешнюю политику после 1945 г. Как инструмент дипломатии Лига потерпела провал; как источник знаний и международных действий – стала проводником и катализатором своего рода органического роста в деле сотрудничества, в которое так верили Вильсон, Смэтс и Циммерн. Интернациональный парламент – в форме Ассамблеи – оказался ценным для великих держав только с точки зрения своей недееспособности, однако интернациональный бюрократический аппарат, интернационализм в технической, интеллектуальной и научной сферах доказали собственную состоятельность[167].

В августе 1919 г., работая над формированием Секретариата новой Лиги, молодой американец Реймонд Фосдик писал о том, что может стать важным и убедительным критерием ее эволюции:

Неполитическая активность Лиги будет иметь огромную ценность и станет прекрасной площадкой для создания новой техники… Мир до сих пор мало практиковался в международной деятельности… Мы можем установить процедуры и создать прецеденты; мы можем обрести «дух» интернационального сотрудничества, преследуя общие цели. Каждый шаг, сделанный нами, пусть и нетвердый, каждое решение, к которому мы придем путем открытой дискуссии, будут продвижением по пути к миру во всем мире. В результате, если случится еще одно Сараево, у мира будет готова система, разработанная и созревшая благодаря сотрудничеству в разных сферах и встречам в рамках общей семьи наций[168].

Как прекрасно понимал Фосдик, подобная эволюция была продуктом Первой мировой войны, пожалуй, решающего момента в смещении от моды XVIII в. на парламенты к упору на бюрократию в XX в. Тотальная война сделала престижными административные посты по обеспечению поставок, коммуникаций и топлива, без которых невозможно было сражаться. Она породила новые формы сотрудничества, как, например, Союзный комитет морского транспорта (MTE), отвечавший за координацию морских перевозок: он стал прообразом международного исполнительного органа, управляемого не дипломатами, а специалистами. Как в международных, так и во внутренних делах правительство переформировывалось под давлением сложившегося в военное время нового класса бюрократов; собственно, оно находилось под их влиянием, поскольку те не встречали сопротивления от правительственных агентств. Вряд ли было совпадением, что после окончания войны сразу четверо бывших членов Союзного комитета морского транспорта оказались в Секретариате Лиги, в том числе будущий вдохновитель европейской интеграции Жан Монне. Функционализм – идея о возникновении институтов в результате логики событий, демонстрирующей их практическую пользу, – возник именно в ходе данного процесса[169].

Состав и функции Секретариата, по всей очевидности, мало беспокоили Вильсона, особенно после того, как он окончательно отказался от мысли самому возглавить новую международную организацию. В ходе англо-американских консультаций было решено, что на этот пост следует избрать британского государственного служащего, и когда секретарь кабинета Морис Хэнки отверг это предложение, назначение получил сдержанный, методичный чиновник Министерства иностранных дел Эрик Драммонд. Младший брат графа Пертского, Драммонд работал в Министерстве с 1900 г.; его трудолюбие и скромность оценили несколько министров, в том числе и премьер-министр Асквит, у которого тот служил секретарем. Католик родом из Шотландии, он обладал сильным характером и сдержанностью, которые помогли ему с нуля выстроить международный бюрократический аппарат. История бюрократии редко привлекает читателя, и обычно ею пренебрегают. Однако никто не прослужил на этом посту ни в Лиге, ни в ООН дольше Драммонда, отдавшего Секретариату целых 14 лет, поэтому его по праву можно считать одним из главных разработчиков системы современной международной организации.

Начало его деятельности не было особенно многообещающим. Летом 1919 г. в Лондоне Секретариат состоял из Драммонда, его помощника, секретаря и заведующего хозяйством – все они работали в одной комнате. Через две недели им удалось снять особняк на Керзон-стрит, где под потолками с нимфами и купидонами (особняк некогда принадлежал герцогу Мальборо) Драммонд начал собирать вокруг себя потрясающую команду, большинство членов которой были моложе его: в нее вошли, в числе прочих, Монне, британский журналист Артур Солтер и американский журналист Артур Свитсер (о нем мы поговорим позже)[170]. Несмотря на недостаток финансирования, Драммонд с самого начала настаивал на создании профессиональной международной государственной службы, организованной в форме функциональных секретариатов. Это уже был отход от мышления военного времени в сторону большей производительности и автономии, в то время как немногочисленные представители Британии и Америки, которых по-настоящему заботила судьба Лиги, считали, что она должна быть организована по принципу военных союзных органов с делегатами, представляющими отдельные нации. Несмотря на немногочисленность Секретариата – менее 650 участников в период расцвета Лиги, – Драммонду удалось создать бюрократический аппарат, гораздо более эффективный и разносторонний, чем у Панамериканского союза или любых других предшественников Лиги. (Юридическую секцию возглавлял сначала голландец, а затем уругваец, в ней сотрудничали представители Бельгии, Кубы, Индии, Италии и Испании.) Что еще более важно, Секретариат вскоре стал даже влиятельнее, чем предполагали основатели Лиги. Парламентская модель, выбранная ими, подразумевала, что в полном составе Ассамблея собиралась только раз в год; в результате в остальное время вся инициатива находилась в руках сотрудников Секретариата.

К ним немедленно начали поступать обращения со всего мира. На восточных окраинах Европы, истерзанной войнами, до сих пор продолжались бои, забастовки и восстания вспыхивали тут и там в промышленных центрах, а экономический спад усиливал безработицу и голод; на Ближнем Востоке бушевали эпидемии и гуманитарные катастрофы. Стоило только новой Лиге взяться за создание новой Постоянной палаты международного правосудия, Международной организации труда и Международной организации здравоохранения, проводя в жизнь былые планы интернационалистов, как под ее управление в соответствии с мирным договором с Германией были переданы территории Саара и свободного города Данцига; одновременно от нее требовали дать оценку международного экономического кризиса, положения христиан в Турции и статуса Америки. А ведь у Лиги не было еще даже постоянного адреса! В ноябре 1920 г. она наконец переехала в Женеву – «третьеразрядный европейский городок без особого международного значения» – в сердце нейтральной Швейцарии, где толпы жителей приветствовали делегатов первой ассамблеи и слушали их речи перед статуей Жан-Жака Руссо. Секретариат обосновался в отеле «Националь» на берегу Женевского озера; кабинет Драммонда оказался в бывшей спальне свояченицы австро-венгерского императора Франца-Иосифа[171].

Джордж Слокомб, популярный писатель периода между двумя войнами, проводивший много времени в Женеве, был потрясен контрастом между штаб-квартирой новой дипломатии триумфальных демократий и роскошными особняками ее дискредитированных предшественниц. Швейцария в то время воспринималась как олицетворение буржуазной скуки:

Вместо дворцов королей и императоров, наследственных аристократов, стены которых видели подъем и падение Священного Союза, стычки царя Александра с Меттернихом из-за его же судеб и интриги Талейрана, современный Концерт Наций избрал для себя сеть отелей с банальным видом на Монблан, возвышающийся над озером, словно на открытке, с мебелью, обитой одинаковым красно-зеленым бархатом, с набившей оскомину имитацией французской кухни, натертыми до блеска сосновыми полами и белыми дверьми, кружевными занавесками и германо-швейцарскими управляющими, скрипучими лифтами и двойными рамами… отелей без истории и без характера, с симметричными зелеными или серозелеными фасадами, мимо которых громоздкие автобусы три раза в день монотонно проезжают к вокзалу Корнаван…[172]

Тем не менее выбор места выдавал гигантские амбиции и геополитические ставки новой организации. В то время как большевизм угрожал распространиться по всей Европе и Ближнему Востоку, в ситуации, когда с точки зрения здравоохранения глобальные опасности были серьезнее, чем когда-либо ранее, Лига приобретала новое значение.

Особое внимание к Секретариату привлекли два кризиса, разразившихся после войны. Один из них – положение сотен тысяч беженцев в Восточной Европе и на Ближнем Востоке, гуманитарная и медицинская катастрофа, справиться с которой более старые благотворительные организации уже не могли, что заставило великие державы просить новую Лигу вмешаться. Другой – экономический кризис в Западной и Центральной Европе, в результате которого государственные деятели против воли были вынуждены прислушаться к экспертам (ведущие экономисты и банкиры озвучили возможные последствия финансовой нестабильности на конференции в Брюсселе в 1920 г.) и согласиться на создание в рамках Лиги постоянного департамента по изучению экономических и финансовых вопросов. Драммонд поначалу был обеспокоен таким непредвиденным расширением своих обязанностей, однако его заместитель Жан Монне счел это отличной возможностью. Так же воспринял ситуацию и друг Монне, Реймонд Фосдик. Пребывание Фосдика на посту заместителя Генерального секретаря ограничилось всего несколькими месяцами, прежде чем стало ясно, что США не вступят в организацию. Однако за это время он значительно способствовал укреплению идеи о «гуманизации» дипломатии Версаля через «систематический подход к международным проблемам, от которого все могут выиграть, ничего не потеряв». Для этого, писал Фосдик, подходил «метод последовательных международных конференций… Он обеспечивает не только централизацию и координацию интернациональных механизмов, но также упорядоченное и систематическое развитие»[173].

Фосдик – одна из тех важнейших фигур, оставшихся в тени, которые помогли предотвратить регресс в 1920 г. и консолидировать стремление к интернационализму в американской политике после 1940 г. Вернувшись в штаты к моменту унижения Вильсона, он ответил Конгрессу, оказав помощь в организации кампании в поддержку Лиги. Позднее, во главе Фонда Рокфеллера, Фосдик сыграл важную роль в финансировании некоторых технических операций Лиги. Другие сотрудники новой международной организации прослужили в ней дольше и оказались не менее энергичными. Альберт Томас за короткое время превратил Международную организацию труда в мощный орган защиты прав трудящихся. Артур Солтер, работавший во время войны вместе с Монне в Союзном комитете морского транспорта, возглавил новую секцию экономики и финансов, способствовавшую стабилизации финансовой ситуации в Австрии и Венгрии, а также расселению беженцев в Греции и Болгарии. В числе его молодых коллег были шведский экономист Пер Якобсон, позднее возглавивший Международный валютный фонд, и Людвик Райхман, польский специалист в области здравоохранения, сражавшийся с тифом в Восточной Европе: он основал в Лиге секцию здравоохранения при финансовой поддержке Фонда Рокфеллера. Эти люди превратили Лигу в центральное агентство по европейской реконструкции после Первой мировой войны. Комментаторы того времени подчеркивали тот факт, что «комитеты экспертов более эффективно функционируют на международном, а не национальном базисе»[174].

Еще долгое время после окончания острого кризиса техническая служба Лиги сохраняла свою высокую эффективность. Благодаря статьям 23 и 24 Пакта, где оговаривались полномочия Лиги в борьбе с опиумным трафиком и работорговлей, Лига могла объединять под своим началом «все международные бюро, учрежденные ранее на основании общих договоров, если стороны, подписавшие такие договоры, изъявят свое согласие». Таким образом, под ее покровительством и защитой вскоре объединилось множество международных ассоциаций, сформированных после Первой мировой войны. Сбор данных и опубликование статистических сводок были не самой захватывающей деятельностью, однако, как отмечал Отле еще до войны, они закладывали основание для будущего международного разрешения проблем, адаптации правительств к взаимодействию с Лигой, которая могла попросить, а то и потребовать от них определенной информации, и разрушения Лигой международного сговора в сфере наркоторговли и проституции. В этих нелицеприятных сферах, как вскоре понял Фосдик, сотрудничество могло быть еще шире: немецкие и советские официальные лица работали совместно с техническими службами Лиги еще до того, как их страны к ней присоединились, а сотрудничество с американцами продолжалось весь период ее существования. Сосредоточенная больше на Европе, благодаря своей технической стороне деятельность Лиги постепенно распространилась на Китай, Сингапур и Западную Африку. Всемирная организация здравоохранения под руководством Райхмана успешно справилась не только с последствиями кризиса здравоохранения 1920-х гг., но и с последствиями депрессии и влияния колониального правления на положение азиатского фермерского населения. Когда кризис заставил колониальные администрации экономить, благодаря финансированию Фонда Рокфеллера французские, голландские, американские и хорватские врачи стали ездить в Азию, чтобы следить за влиянием аграрных реформ на ситуацию в здравоохранении. Так называемая «первая Бандунгская конференция» – конференция Лиги Наций 1937 г., проведенная в «Восточном Париже» и посвященная вопросам здравоохранения в сельской местности, – положила начало международному здравоохранению как новому полю деятельности и активных вмешательств. На ней профессионалы сформулировали проблемы, с которыми мы сражаемся до сих пор, касающиеся всеобщей вакцинации против эпидемических заболеваний и других способов глобальных вмешательств, а также профилактической медицины, связывающей здравоохранение с широким спектром вопросов нищеты, землевладения и политических институтов. Однако, насколько бы впечатляющими ни были результаты здравоохранительной деятельности Лиги, в других сферах она также достигла успехов. Будучи первым подобным международным органом, Лига стала длительным экспериментом: она справлялась с новыми задачами, выстраивала новые сети профессионального взаимодействия и искала новые подходы к решению международных проблем[175]. Некоторые инициативы, конечно, так и не были реализованы: Международный институт интеллектуального сотрудничества так и не преодолел споры о том, стоит ли заново допускать к участию представителей Германии, и ограничился элитарной концепцией культурного взаимодействия. Несмотря на многочисленные дебаты 1920-х гг. о рационализации международной жизни путем научного управления, сотрудничества и координации, многие конференции Лиги не принесли ощутимых результатов. Дискуссии о криминализации терроризма – забытый эпизод, о котором историки вспомнили после 11 сентября, – ни к чему не привели, поскольку с точки зрения идеологии Европа была сильно раздроблена, так что все надежды на общее определение преступления не оправдались. Международные юристы в 1937 г. добились того, что Лига одобрила договор об учреждении международного криминального суда, но ратифицировали его лишь немногие страны, так что в целом эта схема была реализована только спустя 60 лет.

Создание европейской электросети также обсуждалось, но было отложено до конца Второй мировой войны[176].

В конце 1920-х гг. произошел экономический спад, положивший конец разговорам о Лиге как провозвестнике объединяющегося мира, что было ее главным провалом. Предложения Альберта Томаса об обмене рабочей силой в рамках Европы и континентальном проекте общественных работ по созданию международной системы коммуникаций и транспортной инфраструктуры встретили холодный прием со стороны его коллег еще до его смерти в 1932 г. Главной экономической стратегией Лиги была стабилизация капитализма, но в мире еще не существовало ни Международного валютного фонда, ни Всемирного банка – двух институтов, возникших позже в ответ на прошлую неудачу. Вместо этого относительно влиятельный Финансовый комитет, управляемый банкирами и государственными казначеями, принялся за исполнение возложенной на него правительством Британии и Английским банком задачи по восстановлению финансовой стабильности в Восточной и Центральной Европе, где он учреждал новые центральные банки и консультировал правительства по бюджетной дисциплине, а в ответ получал доступ к западноевропейским рынкам. Глава Английского банка Монтегю Норман использовал Лигу для поддержания практики тесного сотрудничества центробанков как основного пути международного координирования. Поскольку его усилия служили интересам Британии, французы прибегли к собственной, параллельной реконструкции, полностью в обход Лиги. В 1928 г. директор Банка Франции Эмиль Моро записал в своем дневнике:

Англия, будучи первой европейской страной, вернувшей стабильную и надежную валюту, использовала это преимущество для того, чтобы поставить Европу в подчиненное с финансовой точки зрения положение. Финансовый комитет Лиги Наций в Женеве стал инструментом этой политики[177].

Еще хуже было то, что вся эта стратегия была основана на монетаристском представлении об экономическом благополучии, в результате чего деньги и возвращение к модифицированной версии золотого стандарта стали международным приоритетом для Лиги. Когда в конце 1920-х гг. в Европе наступил экономический спад, Лига столкнулась с конфликтом интересов. Французы предлагали федеральный союз; британцы и немцы сопротивлялись этой идее, поскольку она подразумевала европеизацию Лиги – отрыв от США и отказ от свободной торговли. Неспособность Лиги дать эффективный ответ на кризис в европейской банковской системе и новый виток протекционизма заставили ее членов отдать лидерство США. Однако на Всемирной экономической конференции 1933 г., проходившей в Лондоне и посвященной стабилизации курсов валют и поддержке международной торговли, американская политика, в первую очередь решение нового президента Франклина Рузвельта о конфискации золота и его обмене на бумажные деньги, привела к провалу собрания и положила конец международному экономическому сотрудничеству на целое десятилетие. Интернационализм потерпел поражение, и национальное государство стало основным полем для политики[178].

Члены Секретариата с самого начала считали, что им очень важно стоять над политикой: подлинный интернационализм для них означал беспристрастный сбор данных, а не соглашательство с политическими деятелями. Они гордились своей способностью подняться выше национальных интересов и своей ролью в создании и развитии важнейшего гаранта будущего мира – «интернационального духа»[179]. Несмотря на то что их инициативы подтверждали административную виртуозность, они рождались отнюдь не в идеологически нейтральной зоне. Предложения Лиги по стабилизации валюты писались, как официально отмечало британское Министерство иностранных дел, с целью предотвратить ситуацию, когда такие страны, как, например, Австрия и Венгрия, «опустят руки и уйдут к большевикам»[180]. Теми же опасениями подстегивались и меры по расселению тысяч беженцев в Греции в 1920-х гг. И строя новые деревни, и учреждая независимые центральные банки, Лига активно вмешивалась во внутренние дела государств-участников – такова была цена за помощь. Что касается подхода Лиги к вопросам здравоохранения и санитарных норм, он был выраженно патерналистским. Работа Томаса на посту главы ВОЗ была наиболее идеологически противоречивой с точки зрения соблюдения прав рабочих, так как подразумевала лавирование между интересами враждебно настроенных капиталистов на правом фланге и революционных социалистов на левом.

Тем не менее интернационализм в период между двумя войнами проявил неожиданную живучесть. К концу 1930-х гг. больше половины бюджета Лиги выделялось на деятельность ее так называемых технических служб. Каждый сентябрь толпы делегатов собирались в Женеве на ежегодную Ассамблею – точно так же, как после Второй мировой войны на Манхэттене, – но когда они разъезжались, вся работа ложилась на плечи международного Секретариата, созданного Драммондом. И хотя его лидеры являлись преимущественно профессиональными чиновниками, получившими бесценный опыт при координировании политики во время Первой мировой войны, они были на удивление молоды: Солтеру на момент назначения исполнилось 39, Монне – только 31. В результате их карьеры в международной деятельности не закончились после Второй мировой войны, а продолжились далее в ООН: Солтер помогал руководить ее деятельностью в послевоенной Европе; друг Монне поляк Людвик Райхман основал ЮНИСЕФ; сам Монне также активно участвовал в европейской интеграции. В целом более 200 служащих Секретариата Лиги перешли на работу в ООН, а трое помощников Драммонда, Авеноля и Лестера работали у их преемников в Нью-Йорке.

С учетом вышесказанного внимания заслуживают не провалы Лиги, а ее долгосрочное влияние. Как инструмент мирового лидерства, основанного на моральных принципах и формальном равенстве суверенных государств, она провозглашала начало нового интернационалистского руководства, борясь с наследством Священного Союза и Концерта Европы, и обещала демократизацию и социальную трансформацию через экспертный подход. Фактически Лига стала первой организацией, совместившей демократическую идею сообщества наций с реальностью – гегемонией великих держав. Об этом свидетельствует, в частности, решительный отказ от возможности строгого режима международного права, который ООН развила еще дальше, объяснявшийся тем, что ее основатели предпочли сохранить политическую независимость стран-участниц, и воплотившийся в мандатной системе. Гибкая и разноплановая, она стала моделью международного правительства, которому суждено было не только пережить Вторую мировую войну, но и продолжать расширяться и укрепляться впоследствии[181].

Глава 6

Битва идеологий

Сегодня мы мыслим в планетарном и даже космическом масштабе.

Карл Шмидт (1939–1941)[182]

Лига Наций являла миру любопытный парадокс: она говорила на языке всеобщего братства, однако существовала в результате военной победы. Подобно старому Европейскому Концерту, в противовес которому она создавалась, Лига стала инструментом триумфального альянса великих держав и способом поддержания их господства – и их ценностей – в Европе в мирное время. И не только она одна. Весной 1919 г., когда в Париже основали Лигу, большевики создали Коммунистический Интернационал, и старый конфликт между Мадзини и Марксом возродился на мировой арене. В 1920-х гг. эти организации соперничали, однако к 1934 г., когда СССР вступил в Лигу, им пришлось объединиться перед лицом общей угрозы, исходившей от самой радикально антиинтернационалистской из всех великих держав, Третьего рейха. Ожесточенно сопротивлявшиеся и Лиге, и большевизму, нацисты являлись экстремальными националистами и считали своим долгом, когда Европа в 1940-х легла к их ногам, озвучить – почти что против воли – собственное мнение о международном порядке. Так появился на свет третий – фашистский – вариант интернационализма.

Либеральный интернационализм

Когда Вудро Вильсон с триумфом проезжал по Италии в январе 1919 г., огромные толпы собирались, чтобы взглянуть на его кортеж, следовавший на мирную конференцию в Париж. Впервые действующий президент Америки посещал Европу. В Генуе Вильсон возложил два венка: один – и это было предсказуемо – к дому, где родился Христофор Колумб, другой – к памятнику одному из самых выдающихся уроженцев этого города, Джузеппе Мадзини, а в своей речи сказал, что многим обязан этому итальянскому радикалу:

По другую сторону океана мы изучали биографию Мадзини с такой гордостью, будто сами были участниками его истории, и я с радостью подтверждаю сейчас, что будущие поколения по обеим сторонам Атлантики унаследовали его дух. Я счастлив, что могу внести свою скромную лепту в дело осуществления идеалов, которым были посвящены его жизнь и работа. С глубоким поклонением и с надеждой на некоторое родство я стою перед этим монументом и от лица всей Америки, равно как и от собственного лица, воздаю должное великому Мадзини[183].

Почти столетием ранее Мадзини утверждал, что распространение принципа национальности объединит народы мира. Вудро Вильсон думал так же и приветствовал создание новых независимых государств, вокруг которых строилась Лига Наций. Однако вслед за Мадзини Вильсон не принимал в расчет этнические проблемы и, как Мадзини, плохо представлял себе, как применять принцип национальности к этнографически многосоставным территориям наподобие Восточной Европы. Только по прошествии времени он осознал, что принцип национального самоопределения, как предсказывали критики, в частности лорд Эктон, еще в XIX в., открывал ящик Пандоры: из-за него возникали многочисленные споры, а этнические меньшинства превращались в политическую проблему.

Темная сторона национализма

«Преувеличенный национализм, из-за которого появляются беженцы и возникают проблемы у стран, принимающих их, частично смягчает развитие интернациональной солидарности», – отмечал автор важного исследования по «проблеме беженцев», проведенного в период между двумя войнами. «Поразительно, что беженцы воспринимают как практическую проблему выбор убежища: отправиться ли в Манилу, Мельбурн или Париж. Не менее поразительно и то, что в сентябре 1915 г., когда началась последняя армянская трагедия, посол Моргентау должен был телеграфировать за шесть тысяч миль, чтобы попросить о помощи, и он ее действительно получил»[184].

Этнические чистки возникли как военная стратегия во время войн на Балканах в 1912–1913 гг. После начала континентальной войны в 1914 г. международный кризис беженцев приобрел международный размах, а дополнительно он углубился после того, как усилились бои в Восточной Европе и Анатолии, спустя некоторое время после зимы 1918 г. Ко времени, когда Вильсон проезжал по Италии, стало ясно, что Европа столкнулась с полномасштабной гуманитарной катастрофой, а институтов, способных с ней справиться, у нее нет. Тем временем мирная конференция в Париже и ее подход к национальной политике только ухудшили ситуацию: восточноевропейские лидеры с новой силой начали отстаивать свои территории, вытесняя с них членов других этнических групп – украинцев, венгров, немцев и евреев, – которых не хотели включать в состав новых государств.

В Париже тема беженцев практически не поднималась, так как дискуссии преимущественно касались основания Лиги, поэтому в Пакте о них не упоминалось. Традиционно забота о них возлагалась на церковь и миссионерские организации. Однако масштаб послевоенной проблемы многократно превосходил возможности подобных организаций, поэтому в феврале 1921 г. российский Комитет Красного Креста обратился к Лиге за помощью на том основании, что она была «единственным наднациональным политическим органом, способным решить проблему, находящуюся за пределами власти исключительно гуманитарных организаций». С точки зрения Лиги существовала – и будет существовать еще 30 лет – надежда, что эти проблемы временные; норвежский путешественник доктор Фритьоф Нансен был назначен верховным комиссаром Лиги по делам русских беженцев. Он получил в свое распоряжение немногочисленный штат и бюджет, зависящий от поступлений из стран – членов Лиги, и ему была поручена координация заботы о беженцах и их расселения. Так родился организованный гуманитарный интернационализм[185].

Первоочередной проблемой, с которой столкнулся Нансен, были русские белоэмигранты, рассыпавшиеся по всему миру. Декабрьским декретом 1921 г. они лишались национальной принадлежности, поэтому нуждались в новом легальном статусе. Решением стал интернационально признанный документ – так называемый Нансеновский паспорт, являвшийся, по сути, первым международным удостоверением личности, которое позволяло его держателю въезжать в страны, требующие предоставления подобного документа, и путешествовать. Неудивительно поэтому, что когда русский казачий офицер Иван Соболев покинул свою часть в китайском Туркестане, прошел через расположение китайской армии и два года пропутешествовал по миру на велосипеде и мотоцикле, то книгу, посвященную этим путешествиям, он назвал «Нансеновский паспорт» – в честь документа, благодаря которому они стали возможны[186].

Появление Нансеновского паспорта стало поразительным свидетельством того, как поднимающий голову национализм и идеологические конфликты привели к укреплению интернационализма. В конце XIX в. господствующей тенденцией был отказ от паспортов. Война 1914–1918 гг. привела к их повторному введению, а в 1920 г. Лига созвала одну из первых технических конференций по вопросу стандартизации паспортов. Импровизация Нансена, таким образом, вписалась в общее переосмысление отношений между мобильностью и безопасностью в современном мире. По мере того как новые национальные государства принимали законы о гражданстве, не распространявшиеся на меньшинства или – в случае с Россией – на политических оппонентов, целые народы были вынуждены скитаться, обладая только временными удостоверениями или свидетельствами о рождении, выданными какой-нибудь развалившейся империей. Нансеновский паспорт предлагал решение этой проблемы; таких паспортов было выдано около 450 тысяч. Тот факт, что удостоверение личности, признаваемое властями национальных государств, выдавалось Лигой, демонстрировал, насколько далеко продвинулась за прошедшие годы идея международного правительства.

В то же время Лига переоценивала свои достижения по облегчению положения беженцев в лагерях и городках из лачуг, где ютились русские, армянские и греческие переселенцы на Балканах. Вместе с благотворительными организациями наподобие Ближневосточного фонда – по дороге к монастырю Кайзариани из Афин до сих пор можно видеть следы одного из лагерей, основанных этим фондом, – Лига создавала и финансировала большие палаточные лагеря и привозила туда врачей, чтобы остановить распространение эпидемий. В 1923 г. Лига помогла греческому правительству получить заем на переселение сотен тысяч беженцев из Малой Азии, а затем создала Комиссию по делам беженцев, которая занялась строительством новых районов и даже небольших городков. Это тоже было в новинку: до 1914 г. гуманитарная помощь относилась к сфере благотворительности. Однако теперь она приобрела такую важность, что стала прерогативой правительств.

Влияние Лиги в подобных ситуациях было огромным, однако проблем становилось еще больше, а фонды постепенно исчерпывались. Чтобы придать группе Нансена законный статус, ее превратили в Службу по делам беженцев при Международной организации труда, тем самым вписав в систему международной бюрократии. Однако правительства отказывались признавать – как откажутся снова после 1945 г., – что беженцы могут стать постоянной проблемой мирового порядка, основанного на принципе национальных государств, и это оказалось препятствием на пути международных акций, предпринимаемых Лигой (а позднее ООН). Служба по делам беженцев финансировалась скудно, а после смерти Нансена в 1930 г. совсем лишилась былого энтузиазма. В память о Нансене при МОТ была создана Нансеновская организация по вопросам беженцев, однако она являлась автономным органом и даже формально не относилась к Лиге. Недовольство Лиги – и ее членов – относительно любых предложений, касающихся постоянного наблюдения за положением беженцев, было очевидно. Нансеновский офис получил годовую субсидию от Лиги вместе с инструкцией свернуть свою деятельность в течение десяти лет.

Тем не менее проблема беженцев, вместо того чтобы исчезнуть, стала еще серьезнее. Международный экономический спад, усилившийся после 1929 г., сделал еще более тяжелым для беженцев поиск работы и полностью исчерпал благотворительные фонды. Членство Советов в Лиге с 1934 г. привело к постоянным попыткам советских делегатов саботировать подобную деятельность, чтобы она не коснулась белоэмигрантов. С началом гражданской войны в Испании в 1936 г. беженцы как со стороны бойцов, так и со стороны торжествующего режима Франко стали самой большой единой группой в Европе периода между двумя войнами. Кроме того, большое количество евреев и левых были либо принудительно высланы из рейха, либо предпочитали бежать, пока имелась такая возможность. Лига создала пост верховного комиссара по делам беженцев из Германии, но затем отказалась давать ему соответствующую поддержку, а межправительственные переговоры о балансе «упорядоченной эмиграции» и «принимающей способности» государств, куда отправлялись беженцы, зашли в тупик. Что еще хуже, прочие восточноевропейские государства увидели в рейхе альтернативный Женеве политический полюс и модель для подражания. Задолго до того как нацистский новый порядок стал реальностью, схемы принудительного массового переселения и широкомасштабных депортаций уже витали в воздухе. Проблемы с беженцами в Европе только начинались.

Права меньшинств

Переоценка достижений международного сообщества наблюдалась и в другой области, тесно связанной с предыдущей, – в области прав этнических меньшинств. Эта проблема поднималась в Париже, где еврейские группы лобби настаивали на том, чтобы великие державы вменили новым государствам Восточной Европы в обязанность дать меньшинствам определенные права. Конечно, чтобы претендовать на успех, подобная политика требовала международного полицейского надзора в какой-либо форме. К февралю 1919 г. британские дипломаты набросали проект закона о правах меньшинств. Эксперт Министерства иностранных дел Джеймс Хидлэм-Морли, заседавший в так называемом Комитете по новым государствам, запросил у руководства разъяснений о том, что подразумевалось под «культурными, лингвистическими и политическими правами» меньшинств: «Я предполагаю, что это означает включение в договоры определенных пунктов, после принятия которых новые государства будут признаны, а если суть этих пунктов не будет соблюдаться, у пострадавших будет право обратиться в Лигу Наций, являющуюся гарантом договора. Не будет ли правильным попросить юридическую секцию написать проекты таких пунктов, чтобы мы точнее представляли себе, под чем подписываемся?»[187]

Поскольку вышеупомянутые права вели к тому, что новая международная организация сможет контролировать действия суверенных государств в сферах, традиционно считавшихся их внутренней юрисдикцией, идея об их соблюдении обещала стать крайне непопулярной. Привыкшие к определенной схеме приложения международного права, великие державы, из стратегических соображений стремившиеся возложить новые юридические обязательства на Восточную Европу, настаивали на том, чтобы на них подобные обязательства не распространялись. Фактически, несмотря на протесты, со временем только усиливавшиеся, что никакие права меньшинств не будут соблюдаться, пока не станут всеобщими, не было никаких шансов, что Британия или Франция согласятся подчиниться общим правилам. Здесь, как и в других областях, Лига проявляла поразительное цивилизационное высокомерие либерализма XIX в., принимая иерархическую схему устройства мира как должное. Для британских, американских и французских делегатов было очевидно, что зрелость их политических институтов и мудрость их политических элит устраняла всякую нужду в подобных мерах. Так же очевидно, по их мнению, было и то, что новым государствам Центральной и Восточной Европы недоставало этой зрелости, чтобы объединить свои разобщенные народы без определенного наблюдения и помощи извне. Когда из Польши начали поступать тревожные новости о насилии над евреями, инициированном польскими националистами весной 1919 г., они только укрепились в своих убеждениях.

Хидлэм-Морли считал, что у данных юридических инноваций имелось по меньшей мере два потенциально подрывных аспекта. Первый был самым существенным: права для кого и какие именно? В Чехословакии, например, отмечал он, следовало различать германцев из западной Богемии, которые жили там «всегда», от чехов, которые переехали, скажем, в Вену, относительно недавно. («Безусловно, когда люди одной национальности по личным причинам предпочитают переселиться в иностранный город, они не могут претендовать на какое-либо исключительное отношение».) Поэтому отнюдь не все этнические меньшинства в равной мере заслуживали наделения определенными культурными и национальными правами – например, правом использовать родной язык в общественной сфере, а не только дома, обеспечивать его преподавание в школах и использование в прессе и, если идти дальше, сохранять набор собственных культурных традиций.

Второй вопрос относился к процедуре: какой статус должен быть у этих прав, кто может их предоставлять и гарантировать, что они будут соблюдаться? Ведь без таких гарантий они утрачивают всякий смысл. В Париже произошло следующее: начали подписываться сепаратные договоры между великими державами и государствами Восточной Европы, подтверждавшие международное признание и гарантировавшие жителям не только равенство перед законом и свободу вероисповедания, но также право использовать родной язык и получать государственное и частное образование. Первый такой договор, подписанный с Польшей, включал в себя право апеллировать к Совету Лиги; за ним вскоре последовали и договоры с другими государствами. Голоса дипломатов из этих небольших стран, утверждавших, что подобные гарантии сделают мировое правление гораздо боле сложным и создадут государства внутри государств, пропадали втуне.

По очевидной причине двойных стандартов режим соблюдения прав меньшинств стал огромным шагом вперед по сравнению с предыдущими международными инициативами в деле вторжения во внутренние дела государств и возможности диктовать им свою волю. Проблема заключалась в том, что он создавал условия, практически гарантированно отчуждавшие друг от друга все заинтересованные стороны. Нации, обвиненные в отступлении от него, выпадали из поля международного содействия. В то же время Лига почти не предпринимала мер в ответ на жалобы. Она отказывалась рассматривать индивидуальные обращения, а все обвинения изучала с такой дотошностью, что очень мало из них попадало на рассмотрение в Совет. В результате у представителей меньшинств и тех, кто их поддерживал, возникло чувство разочарования; они организовали новую группу лобби, Европейский конгресс национальностей, однако их попытки улучшить действующую процедуру почти не принесли успеха.

Более того, самым крупным единым меньшинством в Европе периода между двумя войнами являлись этнические немцы. Оказавшиеся в результате поражения Германии и Австро-Венгрии по чужие стороны новых границ, миллионы немцев превратились в граждан Польши, Чехословакии и Югославии. Ассимиляция у них происходила медленнее, чем представляли дипломаты в Париже, и многие из них были вынуждены покидать собственные дома. Печально прославилась своими усилиями вытеснить немецких фермеров с их земель Польша; только в Эстонии предпринимались серьезные меры по включению меньшинств в национальную жизнь. Однако поскольку две главных ревизионистских державы – Германия и Венгрия – оказывали поддержку своим соотечественникам в рамках мирной дипломатии, защита меньшинств оказалась связана с большим количеством жалоб на несправедливость Версальского соглашения. А из-за этого Польша, Румыния, Чехословакия и другие страны упрямились еще больше. Поскольку Британия и Франция нуждались в сильных союзниках в Восточной Европе, опасаясь угрозы со стороны одновременно Германии и большевистского СССР, они смотрели сквозь пальцы на происходившие в союзнических государствах отступления от режима соблюдения прав меньшинств, под которым те подписались. С течением времени и ростом угрозы со стороны Германии давление на «новые государства» прекратилось вообще. Еще до того как Гитлер пришел к власти в 1933 г., большинство народов Европы перестало возлагать особые надежды на Лигу как гаранта прав меньшинств. Как и в случае с беженцами, Лига обещала этническим меньшинствам больше, чем могла дать за тот короткий период, в который вообще пользовалась каким-либо авторитетом.

Иерархия и раса

Мессианская риторика Вильсона впечатлила не только миллионы жителей Европы. Интеллектуалы в Каире, Бомбее и Пекине также высоко оценили его приверженность правам «маленьких наций». В тот «вильсоновский момент» они не могли поверить, что речь шла только о предполагаемой независимости народов Европы. 1919 г. стал для них горьким разочарованием: когда Британия подавила восстания в Пенджабе, Афганистане и Египте, из Америки донеслись лишь слабые возражения, так что звезда Вильсона быстро померкла, а Мао Цзэдун, Джавахарлал Неру и Хо Ши Мин, как и многие другие активисты национального движения в разных странах мира, перешли на левый фланг в результате возвращения империи[188].

В феврале того же года в Париже, в отеле на бульваре Капуцинов, состоялся первый Панафриканский конгресс, в котором участвовали делегаты как из Африки, так и из Британии и США. Их достаточно скромные требования включали привлечение Лиги Наций к надзору за соблюдением прав коренных жителей, программу постепенного перехода на самоуправление, равные права для «цивилизованных негров» и развитие публичного образования в Африке. Великие державы эти требования полностью проигнорировали. Социолога У. Э. Б. Дюбуа, предлагавшего создать новое центральноафриканское государство под контролем коренных жителей, постаралась оттеснить американская делегация, гораздо больше симпатизировавшая британцам вкупе с южноафриканцем Смэтсом, которые настаивали на продолжении, а еще точнее – расширении контроля белых на континенте[189].

Но очевиднее всего отношение Запада сказалось на печальной судьбе японцев, внесших в 1919 г. предложение о расовом равенстве. В отличие от африканцев, присутствие в Париже японцев имело важное символическое значение: это была единственная неевропейская, нехристианская страна, признанная влиятельной державой, – подтверждение такого признания являлось основной целью японской дипломатии[190]. Тем не менее многие англоговорящие делегаты проявляли антиазиатские настроения. Принятый в Канаде в 1910 г. Акт об иммиграции запрещал въезд иммигрантам, «принадлежащим к любой расе, признанной не соответствующей климату и определенным требованиям» страны. В Новой Зеландии политики призывали предупредить наводнение страны «азиатскими варварами». Резче всего антиазиатские настроения проявлялись в Австралии, где политика следовала примеру Южной Африки: там использовались языковые тесты для недопущения в страну небелых иммигрантов. В подобных расовых предубеждениях коренились и представления Смэтса об Англо-Американской лиге. В США калифорнийская пресса начала антияпонскую кампанию, там возникла Лига за исключение Азии, а в 1913 г. был принят Калифорнийский акт об отчуждении земель, направленный против японских иммигрантов и ограничивающий их права на собственность.

Когда японская делегация выезжала из Токио в Париж, японцы, что вполне простительно, не представляли, насколько Америка и Британия вообще заинтересованы в учреждении Лиги, поэтому дали своим делегатам только самые общие инструкции: обеспечить «приемлемые гарантии против ущерба Японии… от расовых предрассудков». В результате свою политику делегатам пришлось продумывать уже на месте, в Париже. В феврале они предложили «обеспечить равенство наций», являвшихся членами Лиги, гарантировав равное отношение ко всем национальностям. В то время всем было ясно, что речь шла не о всеобщем расовом равноправии – то был способ привлечь внимание к дискриминационной и унизительной иммиграционной политике, с которой японцы сталкивались в Тихоокеанском регионе. Все, кроме австралийцев (которых негласно поддерживали представители Южной Африки), согласились, чтобы в Пакт Лиги была включена статья о поддержке принципа расового равноправия, и когда японцы представили проект такой статьи, большинство проголосовало за нее. Однако ратификацию блокировал президент Вильсон, председательствовавший на сессии, который решил, что в отсутствие единогласного решения статью принимать нельзя. По всей очевидности, он просто боялся затрагивать столь тонкий вопрос, способный сказаться на внутренних и внешних делах многих стран. Японцев же больше всего расстроил даже не дипломатический провал, а тот факт, что их инициативу восприняли как предложение о «расовом равноправии», – меньше всего им хотелось, чтобы их ассоциировали с отстающими нациями мира. Утешило японских делегатов разве что упоминание Вильсона о передаче им китайской провинции Шаньдун, на которую ранее претендовала Германия. К полному смятению китайцев, Вильсон успешно сторговался с Японией, нарушив собственный же принцип самоопределения. Судя по всему, распространение империализма он счел меньшей из бед, по сравнению с признанием расового равенства[191].

Мандатная система

Инициатива японцев родилась не на пустом месте. После 1918 г. западные политические обозреватели все чаще касались вопросов «цветной волны» – всемирного «пробуждения расового сознания». Страх перед азиатами привел к всплеску расовых беспорядков в США, а более общая обеспокоенность смешением рас – к введению в университетах новой дисциплины «Международные отношения», которая в своем раннем варианте затрагивала, в первую очередь, вопросы преодоления расовых разногласий в период ослабления империи. Престижный журнал Foreign Affairs («Международные дела»), ныне являющийся, пожалуй, основным форумом для обсуждения международных отношений, был основан под названием Journal of Race Development («Журнал расового развития») в 1910 г., за год до Всемирного расового конгресса в Лондоне, затем превратился в Journal of International Relations («Журнал международных отношений») (в 1919 г.) и только потом получил свое нынешнее название[192].

Британцы – с обширными колониями, которые необходимо было защищать, и оборонным бюджетом, постоянно вызывавшим бурные споры, – были еще сильнее обеспокоены будущим. Восстановленное с подачи Дюбуа в Париже в 1919 г. Панафриканское движение вступало в свою наиболее активную стадию, созывая конгрессы, в которых участвовали такие выдающиеся личности как, в частности, Г. Уэллс. На следующий год Маркус Гарви и его Всемирная ассоциация за улучшение положения негров, связав положение чернокожего населения в США и рост колониализма в Африке, провели широко освещавшуюся в прессе конференцию (она прошла в Нью-Йорке, в Мэдисон-сквер-гарден) и издали Декларацию прав негритянского населения мира. Встревоженные мощными националистскими движениями в Египте и Индии, «пробуждением расового сознания» и возрастающей организационной активностью «агитаторов», пользующихся доверчивостью народа, а также обеспокоенные тем, как эксплуатировали эту ситуацию большевики, британские колониальные власти ожидали усиления новых угроз, в частности панафриканизма, панарабизма и панислама. «Азия спит и видит сны о пробуждении», – писал британский колониальный комиссар капитан Дж. Э. Т. Филипс (позднее его вынудили покинуть службу из-за прямой критики в адрес колониального правления). «Африка тревожно ворочается во сне. Какие ситуации в мире мы позволим ей осознать сквозь этот сон?»[193]

В мире, где сохранение стандартов цивилизации путем западного контроля казалось наиболее важным, чем когда-либо, не существовало тем не менее политических моделей, которые легко было бы применить: простое расширение колониального правления по образцу XIX в. было неприемлемо для европейского и американского общественного мнения; с другой стороны, дать народам колоний свободу было так же преждевременно. В этой ситуации мандатная система – вмешательство Лиги в переоценку отношений Европы с колониальным миром – продемонстрировала свое подлинное значение. Она брала за основу старый стандарт идей цивилизации и приспосабливала его к условиям мира, существующего в рамках парадигмы Мадзини о сообществе наций. Она расширяла имперский контроль, но в менее открытой форме. Мандатная система наглядно показала, до какой степени Лига Наций оставалась частью мироустройства, принимавшего ценности империализма как данность.

Идея о том, что нецивилизованным народам пойдет на пользу интернационализированный режим в рамках имперского порядка, восходила отчасти к рассуждениям радикального британского журналиста Э. Дж. Хобсона, который после окончания Англо-бурской войны настаивал на международном надзоре над африканскими народами, базирующемся на «высших стандартах морали и представлениях о благополучии человечества как органичного единства». Утверждая, что войну спровоцировали капиталисты в поисках новых прибыльных ресурсов, он постулировал три основных условия для «мудрого империализма»:

Подобное взаимодействие с правительством низшей расы должно вестись в первую очередь с целью сохранения безопасности и прогресса цивилизации в мире, а не в интересах вмешивающейся нации. Подобное вмешательство должно совершаться ради улучшения и возвышения характера народа, оказывающегося под контролем. Наконец, оценка двух предыдущих условий не должна зависеть от мнения или желания вмешивающейся нации, ее должна проводить организация, представляющая все цивилизованное человечество[194].

Оценка со стороны независимой и репрезентативной международной организации, таким образом, являлась в концепции Хобсона ключевым условием, оправдывающим колониальное правление. Интернационализм не был антитезисом империализма, но он придавал ему цивилизованность. В своих работах этот горячий последователь традиций Кобдена (Хобсон даже написал биографию своего героя под названием «Интернациональный человек») отходил от свойственного Кобдену антиимпериализма; его труды свидетельствовали о том, насколько расширение империй считалось приемлемым на стыке веков даже для большинства европейских левых, если оно происходило якобы с бескорыстными намерениями и высокими целями. В хобсоновской версии Кобдена надзор за «низшими расами» становился одной из основных задач международного правительства и направлением, которое помогало формировать политику Лиги; он продолжился в XX в. в форме опеки ООН, а затем воплотился в идее международной «ответственности за защиту».

Война тем не менее заставила Хобсона усомниться в своей правоте. Сторонник идеи Лиги Наций, он опасался, что исключение неевропейского мира приведет к международной версии кооперативного империализма, «который в длительной перспективе не менее опасен для мира во всем мире, чем национальный антагонизм прошлого, поскольку является выражением общих амбиций и стремлений группы влиятельных белых наций, замаскированной под мировое правительство». Однако альтернативы не было: для Хобсона, как для большинства либеральных и прогрессивных мыслителей той эпохи (к которым относился и У. Э. Б. Дюбуа), участие в цивилизованной жизни требовало национального сознания, а никаких признаков такого сознания у африканцев он не наблюдал. Колониальные народы являлись, по его мнению, детьми, которых следовало воспитать в духе доверия к цивилизации в целом[195].

Интернационализация подобного рода породила терминологию, которую имперские политики использовали для признания открытого сопротивления Британии любым будущим аннексиям территорий. Аннексии, писала газета «Гардиан» в 1917 г., были постыдным деянием, поскольку «народами нельзя бросаться без учета их воли, словно они чья-то собственность». В мае того же года в Парламенте премьер-министр Ллойд Джордж заявил, что Британия не стремится ни к каким аннексиям, а судьбу Африки передает в руки мирной конференции. Лейбористская партия высказывалась еще более прямо: она призывала к созданию нового наднационального органа для управления всеми африканскими колониями, а также арабскими провинциями в Оттоманской империи. Если борьба за ресурсы вела к войне, то создание международной экономической организации для наблюдения за этими ресурсами должно было способствовать миру[196].

Первая мировая война опровергла эти ожидания – драка за Африку не только не прекратилась, а, наоборот, расширилась, охватив также Ближний Восток, поделенный на британскую и французскую зоны влияния по соглашению Сайкса-Пико. Уайтхолл одновременно обсуждал возникновение «независимого арабского государства или конфедерации арабских государств… под руководством арабского главы». Т. Э. Лоренс и Гертруда Белл поддерживали арабское национальное движение. Англо-французская декларация по Ближнему Востоку, вышедшая сразу после войны, провозглашала «полное и решительное освобождение народов, долгое время находившихся под властью турок, и учреждение национальных правительств и администраций, наделенных властью по инициативе и в соответствии со свободным выбором коренного населения». Однако эти слова имели отнюдь не то значение, которое можно было в них усмотреть, – что народы в стратегически жизненно важных регионах получат право самим решать собственную судьбу. Имперские стратегические нужды по-прежнему ставились во главу угла. В связи с этим вставал вопрос: существует ли способ склонить арабских националистов на сторону Британии и сохранить над ними контроль? Главный британский представитель в Месопотамии Арнольд Вильсон считал, что не существует. Он говорил, что «невозможно в наши дни создать новое суверенное исламское государство дипломатическими или административными средствами»[197]. Другие высказывались более резко, считая попытки Лиги поиском квадратуры круга. «С точки зрения интересов Британии, – записал в протоколе собрания Марк Сайкс вслед за Робертом Сесилом в октябре 1917 г., – желательно, по моему мнению… никоим образом не показывая стремления аннексировать Палестину или установить над ней протекторат, так строить нашу политику там, чтобы, когда настанет время выбирать страну для получения мандата на контроль, по общему мнению и желанию населения мы стали первыми в списке кандидатур». Или, как писал Уинстон Черчилль, «больше не должно было быть аннексий, а основные державы получали мандаты, предоставлявшие им необходимое оправдание для дальнейшего контроля»[198].

Оставалось еще договориться с американцами. Вудро Вильсон высказывался против аннексий, хотя конкретных альтернатив не предлагал. Его советник Джордж Бир выдвинул предложение о международном надзоре за Африкой, а в проекте пакта, предложенного США, Лига описывалась как «обладатель суверенного права распоряжаться» подмандатными территориями. Сам Бир считал, что такое соглашение было всего лишь развитием идей Берлинской конференции по делам Африки 1885 г., и говорил, что основная инновация заключалась в предоставлении Лиге «беспрецедентного права вмешательства». Однако европейским колониальным державам это предложение показалось опасно радикальным. Французы в особенности настаивали «на простых и открытых аннексиях», чтобы Франция могла «беспрепятственно продолжать свое дело распространения цивилизации на тропическую Африку»[199].

Зажатые с обеих сторон американцами, требовавшими отказа от имперского прошлого, и французами доминионами, стремящимися к расширению колоний, британцы нашли компромисс.

Следовало учредить три класса мандатов, в зависимости от цивилизационных способностей населения стран, на которые они распространялись. Мандаты класса А (на Ближнем Востоке) допускали «возможное признание» независимости; мандаты классов В и С выдавались для управления территориями предположительно примитивных племен в Африке и Тихоокеанском регионе – они так и оставались колониями, только под другим названием. Такое решение устраивало всех, кроме разве что населения подмандатных территорий. Французы и доминионы успокаивали себя мыслью, что не было «никакой разницы между колонией и подмандатной территорией». Вильсон оставался при своем принципе международного надзора; он получил разрешение на создание новой Постоянной мандатной комиссии для наблюдения за обладателями мандатов от лица Лиги, перед которой они ежегодно отчитывались[200].

Какими же полномочиями располагала в действительности Мандатная комиссия Лиги? Справедливо будет отметить, что члены комиссии были готовы отодвинуть интересы собственных стран на задний план. Их основным критерием оценки было международное общественное мнение, и в 1922 г., когда правительство Южной Африки использовало воздушные силы для подавления восстания в Юго-Западной Африке, они вмешались в ситуацию, заставив Смэтса отказаться от надежд на аннексию территорий. В каком-то смысле, утвердив принцип международного надзора и добившись к нему уважения, комиссия проторила путь для послевоенной деколонизации. Однако, оглядываясь назад, стоит задуматься о том, как долго колонии могли бы оставаться под имперским или мандатным правлением, если бы не разразилась Вторая мировая война, а к ней не добавился американский антиколониализм (точнее, страх Америки перед большевизмом). Многие считали, что Постоянная мандатная комиссия просто узаконила существующее колониальное правление. Сам Неру без всяких колебаний в 1942 г. писал, что «если говорить о Лиге, то она только и ждет, когда великие державы утвердят свое доминирующее положение в империях»[201].

Сколько бы либералы ни торжествовали по поводу создания Мандатной комиссии, она определенно не удовлетворяла население подмандатных территорий. Жители Самоа, например, где имелась собственная отлично организованная политическая структура, считали, что к их жалобам на правление Новой Зеландии никто не прислушивается. Никого не волновало и недовольство жителей Папуа австралийским правлением. Французский мандат в Сирии – кстати, мандат класса А – вряд ли можно было назвать образцом цивилизованного правления: только после бомбардировки центра Дамаска французам удалось усмирить национальное восстание в 1925 г. Получалось, что всего за десятилетие до Герники, разрушение которой в ходе испанской гражданской войны вызвало волну международного осуждения и гнева, французские танки, пушки и самолеты сровняли с землей старинный квартал в сирийской столице. Количество жертв многократно превзошло Гернику, однако практически никакой международной реакции не последовало, а Постоянная мандатная комиссия просто предложила французам объясниться на внеочередной сессии[202].

Точно так же не отчитывающиеся ни перед кем британцы охотно применяли военно-воздушные силы. Сам Черчилль поощрял не только бомбардировки с воздуха, но и использование иприта против «нецивилизованных племен» в Индии и Месопотамии. Газовые атаки предотвратили только транспортные и производственные задержки, после чего серия международных конференций по запрету химического оружия заставила его отказаться от своих планов. Однако силы, обозначавшиеся эвфемизмом «воздушный контроль», оставались основным способом сдерживания на Ближнем Востоке. Националистское восстание в Ираке в 1920 г. стоило жизни почти тысяче британцев; жертв со стороны арабского населения было в несколько раз больше. Единственное, что можно сказать в пользу действий Постоянной мандатной комиссии в Ираке, это то, что в 1932 г. страна получила независимость (без рассмотрения дела в Женеве, как следовало бы сделать), поскольку британцы сочли, что управлять новым независимым государством будет даже проще, чем подмандатной территорией[203].

Мандатная система была, безусловно, слишком слабой, чтобы выстоять перед фашистским натиском. В 1935 г., когда итальянские войска вторглись в Эфиопию, Муссолини отверг все предложения о перемирии или узаконивании контроля Италии через принцип надзора Лиги; вместо этого он потребовал просто прямого управления. Фашизм в этом смысле олицетворял собой возвращение к более жестокой и менее интернационализированной модели колониального порядка. Тем не менее даже для некоторых нацистов ценность узаконенного колониального контроля через Лигу выглядела привлекательно. Здесь можно вспомнить и другие свидетельства «гибкости» мандатного принципа. Когда эксперты по делам евреев в Министерстве иностранных дел Третьего рейха составили летом 1940 г. план по превращению острова Мадагаскар в резервацию для польских евреев, они решили, что эта территория должна стать мандатом Лиги, которая теперь представляла интересы немцев, а не британцев. Судя по всему, на несколько секунд перед глазами амбициозного нацистского чиновника, помнившего о том, что Франция пала и Европа легла к ногам Германии, промелькнула перспектива того, как Лига Наций превращается в инструмент фашистского правления. Насколько далеко он забегал в своих фантазиях, было в действительности вопросом перспективы: то, что казалось смехотворным с точки зрения Лондона или Парижа, претендовавших на существование в другой, более возвышенной реальности, выглядело – как мы можем судить из военной переписки индийских и других националистов – относительно незначительным для Африки и Азии, обеспокоенных не столько национальностью их имперских хозяев, сколько беспощадным фактом европейского колониального правления как такового[204].

Даже в 1920-х гг. тем не менее наблюдались признаки сопротивления и попытки координировать международную антиколониальную деятельность против либеральных империй, напоминавшие борьбу, которая разворачивалась в Европе до 1848 г. против империй Священного Союза. Гнев, вызванный французской бомбардировкой Дамаска, привел к формированию Комитета против жестокости в Сирии, а ширившееся разочарование колониальной политикой Лиги в Сирии – к созыву Конгресса угнетенных народов, который состоялся в Брюсселе в феврале 1927 г.; незаслуженно забытый, он являлся предшественником гораздо более известной Бандунгской конференции, прошедшей тридцатью годами позднее. Среди делегатов были представители Индийского национального конгресса, впервые участвовавшего в международном съезде, а также более чем десяти других азиатских и африканских стран. Несколько месяцев спустя Лигу за борьбу с империализмом возглавил Джавахарлал Неру, представитель ИНК, разительно отличавшийся от британского ставленника, выступавшего от имени Индии в Женеве. Симпатизировавший оппозиции журналист после конгресса 1927 г. усомнился в том, что «Лига – это действительно Лига Наций»[205].

За этим коротким всплеском антиколониального сотрудничества стоял уникальный организатор, блестящий агент Коминтерна Вилли Мюнценберг, а за ним, конечно, СССР. Брюссельскую конференцию инициировал, по сути, Коммунистический Интернационал, как и Лигу за борьбу с империализмом. Сам Неру через несколько месяцев посетил Москву и хотя не стал после этого коммунистом (позднее он говорил, что этот визит скорее предотвратил его переход к коммунизму), но проникся глубоким уважением к позиции Советов в борьбе против империализма. Лига за борьбу с империализмом не была – и не могла быть – серьезным противовесом женевской мандатной системе, особенно после 1929 г., когда ее некоммунистические представители подверглись атаке со стороны самого Коминтерна. Однако она имела определенное историческое значение, поскольку возникла на стыке двух течений: если смотреть в будущее, она отражала альянсы и связи, складывавшиеся в среде колониальных активистов, которые впоследствии привели к их доминированию в ООН в 1960–1970-х гг.; если же оглянуться в прошлое, она олицетворяла закат некогда революционного и амбициозного Коммунистического Интернационала, организации, возникшей одновременно с Лигой Наций и в какой-то момент соперничавшей с ней[206].

Коммунистический интернационализм

Британский писатель и журналист Артур Рэнсом, проведший значительную часть Первой мировой войны в России, в марте 1919 г. благодаря знакомому из большевистской среды получил возможность попасть на собрание, происходившее в старом здании суда в Кремле. Пройдя между двумя красноармейцами, охранявшими двери, Рэнсом оказался в просторном помещении, стены и даже полы которого были полностью красными. Транспаранты на разных языках гласили: «Да здравствует Третий Интернационал». Он был поражен, увидев Троцкого в кожаном плаще, брюках-галифе, гетрах и меховой шапке с красной звездой, – Рэнсому Троцкий запомнился как один из наиболее яростных европейских антимилитаристов. За покрытым красной скатертью столом на помосте в конце зала сидел Ленин, «с удивительной легкостью заговаривавший, при необходимости, практически на любом европейском языке»; делегаты от большинства европейских социалистических движений расположились рядами перед помостом[207].

Рэнсом понял, что оказался на первом Конгрессе Третьего Интернационала. Со времен участия Маркса в Первом Интернационале (Международном союзе трудящихся) 1864 г. социалисты марксистского толка старательно проводили собственную линию[208]. В 1889 г., через шесть лет после смерти Маркса, был основан Второй Интернационал. Тогда Социалистическая и Рабочая партии впервые стали реальной парламентской силой: они объявили 1 мая международным праздником, создали международное бюро в Брюсселе в 1900 г. и возглавили кампанию за восьмичасовой рабочий день. Второй Интернационал создавался с целью распространения социалистических, в особенности марксистских, идей по всей Европе, что ему отлично удалось. Однако, когда в 1914 г. началась война, его интернационалистским притязаниям наступил конец: рабочие отправились воевать на стороне своих государств. Призрак бывшего Интернационала, базировавшийся в швейцарском Берне, кое-как протянул до конца войны – в попытках оживить его Ленин и созвал московский съезд.

Основанный в разгар Гражданской войны в России с целью утвердить лидерство над европейскими социалистическими движениями, Третий Интернационал полностью подчинялся большевикам. В теории он должен был стать наднациональной организацией, которой будут подчиняться все национальные коммунистические партии[209]. На самом деле его члены должны были присягнуть на верность программе из 21 пункта, составленной Лениным («Условия приема в Коммунистический Интернационал). От них требовалось отказаться от «реформистского» социализма, подчинить парламентскую деятельность нуждам революции, основываться на принципах демократического централизма и признать власть так называемого Коминтерна. По сути, согласие означало, что они признают лидерство российской Коммунистической партии. Всегда стремившийся к централизации, Ленин хотел избежать превращения новой организации в «обломки Второго Интернационала». Несмотря на такие бескомпромиссные заявления, вплоть до начала 1923 г. продолжались тяжелые переговоры по объединению Второго и Третьего Интернационалов, однако после того, как в Италии к власти пришли фашисты, переговоры прекратились, и европейское левое крыло осталось раздробленным[210].

Для Ленина главными врагами были не предатели Второго Интернационала, а силы капитализма и те, кто поддерживал их. Выражаясь словами из пункта 6 его программы,

каждая партия, желающая принадлежать к Третьему Интернационалу, обязана разоблачать не только откровенный социал-патриотизм, но и фальшь и лицемерие социал-пацифизма: систематически доказывать рабочим, что без революционного низвержения капитализма никакие международные третейские суды, никакие договоры об уменьшении вооружений, никакая «демократическая» реорганизация Лиги народов не спасут человечество от новых империалистических войн.

Таким образом, революция становилась наследием трудового интернационализма XIX в., а Лига Наций разоблачалась как «священный союз капиталистов», созданный с целью подавления рабочей революции»[211].

Интернационализм Ленина и интернационализм Вильсона конкурировали с самого начала: каждый из основоположников признавал новаторское течение в международных делах, возглавляемое соперником. Конкуренция началась со своего рода братского соперничества. Разоблачение Лениным секретной дипломатии подтолкнуло Вильсона к написанию его «Четырнадцати пунктов», с поддержкой «открытых мирных пактов» и явным призывом к русским вступить в «сообщество наций, управляемых их собственными решениями». В 1918 г. Вильсон все еще надеялся убедить «народы России» в своих добрых намерениях. Однако начало Гражданской войны, союзническая интервенция и распространение радикализма не только в Европе, но и в США в 1919 г. значительно отдалили стороны друг от друга. Большевизм превратился в каком-то смысле в первопричину существования Лиги. В марте 1919 г. Вильсон доверительно сообщил Ллойду Джорджу, что «если мы хотим предложить Европе альтернативу большевизму, нам надо превратить Лигу Наций в организацию, которая сможет защищать соседей и наказывать хищников». Когда Лига была основана, Россию не пригласили в нее вступить, а официальная позиция Америки гласила, что дипломатическое признание большевистского режима не представляется возможным.

Коминтерн поэтому был основан не только с целью воспользоваться «гигантскими темпами мировой революции», но также для защиты этой революции от поражения перед «союзом капиталистических государств, сплотившихся… под лицемерной вывеской Лиги Наций». Членство в нем являлось способом подтвердить верность российским большевикам, объявившим себя лидерами «новой эры в истории». Тем не менее у него имелось и более глобальное значение. Будучи решительно настроенным антиэволюционным марксистом, Ленин проявлял больше внимание – и не упускал случая заявить об этом публично – к тому факту, что революция началась в России, но теперь крайне важно обеспечить ее распространение по всему земному шару. Если наступление социалистического общества неизбежно, то оно должно осуществиться путем революции. Таким образом, второй целью Коминтерна была поддержка революционных сил за рубежом. Как и Ленин, большинство лидеров большевистской партии много путешествовали, жили за границей и знали иностранные языки; Коминтерном они управляли как инструментом для упрочения международных связей и отношений, сложившихся у них ранее, в довоенные годы[212].

Иными словами, большевики воспринимали провал Второго Интернационала как победу с более широкой международной перспективы. Война, по их мнению, стала катализатором долгожданной всемирной революции. Известный большевик Николай Бухарин рассуждал о «противоречиях в капиталистическом устройстве», которые привели к «гигантскому взрыву». Империалистическая система пребывала в коллапсе. Только пролетариат мог спасти человечество: «Он должен положить конец правлению капитала, упразднить войны, отменить границы между государствами, превратить весь мир в единое общество, воплотить в реальность принципы братства и свободы народов». Основным препятствием к этому являлся собственно мировой капитал, мобилизовавшийся под лозунгом Лиги Наций, «источающий потоки пацифистских речей». Западные рассуждения о мире – сплошная фикция, утверждал другой русский делегат. Британия и Америка рассуждают о «демократической внешней политике», однако остаются такими же империалистами. «Альзас и Лотарингию передали Франции, не спрашивая население; Ирландия, Египет, Индия лишены права на национальное самоопределение; Югославское государство и Чехословацкая Республика учреждены силой оружия». Что же касается Лиги Наций,

если она и будет формально учреждена, то просто сыграет роль Священного Союза капиталистов в борьбе с рабочей революцией. Пропаганда в пользу Лиги Наций – лучший способ внести раздор в революционное сознание рабочего класса. Вместо принципа международного союза революционных рабочих республик она предлагает принцип международной ассоциации мнимых демократий, достигнутых путем классового сотрудничества пролетариата с буржуазией. Лига Наций – обман, которым предатели, действующие в пользу международного капитала, хотят расколоть силы пролетариата[213].

Сам Ленин называл Лигу «смердящим трупом» и «союзом бандитов со всего мира против пролетариата». Казалось, будто борьба Макса и Мадзини 1860-х гг. разворачивалась заново, но в гораздо более серьезном масштабе: в каком-то смысле вся холодная война стала продолжением старой борьбы концепций XIX в. о международном порядке, которые некогда озвучили обедневшие ссыльные в Лондоне, но позднее подхватили самые влиятельные государства мира. Тем не менее на практике дело обстояло по-другому. Коминтерн официально просуществовал более двух десятилетий, но по мере того как большевизм полностью подчинил себе СССР, а перспектива скорейшей мировой революции померкла, официальная позиция советских дипломатов по отношению к Лиге и ее членам стала более терпимой и приобрела даже примирительный тон.

Война большевиков с поляками и патовая ситуация, последовавшая за ней, стали поворотной точкой: Ленину пришлось осознать, что революция в остальной части Европы обречена на провал. Когда британцы в 1920 г. попытались своим посредничеством положить конец русско-польской войне, советский комиссар по иностранным делам приветствовал их инициативу, но воспользовался ею, чтобы лишний раз утвердить позиции нового государства. Он заявил, что Россия не признает вмешательства «группы правительств под названием Лига Наций» и, безусловно, не принимает предложения Лиги выступать в качестве арбитра в международных делах, не касающихся ее членов. «Советское правительство ни при каких условиях не признает за группой держав право брать на себя функцию верховного суда над всеми государствами мира»[214]. Такая относительно примирительная позиция укрепилась двумя годами позднее, когда Россию пригласили принять участие в конференции по международной экономической реконструкции в Женеве. Комиссар по иностранным делам Георгий Чичерин – полиглот, выходец из богатого аристократического рода дипломатов и юристов, – постаравшись забыть о своем заключении в лондонской тюрьме Брикстон, высказался там за сотрудничество и сосуществование «старого социального порядка и нового порядка, рождающегося ныне», а также предложил принять участие в «пересмотре Пакта Лиги Наций с целью превратить ее в настоящую Лигу Народов»[215].

Из его идеи ничего не вышло, но эра непримиримости Советов явно осталась в прошлом. К середине 1920-х гг. капитализм в Европе стабилизировался, однако стало ясно, что Лига не может способствовать подавлению революции. В Индии и Египте глобальная революционная война ослабела: ожидания Коминтерна касательно дальнейшей борьбы за социализм в Персии, Армении, Турции и, прежде всего, в Китае, где поражение в 1927 г. оказалось особенно болезненным, не оправдались, а количество членов партии в этих странах стало быстро сокращаться. Негритянское бюро Коминтерна подстрекало африканцев к восстаниям, но за пределами Южной Африки не было коммунистической партии и революционных движений. Попытки мобилизовать черное население Америки под девизом национального самоопределения в южных штатах потерпели провал. По мере того как принципы Коминтерна утрачивали привлекательность, все больше советских торговых делегаций отправлялось в европейские страны; правительства начали признавать большевиков как легитимную власть в стране. В СССР отвергающая логика большевистского международного права уступила место приспособлению и прагматизму, так что в конце 1925 г. Москва ответила согласием на приглашение Лиги участвовать в планировании всеобщей конференции по разоружению[216].

Это не означало, что Коминтерн отошел на второй план. Наоборот, наследники Ленина активно стремились урвать свой кусок пирога, налаживая дипломатические отношения с европейскими державами, несмотря на то, что поддерживали коммунистические партии и антиколониальные националистические движения по всему миру. В середине 1920-х гг. благодаря мастерству Вилли Мюнценберга антиколониализм оказался в центре деятельности Коминтерна. Брюссельская конференция – Мюнценберг специально выбрал этот город, чтобы разоблачить преступления бельгийцев в Конго, – и Берлинская лига за борьбу с империализмом на время объединили европейских антиимпериалистов, путешественников и колониальных националистов, таких как Неру и Чан Кайши. Однако эти пропагандистские мероприятия, пускай и успешные, не имели под собой прочной основы, так что Сталин и его окружение не восприняли их всерьез[217]. В середине 1920-х гг. Москва уже разочаровалась в перспективе цепочки революций в азиатских странах; большинство жителей Центральной Азии к тому времени уже поняли то, что другим станет ясно позднее, – что безопасность для Москвы дороже революции и что из-за этого баланс сил в Европе всегда будет высшим приоритетом.

То, что приоритеты Сталина лежали не в сфере колониальной политики, стало ясно в начале 1930-х гг., когда с подъемом Гитлера Лига и Кремль сблизились между собой. В сентябре 1934 г. СССР был допущен в Лигу и стал постоянным членом ее Совета. Советский комиссар по иностранным делам Максим Литвинов, главный сторонник сотрудничества с Лигой в Кремле, одобрял это решение и даже сравнивал Лигу и СССР, который, по его мнению, сам являлся своего рода Лигой Наций. Сталин, со своей стороны, не питал иллюзий относительно Лиги, не полагался на принцип «коллективной безопасности» и никогда всерьез не верил в возможность взаимопонимания с капиталистическими державами. Однако на Коминтерн он надеялся еще меньше. Главным для него было найти союзников в Европе, и членство в Лиге стало подтверждением этого желания и готовности играть по западным правилам. Еще до того, как Сталин обезглавил Коминтерн своим террором, тот уже превратился лишь в слабую тень организации, которой должен был стать. На последнем Конгрессе Коминтерна в 1935 г. об антиколониализме речь практически не шла. Одним из наиболее неожиданных фактов, выяснившихся в ходе интервью, которое Сталин в следующем году дал американскому журналисту Рою Говарду, оказалось его полное отрицание любых планов СССР по экспорту мировой революции. То, что глава СССР добровольно коснется этой темы в публичном выступлении, казалось особенно примечательным по сравнению с горячим интернационализмом его предшественника. Это, безусловно, не означало, что Сталин утратил веру в идею революции, однако теперь он связывал ее с предстоящей войной и победой Красной армии[218].

Свой взгляд на международное сотрудничество Сталин ясно выразил в знаменитом интервью Г. Уэллсу. Обычно его вспоминают как пример доверчивости Уэллса, и действительно, британский писатель предстает в нем на удивление наивным. Однако и Сталин в тот раз говорил с неожиданной прямотой. Несмотря на уважение к Рузвельту, он дал ясно понять, что американский Новый курс, задуманный как спасение для капитализма, не был чужд его противоречиям. Идея Уэллса об инженерах и ученых как создателях нового мирового порядка его также не впечатлила.

Инженеры, утверждал Сталин, делают то, что им приказывают; ученые способны приносить не только пользу, но и колоссальный вред. Люди, стремящиеся из всего извлечь выгоду, не могут «перестроить мир». Мир можно изменить только через политическую власть, а единственная сила, способная на это, – народные массы и их представители. В его системе ценностей, ставящей рабочий класс и политическое лидерство СССР в авангард перемен, нигде не фигурировали ни империи, ни антиколониальная борьба[219].

Проблема интернационализма

Хотя нацистскую идеологию зачастую называют иррациональным бредом сумасшедшего вождя, в контексте глобальной истории XX в. и поисках возможностей мирового управления именно она содержала наиболее вескую критику основных постулатов либерального интернационализма. Дело было не только в том, что национал-социалисты не признавали положений мирного договора. Ревизионизм – слишком слабое слово для их возражений: они считали, что их философия представляет собой полностью отличный взгляд на мир, в котором интернационализм Лиги разоблачается как мошенничество, коим и является на самом деле.

Для национал-социализма Лига основывалась на фундаментально неверных принципах. Одним из них была мистификация и идеализация международного права, которое существовало словно в абстрактной реальности, вне зависимости от отношений держав между собой. В реальности Лига, по мнению немцев, попыталась лишь остановить момент, в который либерализм в Британии, Франции и США временно оказался на лидирующих позициях, а затем переписать для всего мира правила по образцу этих стран. Однако, несмотря на все утверждения новой организации о равенстве всех государств, в реальности некоторые из них были «более равными», чем другие. Ведущие державы имели постоянное представительство в Совете, и им не надо было беспокоиться об обязательствах наподобие соблюдения прав меньшинств. Настоящая власть, как утверждал теоретик юриспруденции Карл Шмитт, заключалась в том, чтобы устанавливать правила и решать, когда и к кому их применять. Лига поэтому являлась всего лишь еще одним альянсом, и по мере того как различные философии других государств, в частности фашистской Италии и Третьего рейха, набирали силу, Лига ее теряла – нации переставали обращать внимание на ее правила.

Международное право должно было стать, по их убеждению, гораздо менее веским фактором в международных отношениях. Лига стремилась к «юридификации» международной жизни в попытке создать долговременные законы поведения государств и заморозить территориальный статус-кво, установленный в Версале. В нацистском органицизме, где мировая политика считалась постоянной борьбой за выживание, такое было невозможно. Нельзя рассчитывать, что государства откажутся от роста путем завоеваний, точно так же, как нельзя запретить расти цветку; нельзя ожидать, что страны будут поступать, как им говорят юристы, к чему стремятся сторонники арбитража и новой Постоянной палаты правосудия, поскольку «общей меры справедливости» не существует. Закон, как в Третьем рейхе, должен проистекать из воли народа, выражающейся в политике его правительства[220].

Нацисты унаследовали из старой германской философской школы идею, характерную для консерваторов XIX в. из разных стран, что вместо того, чтобы пытаться подчинить национальные государства интернациональному контролю, лучше сосредоточиться на индивидуальном государстве, воля и автономия которого священны. В экстремальных проявлениях это привело некоторых немецких юристов к отрицанию даже возможности существования международного права – отрицанию, которое с середины 1930-х гг. стало набирать силу как расистское видение права. Если политика – это борьба между расами, каждая из которых существует в рамках собственного государства, то между ними не может быть ничего общего. Каждое государство в такой философии создает собственную концепцию права. Отсюда следовало и то, что договоры соблюдаются, только пока это в интересах стран-участниц: на самом деле они не более чем «клочки бумаги», как утверждал в газете германский юрист, которым нельзя позволять брать в заложники целые нации. Или, как выразился еще один юрист, «общепризнанные международные юридические принципы и традиции признаются Германией только в том случае, если совпадают с представлениями немецкого Volk [народа – нем.]»[221]. Если политическая принадлежность определяется по крови, границы не играют большой роли, поэтому этнические немцы в Польше или Чехословакии подчиняются в первую очередь не этим государствам, а рейху. Нацистские юристы активно пропагандировали эту точку зрения не только потому, что она являлась инструментом воздействия на политические организации, представлявшие этнических немцев по всей Восточной Европе, но также и потому, что надеялись использовать ее как аргумент давления на правительства соседних стран, стремясь получить право управления этими меньшинствами и возможность вмешиваться во внутренние дела соседей.

По мере формирования подобных идей Лига переставала быть организацией, отражающей интересы Европы в целом, и становилось одной из сторон в идеологической войне. Германия вышла из Лиги Наций вскоре после того, как нацисты пришли к власти, однако раскол не был окончательным – он усилился только после выхода фашистской Италии. Еще в 1936 г. британские тори считали, что Германия может вернуться в Лигу и что спор с Муссолини по поводу Эфиопии можно разрешить. В следующем году это стало невозможно. Британское и французское правительства утратили веру в Лигу, а две главных фашистских державы объединились в самопровозглашенную Ось. Муссолини заявил, что Италия выйдет из Лиги в конце 1937 г., и назвал Лигу «шатающимся храмом»; немецкое правительство объявило, что возвращение в Лигу ни в коем случае не рассматривается. Возник антикоммунистический альянс Третьего рейха, Италии и Японии, основной функцией которого, по словам его представителя, было «создать мировой порядок, в котором по-настоящему сильные нации смогут жить вместе»[222].

Что же предлагали нацисты с точки зрения мирового порядка вместо Лиги Наций? Карл Шмитт, наиболее выдающийся и неординарный представитель юристов германского правого крыла, долгое время являвшийся ожесточенным критиком Лиги, объяснил это сразу же, в апреле 1939 г., когда первая оккупация немцами Праги показала, что Гитлер не просто решил объединить этнических немцев в одно государство. Шмитт раскритиковал претензии Лиги на универсализм: ее попытки учреждения всемирных законов он считал в лучшем случае лицемерием, в худшем – путем к дестабилизации, поскольку те, кто устанавливал эти законы, всегда требовали особого отношения к себе. Универсализм для него был фальшивкой, а стабильность обещали только режимы, основанные на власти, прилагаемой к четко определенной территории. Шмитт приводил в пример США – великую державу, правившую в Западном полушарии на основе доктрины Монро, то есть не допускавшую никакие другие державы в свою зону влияния.

Эта отсылка вызвала короткий всплеск интереса к тому, что на самом деле подразумевала доктрина Монро. До и после падения Франции сам Гитлер утверждал, что добиться мира можно только путем соглашения между основными державами о том, что каждая будет управлять в собственном пространстве. «Америка для американцев, Европа для европейцев» – вот его цитата, относящаяся к июню 1940 г. В следующем месяце пресс-секретарь Рузвельта практически подтвердил эту идею, неосторожно заметив, что правительство США считает возможным применение «доктрины Монро на всех континентах». Однако два дня спустя его поправил Корделл Халл, госсекретарь, объяснивший, что доктрина Монро «не содержит даже в скрытом виде никаких намеков… на гегемонию США». (Год спустя, вскоре после того как Атлантическая хартия подтвердила англо-американскую приверженность универсализму, самоопределению и реконструкции нового либерального порядка, британский министр иностранных дел Энтони Иден еще раз подчеркнул, что заявление Рузвельта – Черчилля «полностью исключает гегемонию или территориальное лидерство на Востоке или Западе»[223].)

Шмитт затронул болезненную тему. Его концепция доктрины Монро подчеркивала особую важность гегемонии, и подходила она к Америке или нет – а большинство не-нацистов считали, что подходила, – гегемония являлась центральной идеей, вокруг которой немцы в Третьем рейхе выстраивали свое видение мирового правления. Вышедшая в 1938 г. «Гегемония» Генриха Трипеля, консерватора, отставного профессора международного права, вместе с работами Шмитта легла в основу германских представлений о Европе в первые месяцы после падения Франции. Трипель считал лидерство одного или нескольких государств единственным способом восстановить единство в Европе. Задача эта ложилась на Рейх в партнерстве с фашистской Италией; остальные державы должны были вступить с ними в союз, а все прочие попадали под протекторат. Гегемония, таким образом, отражала чуждую понятиям равноправия конституциональную структуру нацистского Нового порядка. Нацистские политики, конечно, были куда менее образованными и велеречивыми, чем Трипель. По словам главы пропаганды Иосифа Геббельса, в будущем и речи быть не могло о том, чтобы какие-то «захудалые мелкие страны» действовали независимо или забывали свое место в Новом порядке[224].

Однако думать о Европе изолированно было уже нельзя – сам Шмитт, в частности, предлагал «мыслить планетарно». В сентябре 1940 г. дипломатические следствия глобального применения новой доктрины легли в основу трехстороннего пакта между Германией, Италией и Японией – «тех, кто завтра будет руководить реорганизацией мира» (выражаясь словами французского маршала Петена). В соответствии с преамбулой к пакту, условием, предшествовавшим любому долгосрочному миру, являлось то, что «всем нациям выделялось соответствующее место». То, что эта достаточно размытая формулировка подразумевала систему иерархии, а отнюдь не равенство между государствами, становилось ясно из первых двух статей, где лидерство каждого из участников в отдельном регионе – Италии и Германии в Европе, Японии в «великой Восточной Азии» – признавалось остальными. Союз обещал быть непростым: Гитлер искренне верил, что размах притязаний Германии сравним с традиционной американской гегемонией в Западном полушарии и долговременным контролем Британии над ее колониальными территориями. Поэтому его отношение к успехам Японии было двояким, особенно с учетом провала Британии в Азии, и он всегда воздерживался от того, чтобы разыграть антиколониальную карту в Азии и на Ближнем Востоке.

Что касалось самих японцев, они приветствовали новую региональную политику тем сильнее, чем критичнее становилось отношение мирового сообщества к Лиге. Во многом подобно Шмитту, сторонники паназиатства в Японии в период между двумя войнами воспринимали Лигу как прикрытие для группы, обеспечивавшей, по их словам, «поддержание статус-кво». Британцы и французы, утверждали они, поддерживали «так называемую демократию как свой общий принцип, а Лигу Наций – как ширму для решения собственных проблем и замаскированной защиты своих интересов». Марксистский философ Фунияма Син-ичи относился к тем, кто считал предполагаемый универсализм Лиги всего лишь инструментом для удержания стран и народов Восточной Азии от объединения. Он настаивал на том, что «новый интернационализм» превзойдет Лигу, которая просто настраивала государства друг против друга, включив их в процесс региональной интеграции. Мыслители данного толка считали войну Японии с Китаем, а затем ее вступление в более широкий мир возможностью создать мощную «прогрессивную» восточноазиатскую модель под предводительством Японии, которая обеспечит альтернативную региональную парадигму в мироустройстве в целом[225].

Чего рассуждения о гегемонии не проясняли и что оставалось расплывчатым в крайне формализованном тексте трехстороннего пакта, был характер правления, осуществляемого гегемоном, например Третьим рейхом, в его зоне влияния. Что именно великая держава будет делать с подчиненными народами на «своей территории», оставалось на ее усмотрение. На теоретическом уровне ни Шмитт, ни Трипель не касались этой темы, возможно, умышленно, поскольку оба не верили в расовую политику националсоциализма. Однако достижение Германией гегемонии заставило задуматься об этом всерьез. Прагматик в административных вопросах, Гитлер предпочитал отложить подобные размышления до конца войны. Однако когда преимущество оказалось не на стороне Германии, остальные решили, что дело не терпит отлагательств. Фашистская Италия – особенно ее дипломаты – отстаивала своеобразный фашистский интернационализм: смешивая Мадзини с Муссолини, они утверждали, что Ось борется за права европейских национальных государств. Фашистские отсылки к Мадзини позволяли им связать себя с либерализмом; как заметил в 1936 г. политический обозреватель, Мадзини был «одновременно демократом и националистом, либералом и фашистом»[226]. Вот почему, кода антифашисты в Нью-Йорке основывали общество Мадзини для борьбы за либеральные ценности, Муссолини также ссылался на его имя. В 1943 г. итальянцы разработали концепцию фашистской европейской конфедерации, которую поддержали и многие немецкие дипломаты, однако ее отверг Гитлер, решительно отрицавший любые схемы устройства Европы, основанные на признании суверенитета мелких государств. Из кругов Гиммлера и СС поступило гораздо более пугающее предложение: сосредоточившись на расе, чего Мадзини никогда не делал, они предлагали путь к стабильности в Европе через превращение каждого государства в этнически гомогенное. В некоторых случаях это означало переселение и обмен жителями, в других – гораздо более жестокие меры. Меньшинства, по их мнению, в период между войнами всегда служили источником международных разногласий, и их устранение при гегемонии Третьего рейха должно было стать достаточной мерой для установления мира в международных отношениях в Европе, континенте «расово единородных государств». А поскольку распоряжаться многочисленными мелкими государствами под эгидой рейха было проще, чем контролировать более крупные государства-партнеры, они одобряли дробление не только Польши, но и Франции, и Великобритании[227].

Что не так с международным правом?

Нацистское правление в оккупированной Европе не только выдвинуло на первый план идеологические приоритеты и противоречия антиинтернационализма Третьего рейха. С точки зрения будущего оно также подорвало некоторые устоявшиеся либеральные принципы у врагов нацизма. В частности, мыслители из Великобритании и Америки начали все чаще задаваться вопросом о дальнейшей судьбе международного права. «Что не так с международным правом?» – восклицал профессор юриспруденции, эмигрант, в 1941 г. Дело было не в том, что нацистов признавали правыми в их аргументах, а скорее в том, что их приход к власти поставил под вопрос многие самые важные аксиомы интернационализма. Куинси Райт, один из главных американских сторонников Лиги, с тревогой замечал, что «тоталитаризм явил миру несовершенство философских и политических основ международного права». Закон как неоспоримое проявление независимой власти был повержен. Урок, который многие отсюда извлекли, заключался в том, что нужно создать орган международного правления, превосходящий Лигу по силе, и дать ему право устанавливать и отстаивать законы. Однако другие задавались вопросом, есть ли у государств столько общих ценностей, чтобы этого добиться, или различающиеся социальные условия и идеология этого не позволят. Получалось, что давнее всеобщее убеждение в применимости стандартов цивилизации XIX в. с подъемом нацизма было практически уничтожено. Именно в этом смысле война означала «конец европейской эры»[228].

Еще более тяжелым ударом для тех, кто стремился видеть международное право в роли эффективной наднациональной власти, стал тот факт, что война утвердила ценность суверенности. В короткий период начала войны национальные государства в Европе рассматривались как проблема, а федерализм – как решение. Однако к 1942 г. подобные идеи развеялись как дым, поскольку нацисты безжалостно попирали права небольших наций; энтузиазм по поводу перекраивания карты Европы и создания континента с крупными федерациями быстро пошел на спад. Политэмигранты захватили лидирующие роли в борьбе за восстановление независимости своих государств, обращаясь к Атлантическому союзу за поддержкой права на самоопределение. Сталин был их самым влиятельным сторонником в Большой тройке. Да и подлинной оппозиции у них не существовало. По иронии судьбы в конце войны, показавшей дестабилизирующий потенциал национализма и его тенденцию вести к подавлению меньшинств, вызывая противодействие, победители подтвердили центральную роль национального государства в современной жизни и учредили новые международные институты, которые взялись создавать еще больше таких государств и вторгаться в их дела еще сильнее, чем некогда Лига Наций.

Часть II

Мировое правление по-американски

Глава 7

«Лига умерла. Да здравствует ООН!»

В далеких землях войны злятся.

Там бледный ужас, смерти пир!

Что ж мы, привыкшие сражаться,

Уж не увидим мир?

<…>

Не дайте страхам застить взоры!

Часы пора перевернуть,

Лет новых счет на миллионы

Начнем – и в путь!

Джеймс Шотвелл (апрель 1945)[229]

В Америку

Летом 1940 г. нацисты вошли в Париж, и судьба Лиги Наций повисла на волоске. В этот момент, когда рушились привычные, устоявшиеся представления о мире по обе стороны Атлантики, из Женевы начали доходить слухи о том, что Генеральный секретарь Лиги, бывший чиновник Министерства финансов по имени Жозеф Авеноль, проявляет готовность к сотрудничеству с новыми хозяевами Европы. Лидеры Третьего рейха определенно понимали потенциальную ценность международных организаций; мы уже упоминали о том, что представители Министерства иностранных дел в Берлине тем летом пытались использовать язык мандатов, чтобы распространить контроль Германии на французские колонии в Африке. Через два года они взяли под контроль базировавшуюся в Вене Международную криминальную полицейскую комиссию (Интерпол, ее успешный последователь, не афиширует свое нацистское прошлое), и летом 1940 г. заместитель Гиммлера в СС Рейнхард Гейдрих провозгласил себя ее президентом. На всем протяжении войны Германия оставалась действующим членом еще одной организации со штаб-квартирой в Швейцарии – Банка международных расчетов, несмотря на то, что он был основан на средства Банка Великобритании, а руководил им президент-американец. Однако Лига Наций являлась более масштабным и идеологически более проблемным предприятием, и Авеноль, рассчитывавший на Петена, неправильно оценил ситуацию. К августу он уже покинул свой пост, до этого внеся раздор между странами-участницами и став самой противоречивой фигурой в истории Лиги[230].

В Женеве судьба организации и оставшегося в ней персонала оказалась в подвешенном состоянии, но на этот раз ее спасли связи с Америкой. Американский интерес к Лиге всегда выходил за рамки общеизвестной истории расхождений и изоляции: в Лиге работало больше 200 граждан США, и на протяжении 1930-х гг. ее финансировали американские организации, в частности Фонд Рокфеллера. Теперь эти связи оказались как нельзя кстати. Артур Свитсер был первым американцем, назначенным в Секретариат. В 1919 г. он помогал учредить пресс-службу Лиги, а позднее стал первой главой информационной службы ООН (и президентом Фонда Вудро Вильсона). В процессе организации павильона Лиги на Всемирной выставке 1939 г. в США, Свитсер встречался с президентом Рузвельтом и с Корделлом Халлом, и Рузвельт дал ему совет: Лиге стоило отказаться от политической деятельности и сосредоточиться на экономических и финансовых вопросах. Свитсер согласился: он надеялся, что ему удастся свести технические службы Лиги с американскими в новую экономическую и финансовую организацию, благодаря чему США поддержат Лигу в критический момент в истории[231].

Как только Свитсер прибыл в США из Европы в мае 1940 г. – в день сдачи Бельгии, – он тут же занялся спасением технических служб Лиги. Хороший друг Свитсера Реймонд Фосдик, тогда глава Фонда Рокфеллера, поддержал это начинание, поскольку являлся также руководителем недавно учрежденного Института перспективных исследований в Принстоне, который был тесно связан с Лигой. Главными препятствиями на их пути были сам Авеноль, сопротивлявшийся идее «распыления» представительств Лиги по миру, и администрация Рузвельта, обеспокоенная в год перевыборов возможной реакцией изоляционистов на переезд Лиги. Однако оба препятствия удалось преодолеть, и в августе, когда Авеноль вышел в отставку, восемь основных членов Секретариата с семьями переселились в Нью-Джерси. Фонд Рокфеллера оплатил этот переезд, и парадный зал нового Института перспективных исследований стал командным пунктом деятельности Лиги в Америке в период войны. Помимо Международной организации труда со штаб-квартирой в Монреале, это была единственная структура Лиги, продолжавшая действовать в военное время. Пока остальная часть Секретариата затаилась в Женеве, переселившиеся экономисты и статистики играли хотя и небольшую, но центральную роль в дискуссиях, развернувшихся в Америке: о том, какие задачи встанут перед мировым сообществом по окончании войны[232].

Свитсер и Фосдик действовали в этой ситуации вполне осознанно. Участие Лиги в этих дискуссиях не было просто актом милосердия: оно подтверждало их желание вернуть США на путь интернационализма, с которого страна некогда отклонилась. Свитсер был убежден, что, перевезя персонал Лиги на работу в США, он способствовал присоединению Америки к Лиге или другой организации, которая придет ей на смену после войны. В июне он писал главе Комитета по экономике Лиги в Женеве: «Я убежден, что если эта страна дала Лиге приют в пору нужды, она останется с ней навсегда. Наш народ, как известно, сентиментален; тот факт, что мы пришли на помощь, связывает нас неразрывными узами». В технической службе Лиги они с Фосдиком видели ключ к будущему интернационализму – практическому, глобальному, научному и гуманитарному, – который должен был помочь Рузвельту добиться успеха там, где Вильсон потерпел поражение. Значение этих двух фигур трудно переоценить. Свитсер во время войны много писал, подчеркивая влияние самого существования Лиги на международное сотрудничество и указывая на тот ущерб, который «сепаратизм», как он его называл, нанес американским интересам, а также напоминая своим согражданам о необходимости не упустить их «второй шанс». Фосдик, бывший студент Вильсона, к тому времени управлял Фондом Рокфеллера. Благодаря своей должности он не только смог финансировать переезд Лиги, но также способствовал формированию будущего Совета по международным отношениям[233]. Их работа представляла особую важность, потому что благодаря ей Лига продолжала демонстрировать свою важность.

Вовлечение американцев

В этот период «реинкарнации» англо-американского партнерства уже британцы оказались на втором плане в том, что касалось определения формы новой международной организации, а американцы взяли на себя ведущую роль. Уинстон Черчилль считал все рассуждения о будущем мироустройстве пустой тратой времени. Однако многие были с ним не согласны, и пока он пытался спасти Британию от уготованной ей участи, Министерство внутренних дел, заглядывая вперед, осознавало важность отношений с Америкой. С целью противодействия немецкой пропаганде Нового порядка, исходившей из Берлина, был учрежден Комитет кабинета по военным задачам, и хотя работал он вяло, его деятельность оживило вмешательство знаменитого историка Арнольда Тойнби, никогда не стеснявшегося гигантских исторических замыслов. Помимо своих научных изысканий, Тойнби сыграл важную роль в судьбе Лиги в период Первой мировой войны и с тех пор возглавлял центр английских исследований по международным делам, Королевский институт иностранных дел. Будучи открытым сторонником атлантизма, Тойнби предупреждал, что будущее мира решится в противостоянии между «континентальной и океанской схемами мироустройства». Прибегая к привычной терминологии либеральной политической мысли, он определял выбор между милитаристским империализмом и морским федерализмом как «демократическое англо-американское всемирное содружество». Однако демократическую стезю следовало укрепить надежным лидерством, а для этого требовался ни больше ни меньше «мировой директорат США и Британского Содружества», «временная всемирная гегемония англоговорящих народов»[234].

Историческое мышление всемирного охвата у Тойнби вызывало беспокойство в Уайтхолле. Придя к заключению, что ни Европа, ни империя не могут гарантировать Британии статус крупнейшей державы, Министерство иностранных дел настаивало на укреплении партнерства с США. «Будущее мира зависит от тесного англо-американского сотрудничества», – заметил один из его представителей в 1940 г. С английской стороны такая убежденность была практически единогласной; однако оставалось неясным, насколько одобрит эту идею американская общественность. Новый посол в Вашингтоне виконт Галифакс предупреждал, что, хотя это кажется очевидным в Лондоне, «для американцев это новая и неожиданная доктрина». Зная об их враждебной настроенности в отношении постоянных союзов, Уайтхолл действовал осторожно. Однако оказалось, что у администрации Рузвельта были свои причины сотрудничать с британцами. После того как СССР вступил в войну, ее члены забеспокоились о том, что Сталин и Черчилль могут подписать секретные соглашения наподобие тех, что были заключены в попытке прекратить Первую мировую войну. Чтобы это предупредить, Рузвельт пригласил Черчилля на секретную встречу в Пласентия-Бэй в августе 1941 г.[235]

Британцам на этой встрече представили проект общих принципов, легших в основу так называемой Атлантической хартии. Черчилль ворчал, однако и он понимал, что без поддержки Америки Британия не сохранит лидирующих позиций в Европе: Вермахт был слишком силен. Таким образом, от укрепления англо-американских связей действительно зависело «будущее всего мира». В преамбуле к совместной декларации говорилось об «опасности для мировой цивилизации», которую представляли захватнические стремления нацистов. Однако это был деликатный момент, поскольку США еще не вступили в войну, и Рузвельт сильно опасался любых обязательств, распространяющихся на мирное время. Британская сторона настаивала на заявлении о перспективе создания «эффективной международной организации» после войны, однако Рузвельт постарался этого избежать. Стремясь не повторить судьбу Вильсона, он предпочел отложить вопрос о новой Лиге Наций до тех пор, пока США и Британия не возьмут на несколько лет контроль над положением дел и не разоружат своих противников. По возвращении в Лондон Черчилль сообщил кабинету, что Атлантическая хартия содержит «четкое и ясное положение о том, что после войны США присоединятся к нам в управлении миром до установления лучшего порядка»[236].

Таким образом, с организационной точки зрения ничего конкретного достигнуто не было, а Черчилль избегал критиковать Лигу «до тех пор, пока мы не сможем выдвинуть какие-либо позитивные предложения вместо нее». Он был уверен только в одном: ни одно соглашение не даст результата, если не будет основано на тесном сотрудничестве стран военной Большой тройки. Для него это означало возврат к принципам дипломатии Концерта, установленным Каслри, Александром и Меттернихом в 1815 г.: конечно, всеобщее содружество наций это хорошо, однако стабильность Европы зависит от эффективного контроля великих держав[237]. Эта концепция была Черчиллю очень близка. Как он говорил Сталину в январе 1944 г., тройка великих держав являлась «гарантом мира во всем мире. Если она потерпит поражение, скорее всего, за ним последует столетие хаоса. Если же она выстоит, то вытянет за собой и остальные страны». Вот почему он уделял столько внимания англо-советским отношениям и весной 1942 г. без проволочек подписал договор о взаимопомощи, распространявшийся не только на военное время, но и на 20 лет после окончания войны, а также открыто обсуждал с русскими сферы влияния в Восточной Европе, несмотря на неодобрение американцев и гнев изгнанных из своих стран восточноевропейских государственных деятелей[238].

В частном порядке Рузвельт делился соображениями о том, что никакая новая международная организация не сравнится со строгим контролем великих держав. Он потряс одного из своих наиболее авторитетных дипломатов Самнера Уэллса критикой в адрес Ассамблеи Лиги Наций; по его мнению, миру нужен был полицейский директорат крупных стран. В обстановке строгой секретности Государственный департамент приступил к разработке проекта международной организации, базирующейся на этом принципе. Публичная стратегия Рузвельта заключалась в том, чтобы приучать американцев симпатизировать интернационализму: он воздерживался от обсуждения любых организационных вопросов, подчеркивая вместо этого достижения международного сотрудничества в социальной и экономической сфере, в частности в борьбе с голодом и нищетой. В этом смысле функциональные аргументы Фосдика и Свитсера приобретали для него политическую окраску, и в 1940 г. он приветствовал прибытие в США технической службы Лиги. В октябре 1941 г. он пошел дальше, выступив в последний день на конференции, организованной Международной организацией труда, еще одним «беженцем» из Женевы, и произнеся вдохновляющую речь, посвященную международному сотрудничеству. Если миру требуется лекарство от его бед, сказал президент, то сотрудничество между нациями в экономических делах может им стать. Социальные и экономические проблемы не являются отдельными, не влияющими друг на друга сферами ни в международной, ни в национальной жизни. Таким образом, формировалась версия интернационализма, основанная на своего рода политике «Нового курса» для всего мира. Несколько недель спустя нападение японцев на Перл-Харбор заставило США вступить в войну, и стремления британцев по, как они выражались, «объединению усилий» с американцами (иными словами, по их координации с тем, чтобы заложить основы для сотрудничества после войны) вышли на первое место. Существовало немало практических причин для формализации этого сотрудничества, и не только с Британией, но и с другими реципиентами американского ленд-лиза. По мере упрочения военного сотрудничества Рузвельт прилагал все большие усилия для того, чтобы сделать данный альянс более привлекательным в глазах американского общественного мнения. Для этого он подчеркивал важность коалиции. Во время встречи с британским премьер-министром в Вашингтоне в декабре 1941 г. Рузвельт предложил название «Объединенные Нации» как более вдохновляющую альтернативу принятым тогда «Ассоциированным странам». Его помощница Дейзи Стакли вспоминала, как он сообщил Черчиллю о своей идее:

Ф. Д. Рузвельт уже лег в постель, но мысли продолжали крутиться у него в голове… Внезапно он понял – Объединенные Нации! На следующее утро, наскоро разделавшись с завтраком, он сел в свое кресло и поехал в комнату Черчилля. Рузвельт постучал в дверь, но ответа не получил, тогда он открыл ее и устроился в кресле, а его помощник вышел. Он позвал Черчилля, распахнулась дверь ванной, и оттуда, в чем мать родила, появился премьерминистр, вытираясь полотенцем. Рузвельт ткнул в него пальцем и воскликнул: «Объединенные Нации!» «Отлично», – только и ответил Черчилль[239].

Объединенные Нации во время войны

Прежде чем Объединенные Нации превратились в мирную организацию, они являлись военным альянсом[240]. Упомянутый впервые в спальне Черчилля, он официально возник в следующем месяце после подписания декларации, к которой кроме Великобритании и США присоединилось еще 26 стран, включая доминионы и Индию, государства Центральной Америки и Карибского бассейна, европейские правительства в изгнании и СССР. Вместе они брали на себя обязательство не только сражаться до победы, но и защищать принципы, зафиксированные в Атлантической хартии, подписанной несколькими месяцами ранее Черчиллем и Рузвельтом. С этого момента термин «Объединенные Нации» означал военный союз против стран Оси и Японии и в этом значении часто упоминался политиками и средствами пропаганды. В такой же форме он стал использоваться в юриспруденции и дипломатии. Начиная с Италии в 1943 г., в документах о капитуляции победителями признавались «вооруженные силы Объединенных Наций»; в договоре о перемирии с Румынией в следующем году говорилось, что она «выходит из войны против Объединенных Наций», а в мае 1945 г. президент Трумэн сказал, что «германские войска капитулировали перед Объединенными Нациями»[241].

Тем временем формировались первые наметки будущего мирного международного устройства. В Вашингтоне полным ходом шло секретное планирование всемирной организации, которая должна была стать преемницей Лиги: сотрудник Госдепартамента, русский по происхождению, Лео Пасвольский, помощник Корделла Халла и основная фигура, задействованная в разработке будущей Хартии ООН, в 1941 г. получил распоряжение сформировать отдел специальных исследований, инициировавший работы в этой области. К концу 1943 г. он избавился от своих соперников и вышел с предложением о создании всемирной организации, разделенной на региональные подгруппы, и в целом очертил концепцию, отрицавшую структуру Лиги, но сохранявшую принцип контроля великих держав. Благодаря ему американцы продвинулись гораздо дальше британцев: английские дипломаты всерьез занялись разработкой «схемы Всемирной Организации», как они ее называли, только в 1944 г.; хотя уже в ноябре предыдущего года им стало известно, что их американские коллеги обсуждают «новую Лигу», но даже тогда они подчеркивали, что «вступление СССР и США в постоянную организацию представляет большую важность, чем конкретная форма такой организации». Когда же перед решающими переговорами в Думбартон-Окс летом 1944 г. британцы наконец получили возможность подробно обсудить ход работ с представителями Госдепартамента, они были потрясены тем, что американцы выдвигали такие «далеко идущие предложения». Однако удивляться было нечему: эти предложения зрели в недрах Госдепартамента целых два года, а до этого разрабатывались и обсуждались в Совете по международным отношениям и у Пасвольского в Брукингском институте[242].

Более привычный к сотрудничеству с историками и классицистами, нежели с представителями общественных наук, да еще американских, Уайтхолл рассуждал в терминах возрождения дипломатии Концерта: от Министерства иностранных дел этим вопросом занимался Чарльз Уэбстер, историк, прославившийся своими исследованиями на данную тему. Однако самому Уэбстеру нравилась американская резкость суждений; особенно ему пришлось по душе то, как американцы расширяли сферу влияния технических служб Лиги. Цели Нового курса, как объяснил Рузвельт в своей речи о четырех свободах, также являлись и возможной программой для глобальных действий, а война сделала проблемы нищеты и голода еще более острыми. В американских университетах, государственных департаментах и фондах шли глубинные исследования причин войны – они указывали на то, что основной проблемой являлось экономическое и социальное давление, возникающее в результате недемократического правления и неправильного планирования. Основываясь на данных отчетов Лиги по состоянию здравоохранения и экономической активности, чиновники и технические эксперты начали планирование борьбы с тяжелым гуманитарным кризисом и проблемами беженцев, которые неизбежно должны были возникнуть у победителей после падения нацизма. Некоторые британские дипломаты высмеивали американских сторонников Нового курса с их «Управлением долиной Теннесси» и «миссионерским пылом в организации международного сообщества». Однако эти идеи имели не только американские корни; они выросли из реформ международного правления, которые обсуждались в самом начале войны в Лиге Наций[243].

Более того, те из британских чиновников, кто уделял внимание положению дел в Америке, осознавали политическое значение подобного планирования. Если Рузвельт считал, что лучший способ обратить американское общественное мнение в сторону мирного интернационализма – это продемонстрировать его гуманитарный потенциал еще до конца войны, то, как отметил британский министр иностранных дел Энтони Иден в своем критическом меморандуме, Британии стоило последовать этому примеру:

Очевидно, что для успеха любых планов по облегчению послевоенной ситуации участие США будет иметь решающее значение… Однако я считаю, что под вопросом находится не только это. Администрация США действует, исходя из следующего тезиса: чем больше международных механизмов будет задействовано до конца войны, тем с большей вероятностью американское общественное мнение выразит готовность к сотрудничеству после нее. Сейчас, конечно, будет слишком самоуверенно утверждать, что администрация определенно рассматривает Объединенные Нации как зародыш будущей международной организации. Но поскольку американское послевоенное участие в международной жизни имеет столь большое значение, мы должны поддерживать любую предложенную Америкой схему, благодаря которой Объединенные Нации превратятся в действующий механизм[244].

Администрация Рузвельта действительно сделала поворот в сторону социального и экономического интернационализма. В 1943 г. было объявлено о подготовке планов развития послевоенной экономики и о судах над военными преступниками. В том же году в Хот-Спрингс, в Вирджинии, была организована первая конференция Объединенных Наций, на которой обсуждались продовольственные потребности. Она завершилась созданием небольшого органа, превратившегося впоследствии в Продовольственную и сельскохозяйственную организацию ООН. Причины ее создания снова были стратегическими. По словам Галифакса,

президент хотел, чтобы первая конференция Объединенных Наций прошла в США, а ее тема была гуманитарной, а не политической, чтобы приучить американское общественное мнение к подобным мероприятиям и, скорее всего, подготовить почву для дальнейших конференций на другие темы, если первая пройдет успешно[245].

Другую организацию, Администрацию помощи и восстановления, также сформированную в 1943 г., возглавил ставленник Рузвельта Герберт Леман, бывший демократический губернатор Нью-Йорка. Она была преимущественно американской, хотя именно с ее стороны прозвенел, пусть и небольшой, но важный звоночек, продемонстрировавший, что подобные организации по определению не подлежат контролю. На конференции по ее основанию в Атлантик-Сити индийский делегат поднял вопрос о помощи Бенгалии, где при британском правлении миллионы жителей гибли от голода. Его сразу перебили американские и британские делегаты, утверждавшие, что только население стран, освобожденных от врага, может рассчитывать на помощь. Суверенное равенство стран – участниц новых Объединенных Наций явно не означало равенство их интересов или влияния[246]. Планирование в рамках Объединенных Наций стало еще более долгосрочным на следующий год, когда внимание обратилось к сферам, представляющим наибольший интерес для США: к переписыванию правил международной экономики с целью поставить послевоенный капитализм на прочное основание и обеспечить совместимость любых новых соглашений с интересами Соединенных Штатов. В июле 1944 г. на финансовой конференции Объединенных Наций более 700 делегатов от 44 стран собралось в Бреттон-Вудс в Нью-Гэмпшире, чтобы согласовать набор правил и институтов, которые будут регулировать международную финансовую активность с целью предупреждения новых экономических провалов наподобие случившегося в 1930-х гг. Экономический национализм, отчасти приведший к коллапсу Лиги Наций, должен был отойти в сторону, уступив дорогу совместной международной активности. Спекулятивные потоки капитала следовало подчинить специальному контролю, а торговлю поощрять снижением тарифов и поддержанием курса валют. Британские и американские эксперты работали параллельно, и их проекты легли в основу двух новых международных организаций, которые станут несколько десятилетий спустя играть решающую роль в мировом управлении. Это были Международный валютный фонд, помогающий странам-участницам решать проблемы с международными выплатами, и Международный банк реконструкции и развития (позже известный как Всемирный банк), целью которого было предоставлять финансирование для послевоенных проектов по реконструкции в Европе. Делегаты также согласились учредить Всемирную торговую организацию, хотя переговоры по ней четыре года спустя провалились, так что основной площадкой для либерализации международной торговли стало Общее соглашение по торговле и тарифам. Все эти попытки управления международным капитализмом шли гораздо дальше, чем любые меры, когда-либо предпринимаемые Лигой. По всеобщему убеждению, в данной области Лига и ее механизмы стабилизации потерпели поражение. По мере учреждения новых институтов старые выходили из употребления. Банк международных расчетов, сыгравший ключевую роль в период между двумя войнами, облегчив сотрудничество центробанков, которое составляло основу подхода Лиги к международным финансам, был распущен по причине поддержки Германии во время войны. Это решение было отменено только в 1948 г.

Амбициозный комплекс инициатив приветствовали и бывшие сторонники Лиги. Выступая в Оксфорде в ноябре 1943 г., классицист Гилберт Мюррей, основавший много лет назад Союз за Лигу Наций, коснулся центрального вопроса – меняющейся роли современного государства в трансформации природы интернационализма. Сравнивая Европу в период Тридцатилетней войны с нынешней ситуацией, он отметил:

Чтобы увидеть, сколь велика разница между тем временем и этим, достаточно взглянуть на один-два государственных документа; возьмем, например, доклад конференции в Хот-Спрингс по планам организации поставок продовольствия и не менее важный доклад о переходе от военной к мирной экономике, опубликованный Комиссией по экономике и финансам Лиги Наций в Принстоне. Мы словно оказываемся в двух разных мирах. Современное государство, пускай оно сейчас и является до мозга костей машиной для убийства, гораздо более умело оперирует конструктивными организациями, экономическими исследованиями, общественными службами, здравоохранением, предотвращением голода и т. д. Работа, которую нам теперь приходится делать, несмотря на опасности и гигантский размах, все равно является работой, для которой, в отличие от более ранних эпох, мы великолепно оснащены[247].

Мюррей в данном случае неожиданно выступил в роли адвоката запланированного, управляемого государством международного сотрудничества. Будучи эллинистом и викторианским либералом, он всегда уделял основное внимание духовным вопросам. Однако он был достаточно умен, чтобы понимать, что времена, когда древнегреческие идеалы служили для управления миром, давно прошли. Миру не нужна была Лига с ее верой в силу цивилизованных европейских ценностей и ничем не подкрепленными призывами к гуманности, ему требовалось международное координирование и научные данные, поставленные на службу демократическим целям. Пальма первенства перешла от Англии к Америке, и Мюррей вместе со своим зятем Арнольдом Тойнби оказался в числе английских интеллектуалов, способствовавших этому.

В 1943 г. проявились первые признаки того, что Большая тройка после войны собирается вернуться к некой постоянной организации по обеспечению мировой безопасности. Администрация Рузвельта практически выиграла битву с общественным мнением: опросы показывали, что американцы поддерживают идею присоединения к послевоенной всемирной организации. Репутация Лиги была непоправимо испорчена – даже Ассоциация за Лигу Наций сменила свое название, – и в стране полным ходом шла PR-кампания, продвигавшая название «Объединенные Нации»: реклама, голливудские актрисы, музыка – любые средства были хороши. Той же осенью на рассмотрение Конгресса были представлены две резолюции по созданию после войны международного механизма – их одобрили большинством голосов.

На встрече Большой тройки, состоявшейся в конце 1943 г., было наконец определено огласить решение о создании постоянной организации в сфере международной безопасности. На московской конференции в октябре, вскоре после коллапса режима Муссолини в Италии, представители Большой тройки (к которым присоединился Китай), заявили, что признают «необходимость учредить как можно скорее всеобщую международную организацию, базирующуюся на принципе суверенного равенства всех миролюбивых государств и открытую для вступления любых подобных стран, маленьких и больших, для поддержания мира и безопасности во всем мире». Эта организация пока не имела названия, но в том же документе использовался термин «Объединенные Нации» – в его военном смысле, как обозначение коалиции держав. В декабре того же года лидеры Большой тройки впервые встретились в Тегеране и объявили, что они и Объединенные Нации будут работать ради «длительного мира», основанного на их собственном тесном сотрудничестве и «всемирной семье демократических наций».

Рузвельт познакомил Сталина с возможным проектом новой всемирной организации, основанным на исследованиях Пасвольского в Вашингтоне. Проект предполагал создание международной ассамблеи без постоянной штаб-квартиры, исполнительного совета из представителей Большой четверки и еще шести или семи делегатов от других регионов, а также силового органа, управляемого Большой четверкой, который должен был бороться с любыми угрозами миру. Это означало еще больший контроль со стороны великих держав, чем во времена Лиги, и еще больший нажим для исполнения их воли[248]. Рузвельт обозначил также основные угрозы, с которыми, по его мнению, новая организация могла столкнуться. Первой являлись революции или гражданские войны в небольших странах, которые можно было прекратить путем торгового эмбарго и других «карантинных» методов. Другой, более серьезной, была агрессия мощного государства, на которую Большая четверка могла ответить бомбардировкой или вторжением. Рузвельт осторожно обошел щепетильный вопрос о том, что надлежало делать, если в роли агрессора оказывался член Большой четверки. Он стремился любой ценой избежать утверждения права вето членов Большой четверки, на котором Сталин наверняка стал бы настаивать и которое, по его убеждению, грозило обречь новую организацию на полное бессилие.

Из всех основных фигур, задействованных в данном процессе, о Сталине нам известно меньше всего. В 1920-х гг. он резко нападал на Лигу Наций, называя ее организацией империалистов под маской миротворцев. Однако он никогда не уделял особого внимания Коминтерну, а после 1933 г. постарался, чтобы СССР вступил в Лигу. Марксистская идеология в этом смысле давала большой простор для маневра. Сталинский антиколониализм был предсказуем, равно как и его желание развязать руки Красной армии в Восточной Европе. С другой стороны, его основной целью было сохранение добрых отношений с Британией и Америкой как можно дольше после войны, так как СССР нуждался во времени для восстановления после нацистской оккупации: пока членство в ООН укрепляло безопасность Советов и не угрожало ей, не было причин разрывать отношения с этим новоиспеченным проявлением англо-американского интернационализма. Мы знаем, что в конце 1943 г. Сталин отчаянно желал открытия на следующий год Второго фронта; одной из причин, по которой он отказался от Коминтерна, была попытка подать благоприятный сигнал своим партнерам. Возможно, Рузвельт в свою очередь успокоил его, сообщив, что американские войска не будут играть полицейской роли в послевоенной Европе и что решения будущего Исполнительного совета не свяжут ему руки. При таких обстоятельствах у Сталина были все основания поддержать идею ООН, даже с учетом некоторых уступок.

Реальную оппозицию Рузвельту и его идее о «Четырех полицейских» представлял не Сталин, а американское общественное мнение, которое обвиняло его в возвращении к империализму XIX в. и потакании большевикам. В одной из газет говорилось, что администрация предпочла совместные действия великих держав ради возрождения «плодотворного Pax Britannica» из прошлого века, создав «высокоструктурированную бюрократическую всемирную организацию». Консерваторов отпугивала идея альянса с коммунистической Россией, последователи Вильсона усматривали в ней возвращение к Священному союзу – со свойственным ему пренебрежением по отношению к небольшим нациям[249]. Расстроенная такой реакцией и призывами конгрессменов подождать до подписания мира с Германией и Японией и только потом заниматься новой организацией, администрация президента использовала высадку войск в Нормандии, «день Д», в качестве прикрытия для публикации сокращенного варианта своих планов – без особых деталей, зато с подчеркнутым отрицанием любой попытки создать «супергосударство с собственной полицией».

В те летние месяцы произошло немало перемен. Оглушительный успех Советского Союза на Востоке, по размаху и дальнейшему влиянию значительно превзошедший сражение на берегах Нормандии, отбросил войска Вермахта назад на сотни миль; Красная армия вторглась в глубь Польши и подошла к границам Балкан. Сначала Иден, а затем Черчилль срочно отправились в Москву, чтобы прояснить сферы влияния на континенте: момент, который довольно трудно поддавался переводу на универсалистский язык из мечты Вильсона. Пока кольцо вокруг рейха неуклонно сжималось, в пригороде Вашингтона, в имении Думбартон-Окс (поместье, принадлежавшем одному из помощников Корделла Халла) в обстановке строгой секретности шли дискуссии с участием британцев, американцев, русских и китайцев: делегаты начали наращивать плоть на скелет предполагаемой структуры ООН в мирное время. В основном обсуждение касалось четырех важнейших тем. Во-первых, охвата влияния организации на проблемы, выходящие за рамки безопасности: когда США предложили, в частности, создать Экономический и социальный совет для «наиболее полного и эффективного использования мировых ресурсов» – своего рода Нового курса, над которым работала администрация, – советские делегаты возразили, что именно на это Лига Наций безуспешно потратила много лет. «Главной и, по сути, единственной задачей» должно было стать поддержание мира и безопасности через создание небольшой и хорошо отлаженной организации. С другими задачами вполне могли справиться прочие организации, и не обязательно под эгидой ООН. Однако США настояли на своем, и со временем ООН стала распоряжаться многочисленными механизмами мирового управления в сфере благосостояния и социальной политики, некогда зародившимися в рамках Лиги.

Во-вторых, на переговорах обсуждался вопрос о том, должна ли новая организация иметь в своем распоряжении силовую структуру. Советская сторона поддерживала идею международных воздушных сил, тем самым превращая ООН в продолжение военного альянса. Британцы считали, что это попахивает мировым господством; что касается американцев, то они, памятуя о необходимости убедить Конгресс, предложили, чтобы каждая страна взяла на себя обязательство предоставить свои войска в случае необходимости. Однако, так или иначе, все согласились с основным моментом – что ООН должна располагать военными силами какого-либо рода. В-третьих, поднималась тема членства. Изначально СССР был настроен ограничить членство странами, подписавшими в январе 1942 г. первую Декларацию ООН, соглашаясь с тем, что другие «миролюбивые» государства также могут на него претендовать. США, со своей стороны, хотели сделать организацию максимально всеобъемлющей и не ставить идеологических препон для членства в ней. Для русских подобная схема грозила возможностью остаться в меньшинстве при голосованиях: в конце концов, Британия могла полагаться на свои доминионы, готовые ее поддержать, а американцы – на многочисленные южноамериканские государства. Если фашистские или профашистские страны, такие как Испания, Португалия и Аргентина, вступят в организацию, позиция Советов осложнится еще больше. Вот чем объяснялось настойчивое желание советских делегатов сначала ограничить членство в Генеральной Ассамблее, а затем предоставить возможность всем 16 республикам СССР присоединиться к ООН по отдельности – требования, угрожавшие полным срывом переговоров. Компромисс дал всем участникам переговоров понять, что будущая организация должна стать максимально всеобъемлющей и что единственным критерием для членства будет «стремление к миру»: СССР предоставили дополнительные голоса (хотя количество таких голосов было сокращено с 16, о которых говорил Сталин, до двух).

Все эти дискуссии сказались на критическом вопросе, едва не пустившем ко дну новую организацию еще до того, как она появилась на свет: о праве вето в новом Совете Безопасности. В старом Совете Лиги каждый член имел право вето, и американцы беспокоились, что возрождение этой системы приведет новую организацию к бессилию ее предшественницы, не позволив предпринять ничего серьезного. С другой стороны, великие державы, в особенности СССР, ни за что не допустили бы полной отмены этого права. Сталина беспокоило то, что по мере приближения конца войны США и Британия начинали ставить под вопрос альянс, а вместе с ним и роль СССР в Восточной Европе. 7 октября конференция в Думбартон-Окс завершилась, а нерешенный вопрос о праве вето так и остался бомбой с часовым механизмом, заложенной в основание новой организации.

Существовали, безусловно, и другие способы поддержания сотрудничества между великими державами. Два дня спустя Черчилль встретился со Сталиным в Москве. Вместе с министрами иностранных дел своих стран они обсудили печально известное процентное соглашение, которое отводило лидирующую роль в Греции Британии, а в остальной Восточной Европе – СССР[250]. Будь оно планом на долгосрочный раздел сфер влияния или просто попыткой избежать недоразумений в ближайший момент, но секретность, в которой проходили переговоры, сильно напоминала дипломатию XIX в., разительно отличавшуюся от заявленной политики Объединенных Наций. Безусловно, такие действия плохо соответствовали условиям декларации, подписанной в Ялте в феврале 1945 г. при последней встрече Большой тройки, в которой народам освобожденной Европы обещалась свобода выбирать собственные формы правления. Еще более серьезным, чем Ялтинская декларация, был компромисс, достигнутый по вопросу вето: предложенные санкции или применение силы можно было заблокировать, но право вето не распространялось на обсуждение вопросов, которые достаточное количество членов Совета Безопасности хотело вынести на рассмотрение. После того как Сталин на это согласился, стало возможным дальнейшее планирование международной конференции для учреждения новой организации, и было решено, что она пройдет в апреле в Сан-Франциско.

В ходе массированной пропагандистской атаки, последовавшей за встречей в Думбартон-Окс, Государственный департамент представил свои предложения американскому общественному мнению так, чтобы подчеркнуть их ценность для национальной безопасности. Изоляция подвела Америку, утверждали чиновники Госдепа, а с разработкой Германией новых ракет океан уже не гарантировал американцам безопасность. В своих выступлениях они почти не упоминали о правах маленьких наций, сосредоточиваясь в первую очередь на сохранении суверенности США. «Мысль о создании какого-либо супергосударства нам совершенно чужда, – заявил новый госсекретарь Эдвард Стеттиниус в день празднования Нового 1945 г., – и она никогда не появлялась и не появится в наших предложениях». Власти стояли на позициях прагматического реализма: новая международная организация была жизненно необходима, хотя и она не могла решить всех мировых проблем[251].

Все эти действия были направлены на борьбу с изоляционистской критикой и, судя по всему, оказали ожидаемое действие. По данным Гэллап, 81 % американцев в апреле 1945 г. приветствовали вступление во «всемирную организацию с полицейской властью для поддержания мира во всем мире», хотя многие из них считали, что Америка, скорее всего, через несколько десятилетий снова вступит в войну. Однако реакция давних интернационалистов оказалась двоякой. Основные американские организации поддержали предложение – Соединенные Штаты получали «второй шанс», а третьего могло и не быть. Однако в частных беседах интернационалисты выражали беспокойство. Где же защита прав человека, деколонизация и власть права? Думбартон-Окс переименовали в Думбартон-Хокс: от английского «hoax» – подделка. Многие задавались вопросом, что будет с правами мелких государств. Британский журнал «Нью Стейтсмэн» усмотрел в новой организации возрождение Священного Союза – и не он один. В своем дневнике британский историк и дипломат Чарльз Уэбстер описывал Объединенные Нации как «альянс великих держав в форме всемирной организации»[252].

Сам Рузвельт считал, что конференцию в Сан-Франциско нужно провести как можно скорее, чтобы не допустить роста англо-советской враждебности. Он хотел действовать, «пока кузница войны еще горяча, чтобы сплавить нации вместе». По его мнению, жизненно необходимо было встретиться до капитуляции Германии. С другой стороны, вопросы, которые там предполагалось поднять, казались довольно спорными; за три дня до открытия конференции один из репортеров изложил мысли президента, которыми тот откровенно с ним поделился, о том, что «у нас появится шанс забрать у Большой тройки часть ее власти, пусть хотя бы по видимости, дав право голоса и чувство ответственности небольшим нациям». Рузвельт знал, что его хваленая «демократическая организация мира» будет зависеть в мирное время не от применения силы, а от мастерства убеждения. Поэтому он планировал не столько мирную конференцию, сколько своего рода конституционное собрание, некогда закрепившее единство Америки после войны за независимость. Он беспокоился не о мелких нациях, у которых не оставалось другого выбора кроме как согласиться с предложениями великих держав, если они вообще хотели учреждения международной организации, а о реакции Конгресса США. Стремившийся с самого начала избежать ошибок, совершенных Вильсоном в 1919–1920 гг., он продолжал свою полупартизанскую тактику, которой следовал в международных вопросах все военные годы; Рузвельт проследил, чтобы в американскую делегацию в Сан-Франциско вошли лидирующие представители обеих сторон в Конгрессе[253].

Смерть Рузвельта омрачила церемонию открытия конференции в Сан-Франциско, однако заставила делегатов с еще большим рвением стремиться к успеху. Напоминая о преемственности формы и задач с Лигой Наций, эксперты прославляли новую организацию как второй шанс для интернационализма. Такой идеализм в особенности подстегивался правительством США и пропагандировался американскими неправительственными организациями, однако он также отражал надежды, которые питали народы Америки и других стран. Опросы общественного мнения показывали разворот от изоляционизма 1930-х гг.; теперь народ поддерживал новую всемирную организацию и считал, что война подтвердила необходимость укрепления взаимопонимания между великими державами.

Тем не менее смерть президента сильно сказалась на результатах конгресса. Если кого-то и можно было назвать главным строителем новой организации, то именно его, человека, которого один из биографов остроумно окрестил «жонглером» за его умение удерживать на весу несовместимые, казалось бы, предметы. Даже если бы Рузвельт остался жив, удержать Большую тройку вместе в 1945 г. было бы грандиозной задачей, гораздо более сложной, чем сохранение антинаполеоновской коалиции в 1815 г. Идеологические разногласия являлись не единственной причиной дезинтеграции; существовали еще атомная бомба и, прежде всего, постепенное осознание того, что Сталин после войны собирался прибрать к рукам всю Восточную Европу, – проблема, которую Рузвельт всячески старался умалить. Трумэн, с самого начала стремившийся продемонстрировать свой авторитет, взял более жесткий курс в отношениях с СССР, и его советники сразу предупредили Кремль о том, что разногласия по Восточной Европе могут поставить под угрозу «всю структуру мирового сотрудничества и отношения с Советским Союзом»[254].

Что касается мелких наций, расхождения между великими державами их не слишком тревожили. Наоборот, они опасались, что ООН станет шагом назад и что великие державы, под прикрытием интернационализма, попытаются создать новый мировой директорат, гораздо более пугающий, чем прежний Священный Союз, поскольку теперь в их распоряжении имеются современные технологии. В Сан-Франциско они старались перевести обсуждение к правам Генеральной Ассамблеи, поддержке прав человека, судьбе колониальных народов и вопросам вето, напрямую задавая вопрос, какие именно «процедурные моменты» (выражаясь языком Ялты) ему не подчиняются; потребовалось особое вмешательство Сталина, чтобы сгладить данные разногласия и спасти ООН. Высказывались подозрения, что ООН представляла собой не дальнейшее развитие Лиги, а возвращение к плачевным порядкам XIX в. Представители Канады, Австралии и других стран критиковали нерепрезентативный и недемократический характер новой всемирной организации, однако великие державы сплотили свои ряды. В мемуарах британского делегата Глэдвина Джебба описывается их негодование в общем убеждении, что, каковы бы ни были разногласия, мелкие государства рано или поздно придут к компромиссу в поисках альтернативы. Так и вышло. В июне президент Трумэн выступил перед делегатами на последней сессии, а через месяц Конгресс США большинством голосов (89 против двух) ратифицировал договор о создании ООН. Опасность повторения унизительных отступных маневров, как после Версаля, осталась позади. Теперь, когда Америка полностью поддерживала новую организацию, а Британия и СССР подписали договор, ООН получала главное преимущество перед своей предшественницей – поддержку крупнейших мировых держав.

Похороны Лиги прошли с большой помпой. Через год после Сан-Франциско, в апреле 1946 г., в Женеве состоялась последняя ассамблея Лиги Наций. Лорд Сесил, выступавший перед первой ассамблеей в 1920 г., отдал Лиге должное за то, что она сделала возможным возникновение новой организации. «Лига умерла. Да здравствует ООН!» – в заключение провозгласил он. К этому моменту негласная передача дел была закончена: великолепный Дворец Наций, которому уделял столько внимания Авеноль, теперь становился европейской штаб-квартирой ООН. Организации в рамках Лиги – Организация здравоохранения, Комитет по продовольствию, Комитет по интеллектуальному сотрудничеству – превратились в органы ООН с гораздо более основательным финансированием: ВОЗ, ФАО и ЮНЕСКО. ООН получила в свое распоряжение все ресурсы Лиги, в том числе и ее персонал: бывшие чиновники Лиги стали ключевыми фигурами в новой организации. Артур Свитсер, некогда помогавший перевезти технические службы Лиги в США, когда его попросили сравнить Лигу с ООН, ответил, что такой вопрос сродни сравнению мужем первой жены со второй во время второго медового месяца[255].

Однако вторая жена в точности походила на первую. Хотя аура поражения, окутывавшая Лигу, заставляла внешне настаивать на решительном разрыве с прошлым, на самом деле ООН базировалась на фундаментальной тройственной структуре, уже опробованной в Лиге (из законодательного, исполнительного и управляющего органов), и во многом просто продолжала эксперимент, начатый в рамках Лиги. Как заметил один из современных обозревателей, международные организации очень редко умирают: они либо уходят в тень, либо, если повезет, со временем эволюционируют[256]. Именно это произошло в данном случае благодаря переустройству Лиги, проведенному Пасвольским и его коллегами во время войны. Изменений, предложенных ими, оказалось достаточно, чтобы гарантировать преемнице Лиги долгую жизнь. Совет Безопасности, решающую роль в котором играла Большая пятерка (никто из государственных лиц, с учетом реалий дипломатии XIX в., не оспаривал участия в ней Франции) со своим правом вето, располагал исключительной юрисдикцией в деле сохранения мира. Генеральная Ассамблея существовала в первую очередь как дискуссионный орган, хотя были моменты, когда из-за противоречий между двумя супердержавами во времена холодной войны она играла гораздо более важную роль, чем предполагалось при ее учреждении в 1945 г. Создавался новый Экономический и социальный совет – основное достижение американского интернационализма Нового курса, учреждение которого было рекомендовано в докладе Лиги от 1939 г., но так и не осуществилось из-за войны. Он становился главным двигателем международного сотрудничества в гораздо более широких масштабах, чем при Лиге. Менее эффективным оказался проект будущего Международного суда, преемника Постоянной палаты международного правосудия, базирующегося, как и раньше, в Гааге: время показало, что работы у него было еще меньше. И хотя в преамбуле к Уставу ООН выспренне говорилось о вере в «основные права человека, в достоинство и ценность человеческой личности, в равноправие мужчин и женщин и в равенство прав больших и малых наций», никаких подлинных обязательств по соблюдению этих прав на страны-участницы, как и при Лиге, не налагалось[257].

Правда состояла в том, что ООН создавалась прежде всего как инструмент сохранения военной коалиции великих держав, причем любой ценой, чтобы избежать судьбы своей предшественницы. Об этом свидетельствовал ее выраженно иерархический характер и предположительное создание силовой структуры. Поразительно, но подчиняться решениям Совета Безопасности должны были не только члены организации, но и другие страны: в статье 2 Устава говорилось, что ООН обеспечивает, чтобы «государства, которые не являются ее членами, действовали в соответствии с данными принципами, поскольку это может оказаться необходимым для поддержания международного мира и безопасности».

В действительности Большая тройка просто создала организацию, сочетавшую научную технократию Нового курса с гибкостью и мощным политическим влиянием европейской системы альянса XIX в. Черчилль, Сталин и, прежде всего, Рузвельт сохранили форму Лиги, но через ООН вернулись к эре, от которой Вудро Вильсон стремился оторваться. Если бы государства Большой тройки сохранили свой союз после войны, ничто не помешало бы ООН превратиться в грозную международную полицейскую силу, идея которой в разные времена будоражила умы Сталина, Черчилля и Рузвельта. Однако уже весной 1945 г. разногласия и подозрения между ними начали углубляться. Планы по созданию Военного комитета ООН первыми пали жертвой этих расхождений, и невозможность добиться соглашения по данному вопросу означала, что функции охраны коллективной безопасности, оговоренные в Уставе ООН, выполняться не будут. Представителей старой Лиги, в частности Свитсера, такая ситуация вполне устраивала, а бесконечные споры о разнице между ООН и Лигой были для них вторичны. Лига родилась заново, поэтому ее можно было похоронить с почестями. Благодаря ООН, организации, в создании которой они приняли столь активное участие, США возвращались в большой мир – на стезю интернационализма, которую оставили в 1920 г.

Глава 8

Реалии холодной войны

В науке, как и в моде, возникают свои течения. В настоящий момент таким течением, несмотря на все уважение к истории американской дипломатии, является ниспровержение так называемого вильсонизма – этот термин следует произносить обязательно с сарказмом и высокомерной пренебрежительностью… Только сейчас, с большим запозданием, нам говорят, что США пора спуститься с небес и начать реалистично воспринимать природу мироустройства…

Грейсон Кирк «В поисках национального интереса» (октябрь 1952)[258]

За редким исключением, американцы привыкли принимать как должное тот факт, что продолжательница Лиги, ООН, станет, по словам Аллена Даллеса, «мастерской мира».

Чарльз Сеймур «Вудро Вильсон в перспективе» (1956)[259]

Во многих книгах, посвященных истории американской зарубежной политики в эпоху холодной войны, вы не найдете ни единого упоминания об ООН. Обычно 1940-е гг. описываются как коллапс военного альянса и дальнейший подъем таких прозорливых мыслителей, как Джордж Кеннан и Дин Ачесон. Кеннан упоминается в историографии особенно часто из-за трений, которые его работы и в особенности доктрина сдерживания породили в политике того времени. Он представляет интерес для историков отчасти и потому, что сам проявил себя как выдающийся историк, даже в своих политических рекомендациях. Тем не менее в эпоху холодной войны дипломатия США занималась вопросом о том, какое применение лучше найти ООН, в гораздо большей степени, чем признавал Кеннан и чем кажется нам. Военный интернационализм в политических кругах к середине 1946 г. поутих, и ООН, к тому времени пребывавшая в состоянии бюрократической неразберихи, отошла на второй план с началом холодной войны в Европе. Однако этот феномен оказался временным и просуществовал лишь до тех пор, пока на Европе был сосредоточен интерес США. Начиная с 1949 г., когда соперничество сместилось в Азию, американский переход к глобализму превратил международные агентства в неотъемлемый инструментарий Вашингтона. Второй срок президентства Трумэна стал временем нового, сложного и неоднозначного подхода в американской дипломатии, в рамках которого международные институты рассматривались Вашингтоном как средство обеспечения глобальной безопасности и глобальной власти. Этот новый подход не опирался, как ранее, на международное право и суды, да и на общественное мнение тоже. Идеи и стремления, призывы к свободе и предложения помощи смешивались в нем со строительством военно-морских баз в таких уголках планеты, которые ранее никогда не вызывали у США опасений с точки зрения безопасности. Несмотря на новизну интернациональных институтов, они оказались здесь на удивление эффективны. Можно сказать, что холодная война отнюдь не положила конец интернационализму, скорее она привела к его переосмыслению, установила его границы, цели и отношения с американскими властями.

Жизнь под эгидой ООН

Победу в войне одержала не одна страна, а Объединенные Нации своими совместными усилиями, в первую очередь благодаря великолепно скоординированной стратегии великих держав. Урок, который преподал миру этот союз, был настолько грандиозен, что народ и правительство Соединенных Штатов изменили свои представления о национальной безопасности. Мы понимаем, что в современном мире односторонняя национальная политика безопасности выглядит такой же безнадежно устаревшей, как Спады, истребители 1918 г., по сравнению с Б-29 1945 г. или реактивными самолетами 1970-х. Мы знаем, что США – как и любая другая великая держава – не располагают проверенными методами, способными точно определить, в какой точке мира их безопасность может оказаться под угрозой. Иными словами, мы понимаем, что мир – это планетарная проблема, и поддержание мира, а не просто его реставрация, зависит в первую очередь от единства великих держав[260].

Такой доклад получил президент Трумэн от своего госсекретаря в июне 1945 г., когда конференция в Сан-Франциско уже закончилась, но ООН еще не была создана: только в октябре, после того как достаточное количество государств ратифицировало свое членство, она появилась официально. Тем не менее центральная роль новой организации в обеспечении безопасности Америки подчеркивалась крайне настоятельно, равно как и важность сохранения взаимопонимания у членов Большой тройки. В своих кабинетах американские чиновники и военные уже разрабатывали структуру Объединенных Наций: например, оборонное ведомство работало над проектом международных вооруженных сил, а специалисты в области здравоохранения закладывали основу для будущей ВОЗ. Если сравнивать их вклад с работой, проведенной экспертами из Британии и СССР, американцы могли на законных основаниях претендовать на звание основателей новой всемирной организации[261]. Однако в воздухе висел принципиально важный вопрос: поскольку угроза национальной безопасности Америки могла потенциально исходить из любой точки на земном шаре, что США станут делать, если Большая тройка расколется? За ним следовал другой: если ООН создавалась в первую очередь с целью приучить американское общественное мнение к мировой роли Америки в мирное время, насколько ООН необходима для поддержания этой роли? В прошлом страна выступала решительно против долгосрочных альянсов. Должна ли эта отстраненность сохраняться и дальше?

Американцы согласились на то, чтобы первый съезд Генеральной Ассамблеи прошел в Лондоне, в обмен на соглашение британцев провести организационную конференцию в Сан-Франциско. Поэтому в январе 1946 г., в холоде и сумраке знаменитой лондонской зимы, делегаты собрались в древнем и величественном центральном зале Вестминстера. На обсуждение было вынесено два ключевых вопроса. Один – назначение Генерального секретаря, а второй – решение о штаб-квартире новой организации.

Центральными фигурами Лиги были сперва англичанин Драммонд, а затем француз Авеноль. (Третий, ирландец Шон Лестер, осуществлял правление во время войны и в период ее завершения.) Великие державы пришли к решению, что ситуацию надо менять, и после дебатов, динамика которых вскоре стала характерной (когда Большая двойка в Совете отвергла выдвинутые другими кандидатуры), в качестве компромиссного решения на пост Генерального секретаря был избран Трюгве Ли – раздражительный, вспыльчивый бывший министр иностранных дел Норвегии, известный также склонностью к развлечениям. Профессиональный политик, а не чиновник, Ли сам не ожидал этой победы. Малоизвестный в международных кругах, он знал, что американцы поддерживали его кандидатуру на пост президента Генеральной Ассамблеи; выдвижение на пост Генерального секретаря было, по сути, спонтанным решением с их стороны. Вполне понятно, с учетом такого начала, что он испытывал неуверенность касательно своего статуса и статуса новой организации. Он не соглашался на назначение до тех пор, пока не был уведомлен, что все пять великих держав постановили выдвинуть по одному ассистенту Генерального секретаря со своей стороны.

Задолго до того как на горизонте возникла кандидатура Ли, британский чиновник Министерства иностранных дел Глэдвин Джебб, возглавлявший во время войны лондонское отделение всемирной организации, приступил к формированию мощного ядра будущего Секретариата, работая в своем кабинете в вестминстерском Динс-Ярд, окна которого все еще были заложены мешками с песком. После завершения ассамблеи Ли вместе с набранными Джеббом сотрудниками морем отправился в Нью-Йорк и поселился в Уолдорфе[262]. Новая организация претендовала на гораздо больший размах, чем Лига, – ее Секретариат в четыре раза превосходил прежний. Однако здесь таились и свои минусы: при поспешном наборе сотрудников ядро, состоявшее из опытных и способных чиновников, было разбавлено многочисленными менее квалифицированными новичками. Тот факт, что Ли намеренно отказывался от помощи бывших специалистов Лиги, не принес ожидаемого эффекта; довоенная организация впала в такую немилость – особенно после того, как из нее изгнали русских из-за вторжения в Финляндию в 1939 г., – что он страшился любых намеков на преемственность.

Однако Ли удалось добиться успеха в решении щепетильного вопроса о штаб-квартире. Европейцы хотели, чтобы организация – правопреемница Лиги осталась в Европе: они и представить не могли, что больше не будут в центре мировых событий. «Если штаб-квартира окажется в Новом Свете, это станет концом Европы», – предупреждал французский делегат на дебатах в отеле «Парк-Лейн». С другой стороны, по мнению большинства неевропейских держав, дни Европы уже миновали[263]. Надеясь полностью отстранить ООН от европейских проблем, СССР приветствовал устройство штаб-квартиры в США, а Швейцария пришла ему на помощь, оговорив столько условий для возможного использования своей территории, что они практически означали самоотвод. Сами американцы решили, что идею одобряют, и Сенат дал свое благословение на размещение новой всемирной организации в США. Европейцы не возражали: британский чиновник Чарльз Уэбстер в качестве утешительного аргумента приводил то обстоятельство, что теперь американцы не смогут сказать, будто это решение им навязали, и возьмут на себя львиную долю ответственности за успех новой организации[264].

В ноябре 1945 г., как только подготовительный комитет объявил о том, что штаб-квартира ООН разместится в США, хлынул поток заявок от многочисленных муниципалитетов, начиная с Блэк-Хиллз в Южной Дакоте до Ниагара-Фоллз и Гавайев; полдюжины крупных городов также претендовали на прием новой организации. Вступив в должность, Ли высказался в пользу Нью-Йорка. Однако поскольку изначально планировалось строительство совершенно нового Международного Города – в соответствии с замыслами предыдущего поколения интернационалистов, которые отводили эту роль Брюсселю и Гааге, – в короткий список попало три загородных местности вблизи крупных прибрежных городов, что вызвало всплеск протестов богатых жителей Гринвича, Коннектикута и графства Вестчестер, продолжавшихся несколько месяцев. К концу 1946 г. – после того как новая организация постепенно начала принимать участие в международных делах, – Ассамблея согласилась принять предложение Джона Д. Рокфеллера, который передавал ей в дар 18 акров земель, где ранее находились скотобойни, у подножий холмов центрального Манхэттена, в Тертл-Бэй на Ист-Ривер[265].

В результате вплоть до 1952 г., когда элегантная модернистская штаб-квартира ООН была построена, важнейшие вопросы в сфере поддержания мира обсуждались в самых неожиданных местах, например в переоборудованном спортивном зале Хантер-Колледжа в Бронксе или на бывшей ледовой арене Флашинг-Мидоуз, построенной для Всемирной выставки 1939 г. Секретариат разместился в гигантском здании завода «Сперри Гироскоп» на Лонг-Айленде. В 1948 г. съезд Генеральной Ассамблеи проходил в Париже, во дворце Шайо, так что голосование по Всеобщей декларации прав человека и по Конвенции о предупреждении преступления геноцида состоялось в том же здании, где восемь лет назад во время своего короткого визита в Париж разместился Гитлер. Подобные перемещения не способствовали упрочению авторитета ООН, равно как и очевидные промахи Ли в качестве организатора. Прославившийся своим мастерством решать проблемы в бюрократической сфере, Роберт Джексон был отправлен ему на помощь, однако продержался лишь несколько месяцев, сдавшись перед бесконечными препонами и откровенным сопротивлением Ли любым идеям реорганизации его проблемного Секретариата. К началу 1947 г. сам Секретариат открыто восстал против условий работы и психологической обстановки, осложнившихся еще сильнее после того, как сенатор Маккарти взялся отслеживать политические взгляды американских служащих в ООН. С учетом одних только этих факторов легко понять нежелание администрации Трумэна доверить новой организации (бюджет которой на тот момент уступал финансированию ньюйоркской пожарной службы) решение неотложных проблем во внешней политике государства, которых и в дальнейшем через ООН прошло совсем немного.

Возможно, новый Генеральный секретарь и избирался в спешке, однако у него было одно преимущество перед его предшественниками – оговоренное в Уставе право выносить проблемы на обсуждение Совета Безопасности по собственной инициативе. Драммонд и Авеноль были молчаливыми участниками собраний Совета Лиги: в их задачу не входило определять тематику обсуждения, они только управляли процессом. В новой ООН Ли мог делать и то и другое и в первые годы активно пользовался своими прерогативами. Когда посол Ирана обратился к нему, сообщив, что советские войска до сих пор не покинули страну, Ли, после некоторых колебаний, принял решение поставить данный вопрос на обсуждение Совета Безопасности. Интересно, что в неудобном положении при этом оказался не только советский делегат. И Эдвард Стеттиниус, тогда представитель США в Совете Безопасности, и его последователь на посту госсекретаря при Трумэне Джеймс Бирнс сочли, что Ли вышел за рамки данных ему полномочий. Тот, однако, дал отпор; было признано, что полномочия он не превысил. На следующий год Ли проявил не меньшую активность[266]. Разозленный тем, что провалился план разделения, предложенный его комитетом, Ли сделал нечто весьма необычное: сам обратился к Генеральной Ассамблее, представив предложение о создании вооруженных сил ООН. Поскольку дискуссии в Совете Безопасности о том, откуда должны набираться войска для участия в военных операциях ООН, упомянутых в Уставе, зашли в тупик, Ли предложил Ассамблее предоставить ему право самому набрать небольшой военный контингент. Предложение ни к чему не привело, однако убедило политиков в Вашингтоне и Москве, что Ли для них слишком непредсказуем. Его последующее вмешательство в Берлинский кризис и в вопрос о том, кто должен представлять Китай после победы коммунистов на континенте, навлекло на Ли ожесточенную критику. Смелый, но излишне эмоциональный и подозрительный, он не был прирожденным дипломатом.

Уверенность в том, что ему суждено сыграть историческую роль в наведении мостов между сверхдержавами, заставляла Ли переоценивать собственную важность. Холодная война умерила энтузиазм не только Совета Безопасности, оказавшегося в тупике, но всей ООН в целом, так как продвижение ее работ по многим вопросам было принесено в жертву противостоянию двух сверхдержав. Ли предлагал свое решение этой проблемы – двадцатилетний план, амбициозно названный «мирной инициативой», с которой он, без приглашения, посетил Лондон, Москву, Париж и Вашингтон. Сложно было сказать, какая из сторон доверяла ему меньше. Когда Сталин неосмотрительно вышел из Совета Безопасности в 1949 г. после отказа признать коммунистический Китай, отсутствие Советского Союза позволило Вашингтону получить одобрение для вмешательства в Корейский кризис. Ли поддержал Америку, в результате чего стал для русских американской марионеткой, «покорно помогающей Трумэну и Ачесону развалить ООН». Для Москвы это оказалось последней каплей: СССР заявил, что не поддержит выдвижения Ли на второй срок после 1951 г.[267]

Прочь из обезьянника

Русские, конечно, ошибались: США слишком много вложили в ООН, чтобы пытаться ее развалить. Они не только создали новую всемирную организацию, но и поставили на высший уровень в ней своих людей, действовавших как связующее звено между секретариатом и Государственным департаментом. Однако они были правы в том, что Вашингтон отошел от принципов Рузвельта по сотрудничеству великих держав и решил, что нуждается в новой стратегии для прямого столкновения с большевизмом. Практически сразу после того, как Гарри Трумэн сменил Рузвельта на президентском посту в апреле 1945 г., тон по отношению к русским начал меняться. Трумэн всегда оставался предан ООН, однако внешнюю политику его администрации определяли люди, убежденные в том, что сотрудничество с СССР невозможно, и потому использовавшие ООН как удобный инструмент для преследования американских интересов. Заместитель госсекретаря Дин Ачесон, поддержавший одобрение Сенатом ратификации членства в ООН в 1945 г. и работавший вместе с Кейнсом ранее в Бреттон-Вудс, в 1946 г. уже называл ООН «обезьянником», а позднее писал о ней как о безнадежно идеалистическом творении «этого крысенка Пасвольского»[268]. Невысоко ценил ее и Джордж Кеннан. В 1948 г. он писал:

Мы до сих пор является жертвами многочисленных романтических и универсалистских концепций, с которыми вышли из последней войны. Изначально создание ООН являлось для американского общественного мнения столь грандиозным предприятием, что справедливо было сказать, и часто говорилось, будто мы не имели иного выбора, кроме как сделать ее краеугольным камнем в нашей послевоенной политике. И действительно, она принесла определенную пользу. Однако в целом она породила больше проблем, чем решила[269].

Однако эти политики расходились во мнениях касательно того, в какой степени США следует отказаться от своего прежнего ограниченного участия в международных делах и взять на себя миссию супердержавы. Тем не менее, опасались ли они, как Кеннан, излишнего распыления или, как Ачесон, были убеждены в том, что Америке придется сменить Британскую империю на посту мирового гегемона, все вышеперечисленные чуждались ООН и стремились осуществлять внешнюю политику, базируясь скорее на европейских образцах XIX в., а не на идеалах Вудро Вильсона[270].

Кеннан с его сдержанностью относительно того, насколько далеко Америке следует распространять свои интересы, находился в администрации в меньшинстве. Основным вопросом, стоявшим перед ней, являлось то, какой должна быть глобальная власть – одно- или многосторонней. Дебаты на данную тему начались еще в военные годы. На одной чаше весов находилась концепция единого мира, которую отстаивал в том числе левый вице-президент при Рузвельте Генри Уоллес, – она приветствовала сотрудничество с русскими и борьбу с картелями и финансовой аристократией. На другой оказалась более амбициозная программа, популярность которой принесла опубликованная в 1941 г. статья Генри Люса «Американский век», – она подразумевала глобальное распространение американского влияния без посредничества международных организаций. Возникновение ООН подняло ставки. По мере усиления холодной войны и тревожного ускорения темпов американского послевоенного разоружения некоторые советники Трумэна стали говорить, что поддержка американского общественного мнения в пользу ООН зашла слишком далеко и что пора начинать готовить американский народ к противостоянию, ожидавшему страну. Это не означало отказа от ООН, скорее – действие в обход нее.

Стоя рядом с президентом Трумэном на трибуне, Уинстон Черчилль озвучил свои опасения еще в марте 1946 г., спустя меньше месяца после окончания первого съезда Генеральной Ассамблеи ООН; в своей речи в Фултоне, штат Миссури, он предупреждал о железном занавесе, опускающемся в Европе. Его слова относительно ООН из этой же речи цитируются гораздо реже. Черчилль тогда призывал к немедленному созданию вооруженных сил ООН и настаивал на необходимости помочь новой всемирной организации добиться больших успехов, чем удалось Лиге. Однако это выглядело как пустые разглагольствования на фоне призывов к оружию, в которых он требовал сплотить ряды американцев и британцев ради оказания сопротивления советской тирании. Атлантизм Черчилля был во многом сродни идеям Яна Смэтса об англо-американском кондоминиуме, который спасет цивилизацию. 30 лет назад врагом для Смэтса был тевтонский милитаризм, теперь – большевистская тирания, однако в других аспектах концепция не изменилась. Как и Смэтс, Черчилль открыто говорил о том, что такая политика не только не будет идти вразрез с Уставом ООН, но даже послужит ее интересам.

До этой речи в Фултоне у Черчилля с Трумэном состоялась долгая беседа, в ходе которой они обсудили необходимость англоамериканского военного сотрудничества, по крайней мере до тех пор, пока ООН не обретет достаточный вес, чтобы вмешиваться в ситуацию. В любом случае, британский лидер только подтвердил собственные опасения Трумэна относительно Сталина. В разговорах со своими ближайшими советниками в январе 1946 г. президент выражал обеспокоенность действиями СССР, а в следующем месяце Вашингтон получил знаменитую длинную телеграмму от Кеннана, тогда находившегося в посольстве в Москве. Она подтверждала опасные тенденции в поведении Советов, так что зерно упало на плодородную почву – Кеннана отозвали и назначили главой отдела по планированию внешней политики в Государственном департаменте США. Хотя в отделе имелся по крайней мере один эксперт ООН, общие отчеты отражали скорее скептические взгляды Кеннана. Помимо него другие не менее влиятельные фигуры, например советник Трумэна Кларк Клиффорд, военный министр Джеймс Форрестол и бывший посол в Москве Чип Болен, также отстаивали более жесткую линию. Летом и осенью 1946 г. стали формироваться основные контуры новой стратегии, которая начала набирать силу с приходом в Конгресс мощного антикоммунистического республиканского большинства.

В сентябре на стол президенту лег внушительных размеров меморандум. Трумэн поручил своему помощнику Кларку Клиффорду оценить характер действий СССР и дать рекомендации для реакции Америки. Меморандум Клиффорда (составленный его помощником Джорджем Элси) показывал, что Кеннан был отнюдь не единственным, кто утверждал, что единству Большой тройки в рамках ООН пришел конец. Советский Союз, по его мнению, стремился к «мировому господству» под эгидой марксистских идеалов, несовместимых с американскими ценностями. В докладе во всех подробностях расписывались глобальные амбиции Кремля и перечислялись случаи нарушения международных соглашений. Заключение – что взаимопонимание между двумя супердержавами невозможно – предполагало, что отдать будущее Америки в руки ООН было бы опасно и безответственно. Америке следует выработать собственный курс, и курс этот должен быть глобальным[271].

Примерно в это же время советский посол в Вашингтоне Николай Новиков отправил свою оценку американской политики в Кремль. В его послании говорилось о радикальной смене направления после смерти Рузвельта, о стремлении США под управлением Трумэна к «мировой гегемонии», нацеленности на Европу как на «очередную ступень на пути к мировому господству» и недовольстве мощью СССР и советским влиянием в Восточной Европе. Новиков отмечал подъем военной активности США, планы строительства сотен новых баз по всему миру и стоящий за этим «агрессивный характер» американской стратегической мысли. Административные консультации, продолжавшиеся с большим или меньшим успехом несколько лет, о преобразовании ООН с целью отменить право вето в Совете Безопасности должны были превратить ООН в «англосаксонскую вотчину, где США станут играть лидирующую роль». Британская империя, писал Новиков, является младшим партнером Америки в борьбе за мировое господство: обе страны действуют совместно по всему миру, за исключением спорных территорий в Средиземноморье и на Ближнем Востоке. Телеграмма Новикова была очевидной реакцией на телеграмму Кеннана, отправленную ранее в этом году, и, если оглядываться назад, содержала более конкретный и убедительный анализ ситуации. Пока Советы, продолжавшие мыслить в традиционных терминах силовой политики (по иронии судьбы и сам Кеннан, хотя и с опозданием, начал настаивать именно на ней), создавали буфер безопасности в Восточной Европе, американцы пытались реализовать свою беспрецедентную революционную стратегию, ставя перед собой несбыточную цель – сдерживание «коммунизма» по всему миру.

Официально Трумэн оставался горячим сторонником ООН и в октябре того же года приветствовал второй съезд Генеральной Ассамблеи – первый, состоявшийся на американской территории, – речью, в которой основной упор был сделан на верность Америки новой всемирной организации. Однако к тому времени администрация Трумэна уже прониклась скептицизмом в отношении политической осуществимости и стратегической надежности опоры на ООН. Черчилль высмеял предложение доверить новой организации решение тонкого вопроса об атомной энергии, а попытка американцев вынести его на международный суд – план Баруха о создании Международного агентства по атомным разработкам – привела к тому, что СССР выдвинул контрпредложение о полном запрещении ядерного оружия. Процесс зашел в тупик. Переговоры о формировании вооруженных сил ООН в ходе реализации Устава прервались, и чиновник, официально назначенный возглавлять новое ведомство, вскоре уже искал себе другую работу. В результате в таких критических вопросах, как разоружение и принудительное поддержание мира, к концу 1946 г. исходный замысел организации, обеспечивающей международную безопасность, был полностью провален.

Не менее важным – в особенности применительно к Европе – было решение США упразднить Администрацию помощи и восстановления ООН. С момента ее учреждения в 1943 г. с целью преодоления послевоенного кризиса Администрация являлась мощным инструментом целевой помощи; руководил ею демократ Герберт Леман, а его помощником был энергичный австралиец Роберт Джексон, только недавно прославившийся своими экономическими достижениями во время войны на Ближнем Востоке. К лету 1946 г. персонал Администрации насчитывал более 12 тысяч человек, а помощь, которую она распределяла, оценивалась в сотни миллионов долларов. Однако из-за усиливающейся критики со стороны Конгресса все чаще стали звучать призывы ее упразднить; Леман вскоре был уволен, а вся программа закрыта. В этот критический момент Администрация решила, что республиканский Конгресс скорее одобрит помощь иностранным государствам, если представить ее как один из аспектов борьбы против большевизма. Проблема заключалась в том, что Администрация помощи и восстановления предоставляла помощь коммунистической Восточной Европе, в том числе советским республикам Украине и Белоруссии. И если она наиболее эффективно действовала на юге и востоке Европы, а также в Китае, то администрацию Трумэна больше занимали структурные проблемы развитых экономик Западной Европы, беспокоившие также и Кеннана, и Ачесона. Для помощи им требовалась организация с гораздо более четким географическим фокусом. Отстаивая необходимость предоставления нового гранта помощи Европе, помощник госсекретаря Уильям Клейтон подчеркивал в своем обращении к госсекретарю Джорджу Маршаллу в мае 1947 г., что важнее всего «избежать образования новой Администрации помощи и развития. Командовать парадом должны США»[272].

Клейтон на тот момент только что вернулся с первого собрания новой Европейской экономической комиссии ООН, которая занималась составлением собственной программы восстановления, и его комментарии предназначались для тех, кто был убежден, что Америка должна помогать Западной Европе через эту комиссию. В то же время президентская администрация осознавала масштабы потребностей Европы и размах послевоенной реконструкции. Зимой 1946 г. на рассмотрение Конгресса был вынесен проект выделения нескольких сот миллионов долларов в качестве помощи в период «пост-АПР». Далее, еще до конца зимы, поступили неутешительные новости из Греции, которой Британия навязывала непопулярное правительство правого крыла, о том, что финансовые ограничения в течение нескольких недель приведут к окончанию британского присутствия в регионе.

Решение Лондона вывести войска из Греции – страны, которая до этого никогда не рассматривалась как источник угрозы для национальной безопасности США, – стало катализатором для нового курса администрации Трумэна. Упразднив АПР, Государственный департамент столкнулся с серьезной проблемой. Ранее представители Администрации помощи и развития предупреждали чиновников Госдепа о том, что они не осознают подлинного масштаба европейской реконструкции. Тем не менее в марте 1947 г. Трумэн выступил на объединенной сессии Конгресса с требованием о предоставлении дополнительного транша – практически равного тому, который до этого уже выделялся на нужды Греции. (Помощь Турции использовалась лишь в качестве прикрытия, чтобы не привлекать к Греции слишком пристального внимания.) Выделение средств действительно было необходимо, но Трумэн дополнительно облек свое требование в апокалиптические термины борьбы добра со злом, требующей вмешательства Америки с целью предупреждения победы коммунистов в возможной гражданской войне в Греции.

Хотя историки часто рассматривали доктрину Трумэна как отправную точку холодной войны, реакция американского общественного мнения встревожила президентскую администрацию. В Белом доме подозревали, что народ может забеспокоиться, узнав о том, что схема не прошла в ООН, поэтому в последний момент добавили в текст некоторые смягчающие формулировки. Однако президент все равно стал объектом жесткой критики: опросы Гэллап показывали, что подавляющее большинство американцев не одобряло решения Трумэна обойти всемирную организацию[273]. Тот факт, что Трумэн стал первым президентом после Монро, выработавшим доктрину под собственным именем, также не пошел ему на пользу: доктрина Монро строго обозначала географические границы притязаний Америки, в то время как всепланетный охват и милитаризм туманных заверений Трумэна о защите свободы вызывали резкое отрицание. «Доктрина Монро для всего мира», как окрестили планы Трумэна журналисты, не выдерживала никакого сравнения со своей предшественницей. Политический обозреватель Уолтер Липпманн упрекал президента в том, что он отвлекается от настоящих стратегических целей США: его доктрина отправляла американцев охотиться на зайцев у границ СССР – так называемая политика сдерживания, – в то время как им следовало подумать об укреплении естественного партнерства с Западной Европой[274].

Липпманн рассматривал план по европейской реконструкции, выдвинутый госсекретарем Джорджем Маршаллом летом того года, как возврат на правильный путь. По его мнению, он был правильно нацелен географически – на Европу в целом – и указывал верное направление для распределения американских фондов через консультации с европейскими правительствами. Как и многие другие комментаторы, Липпманн предвидел распространение плана Маршалла на всю Европу: он был убежден, что экономическая независимость континента рано или поздно приведет к такому результату. Поэтому он считал, что план Маршалла сродни программе восстановления, составленной экспертами ООН в рамках Европейской экономической комиссии. Помощники Маршалла на такое вовсе не рассчитывали, и, к счастью для них, Сталин позаботился о том, чтобы этого не случилось. Встревоженный активностью, которую он считал частью американской стратегии по покорению Европы ради победы капитализма, Сталин принудил Чехословакию устраниться от участия в плане Маршалла, усилил контроль в Праге, а осенью 1947 г. поспешно закрепил единство восточноевропейского блока, создав Коминформ. Кремль начал умышленно говорить о разделении мира на два лагеря. После этого Европейская экономическая комиссия ООН была забыта, ее работа по преодолению противоречий между Востоком и Западом проигнорирована, и план Маршалла предстал в том виде, в каком его задумывали Маршалл и Кеннан, – как способ ускорить процесс восстановления в Западной Европе, чтобы у США появился надежный экономический и военный партнер[275].

Борьба за Европу – основную область притязаний в первой фазе холодной войны для обеих сторон – происходила, таким образом, в основном вне рамок ООН. В этом заключалось основное исходное различие между ООН и Лигой, которая существовала исключительно для обеспечения соблюдения сторонами условий мирного договора в Версале. Теперь же континент превратился в своего рода экспериментальную лабораторию для международных организаций различного толка, которые создавали для своих нужд супердержавы. Сначала Конгресс поддержал программу восстановления Европы, предложенную генералом Маршаллом, и была создана Организация по экономическому координированию в Европе, которая заложила основы для будущего интегративного процесса, запущенного западноевропейскими странами в начале 1950-х гг. с упором на тяжелую промышленность, либерализацию торговли и сотрудничество центральных банков. Следующий шаг оказался еще более значимым с точки зрения американской прецедентной дипломатии – заключение в мирное время полноценного военного союза с западноевропейцами. Договор о взаимопомощи от 1947 г. открывался рассуждениями об ООН и о необходимости избежать войны между странами-участницами, однако на самом деле он закреплял военный альянс против угрозы из другого полушария. В действительности шансы нападения СССР на Америку были ничтожны, тем не менее угроза помогла блоку сплотиться на принципах борьбы с коммунизмом.

Двумя годами позже Вашингтон совершил беспрецедентный шаг – подписал Североатлантический договор и создал НАТО. Ратифицированный в июле Сенатом с поразительной быстротой, договор о создании Североатлантического альянса означал решительный разрыв с американским прошлым, поскольку впервые за всю историю США в мирное время заключали военный союз с европейскими державами. Соотношение голосов в Сенате – 82:13 – стало знаком радикальных изменений, произошедших в американском мышлении. Как и в случае с планом Маршалла, альянс ссылался на Устав ООН, в котором оговаривалось право на коллективную оборону, и представители администрации настаивали на том, что создание НАТО отнюдь не означало отмены ООН. Они утверждали, что в долгосрочной перспективе НАТО не станет традиционным военным альянсом. Однако в действительности именно таким он и задумывался. Когда на посту президента оказался Эйзенхауэр, гораздо менее заботившийся об ООН, нежели демократы, он начал заключать дальнейшие региональные альянсы, укрепляя влияние США в Юго-Восточной Азии, а позднее на Ближнем Востоке, отчего эти регионы стали опасаться, что и их втянут в холодную войну, хотя ранее они не имели к ней отношения[276].

Мировой федерализм

Эволюция отношения Трумэна к ООН отражала сложности, возникающие у организации. Если ООН будет выглядеть как очевидное детище или марионетка Америки, пострадает ее репутация в глазах мирового сообщества. Если превратить ее в антисоветский альянс, она сможет действовать более прицельно, но в то же время лишится значительной части своего влияния. Тем не менее вопрос о том, как преодолеть право вето СССР и сохранить дееспособность и эффективность ООН, следовало разрешить как можно скорее. В 1948 г. госсекретарь Джордж Маршалл выступил перед Комитетом Палаты представителей по иностранным делам с докладом по этой проблеме. Некоторые члены Комитета хотели, чтобы президент выступил на конференции ООН с предложением о реформировании Устава с целью «дать ООН возможность определять, толковать и следить за соблюдением международного права для предотвращения войны». Другие призывали к отмене права вето, возвращению к плану Баруха по атомной энергии и созданию международной полиции. На фоне распространявшихся все шире опасений относительно приближающейся мировой войны такие резолюции должны были сделать ООН эффективным гарантом мира во всем мире.

Однако они действовали с разных отправных точек и предполагали меры, которые никогда не одобрил бы Сталин, так как, по сути, превращали ООН в антисоветский альянс. СССР упрекали в излишнем использовании права вето (целых 24 раза, в то время как США не использовали его вообще), а Коммунистическую партию называли «единственным функционирующим международным образованием в мире». К слушаниям по данному вопросу призывали интернационалисты, в том числе молодой, полный сил конгрессмен Ричард Никсон. Однако не менее влиятельными были идеалисты, в том числе группа, испытавшая в конце 1940-х гг. быстрый взлет и падение, – мировые федералисты. Это движение явилось порождением уникального момента и беспрецедентного страха. В целом, о чем и повествует данная книга, мировое правительство никогда не вызывало симпатий большинства. Убежденные в совместимости национализма и интернационализма, интернационалисты XIX в. считали, что для сплочения национальных государств требуется лишь координирующая инстанция. Однако в 1940-х гг. идея мирового правительства захватила умы огромного количества людей. Причина была проста: атомная бомба и вопрос о том, кто будет контролировать ее использование.

Еще в 1940 г. в своем пророческом рассказе «Никудышное решение» писатель-фантаст Роберт Хайнлайн говорил о том, что ядерное оружие породит дебаты о мировом правительстве: после поражения Гитлера американские власти начали спорить, следует ли установить «милитаристский диктат во всем мире» или использовать возможность создать «мировое демократическое содружество» с силовой структурой, контролирующей применение ядерного оружия и предотвращающей его распространение.

– Лига Наций, – услышал я чей-то шепот.

– Нет!.. Не Лига Наций. Старая Лига была бессильна, потому что не имела власти. Это был… просто дискуссионный клуб, одна видимость. Теперь все будет по-другому, уж мы-то постараемся![277]

Вопрос о том, кто будет контролировать атомную энергетику, был жизненно важным. Пять лет назад Гитлер потерпел поражение, и страх перед ядерным оружием с тех пор неуклонно возрастал. Бомбардировка Хиросимы и Нагасаки бросила тень на конференцию в Сан-Франциско, и по обеим сторонам Атлантики все громче звучали голоса, утверждавшие, что ООН устарела и требуется немедленный переход к всемирной федерации, если человечество хочет избежать третьей и последней мировой войны. В октябре 1945 г. Альберт Эйнштейн написал письмо в «Нью-Йорк Таймс», в котором предсказывал распад ООН из-за того, что она базировалась на принципах «абсолютной суверенности соперничающих национальных государств»; вместо нее он предлагал создать «Федеральную Конституцию мира, действующее всемирное законодательство, если мы собираемся предотвратить ядерную войну». В следующем месяце ученые из Лос-Аламоса опубликовали заявление, в котором призывали к созданию мирового правительства. Эйнштейн согласился стать председателем Чрезвычайного комитета ученых-ядерщиков. Для них план Баруха, продвигаемый администрацией Трумэна, являлся шансом превратить ООН в мощную международную контролирующую инстанцию в сфере атомной энергетики; ее провал вызвал у них сильное разочарование, и движение раскололось, при этом большинство ученых согласились работать на Вашингтон. После того как Комитет по антиамериканской активности подверг пристальному изучению работу ученых, имевших международные связи, дальнейшие дискуссии поостыли. К концу 1947 г. научный федерализм оказался в окончательном упадке[278].

Были и другие американские интеллектуалы, развернувшиеся в федералистском направлении. Некоторые, в частности преподаватели в Университете Чикаго, прореагировали на бомбардировку, собрав съезд, на котором составили проект конституции мирового правительства. Их самопровозглашенный Комитет по составлению мировой конституции стремился не просто обезопасить мир от ядерной войны, но предлагал возврат к идеям Всемирного государства, управляемого в соответствии с Всемирным правом, – то есть создание общемирового порядка. Они считали, что «всеобщее движение за мировое правительство» растет, и хотели указать ему правильный путь. В 1948 г., после многочисленных заседаний, они составили свой доклад. Написанный в духе необоснованного оптимизма, он предсказывал, что мировое правительство («то есть консенсус живущего поколения») возникнет уже через полвека. Их доклад открывался Декларацией прав и свобод и предлагал Федеральную Конвенцию, в которой за каждого делегата должно было проголосовать от 500 тысяч до миллиона избирателей. Вся структура была – вполне ожидаемо – явно американской. Приняв за образец американскую избирательную систему, они предлагали создать коллегию избирателей, куда входили бы Европа («не включая Россию»), Евразия, включающая Россию и Восточную Европу, Афро-Азия (простирающаяся от Магриба до Пакистана) и Южная Африка (но не обязательно собственно ЮАР). Мировое правительство за три года должно было избрать общий язык и составить федеральный календарь. Несмотря на благие намерения, документ был нежизнеспособен и после публикации канул бесследно, если не считать нескольких едких комментариев в антикоммунистической прессе. («Чикаго Трибьюн» предупреждала читателей, что такая комбинация «Рузвельта с Карлом Марксом способна развалить США и другие государства».) Однако формулировки доклада и стоявшая за ними работа демонстрировали, насколько сильна, пусть и на короткий момент, стала в США группа, убежденная в том, что ООН не продвинулась далеко и что в глазах остального мира она выглядит как инструмент Америки для поддержания статус-кво[279].

По сравнению с подобными группами мировые федералисты являлись реалистами. Они не придерживались максималистских утопий, как профессора из Чикаго, и утверждали, что ООН надо реформировать, а не искать ей замену. Однако в то же время они не собирались идти на поводу у администрации, как большинство представителей американского мейнстрима. Объединившиеся в феврале 1947 г., на заре доктрины Трумэна, они основывали свою политику на вошедшем в моду в военное время международном федерализме, возникшем в 1940–1941 гг. и до сих пор влиятельном по обеим сторонам Атлантики. Мировые федералисты многим были обязаны своему динамичному молодому президенту, 26-летнему Корду Мейеру, образованному и интеллектуальному бывшему военному, который служил в Тихоокеанском регионе и потерял глаз в Гуаме, прежде чем попал на конференцию 1945 г. в Сан-Франциско. Мейер объехал всю страну с туром в поддержку мировой федерации, а партию мировых федералистов превратил в мощнейшую лобби-группу. В сентябре 1947 г. опрос Гэллап показал, что 56 % респондентов поддерживали идею, что «ООН следует укрепить, чтобы превратить в мировое правительство», – тревожный знак политической опасности, с которой столкнулась администрация Трумэна, попытавшись обеспечить безопасность Америки, выйдя за ее пределы. Мировые федералисты начали эффективное лоббирование в Конгрессе, которое привело наконец к слушаниям весной 1948 г.

Тревогу у сторонников ООН в 1947 г. вызвало заявление Аргентины (сделанное явно с подачи Америки) о том, что она будет обращаться в Генеральную Ассамблею с требованием рассмотреть возможности для отмены права вето. (Сами аргентинцы объявили войну Германии только в марте 1945 г., чтобы оказаться в составе ООН.) Это неизбежно повлекло бы за собой раскол в организации и выход СССР. Маршалл предложил сформировать исследовательскую группу, чтобы изучить возможности для изменения правил, по которым налагалось вето. Самый резкий отпор со стороны СССР получила идея формирования нового органа, которому передавалось решение вопросов безопасности, если Совет Безопасности заходил в тупик. Гневную реакцию Советского Союза озвучил его представитель Вышинский, заявивший, что и доктрина Трумэна, и план Маршалла уже представляют нарушения Устава ООН. В Восточной Европе был создан Коминформ, грозивший (по крайней мере, как казалось со стороны) обозначить с советской стороны решение выйти из ООН и вернуться к ленинскому революционному интернационализму. Маршалл начал пересматривать свои позиции; в 1948 г. в обращении к Конгрессу он сказал, что реформы ООН следует проводить с осторожностью, чтобы организацию не постигла судьба Лиги Наций.

Выступавший на том же заседании представитель мировых федералистов Корд Мейер был с ним не согласен. Реформы не разрушат ООН: организация и так уже разваливается, и вето – не единственная ее проблема. Сделать ООН более эффективной можно, если дать ей больше власти, наделить большими полномочиями Палату правосудия и учредить собственную силовую структуру. Однако для того, чтобы уравновесить эти меры и заставить их работать, требовалось откровенное и внятное взаимодействие с Советами. Выступление Мейера впечатлило Комитет, однако Маршалл взял слово еще раз, и в конечном отчете, выпущенном самим Комитетом, говорилось только об «укреплении ООН и развитии международного сотрудничества»[280].

Большего мировому федерализму добиться так и не удалось. Фактически федералисты вскоре перешли на сторону официальной политики. В момент, когда их партия насчитывала около 47 тысяч человек в 1949 г., они поддержали ратификацию Североатлантического договора. Затем началась война в Корее, которую они также поддержали, а к 1953 г. членство в партии сократилось до 15 тысяч. Ядро из нескольких тысяч человек оставалось верным идеям федерализма еще несколько десятилетий, однако Корд Мейер не входил в их число – его последующая карьера оказалась еще более выдающейся, чем юношеские подвиги. Начав сотрудничать с новым Центральным разведывательным управлением в целях борьбы с коммунистическим проникновением в свою партию в конце 1940-х гг., Мейер в 1951 г. перешел в ЦРУ на постоянную службу по приглашению директора Аллена Даллеса. Опровергнув обвинения ФБР в том, что его кандидатура может представлять опасность, Мейер быстро перешел на правый фланг. В 1950-х гг. он уже возглавлял отдел по международным организациям ЦРУ, негласно финансируя различные журналы и группы лобби. С 1962 г. он отвечал за тайные операции. Выйдя в отставку, он написал книгу о своем переходе от интернационализма времен войны к официальной политике и госбезопасности. Она стала своего рода эпитафией той форме американского интернационализма, которая достигла расцвета в короткие несколько лет после войны, и поразительным примером того, куда он мог завести.

Нереальность реализма

Влияние Кеннана на политику зачастую переоценивают, однако невозможно переоценить его мастерство аналитика. В феврале 1948 г., во главе отдела по планированию внешней политики, он дал определение двум противоположным подходам к международным делам – универсалистскому и партикуляристскому. Первый, которого он не одобрял, предлагал решать конфликты путем применения универсальных правил и процедур, скорее через закон, а не через политику, в первую очередь при посредстве международных организаций и институтов. Давний скептицизм Кеннана в отношении американской демократии и его в целом не американский взгляд на дипломатию как на элитарное искусство проявились в этом разоблачении эскапизма и склонности выдавать желаемое за действительное, которые стояли за широкой поддержкой в адрес ООН. Вместо этого он предлагал частный подход с опорой на альянсы государств со схожими интересами, с «реальной общностью целей и взглядов», а не на «абстрактный формализм универсального международного права или международных организаций». Проблема интернационализма заключалась не только в том, что он вел к неоправданным ожиданиям. Более тревожным было то, что он ограничивал для Америки свободу действий и вел страну к «стерильному и сковывающему международному парламентаризму»[281].

Анализ Кеннана, его взгляд изнутри политических механизмов, отражал новый «реализм» в отношении к международным делам, у которого имелись свои сторонники и за пределами Вашингтона. Бывший троцкист Джеймс Бернхэм совсем недавно опубликовал свой бестселлер «Битва за мир», направленный против ООН и призывавший к предупредительным войнам, которые проложат путь для торжества американских ценностей. Отчасти повторяя Хайнлайна, он выступал за американскую монополию на атомное оружие, которую предпочитал мировому правительству. Однако книги, подобные той, что написал Бернхэм, словно кометы, вспыхивали ненадолго и умирали, да к тому же отпугивали многих читателей жестокостью и резкостью суждений. Гораздо более влиятельным в длительной перспективе оказалось смещение общей ориентации, начало которой положил ограниченный круг интеллектуалов.

Подъем течения, которое следующие поколения назовут реализмом, произошел с началом войны и был связан с коллапсом Лиги Наций и подъемом нацизма, особенно после вторжения в Чехословакию в начале 1939 г. Э. Х. Карр, британский журналист и историк, заложил его основы своей небольшой книгой под названием «Двадцать лет кризиса, 1919–1939». До сих пор признанная в качестве фундаментального текста по теории международных отношений, книга Карра разоблачала Лигу и ее сторонников в том, что они выдавали желаемое за действительное. Они путали реальное положение вещей с тем, каким хотели бы его видеть, утверждал Карр. Нельзя вслед за Вильсоном думать, что все страны разделяют стремление к миру. Вместо этого Карр предлагал возвращение к мудрости Макиавелли, напрямую утверждая, что «мораль – продукт власти».

Изменение баланса сил в Европе летом 1940 г. привело к тому, что в США возродились старые стратегические представления о безопасности, обеспечиваемой океаном. Знаменитый стратег Эдвард Мид Эрл (основатель науки о государственной безопасности и поклонник Карра) был одной из ключевых фигур, пропагандировавших подобные взгляды; его влиятельнейший семинар в Принстоне посещали сам Карр, Кеннан и многие другие знаменитости. В своем блестящем, но критическом упоминании о Г. Уэллсе Эрл указывал на ошибку последнего касательно научного прогресса, который делал политические институты и процессы нерелевантными: мировое государство, о котором мечтал Уэллс, не могло возникнуть, говорил Эрл, только потому, что люди научились быстрее перемещаться по поверхности планеты. Напротив, быстрое развитие науки создавало новые угрозы, которые сторонники единого мира предпочитали игнорировать[282]. Теолог Рейнгольд Нибур, еще один из ранних реалистов, во время войны предупреждал в своих лекциях, обращенных к так называемым детям света, о том, что нельзя недооценивать силы, действующие против них: мир не объединится лишь потому, что этого потребуют технологии. Национальный дух все еще силен, равно как и стремление к власти. «В истории потенциальное мировое содружество заявляет о своем приходе расширением конфликтов между нациями до глобальных масштабов, – писал он в 1944 г. – Национальную гордость нелегко подчинить универсальным принципам». Прежде чем подлинный универсализм познает триумф, «следует победить его коррумпированные формы». Мудрая политика требует отказа от наивных убеждений, по которым «новое международное право, отрицающее принцип абсолютной суверенности наций, отменит и сам этот факт». Она подразумевает также пойти дальше тех, кто считает, что основания международных институтов достаточно для «преодоления интернациональной анархии»[283].

Влияние рассуждений Нибура, выраженных языком авторитетов и этической ответственности, оказалось огромным: оно распространилось из теологии (в 1940-х гг. теологи пользовались огромным весом в общественных дебатах относительно американской политики) в науку и политический мир. Его базовую идею о том, что международные институты не имеют ценности, если не связаны с национальными интересами государств, в гораздо более систематической форме развили представители общественных наук. В распространении подобных взглядов решающую роль сыграла группа немецких юристов-эмигрантов: блестящие ученые, такие как Георг Шварценберг, Джон Герц и Вольфганг Фридман, считали, что простая вера предыдущего поколения в международное право ныне нуждается в переосмыслении. Чтобы принять во внимание власть и врожденное человеческое стремление к ней, требовался новый взгляд на международные дела, где закон подчинялся бы политической науке, которая, в свою очередь, являлась бы ответвлением общественной науки о международных отношениях[284].

Ключевой фигурой в этой группе был Ганс Моргентау. В своей широко известной книге 1946 г. «Ученый против политики власти» Моргентау отчасти повторял идеи Эрла, критикуя наивность технократической мечты о силе человека и веру во вселенский разум, лежащую в ее основе. Никакие международные институты, писал он, не смогут существовать, если не примут реальность постоянной политической борьбы. В «Ученом…» он критиковал международное право за то, что оно существует как отдельная вселенная, параллельная миру политических реалий; нравится это вам или нет, но война значительно осложнила международные отношения, так что мудрые политики сейчас приносили бы больше пользы, чем исполненные благих намерений, но бессильные юристы: «Вопрос, стоящий перед нами, заключается не в том, что такое право, а в том, каким оно должно быть, и ответить на него могут не юристы, а государственные деятели. Мы не выбираем между законностью и беззаконием, мы выбираем между политической мудростью и политической глупостью».

Два года спустя Моргентау прославился своей книгой «Политика между нациями» и практически единолично создал новую науку о международных отношениях США в период холодной войны, основанную на его разочаровании в международном праве. Отказавшись от принципов, которые озвучивал в своих лекциях во время войны, когда Америка с энтузиазмом приветствовала учреждение ООН, Моргентау критиковал старые интернационалистские убеждения, предостерегая от применения универсальных моральных принципов к действиям государств и называя преследование национальных интересов главной движущей силой международной политики. В этой концепции международное сотрудничество являлось вторичным и в лучшем случае случайным феноменом, а не эволюционной вершиной в международных отношениях. Встревоженный излишним морализаторством Америки, стремившейся к новой мировой роли, – морализаторством, присутствовавшим как у энтузиастов, так и у скептиков по отношению к новой ООН, – Моргентау стремился заставить политиков в Вашингтоне четко представлять себе национальные интересы страны и воспринимать холодную войну не как крестовый поход, а как борьбу за власть.

В действительности, как у Эрла и Карра (и в данном случае у Кеннана тоже), собственные взгляды Моргентау на международное сотрудничество были гораздо более сложными и имели больше нюансов, чем признавали его последователи. Он противился не столько призывам к международному праву, сколько самой идее (ранее доминировавшей в данной сфере благодаря трудам австрийского гиганта мысли Ханса Кельзена), что закон может и должен быть оторван от политических реалий. Поддержка ООН – это прекрасно, но нельзя забывать о главном: о балансе сил, особенно в Европе. Позднее, уже не в рамках Европы, Моргентау согласился с возможностью примирения американской безопасности и существования интернациональных институтов. Эрл, со своей стороны, выступал против размытости концепции национальной безопасности и – еще хуже – национальных интересов, считая необходимым описывать их в более широком контексте, включая не только оборонные и географические факторы, но также идеологические и моральные. Джон Герц в своем выдающемся труде «Политический реализм и политический идеализм» предлагал срединный курс для тех, кто, как и автор, был убежден, что даже в международной системе, основанной на принципах борьбы за власть, коллективная безопасность, ценности и международное право все равно играют важную роль. Герц писал о «реалистическом либерализме», который предоставит теорию и практику «реализуемого идеала», и утверждал, что не стоило так резко отказываться от Лиги Наций, которая фактически проложила дорогу для первых соглашений по коллективной безопасности, все еще достойных внимания. Стоило согласиться с «реалистическим либерализмом», и между двумя противоположными полюсами возникало немало общего, прежде всего в прагматичной и практической сфере политики[285].

Получалось, что если смотреть не из «башни из слоновой кости», то преследование Америкой интересов собственной безопасности и поддержка международных институтов были вполне совместимыми задачами. В конце концов, ООН – как кондоминиум великих держав – в качестве инструмента значительно отличалась от Лиги и не была связана с легалистским интернационализмом, превалировавшим в первые декады века. Даже Кеннан, при всем его скептицизме, признавал, что поддержка ООН может иметь определенную ценность: он высказался в пользу решения обсудить там советскую блокаду Берлина в 1948 г. В остальных случаях Кеннан систематически недооценивал потенциальное значение ООН для американской политики. На фундаментальном уровне участие в ООН было жизненно необходимым для новой глобальной внешней политики США по той же причине, что и региональные договоры, – все это закрепляло роль Соединенных Штатов в мире и предупреждало возврат к изоляционизму, всегда остававшемуся альтернативой, которую администрация Трумэна считала опасной. Интернационализм был для нее единственным путем. Кеннан мог мечтать об Америке, действующей по примеру Германии при Бисмарке, однако американский народ его бы уже не поддержал: США могли порвать с десятилетиями изоляционизма, только создав видимость того, что преследуют более высокие и менее корыстные цели. Такие организации, как все еще очень популярная ООН, позволяли это сделать. Более того, американские политики уже начали понимать, насколько сильно на нее влияют и насколько мало она ограничивает их свободу. Даже после того, как стало ясно, что американское общественное мнение согласится, а по сути – даже предпочтет новую систему альянсов, управляемую из Вашингтона, от них потребовалась разве что некоторая гибкость, чтобы и здесь связать – по крайней мере, на словах – интересы Америки с развитием ООН.

Основным апологетом такого более позитивного, инструментального подхода к ООН являлся будущий госсекретарь Дин Раск. В отличие от более интеллектуального Кеннана, Раск реже публиковался; если Кеннан упрочил свою репутацию, критикуя американскую внешнюю политику, то репутация Раска сильно пострадала из-за его участия во вьетнамской войне, что привело ныне к его тотальному забвению. Тем не менее американскую внешнюю политику во времена Трумэна и Джонсона во многом определял именно этот человек. Уроженец Юга из относительно скромной семьи, Раск поступил в Оксфорд благодаря стипендии Родса в 1930-х гг., а во время войны служил в Тихоокеанском регионе, далее работал в Индии и Юго-Восточной Азии, участвовал в организации системы военных баз США под эгидой ООН, а затем перешел на работу в Госдепартамент. Таким образом, военная служба в Азии, а до этого знакомство с Британией и ее империей сформировали его мировоззрение.

Противопоставляя себя представителям «европейского» крыла в Госдепартаменте, Раск, возглавлявший отдел по взаимодействию с ООН, выступал за активное использование новой всемирной организации в американской дипломатии. Он вступил на пост за несколько недель до оглашения доктрины Трумэна и немедленно вызвал на себя волну критики от всех, кто приветствовал предложение президента обойти ООН. Раск тем не менее сделал все возможное, чтобы продемонстрировать Трумэну и генералу Маршаллу, насколько эффективно можно использовать ООН для достижения стоящих перед Америкой целей. Он показал, как воспользоваться проамериканским большинством в Генеральной Ассамблее, одержав верх над СССР по греческому вопросу в конце 1947 г., и как примирить поддержку американских партнеров в Европе с выраженным антиколониализмом, с помощью ООН на следующий год предоставив независимость Индонезии и одновременно сформировав прочные связи Вашингтона с Индией. Раск с легкостью примирял необходимость региональных альянсов с поддержкой в адрес ООН; он выступал за водородную бомбу и одновременно считал, что ООН может оказать неоценимую помощь в деле антисоветского влияния. Он даже включил республиканца Джона Фостера Даллеса, еще одного интернационалиста, в состав делегации США в ООН, чтобы обеспечить многостороннюю поддержку своей политики, которой продолжал придерживаться, несмотря на давление маккартизма.

Постепенно завоевав авторитет как у Маршалла, так и у самого Трумэна, Раск использовал свою стратегию в крайней форме во времена Корейской войны. Как только он узнал о захвате Юга Севером, он убедил президента вынести корейский вопрос на обсуждение в ООН. Поскольку представители СССР бойкотировали Совет Безопасности, они не могли воспользоваться своим правом вето. Трумэн был ему за это весьма признателен: он понимал, насколько в другой момент различалась бы расстановка сил. Вклад Раска в американскую внешнюю политику отличался сочетанием идеализма и военных амбиций. С одной стороны, Раск верил в силу международного права. В начале 1950-х гг. он вслух заговорил о своей приверженности антиколониализму и начал призывать США поддерживать антиколониальные националистские движения в Азии в соответствии с Уставом ООН. Одновременно он участвовал в переговорах по региональным пактам о безопасности, считая участие американских военных и морских сил неотъемлемым элементом глобальной интернационалистской миссии ООН.

Корни такого отношения Раска к ООН – как к инструменту для достижения собственных интересов – восходят, по всей видимости, к его студенческим годам в Оксфорде и к мировоззрению английских имперских интернационалистов. Двое из его профессоров, оба участвовавшие в работе Лиги Наций, оказали на него особое влияние. Первым был международный юрист Джеймс Брайерли, от которого Раск перенял уважение к международному праву и критическое отношение к доктринам, гласившим, что национальные интересы государства должны стоять на первом месте. Вслед за Брайерли – да и за большинством британских либеральных империалистов – Раск полагал, что закон, мораль и власть должны идти рука об руку. Его профессор международных отношений Альферд Циммерн также разделял эти взгляды. В начале 1950-х гг. стареющий Циммерн, преподававший уже в США, публично призвал своего бывшего студента перехватить у Британии главенствующую роль в мире – где возможно, при помощи ООН, а при необходимости и в обход нее, точно так же, как советовал поступить Британии с Лигой в период между двумя войнами. В Раске такие люди, как Циммерн, видели американца, в чьи руки они могли передать факел свободы и обеспечить дальнейшее развитие цивилизации во всем мире.

Однако у подхода Раска были не только корни – у него имелось и будущее. В своих основных положениях его версия интернационализма получила продолжение в работе Фостера Даллеса, а сам Раск поддерживал ее различными путями на всем протяжении 1950-х гг. на посту президента Фонда Рокфеллера (став, таким образом, духовным наследником Реймонда Фосдика, который ввел его в Совет в 1948 г.). Помимо службы он проявлял большой интерес не только к политике, но и к распространению новых идей – как и следовало ожидать от бывшего университетского преподавателя. В 1954 г. он председательствовал на уникальном съезде ученых и политиков под эгидой Фонда: там присутствовали, среди прочих, Уолтер Липпманн, Ганс Моргентау, Рейнгольд Нибур, Пол Нитце, журналист Джеймс Рейстон. Они обсуждали будущее теоретических исследований в международных отношениях. Конференция, касавшаяся таких глобальных вопросов, как природа социальных научных теорий, влияние морали на политику и определение национального интереса, стала ключевым моментом в подъеме международных отношений как научной дисциплины в США. Позднее Раск использовал возможности Фонда для того, чтобы пропагандировать важность международной помощи, а также технического и социального интернационализма, продолжая традицию, начало которой было положено Реймондом Фосдиком до 1939 г.[286] В 1962 г., оказав неоценимую поддержку вкладу Америки в интернационализм, особенно в сфере технических знаний и социальных наук, Раск вернулся в правительство, где занимал пост госсекретаря при Кеннеди и Джонсоне. После прихода к власти Генри Киссинджера инструментальный интернационализм Раска подвергся пересмотру, однако к тому времени, как нам предстоит убедиться, отношения между США и ООН претерпели фундаментальные изменения[287].

Глава 9

Второй и Третий мир

Будущие историки могут счесть величайшей «революцией» XX в. не свержение Лениным недолговременного режима свободы в России в ноябре 1917 г., а куда менее яркий… но в то же время более весомый процесс, положивший конец четырем векам господства Европы в мире.

Ханс Коль «Объединенные Нации и национальное самоопределение» (1958)[288]

Я прожил семьдесят восемь лет и ни разу не слышал о таких местах, как эта чертова Камбоджа.

Уинстон Черчилль (1953)[289]

Из Второго мира в Третий

Поразительно, но с началом холодной войны Советский Союз, до этого на всем протяжении XX в. считавшийся наиболее интернационалистским государством, вдруг оказался в отстающих. «Возникает довольно странная картина, – обращался главный идеолог культуры при Сталине Андрей Жданов к делегатам первого съезда Коминформа в сентябре 1947 г. – Представители самых разных сфер деятельности – науки… торговых союзов, молодежь и студенты – считают возможным поддерживать международные отношения, обмениваться опытом и помогать друг другу в решении проблем, проводят международные конференции и собрания, а коммунисты, даже из стран-союзниц, сторонятся поддержания дружеских связей». Его слова были поразительны сами по себе, но еще более поразительно прозвучало бы то, чего он не сказал. В его речи остался непрочитанный абзац, в котором говорилось о «яркой странице» в истории Советов – участии в создании ООН, после чего последняя превозносилась как организация, способствовавшая упрочению «подлинного сотрудничества между народами»[290]. Правда заключалась в том, что к тому времени Советы начали сомневаться в необходимости поддержки ООН и размышляли о возврате к политике централизованного идеологического контроля. Когда в 1943 г. по их инициативе был создан Коминтерн, они отказались от революционного интернационализма ради интересов великих держав, однако результат оказался тревожным. Новая всемирная организация превратилась для СССР в арену публичного унижения. В дискуссиях по Ирану и Греции в 1946 г., а также на дебатах по Берлину в Совете Безопасности в 1948 г. американцы успешно применили свою стратегию и принудили СССР использовать право вето, затрагивая вопросы, которые Сталин предпочел бы не обсуждать. Существовала и структурная проблема: в Секретариате ООН большинство ближайших советников Генерального секретаря были американцами, причем в основном тесно связанными с Госдепартаментом, – и это по сравнению с жалким одним процентом советских чиновников на руководящих постах. В Ассамблее у американцев также имелась масштабная поддержка: вместе с народами Содружества большое количество государств Западной Европы и Латинской Америки легко перекрывало голоса поляков, югославов и чехов, выступавших единым фронтом с тремя советскими делегатами, и именно поэтому СССР использовал свое право вето в Совете Безопасности целых 47 раз всего за шесть лет, в то время как Америка за все 20 не прибегла к нему ни разу. «Поскольку ООН и холодная война развивались одновременно, – отмечали два американских аналитика, – трудно сказать, стала ли ООН отражением или даже инструментом политики западных держав, которую практически всегда поддерживало большинство других членов». Стратегия Раска, таким образом, достигла цели: СССР оказался в так называемой «постоянной оппозиции»[291].

Данный процесс отражал отсутствие интереса, который Советы поначалу демонстрировали к идее новой всемирной организации. Сталин согласился участвовать в создании ООН, предполагая, что это будет просто формальным признанием особых прав великих держав для предупреждения новой мировой войны. Критически относившийся к Лиге, он не возлагал особых надежд и на ее преемницу, выражал недовольство созданием новых специализированных бюро и предпочитал держаться от них подальше. В делах регионов, которые Сталин не считал жизненно важными для интересов безопасности СССР (Палестине, Кашмире, Индонезии, итальянских колониях), советские делегаты не стремились блокировать западные инициативы. Вето использовалось только тогда, когда на повестке дня оказывались вопросы, затрагивающие сферу интересов Советского Союза. По этой причине сохранение суверенности было ключевым моментом для Москвы, и никто не вызывал у Кремля столь сильного презрения, как «буржуазные апологеты» федералистского мирового правительства. Еще во время давнишних дискуссий в Думбартон-Окс Громыко дал понять американской стороне, что СССР скорее вообще откажется от идеи ООН, чем согласится остаться без права вето в вопросах, затрагивающих интересы страны[292].

В сложившейся ситуации Советскому Союзу ничего не оставалось кроме как использовать вето, чтобы парализовать новую всемирную организацию и не позволить Совету Безопасности или Генеральной Ассамблее стать достаточно сильными, чтобы представлять угрозу. Сталин был потрясен предложением американцев передать часть полномочий Совета Безопасности Генеральной Ассамблее и Генеральному секретарю. Когда Америка предложила реформировать Устав, русские немедленно встали на его защиту. После победы Мао в Китае Сталин препятствовал дальнейшему росту ООН, угрожая не допускать вступления новых стран в Генеральную Ассамблею до тех пор, пока не будет признан коммунистический режим в Пекине. Его логика оправдалась, когда американцы выдвинули предложение о том, чтобы расширить полномочия Генеральной Ассамблеи и позволить ей принимать решения в случаях, когда Совбез заходил в тупик в решении вопросов о поддержании мира и безопасности. Такой маневр – безусловно, расходившийся с идеями, закрепленными в Уставе, – вызвал у Москвы реакцию, которую политические обозреватели назвали «холодной яростью», а в дальнейшем привел к тому, что Трюгве Ли не был переизбран на новый срок в качестве Генерального секретаря. «Организацию Объединенных Наций, – возмущался Сталин в феврале 1951 г., – превращают в инструмент войны, в способ развязать новую мировую войну… [Она] является теперь не столько всемирной организацией, сколько организацией для американцев, организацией, действующей в интересах американских агрессоров». Он предупреждал о том, что ООН может распасться и вслед за Лигой Наций оказаться в забвении. Как подметили в следующем году двое американских обозревателей, удивительна была не враждебность Советов к ООН, а тот факт, что СССР все равно оставался членом организации[293].

Одной из причин сохранения Советским Союзом членства в ООН являлось то, что все попытки Кремля создать альтернативную организацию потерпели поражение; хотя они и послужили интересам как коммунистов, так и антикоммунистов во время холодной войны, привлекая внимание к идеологической мощи марксистского интернационализма, особых успехов в этом процессе добиться не удалось. Создание Коммунистического информационного бюро в 1947 г. (именно по этому случаю Жданов произнес ту свою речь) стало ответом Москвы на план Маршалла; СССР пытался добиться идеологического единства в своих важных восточноевропейских странах-сателлитах. Однако Коминформ превратился в своего рода съезд коммунистических партий, а не в конференцию стран-союзниц, и хотя он провозглашал рождение «демократического и антиимпериалистического лагеря», в действительности все участники его первого съезда были европейцами. Менее года спустя он раскололся, так как главный апологет идеологического конформизма Тито, возглавлявший Югославию, внезапно проявил независимость мышления. Коминформу так и не удалось пережить раскол между Тито и Сталиным, а также показательные суды в Восточной Европе, и в течение десятилетия он полностью развалился, просуществовав вполовину меньше своего предшественника, Коммунистического Интернационала.

Более масштабными и многообещающими, но и менее кон тролируемыми, были попытки создать ассамблеи «миролюбивых» граждан: хотя такие организации, как Всемирный совет мира и Мировой конгресс сторонников мира, превозносились Москвой в качестве потенциальной альтернативы ООН, просуществовали они еще меньше. Последние попытки русских объединить коммунистические партии всего мира на базе периодических конференций столкнулись с многочисленными проблемами и продемонстрировали лишь, насколько сильным даже у предположительно дружественных государств и партий было сопротивление самой идее согласиться с лидирующей ролью Москвы, на которой Ленин настаивал в 1919 г. Сначала Югославия, а затем Китай перешли в разряд идеологических противников, отчего проведение подобных съездов стало настолько сложным, что уже не оправдывало затраченных усилий: все равно они не приносили никаких ощутимых результатов, а заканчивались разве что подписанием расплывчатых коммюнике. К началу 1960-х гг. Куба стала для Москвы альтернативным источником поддержки в ее революционных идеях. Тем временем ООН сохраняла свою важную роль в мировой политике. Как, по сути, соглашался еще в 1947 г. Жданов, даже из-за международных институтов, которые в период холодной войны создавали и контролировали американцы и их союзники, СССР не мог себе позволить полностью отойти в сторону[294].

СССР, таким образом, оставался в составе ООН, и после смерти Сталина его последователи начали обнаруживать в ней новые возможности для расширения своего глобального влияния. Когда в 1956 г. Ханс Моргентау назвал ООН «большим альянсом» в противовес другому «большому альянсу» СССР и его союзников, это утверждение, которое было бы близко к истине в начале десятилетия, казалось уже устаревшим[295]. К тому моменту Советский Союз участвовал в работе технических служб ООН, вернулся в МОТ, ЮНЕСКО и ВОЗ, а при новом Генеральном секретаре Даге Хаммаршельде помогал в проведении переговоров, положивших конец конфликту в Корее, и сыграл важную роль в переговорах с Китаем, которые Хаммаршельд проводил лично, по освобождению американских пилотов. В 1955 г. впервые за много лет прошли серьезные переговоры по разоружению и мирному использованию атомной энергии, был подписан Австрийский мирный договор и нормализовались дипломатические отношения СССР с Западной Германией и Японией. Наконец (в контексте ООН это было самым значительным достижением), в том же году был преодолен запрет на новое членство, что позволило 16 новым странам стать членами организации, так что следующее десятилетие стало наиболее динамичным за всю историю ООН[296].

Линия «мирного сосуществования» между капитализмом и коммунизмом, которой СССР начал придерживаться в период между двумя войнами, при Никите Хрущеве подверглась переосмыслению: Кремль теперь сосредоточивался не столько на разделении Европы на два лагеря во время холодной войны, сколько на борьбе за влияние в Африке и Азии. Главным идеологическим вопросом того периода – и Москва это понимала, как понимала и то, что в его решении может поставить ООН на службу своим интересам, – являлась борьба против колониализма. Конечно, обе супердержавы претендовали на роль борцов с колониализмом, однако у американцев имелся сдерживающий фактор: колониальные державы были их основными союзниками, и, в особенности в 1940-х гг., США не могли себе позволить публично ставить их в неловкое положение. СССР подобные факторы не ограничивали, так как его ближайшие союзники – восточноевропейские государства – не имели своих колоний. СССР, как заявил Жданов в 1947 г., являлся «единственным истинным защитником свободы и независимости всех народов, борцом с национальными притеснениями и колониальной эксплуатацией в любой возможной форме». В одном из своих последних выступлений Сталин отказался от старого деления мира на «социалистический» и «империалистический» лагеря и признал существование третьего «мирного лагеря», который социализму было жизненно важно склонить на свою сторону. Сталин приложил немало усилий, чтобы преодолеть раскол в Европе. Однако его молодые коллеги стремились пойти дальше. Во Франции демограф Альфред Сови предложил термин «Третий мир», подразумевая под этим понятием колониальный мир Африки и Азии, а также его растущее влияние на ход холодной войны. Третий мир являлся зоной возможной модернизации. После смерти Сталина в 1953 г., в особенности при его преемнике Никите Хрущеве, интерес СССР к делам колониального мира, снизившийся к 1934 г. по политическим причинам практически до нуля, проявился вновь как главное отражение старого марксистского интернационализма. Ответ США не заставил себя долго ждать, и былая борьба Маркса и Мадзини началась заново, уже в глобальных масштабах, а ООН стала главным театром боевых действий.

Деколонизация

Оглядываясь назад, можно сказать, что Европа лишилась своих колоний с поразительной скоростью. Империи, складывавшиеся на протяжении веков, разрушались за считанные десятилетия.

Деколонизация как процесс имела, безусловно, долгую историю: она началась в конце XVIII в. у американцев, но затем претерпела обратное развитие, когда в конце XIX в. началась борьба за Африку и Ближний Восток. Даже во время Второй мировой войны мало кто из европейцев мог предвидеть, что в течение двух десятков лет их империи будут практически утрачены. Конечно, Европа знала о подъеме националистической оппозиции европейскому правлению, особенно во время самой войны, однако Черчилль, Смэтс и другие воспринимали новую структуру международной безопасности с центром в виде ООН как способ закрепить правление белой расы, а не подорвать его. Черчилль быстро положил конец рассуждениям о том, что свободы, перечисленные в Атлантической хартии 1941 г., следовало распространить и за пределы Европы. Голландское правительство в ссылке, настроенное не менее решительно, настаивало на том, что ему удалось разработать «доктрину синтеза», в рамках которой Восток и Запад должны были объединиться под их патронажем, отрицая любые притязания на независимость Индонезии или Суринама. Когда Америка выдвинула предложение передать ответственность за колонии новой Организации Объединенных Наций, потрясенные европейцы сослались на свою цивилизующую миссию. Рене Плевен, секретарь по делам колоний в правительстве Де Голля, возглавил их протесты:

В настоящий момент, когда Франция более чем когда-либо осознает важность своей империи… выдвигается новая доктрина, в рамках которой ответственность за колонии перекладывается с народов, которые заботились о них на протяжении веков… на некую международную организацию, которая, как предполагается, является мерилом всеобщей справедливости… компетентности и достоинства. Ни интересы, ни желания населения колоний не будут удовлетворены реформой, которая передаст некой организации, действующей от коллективного имени, продолжение работ по освобождению примитивных обществ от бедствий, с которыми они сталкиваются: болезней, неграмотности, предрассудков, тирании…

На процесс деколонизации влияли и другие силы, не только США и СССР, поддерживавшие притязания колоний на независимость. Фашистские державы в Европе были слишком европейскими и слишком фашистскими, чтобы признать потенциальную привлекательность антиколониализма, пока не стало слишком поздно. В Восточной Азии падение голландского, французского и британского правления подстегивало стремление японцев разыграть антиевропейскую карту. Движение к Бандунгской конференции, как написал один историк, началось, по сути, с японского переворота в 1940 г. Сотрудничество японцев с националистами в Азии во время войны стало одной из причин недовольства Европы этим регионом в 1945 г. и попытки вернуть прежнее положение: в голландской Ост-Индии и французском Индокитае колониальное правление удалось восстановить только силой оружия. Индийская Партия конгресса начала военную кампанию восстаний и гражданского неповиновения, тысячи индийцев были арестованы. Ганди и Неру не настаивали на немедленном решении вопроса, пока война еще шла, однако ясно давали понять, что после войны будут и дальше бороться против колониального правления европейских держав: «Наша борьба – всего лишь ступень в борьбе угнетенных народов всего мира»[297].

Вынужденные оказывать сопротивление подобному давлению, европейцы ответили весьма изобретательно: они превратили «аборигенов» в «автохтонов», империю в «Союз», а протектораты (колониальное понятие, дискредитированное нацистским правлением в Чехословакии) в «ассоциированные государства». Цивилизующая миссия отказывалась умирать. «Британский империализм, если он когда-то и существовал, давно уже умер – за исключением разве что девиза, который повторяют наши критики», – гласила пропагандистская брошюра Уайтхолла в 1946 г. По утверждению Министерства по делам колоний, «колониальная система являлась наглядной иллюстрацией демократии под мудрым руководством». Браззавильская декларация Франции 1944 г. о будущем империи провозглашала, что «народы заморских территорий не желают никакой другой независимости, кроме независимости Франции»[298]. Когда местное население начинало демонстрировать свое несогласие с этим утверждением, его сопротивление подавлялось самыми кровавыми методами. Десятки тысяч жителей Алжира погибли от рук французов в мае 1945 г.; не менее жестоко были подавлены восстания в Сирии и на Мадагаскаре.

Имперское правление имело скрытую поддержку и в США. Заместитель госсекретаря при Рузвельте Самнер Уэллс мог сколько угодно воспевать конец «эры империализма»[299]. Однако в военном ведомстве Генри Смитсон уже вовсю рассуждал о необходимости распространения американских военных баз на заморских территориях. Получалось, что пока Госдепартамент составлял план передачи после войны всех колоний под эгиду ООН, военное ведомство США расценивало некоторые тихоокеанские острова как стратегически слишком важные, чтобы позволить им двигаться своим путем. Таким образом, в 1944 г., пускай в зачаточной форме, начала формироваться послевоенная американская империя, базирующаяся не на колонизации, а на развертывании военных и военно-морских баз и анклавов.

Перед конференцией в Сан-Франциско вопрос о колониях и подмандатных территориях, как ни удивительно, практически не поднимался. Не менее удивительно и то, что в предложениях, сформулированных в Думбартон-Окс, эта тема также не упоминалась. Зимой 1944–1945 гг. Британия отклонила предложение американцев по передаче надзора за колониальными территориями ООН и проследила за тем, чтобы права новой организации ограничились лишь сбором информации. Большая тройка согласилась заняться бывшими подмандатными территориями Лиги и прочими землями, отвоеванными у противника; она могла также надзирать за территориями, которые хотели бы сами передать ей над собой контроль, однако на практике ни одно европейское государство на это бы не пошло. Американцы размещали по всему миру свои военные базы, которые называли «стратегическими территориями под опекой». Все это привело к грандиозному провалу антиколониалистов в Вашингтоне и согласию на возвращение европейского правления в Юго-Восточной Азии.

Даже в более открытой атмосфере конференции в Сан-Франциско изменить эти базовые принципы не удалось. Нигде в Уставе ООН напрямую не говорилось об установлении независимости для зависимых стран. Подмандатные территории переходили под надзор ООН. Однако статья 76 определяла цель этого надзора вовсе не как независимость, а как нечто гораздо менее вразумительное: способствование «политическому, экономическому и социальному прогрессу населения территорий под опекой, его прогрессу в области образования и его прогрессивному развитию в направлении к самоуправлению или независимости, как это может оказаться подходящим для специфических условий каждой территории и ее народов и имея в виду свободно выраженное желание этих народов». «Территории под опекой» попадали под наблюдение не Генеральной Ассамблеи и ее Совета по опеке, а скорее под контроль Совета Безопасности. Существующие колонии переименовывались в «несамоуправляющиеся территории», а колониальным державам следовало всего лишь, в соответствии с Уставом, принять «тот принцип, что интересы населения этих территорий являются первостепенными, и, как священный долг, [принять] обязательство максимально способствовать благополучию населения этих территорий в рамках системы международного мира и безопасности». Они должны были «помогать им в прогрессивном развитии их свободных политических институтов в соответствии со специфическими обстоятельствами, присущими каждой территории и ее народам». Колониальные державы обязывались регулярно передавать информацию по своим колониям Генеральному секретарю; с конференции в Сан-Франциско их представители уезжали, уверенные в том, что существование новой международной организации вполне совместимо с продолжением имперского правления. Некоторые изменения по сравнению с временами Лиги действительно давали им передышку. Одной из новаций было возложение ответственности за систему опеки на Генеральную Ассамблею – этот фактор способствовал подъему Ассамблеи, о котором мы будем говорить ниже. Устав приоткрывал для ООН дверь в европейскую колониальную систему в целом. Совет по опеке должен был состоять уже не из гражданских служащих, как предыдущая Постоянная мандатная комиссия, а из представителей стран – членов ООН, что делало империи политизированными, ставило колониальные державы в положение меньшинства и значительно увеличивало вероятность публичного обсуждения их действий. С другой стороны, Устав признавал самоопределение как принцип, а не как право, и не торопил имперские державы устанавливать сроки, когда они дадут независимость своим колониям.

Подъем Генеральной Ассамблеи

Ставшая ныне очевидно слабой система опеки поначалу не обещала никаких более серьезных результатов, чем мандаты Лиги. Генеральная Ассамблея не могла заставить страны, «управляющие территориями под опекой», установить сроки предоставления независимости или увеличить долю участия коренного населения в управлении колониями. В Совете по опеке сначала доминировали имперские державы, а половину его членов составляли те самые страны, «управляющие территориями под опекой», к которым добавлялись другие постоянные члены Совета Безопасности. Если не брать в расчет мелкие расхождения во мнениях, европейским империям, казалось, ничего не угрожало. Все выглядело так же, как при старой Лиге Наций: Ассамблея Лиги, в свое время прославляемая как «парламент человека» Теннисона, на самом деле находилась под властью Европы. 48 стран отправили свои делегации на первый съезд Ассамблеи в Женеве в 1920 г., но из них только четверо представляли Азию (включая Раджа), а Ближний Восток – вообще никто: ислам был представлен очень слабо, равно как конфуцианство или буддизм. ООН с самого начала организовывалась по-другому. 27 членов ООН из первых 51 некогда были колониями, а другие – восточноевропейскими народными демократиями, не симпатизировавшими империям. В 1947 г. латиноамериканские страны учредили Конференцию американского комитета по делам зависимых территорий, чтобы «бороться с колониализмом во всех его формах». Растущее число арабских и азиатских государств – членов ООН поддерживало борьбу за самоуправление на обширных территориях от Туниса до Бирмы. Подстегиваемая Филиппинами, получившими независимость от Америки в 1946 г., и Индией, ставшей независимой от Британии на следующий год, Ассамблея стала приобретать антиколониальную направленность[300].

Это проявилось на первой же сессии в 1946 г., когда индийская делегация обвинила Южную Африку в дискриминации граждан индийского происхождения. Теоретически данный случай не подходил для рассмотрения, поскольку по Уставу Ассамблея не могла рассматривать дела внутренней юрисдикции. Тем не менее она проигнорировала этот запрет, хотя индийцы и сами еще не были полностью независимы. В процессе поспешного освобождения от британского имперского покровительства они рассматривали Ассамблею как привлекательный и продуктивный форум, на котором могли вслух заявить о своей позиции, поскольку более традиционный курс – если вспомнить, что и Индия, и Южная Африка относились к Британской имперской системе, – предполагал позволить Лондону решить этот вопрос, не предавая его огласке. Вместо этого индийцы вынесли на обсуждение Генеральной Ассамблеи вопиющее, по их мнению, проявление расовой дискриминации. Пусть возможности Ассамблеи были ограничены, индийцы стремились привлечь как можно больше внимания к «злонамеренной политике генерала Смэтса, представив ее миру во всей ужасающей наготе», а ООН являлась для этого идеальной трибуной[301].

С учетом того, что и международное право в его варианте XIX в., и Устав были явно составлены так, чтобы служить имперским интересам, неудивительно, что Ассамблеей руководила политика, а не законы в соответствии с буквой Устава. Предложение американцев о передаче дела в Международный суд было отвергнуто на том основании, что речь шла о расовых предрассудках (а ведь якобы именно из-за них разгорелась Вторая мировая война), поэтому дело считалось политическим, и его нельзя было передавать судьям. Утверждения традиционалистов о том, что вопрос затрагивал скорее права меньшинств, которых ООН опасалась касаться, индийцы опровергли, настаивая на том, что дело было не в меньшинствах, а в расовой принадлежности. Индийцы одержали победу на голосовании, и южноафриканцы, не ожидавшие, что ООН сможет вмешаться в их внутренние дела, испытали жестокое потрясение. Результат этого противостояния называли победой демократических ценностей. Однако у медали была и обратная сторона: публичное порицание внутренней политики Южной Африки обсуждалось в Ассамблее на протяжении всего года, обострившись после объявления апартеида. Поскольку больше влияния на ситуацию, за неимением других средств, кроме порицания, Ассамблея оказывать не могла, ценность этой победы скоро померкла.

Ограниченность вмешательства ООН стала еще более очевидной в другом важном вопросе, возникшем в следующем году, – ликвидации британского мандата в Палестине. В конце концов, здесь Ассамблея имела решающий голос и в ноябре 1947 г. проголосовала за резолюцию, по которой Иерусалим оказывался под опекой, а национальные меньшинства – под защитой ООН. Эта резолюция могла бы стать – если бы все ее положения выполнялись – настоящим возрождением прав национальных меньшинств. Политика снова одержала верх над законом, и предложение об обращении в Международный суд, на этот раз выдвинутое арабскими странами, было отвергнуто точно так же, как на голосовании по Южной Африке годом ранее. После того как в следующем году противостояние еврейских и арабских войск свело на нет план 1947 г., Генеральная Ассамблея проголосовала за то, чтобы выбрать посредника, при участии которого в 1949 г. действительно было заключено соглашение о перемирии. Исходя из палестинского дела, можно было сказать, что хотя ООН и удалось привлечь внимание общественного мнения к колониальному правлению, ей недоставало военной силы, чтобы реализовывать свою политику. Оно также показало, что в 1947 г. голоса Третьего мира были все еще слишком слабыми и разрозненными, чтобы вести за собой Ассамблею: арабы сопротивлялись плану о разделе, но смогли собрать только 13 голосов. В первую же очередь оно продемонстрировало, что там, где супердержавы решали действовать (США первыми признали независимость Израиля де-факто, а СССР де-юре), остальные члены ООН не могли сделать практически ничего.

Конечно, Совет Безопасности с самого начала являлся глубоко политизированным, однако, как оказалось, и Ассамблея была политизирована тоже, но не в смысле раскола на два лагеря во времена холодной войны, а более специфично, в своей убежденности в том, что политики из разных стран мира, а не юристы должны принимать фундаментальные решения. В этом смысле подъем Генеральной Ассамблеи символизировал триумф вильсоновского видения глобального правления через освобожденный парламент и окончательное поражение полувекового легалистского интернационализма. Свою обеспокоенность отходом от закона выражали еще обозреватели, комментировавшие результаты конференции в Думбартон-Окс. Со временем положение никак не наладилось. К 1950 г. сотрудники Международного суда утверждали, что по сравнению с периодом между двумя войнами суд остался практически без дела: «перспективы его туманны». Госсекретарь при Эйзенхауэре Джон Фостер Даллес, присутствовавший на Гаагской конференции 1907 г. со своим дедом, теперь считал международное право «вчерашним сном». В разговоре с газетным магнатом Генри Люсом в 1957 г. Даллес сказал, что «Международный суд превратился в безработного… Выносятся кучи арбитражных постановлений, но им никто не следует». Старый Институт международного права тревожила политизация выборов в суд; хотя вслух он этого и не признавал, на самом деле его волновало быстрое сокращение количества судейевропейцев. К середине 1980-х гг. политические обозреватели уже говорили, что создание «широко разрекламированного, но практически бездействующего суда» затормозило мирный процесс, так как дискредитировало роль международного права[302].

Правда заключалась в том, что Генеральная Ассамблея не собиралась связывать себя не только юридическими обязательствами, но даже и соблюдением Устава. Базирующаяся на чисто парламентской процедуре голосования и приема решения большинством голосов, она превратилась в непредсказуемый инструмент, особенно в отношении великих держав. Сейчас об этом случае уже забыли, но Ассамблея продемонстрировала свою самоуверенность, проголосовав против соглашения, достигнутого британцами, американцами и французами, о разделе Ливии на три зоны опеки, которыми они должны были управлять: после поражения британский министр иностранных дел раздраженно проворчал что-то о появлении «арабо-мусульманско-азиатского блока». Вместо этого Ливией стал управлять комиссар ООН, назначенный Ассамблеей; в следующем году еще один комиссар был назначен управлять бывшей итальянской колонией в Эритрее.

Наблюдая за этими событиями со своего поста в Госдепартаменте, Джордж Кеннан предупреждал о рисках слишком тесного связывания политики США с Генеральной Ассамблеей. Решения в ней принимались большинством голосов, однако состав ее был слишком разнородным, в том числе и с точки зрения политики. Главное, что имело значение, – это признание суверенного единства, хотя критерии такого признания были размытыми и гораздо более свободными, чем ранее. Иными словами, она представляла собой «случайный набор социальных единств, сформировавшихся на данный момент в человеческой истории и получивших определенную степень признания в качестве независимых государств». Он считал, что США могут рассчитывать на поддержку не более чем четверти из них, и поэтому, хотя в важных вопросах мира и безопасности Вашингтон все еще одерживал победы, в колониальной сфере голосования оборачивались против него. Вывод, сделанный Кеннаном, несмотря на то что Дин Раск победил в первом раунде политических баталий, заключался в том, что Ассамблея могла принести пользу Вашингтону только в противоборстве с СССР в период холодной войны, а поскольку теперь обстоятельства изменились, сотрудничество с ней не давало былых преимуществ. Для тех, кто знал Кеннана, в этом выводе не было ничего удивительного: он не признавал никакого подчинения внешней политики США сторонним факторам, а Ассамблею ООН считал источником проблем еще с тех пор, как она отобрала полномочия у дипломатии и превратила их в «сюжет для парламентских спектаклей» на международной арене, этой «новой, более сложной и опасной площадке». Тем не менее, как и в других вопросах, промах Кеннана заключался не столько в том, что он оказывался неправ, сколько в том, что он заглядывал слишком далеко вперед. То, что казалось тревожным звоночком, когда ООН и США вступили в войну в Корее, десятилетие спустя стало очевидным[303]. В 1946 г. к исходному 51 члену ООН присоединилось еще четыре, однако в период с 1947 по 1950 г. в год в организацию принимали только по одной стране, а между 1950 и 1955 гг. новых членов не принималось вообще. ООН была парализована советской обструкцией, с одной стороны, и маккартизмом в США – с другой (расследования связей с коммунистами коснулись даже Секретариата). Постоянные призывы Трюгве Ли сделать организацию по-настоящему универсальной оставались пустым звуком. После смерти Сталина и назначения Дага Хаммаршельда Генеральным секретарем застой был преодолен, и хотя китайский вопрос так и не разрешился (представители Китайской Народной Республики заменили Тайвань в ООН только в 1971 г.), усилия дипломатов и очевидное нежелание большинства членов ООН мириться с обструкционизмом обеих сверхдержав привели в 1955 г. к вступлению в организацию 16 новых стран, в том числе недавно обретших независимость Камбоджи, Лаоса и Ливии. После этого расширение состава шло головокружительными темпами: в 1961 г. в ООН вступили 23 страны, а за следующее десятилетие – 33. К этому моменту афро-азиатский блок доминировал в Генеральной Ассамблее. Бандунгская конференция 1955 г. (она проходила в год, когда Генеральная Ассамблея проголосовала за то, чтобы сделать право на национальное самоопределение ключевым моментом любой будущей декларации прав человека) обозначила поворотный момент в истории: признание Третьего мира как политической силы и изменение фундаментального разделения мира, который теперь делился не на Восток – Запад, а на Север – Юг. В конференции приняли участие 29 азиатских и африканских государств и колоний, созванных индийским премьер-министром Джавахарлалом Неру и президентом Индонезии Сукарно: среди участников были как антикоммунисты, в частности Таиланд и Шри-Ланка, так и коммунистический Китай (к разочарованию Вашингтона), и нейтральные страны, например Индия. Распространение холодной войны на территорию Азии после создания США Организации Договора Юго-Восточной Азии в 1954 г. стало одной из главных причин созыва конференции: СЕАТО, как выразился Неру, приблизилась к тому, чтобы «в одностороннем порядке провозгласить новую доктрину Монро для стран Юго-Восточной Азии»[304]. Обеспокоенные подъемом Варшавского договора в советском блоке и новыми региональными военными альянсами Эйзенхауэра не только в Юго-Восточной Азии, но и на Ближнем Востоке, участники конференции настаивали на том, чтобы не вступать в конфликты, и хотели напомнить миру, что его существованию угрожает не столько холодная война, сколько ядерный Армагеддон. Даже союзники американцев, такие как Филиппины и Ирак, высказывались в пользу самоопределения. На конференции обсуждался вопрос о советском правлении в Восточной Европе – было ли оно некоей формой колониализма. Однако конкретных выводов участники не сделали, ограничившись общим порицанием «колониализма во всех его проявлениях». Они требовали немедленного допуска в ООН новых независимых наций, в частности Камбоджи, Цейлона и Вьетнама, и высказывались в пользу стремления его членов заставить ООН работать более эффективно путем всеобщего членства в организации и ее освобождения из тисков великих держав.

Западные наблюдатели встревожились. В своей лекции, с которой он выступал в Лондонской школе экономики, британский теоретик международных отношений Мартин Райт публично выразил обеспокоенность. По его словам, так называемые «бандунгские державы» представляли собой не что иное, как «революционную лигу Мадзини», которой удалось превратить ООН в «инструмент антиколониального движения, Священный Союз наоборот». Еще один британский обозреватель оправданно предсказал, что новые независимые государства постараются «воспользоваться успехом конференции, чтобы утвердить арабо-азиатскую точку зрения на проблему и потребовать для стран бандунгской конференции гораздо больших полномочий (в рамках ООН), чем они имели, когда ООН была основана»[305].

И без того напуганная расширением движения за гражданские права на своей территории и угрозой глобальной расовой войны, администрация Эйзенхауэра испугалась еще сильнее, узнав о конференции в Бандунге. Госсекретарь Джон Фостер Даллес опасался, что она может привести к «коммунистическому захвату» Третьего мира, и искал способы этому помешать. В нем был по-прежнему жив страх перед Паназией: как многие другие интернационалисты, он вырос в мире, где повсеместно царили опасения относительно глобального расового конфликта. Сам Эйзенхауэр тревожился меньше и был по-прежнему сосредоточен на главном: во всем мире после конца Второй мировой войны быстро разрастались националистические настроения, и СССР с гораздо большим успехом, чем США, использовал «этот новый дух национализма в собственных интересах»[306]. Выводы, сделанные Вашингтоном после окончания конференции, оказались все-таки достаточно утешительными: коммунистический Китай не занимал там доминирующую позицию, а большинство результатов либо совпадало с американской политикой, либо не слишком с ней расходилось[307].

Сразу после конференции Эйзенхауэр почувствовал, что был прав в своих убеждениях относительно окончания имперской эпохи. Еще до Суэцкого кризиса в следующем году, позволившего ему публично заявить о своей позиции и значительно ускорившего процесс деколонизации в Африке, он пришел к выводу о необходимости привлечь на свою сторону националистские элиты Третьего мира. Афро-американский конгрессмен, посетивший Бандунг, вернувшись в США, предупредил Далллеса и Эйзенхауэра о том, что «действовать [надо] быстро». На вопрос о том, как США может увеличить свое влияние в Африке и Азии, конгрессмен Пауэлл ответил: «Надо перестать принимать сторону колониализма в ООН, как можно скорее решить расовую проблему в Соединенных Штатах и довести до всеобщего сведения результаты, которых мы уже добились в этой области, назначать больше чернокожих на зарубежные дипломатические посты». Даллес говорил об организации «Бандунгской конференции наоборот», в сотрудничестве с британским министром иностранных дел Гарольдом Макмилланом, для обнародования планов упорядоченной деколонизации. Это значительно ослабило бы позиции Советского Союза по данному вопросу. Так бы и произошло, но британцы не дали этому случиться. «Весь мир осознает, что колониальной эпохе пришел конец, – писал американский аналитик в январе 1956 г. – Тем не менее на данной стадии холодной войны, по мнению миллионов людей, мы до сих пор несем бремя колониализма». С этой перспективы Суэцкий кризис стал для США настоящим даром свыше, поскольку дал администрации Эйзенхауэра возможность взять на себя роль предводителя антиколониализма против ее европейских союзников. В 1956 г. Эйзенхауэр приветствовал новые прерогативы Генеральной Ассамблеи, на этот раз направленные против возможной британской и французской обструкции в Совете Безопасности, и согласился на создание по инициативе Генерального секретаря ООН Дага Хаммаршельда Чрезвычайных сил ООН, которые следовало отправить в данный регион. В определенном смысле это был момент теснейшего антиколониального сотрудничества США с ООН, заложивший основу миротворчества в рамках организации и еще раз продемонстрировавший, насколько ее успешный рост зависел от американской поддержки[308].

Газета «Монд» в октябре 1956 г., после Суэца, отмечала, что «американцы не собираются проигрывать битву с Москвой за контроль над неразвитыми странами, которые называют сторонним Третьим миром»[309]. Тем не менее Эйзенхауэр предпочитал действовать осторожно, и формальная позиция США в ООН по вопросам самоопределения оставалась ограничена тем, что позволяли американцам их европейские союзники. Для большинства британских и французских наблюдателей падение империй происходило слишком быстро; если позволить ему и дальше идти такими темпами, оно угрожает дестабилизировать «международное сообщество». По словам Райта:

Некоторые критики утверждают, что правильно будет предоставить независимость оставшейся части Азии и Африки как можно скорее и позволить новым свободным членам международного сообщества урегулировать свои дела, наладить промышленность и перейти к демократии… Это было бы идеальной трансформацией процесса, который в истории называется «балканизацией», то есть означает Kleinstaaterei (партикуляризм, расчленение страны на малые государства, нем.) слабых стран, разрываемых националистическими противоречиями, управляемых нестабильными народными автократиями, не владеющих международным правом и дипломатической практикой, а также парламентскими методами управления и борьбы на международной арене, где их окружают великие державы[310].

Другие британские и французские комментаторы выражались еще яснее: они откровенно защищали колониальное правление, некоторые на том основании, что новые националистские элиты не умеют управлять страной, некоторые в более корректном духе, говоря, что править они умеют, но их националистские настроения угрожают печальным будущим национальным меньшинствам и пограничным племенам в их странах. Бандунгская конференция, таким образом, воспринималась в Нагаленде, Тибете или Папуа – Новой Гвинее совсем по-другому, нежели в Нью-Дели и Пекине. Ее результаты тревожили не только империалистов: то же самое можно было сказать и о либеральных мыслителях, таких как афро-американский писатель Ричард Райт, работа которого, посвященная Бандунгу, «Цветной занавес» остается одним из наиболее провокационных исследований, посвященных конференции[311].

Официально американцы рассуждали об «эволюционном самоопределении» – девиз в духе Вильсона, позволявший США в определенные моменты поддерживать своих европейских союзников, а иногда, как в случаях с Индокитаем и Суэцем, идти им наперекор. «Мы стремимся, – заявлял Даллес, – к миру, в котором народы, желающие политической независимости, должны получать ее тогда, когда станут способны ее поддерживать и исполнять свои обязательства в соответствии с общепринятыми стандартами цивилизованности»[312]. Судя по этому высказыванию, Даллес до сих пор придерживался старой идеи о цивилизованности как критерии государственности.

Преемник Сталина Хрущев с удовольствием принял вызов. Желая продемонстрировать, что СССР может конкурировать с США в сфере новых технологий, он запустил в космос спутник, стимулировал массовое потребление, считая его проявлением большевистского модернизма, и обещал поддержку египтянам, индийцам и многим другим народам. В ходе первого за всю историю визита советского лидера в Африку он сказал на конференции африканских народов в Аккре в 1958 г., что СССР полностью поддерживает принцип «права наций на самоопределение». Неудивительно, что когда африканцев спросили, какой державе они больше симпатизируют, около 25 % назвало своим фаворитом СССР – сравните с 3 % в поддержку США. Демократия имела для них гораздо меньшее значение, чем научные знания и ощущение солидарности с аутсайдером[313].

То, насколько маленький простор для маневра оставался у американских дипломатов, стало очевидно в конце правления действующей администрации в ноябре 1960 г., в ходе голосования Генеральной Ассамблеи ООН по Декларации о предоставлении независимости колониальным странам и народам. Изначально идея Декларации исходила от СССР, однако, как ни удивительно, принят был другой проект, предложенный группой из 26 африканских и азиатских стран и базирующийся в основном на бандунгских принципах. Не только европейцы, но и США на голосовании воздержались. Это было решение лично Эйзенхауэра, сделанное после обращения к нему британского премьер-министра, но, видимо, отвечавшее его интересам. «Для протокола, – написал посол США в ООН, – я потрясен и обескуражен». Даже госсекретарь не смог переубедить президента[314]. Критики Эйзенхауэра восприняли этот маневр как еще одно доказательство того, что он позволяет европейцам определять американскую политику. Сама Декларация, заявлявшая, что все народы имеют право на самоопределение, и призывавшая к немедленным действиям для предоставления колониям независимости, не имела обязательной силы. Однако она стала мощнейшим призывом ООН к борьбе против европейских империй. По предложению СССР Ассамблея согласилась в следующем году учредить специальный комитет для отслеживания прогресса в делах колониальных территорий на пути продвижения к независимости.

Вот в каком контексте следует оценивать подъем Генеральной Ассамблеи до статуса влиятельного форума в собственном праве. Холодная война завела Совет Безопасности в тупик: среднее количество его резолюций за год, составлявшее в конце 1940-х гг. около 18, в 1950-х гг. снизилось до пяти и менее. Однако благодаря резолюции о Единстве в пользу мира, которая позволяла передачу дел из Совета Безопасности Генеральной Ассамблее, последняя приобрела невиданное доселе влияние. При ее содействии был реформирован даже сам Совбез: успешная кампания привела в 1965 г. к увеличению количества его членов с 11 до 15. Ассамблея активно привлекала внимание к национальным освободительным движениям, от Фронта национального освобождения в Алжире до Организации освобождения Палестины, и политического влияния подобной публичности в 1960-х гг. было порой достаточно, чтобы преодолеть и военное превосходство, и даже понесенное поражение. Благодаря успешному использованию возможностей ООН ФНО сумел оказать давление на Францию и ускорить предоставление независимости. Де Голль был в ярости: заседания ООН он называл «буйными скандальными собраниями, на которых невозможно организовать объективные дебаты и которые изобилуют руганью и оскорблениями». Однако его гнев лишь отражал давление из Нью-Йорка, так как Де Голль был вынужден вывести французские войска из Алжира[315].

Кеннеди выступал против колониализма с 1950-х гг., и, осознавая изменения в балансе сил, его администрация, пришедшая к власти в 1961 г., сделала все возможное, чтобы выиграть в сражении за сердца и умы Третьего мира. Кеннеди предпочитал проводить в жизнь собственную внешнюю политику. Однако – весьма символично для нового курса – он выбрал на должность госсекретаря недооцененного ранее Дина Раска, некогда разработавшего стратегию Трумэна в ООН, который на посту Фонда Рокфеллера продолжал консультировать Джона Фостера Даллеса и рекомендовал ему интернационалистский подход во взаимодействии с Третьим миром. В статье 1959 г., написанной еще на посту главы фонда, Раск говорил о «расширении базы» для международного сотрудничества как одновременно «реалистичной» и «идеалистичной» необходимости[316]. Через два года службы под началом Кеннеди Раск более открыто высказался о взаимодействии США с развивающимися странами Латинской Америки, Африки, Ближнего Востока и Азии, вступившими на путь «великого революционного процесса» модернизации своих государств:

Там, где колониализм еще существует, он скоро сойдет со сцены. Где политическая и социальная власть и земля до сих пор принадлежат единицам, он уступит дорогу власти – и собственности на землю – многих. В городах новые поколения мужчин и женщин пойдут вперед, утверждая новые стремления для себя и своих народов, требуя и получая право самим нести политическую ответственность. Мы не можем рассчитывать, что этот процесс модернизации у всех народов пройдет гладко. Конечно, в нем были и будут происходить волнения; однако за ними стоят мощные, конструктивные силы: решимость граждан сделать лучше свои жизни и жизни своих детей, помочь своему народу занять достойное место на мировой арене[317].

Со стороны такие амбициозные замыслы – после относительной сдержанности Эйзенхауэра – казались невероятными. Бывший колониальный мир следовало полностью реформировать в соответствии с американскими представлениями о современности. Борьба с повстанцами превращалась в социальную инженерию; технические средства и оказание всесторонней помощи передавали внешнюю политику в руки инженеров и экономистов. «Мы не можем больше хранить благословенную свободу только для себя и наших потомков, изолируя нашу нацию, наш континент или наше полушарие от остального мира, – заявил Раск в 1965 г. – Распространение современных средств связи и транспорта, а также охват и разрушительная способность современных вооружений стирают границы расстояний и времени, которые до конца Второй мировой войны во многом обеспечивали нам безопасность. Сегодня мы можем ощущать себя в безопасности только при условии, что безопасна вся окружающая нас среда [курсив мой]». При таком новом определении американской национальной безопасности внешнее пространство, например борьба за владение дельтой Меконга, становилось не менее важным, чем отношения с Кубой, Европой и Японией. Все делалось во имя Соединенных Штатов Америки – нации, чье уникальное отношение к борьбе за независимость подразумевало оказание помощи другим развивающимся нациям по всему миру, вступившим на путь свободы и демократии[318].

Значительная часть этой деятельности осуществлялась через американские институты, в том числе недавно организованные агентства, такие как Корпус мира и Агентство по международному развитию. Однако, чего и следовало ожидать при Раске, система ООН также оказалась задействована. США не могли выступать в роли международного полицейского, объяснял Раск, и если построение подлинного «мирового сообщества» являлось для американцев необходимостью, они должны были сотрудничать с ООН. В конце концов он откровенно признал, что «международная организация обычно более приемлема с политической точки зрения, чем любой из ее членов, действующий в индивидуальном порядке. Флаг ООН – это символ мирового сообщества. Он может развеваться над такими территориями, где флаги других суверенных наций считались бы афронтом». Под этим подразумевалось, что США принимают концепцию движения к мироустройству, состоящему из национальных государств, которое собираются возглавить. Вот как Раск выразился в своей речи «Об основах внешней политики США»: «Наша внешняя политика направлена на построение мирового сообщества, к которому призывает Устав ООН, – сообщества независимых наций, каждая из которых может создавать различные институты по собственному усмотрению и одновременно сотрудничать в делах, затрагивающих общие интересы»[319].

С учетом вышесказанного могло показаться, что согласование американской внешней политики с антиколониальным движением, начатое с осторожностью при Эйзенхауэре и энергично продвигаемое Кеннеди, должно было скрепить и без того тесные отношения США и ООН. «Медовый месяц» Хрущева с Третьим миром подошел к концу, не принеся видимых результатов; он всегда был больше показательным мероприятием, так как русским приходилось балансировать между разрядкой с одной стороны и идеологическим вызовом революционного Китая – с другой. Их сторонники из Третьего мира быстро испытали разочарование; им не удалось даже убедить султана Занзибара, который предпочел обратиться за помощью к китайцам. (Одной из причин провала Хрущева стала и внутренняя критика: в Кремле не одобряли его непродуманную стратегию в отношении Третьего мира и распыление ресурсов без видимых достижений[320].)

Тем не менее, несмотря на отсутствие идеологического соперничества, тесное сотрудничество между Вашингтоном и Нью-Йорком раскололось за короткие несколько лет в 1960-х и тем самым обрекло на неудачу и концепцию Раска в отношении ООН как важного звена американской внешней политики, и собственную способность ООН занимать центральное место в мировой политике. Ограниченное мышление времен холодной войны, везде высматривавшее коммунистическое влияние, столкнувшись с серьезными изменениями, происходившими внутри ООН, привело к расколу между ними[321].

Одной из его причин стал рост влияния Генерального секретаря. Трюгве Ли потерял поддержку Советов, поскольку они сочли его прислужником американцев и их интересов. Даг Хаммаршельд со своими значительными дипломатическими достижениями 1950-х гг. воспользовался удачным началом карьеры, которое обеспечили улучшение в отношениях между супердержавами и одновременно акселерация деколонизации, чтобы придать собственному посту больший авторитет, одновременно меньше, чем Ли, привлекая внимание к фундаментальной важности хороших взаимоотношений с американцами. Посмертное возведение Хаммаршельда практически в ранг святых было необходимо ООН, нуждавшейся в новых героях. Однако оно оттеснило на второй план его острое восприятие политической стратегии и внимание к интересам Вашингтона. Не заинтересованный в борьбе за права человека и уделявший мало внимания специальным и техническим агентствам ООН, которые в любом случае ему практически не подчинялись, Хаммаршельд понимал, что превращение ООН в инструмент интернационального администрирования под управлением Генерального секретаря позволяло ему вторгаться в новые сферы, которые – по недосмотру основателей ООН – оставались ранее не охваченными, а потому представляли для политически ловкого Секретариата зону расширения его полномочий. Инициировав процесс мирного урегулирования в Суэце и Ливане, он продемонстрировал, как быстро может отвечать на колониальные кризисы, и одновременно показал полезность ООН в качестве стабилизатора и буфера. Кризис в Конго – где он и погиб – стал следующим шагом, вмешательством от имени международного сообщества и народа Конго в постколониальную гражданскую войну. Там не было мира, чтобы его сохранять, и хотя нейтралитет являлся главным девизом ООН в этой ситуации, на самом деле о нем не шло и речи. СССР выразил резкое недовольство действиями Хаммаршельда в Конго, а эскалация этого недовольства привела к тому, что Хрущев публично поставил под вопрос незаинтересованность Генерального секретаря, однако Хаммаршельд перехитрил советского лидера, представив все так, будто существование ООН зависело от влиятельности ее руководителя. Тем не менее в широком смысле, как вскоре обнаружили и сами американцы, Хрущев оказался прав. Незаинтересованность, стремление стоять выше политики провозглашались на словах, но в реальности не были возможны (в том числе и потому, что один из основных советников Хаммаршельда поддерживал тесную связь с ЦРУ на всем протяжении кризиса). Когда Хаммаршельд погиб, а его преемник, бирманский дипломат У Тан, использовал свою должность, чтобы начать критиковать американскую политику во Вьетнаме, идея о влиятельном Генеральном секретаре ООН стала нравиться Вашингтону гораздо меньше.

Более важной причиной, по которой американцы разочаровались в ООН, было то, что движение к самоопределению породило, в терминологии Райта, «балканизацию» в глобальном масштабе. Уже в 1940-х гг. американские делегаты предупреждали об опасности создания большого количества нежизнеспособных микрогосударств. «Необязательная политическая фрагментация» стала также одним из объяснений, выдвинутых американскими делегатами в 1960 г., отказа от голосования за Декларацию независимости колониальных стран и народов. Фактически этот феномен существовал с 1960-х гг. Лига Наций отказала в полноценном членстве Лихтенштейну, Монако и Сан-Марино из-за их размеров, однако ООН, и в особенности большинство, представляющее страны Третьего мира в Генеральной Ассамблее, сопротивлялась и отказу в членстве, и идее учреждения ассоциированных или вторичных его форм. В действительности вступлению малых стран в Ассамблею способствовала тревога бывших колониальных держав, опасавшихся, что если в ООН появятся разные категории членства, они сами могут пострадать. Здесь столкнулись два аргумента значительной силы: с одной стороны – идея о поддержании на свой страх и риск концепции суверенного равноправия государств, а с другой – представление о том, что в длительной перспективе ООН может пострадать, если большое количество мелких государств получит диспропорциональное влияние в Ассамблее. Будучи главным финансовым поставщиком ООН, США склонялись ко второй точке зрения. Хаммаршельд достаточно прохладно относился к кампании за самоопределение по той же причине; всегда внимательный к настроениям американцев, он опасался, что ему будет сложнее выступать в роли посредника между двумя супердержавами, если он не сможет продемонстрировать реальный прогресс эффективности ООН. Однако его преемник У Тан придерживался других позиций и спокойно воспринимал дальнейшее развитие Ассамблеи. В 1969 г. Совет Безопасности создал экспертный комитет для изучения вопроса о том, как повлияет на ООН вступление 65 возможных новых членов с населением менее 300 тысяч. Однако на самом деле наложение вето на вступление мини-государств было неприемлемо с дипломатической точки зрения, и после принятия в ООН Бутана в 1971 г. и Гренады в 1974 г. США пришлось уступить[322].

Еще одним фактором, сказавшимся на данном процессе, было то, что Ассамблея в 1960-х гг. приравнивала самоопределение к независимости. Иными словами, по мнению большинства членов Ассамблеи, любое общество стремилось к полной свободе. Поэтому когда жители Островов Кука проголосовали за самоуправление при содружестве с Новой Зеландией, Ассамблея отказалась признать, что они использовали свое «право на самоопределение», и высказалась в поддержку их дальнейшей борьбы за полную независимость[323]. В результате в конце 1960-х гг. в ООН было около 15 государств-членов с населением менее миллиона и еще целый список претендующих на вступление. Им пришлось дождаться конца холодной войны, чтобы процесс пришел к логическому завершению. В начале 1990-х гг. Монако, Лихтенштейн и даже Андорра получили полное членство.

После провозглашения в 1994 г. независимости крошечного архипелага Палау в Тихом океане с 20 тысячами жителей Совет по опеке остался без территорий для надзора. История международного присмотра за процессом деколонизации пришла к завершению. Однако получение микрогосударствами полного признания и места в Генеральной Ассамблее выглядело не как триумф национального принципа, а как сведение его до абсурда. Мадзини, Милль и Маркс, считавшие национализм интегративным, а не дезинтегративным, наверняка были бы разочарованы. Что не менее абсурдно, Совет по опеке продолжил свое существование, хотя и лишился сферы деятельности, пав жертвой паралича процесса реформирования внутри ООН. Его работа была приостановлена, и сейчас он существует в форме веб-сайта. Специальный комитет ООН по деколонизации продолжает надзирать за 16 (на 2010 г.) оставшимися колониями и отмечать важные даты, например конец Второй интернациональной декады за устранение колониализма.

В США ситуация вызвала растущее недовольство. Рассуждая о том, к чему привел гордо звучавший принцип самоопределения, историк из Госдепартамента в 1977 г. сожалел о появлении большого количества мини-государств и предсказывал, что в дальнейшем на конференциях «крупные территориальные массивы будут при голосовании количественно уступать галактикам крошечных островов-государств», а делегаты больших держав окажутся в креслах плечом к плечу не только с делегатами «Бахрейна, Бутана, Коморских Островов, Мальдив, Катара, Сейшельских Островов и Суринама, но и таких экзотических уголков, как Афар и Исса, Бруней и Ифни, Каймановы, Кокосовые, Соломоновы Острова и Токелау»[324]. Следует заметить, что проблема была не только в количестве. США все чаще оказывались на невыигрышной стороне в голосованиях по целому ряду вопросов. После многих лет критики в адрес СССР за использование вето в 1970 г. американцы впервые воспользовались им в Совете Безопасности, когда вместе с Британией воспротивились принятию резолюции, настаивающей на силовых мерах против режима белых поселенцев в Родезии. Спустя какое-то время вето потребовалось опять, на этот раз для защиты Израиля, и вскоре США превратились в страну, чаще всего использующую его в Совете Безопасности: с 1970 по 1985 г. Соединенные Штаты накладывали вето 17 раз только по вопросу об Израиле. Неудивительно, что в меморандуме США 1970 г. по отношениям с ООН говорилось об «ограничении ущерба… без попыток чего-либо достичь».

Рост уверенности у неприсоединившихся стран, лежавший в корне данного процесса, американцы принимали с большим трудом. Официальная доктрина вскоре отстранилась от критики, высказанной Даллесом в 1956 г., за их нейтралитет и неприсоединение как «аморальные и недальновидные»; однако отношение к ним Вашингтона было в лучшем случае прохладным, а тех, кто утверждал, что США как антиколониальная держава должны были бы поддержать неприсоединившиеся страны, американцы быстро оттесняли на второй план. Из-за своего антикоммунизма США стали выглядеть как сторонники империи. Одновременно, по мере того как членство в Экономическом и социальном совете ООН расширилось с 18 в 1946 г. до 27 в 1965 г. и 54 в 1973 г., антиимпериализм Третьего мира начал проявляться в ключевых структурах организации. Считая контроль над ООН вопросом, объединявшим страны Третьего мира против обеих сторон в холодной войне, главные фигуры Движения неприсоединения выступили за проведение совещаний Совета Безопасности не в Нью-Йорке (два прошли в 1972 и 1973 гг. в Аддис-Абебе и Панаме), начали борьбу за контроль над бюджетом ООН и попытались даже реформировать Секретариат. В конце заседания Генеральной Ассамблеи 1974 г. президент Алжира Абдель Азиз Бутефлика якобы заметил, что «единственное, что нам осталось деколонизировать, – это Секретариат». Семь лет спустя Движение неприсоединения одержало победу на выборах, когда, несмотря на сопротивление американцев, пост Генерального секретаря занял Хавьер Перес де Куэльяр из Перу. К тому времени Третий мир (и в особенности неприсоединившиеся страны) определял повестку дня на заседаниях ООН[325].

Глобализация процесса самоопределения и успешная борьба с колониализмом привели к тому, что СССР и США поменялись местами. В начале 1950-х гг. Советский Союз занимал оборонительную позицию; к середине 1970-х он объединился с Движением неприсоединения по многим вопросам, и теперь уже США оказались в ООН во враждебном окружении. Проблема заключалась в том, что ООН нуждалась в США гораздо больше, чем США в ней. К 1970 г. Ассамблея представляла 127 стран с афро-азиатским большинством. На бумаге она была самой стабильной и самой глобальной в истории ООН. Ее расширение свидетельствовало о триумфе принципа национального самоопределения, который стал базисом нового мирового интернационализма; холодная война не только не остановила это движение, а, напротив, ускорила его. Однако каковы были последствия такого триумфа? Отнюдь не провал. Совсем наоборот: по контрасту с Ассамблеей Лиги до нее Генеральная Ассамблея продолжала расти и к концу века насчитывала уже 188 членов. Однако возросло ли соответственно и ее влияние? Определенно нет. Деколонизация повлекла за собой не рост влияния, а его утрату. Перестав быть ареной для противоборствующих амбиций крупных держав, Генеральная Ассамблея постепенно начала превращаться в дискуссионный клуб. Политика ООН все больше переходила в сферу символов, а не действий. Деколонизация, таким образом, стала для ООН кульминационным моментом в историческом общемировом контексте[326].

Глава 10

Развитие, 1949–1973

Кэри Грант: «А что вы думаете о неиспользованных ресурсах слабо развитых стран?»

Дорис Дэй: «Думаю, их надо использовать».

Из фильма «Этот мех норки» (1962)

Главный шаг вперед, сделанный в послевоенную эру, заключается в новой концепции международного экономического сотрудничества и помощи как постоянной и неизбежной характеристики современной интернациональной организации.

Вольфганг Фридман (1964)

Предпосылки для Программы четвертого пункта

Неожиданное переизбрание Трумэна на пост президента в 1948 г. обозначило для Америки момент, после которого политики уже не были целиком сосредоточены на Европе, а сам президент вновь обратил внимание на ООН – на этот раз не ради прямого соперничества с СССР, а с целью преодолеть его возросшее влияние. Идея о том, что Америке предстоит возглавить трансформацию мирового сообщества, являлась неотъемлемой частью его новой стратегии. В масштабной идеологической конфронтации с советским коммунизмом администрация Трумэна стремилась продемонстрировать, что капитализм располагает лучшими инструментами для повышения качества жизни в бедных и неразвитых странах. Она хотела показать, что, несмотря на утверждения Ленина, капитализм отнюдь не является синонимом колониализма и что в руках Америки международные институты помогут положить конец европейскому имперскому правлению, а не продлят его. Американские капиталы и американские технологии откроют секрет успешного роста, сотрут воспоминания о провале капитализма в 1930-х гг. и изменят мир путем применения ноу-хау и экспертных знаний. Это было своего рода наследие научного интернационализма XIX в., видоизмененное с учетом требований эры, в которой планирование считалось более рациональным, чем свободный рынок; наследие, предполагавшее расширение институционных достижений Лиги при поддержке США до масштабов, о которых члены самой Лиги не могли и мечтать. В своей инаугурационной речи в январе 1949 г. основной упор Трумэн сделал на развитие. Речь, прославившаяся как Программа четвертого пункта, была посвящена помощи слаборазвитым странам и свидетельствовала о четком видении глобальных задач, стоящих перед американцами. Оказание экономической помощи приравнивалось в ней к распространению демократии и мира. Президент говорил:

Мы должны включиться в реализацию новой программы, чтобы применить наши научные и промышленные достижения для улучшения ситуации в слабо развитых странах. Более половины населения мира живут в условиях, приближающихся к нищете. У них нет достаточного количества пищи, они страдают от болезней. Их экономическая жизнь примитивна и слаба. Их бедность представляет препятствие и угрозу как для них самих, так и для более благополучных регионов. Впервые в истории человечество располагает знаниями и опытом, позволяющими облегчить страдания этих народов… Я убежден, что мы должны сделать доступными для миролюбивых народов преимущества наших технологий, чтобы помочь им реализовать свое стремление к лучшей жизни… Мы предлагаем программу развития, основанную на демократической концепции Справедливого курса… Рост производства – вот ключ к процветанию и миру. А ключ к росту производства – более широкое и мощное применение современных научных и технических знаний.

Поскольку до этого Трумэн не придавал особого значения данной теме, его речь стала приятным сюрпризом как для специалистов по технологиям из Госдепартамента, не привыкших к подобному вниманию, так и для американских сторонников международных институтов. Расценивая глобальную бедность как угрозу американскому образу жизни, Трумэн обещал, что США будут сотрудничать со специализированными агентствами ООН там, «где это возможно». Утверждая, что поддержка националистических движений в колониальном мире расширит влияние ООН, он представлял свою стратегию как американскую альтернативу империализму: «Старому империализму – эксплуатации ради выгоды иностранного государства – нет места в наших планах. Мы говорим о программе развития, базирующейся на концепции демократического Справедливого курса. Все страны, включая нашу собственную, получат множество преимуществ от конструктивной программы наилучшего использования мировых человеческих и природных ресурсов»[327].

Речам, посвященным технической помощи, редко выпадал столь громкий успех. Игнорируя тот факт, что Трумэн запрашивал у Конгресса – весьма осторожного в вопросах предоставления финансовой помощи после глобальных затрат в Европе – всего лишь 45 миллионов долларов (а получил в результате чуть больше половины этой суммы), советские комментаторы усмотрели здесь попытку «формирования всемирной американской империи» с целью «захватить колонии и развивающиеся страны на всей планете»[328]. Но хотя суммы, которые Вашингтон собирался потратить, были сильно переоценены, Москва верно поняла, что Трумэн совершал настоящий переворот в том, что касалось определения национальных интересов США. Безопасность страны теперь зиждилась не столько на стабилизации положения в Европе, сколько на предотвращении вставшей перед развитыми странами угрозы, которую представлял быстрый рост населения в бедных регионах. Соединенные Штаты брали на себя общемировую роль, выходящую далеко за рамки привычных стратегических представлений, вообще за рамки любых концепций о глобальном влиянии, когдалибо выдвигавшихся Британией или любой европейской державой. Она предполагала расформирование европейских империй и их замещение командами научных экспертов, банкиров и технических советников. Встревоженные перспективой поглощения «ориентальной цивилизацией», США собирались этому помешать, но не путем расовой войны, которую предсказывал Гитлер, а, скорее, переделав колониальный мир по западному образцу[329].

Сотрудников администрации Трумэна давно беспокоило отсутствие систематической политики в отношении Азии. В начале 1949 г. ход гражданской войны в Китае принял невыгодный для американцев оборот, перспективы японской экономики также были туманны. Европейская программа восстановления продемонстрировала возможности регионального планирования, но одновременно лишила США возможности и дальше пассивно стоять в стороне, наблюдая за тем, как «Восток разваливается на части»[330]. Тем не менее между ситуацией в Европе и реализацией любой «региональной программы восстановления в Азии» имелась значительная разница, так как последняя предполагала не просто восстановление ранее существовавших институтов, а помощь сельскохозяйственному обществу в индустриализации, осуществляемой практически с нуля. Для этого требовалось долговременное сотрудничество, а также масштабные технологические и индустриальные инвестиции. Встревоженные тем, что американская внешняя политика воспринимается слишком негативно из-за ее сосредоточенности на вооруженной борьбе с коммунизмом, ведущие политики предложили Трумэну заняться реализацией «серьезной программы технического обучения… а также экономической помощи» в сотрудничестве с международными агентствами, в частности с ООН и неправительственными организациями[331].

Президент говорил о помощи как о возможности сделать международными достижения Нового курса. Вспоминая о Власти долины Теннесси, он утверждал, что американцы «прославились… своими техническими знаниями». Даже небольшой части американских ноу-хау, по его словам, хватило бы, чтобы превратить «реки и долины в неразвитых странах по всему миру» в экономические динамо-машины. Журналист Артур Шлезингер писал, что Власть долины Теннесси являлась орудием, которое при правильном применении могло одержать верх над любыми социальными преобразованиями, проводимыми коммунистами в Азии[332].

Эксперимент, проводившийся в период между двумя войнами в долине Теннесси, являлся достижением, в первую очередь приходившим на ум, в особенности у демократов. Однако корни технократического мышления уходили гораздо глубже, чем в 1930-е гг. Их можно было проследить до Сен-Симона и Огюста Конта, представления которых о модернизации общества через социальные науки и технические знания были американцам хорошо знакомы. Они отлично сочетались с американскими идеями о собственной исключительности, закладывая основы идеальной внешней политики для страны, которая считала себя благонамеренной, альтруистической и не связанной ни с какими империалистскими и эгоистическими интересами. Миссионеры, оккупационные власти на Филиппинах и, прежде всего, крупные благотворительные и исследовательские фонды уже много поколений распространяли американские достижения по всему миру. Между 1903 и 1923 г. в Америке было создано десять организаций, развивавших социальные научные исследования, начиная с Генерального совета по образованию Фонда Рокфеллера и заканчивая Социальным научным исследовательским советом. Несмотря на разную направленность, их объединяли интернационалистский взгляд на мир и горячая вера в возможность общественных реформ.

Власть долины Теннесси, как и Новый курс в целом, сыграла важную идеологическую роль в накаленной мировой атмосфере периода между двумя войнами. Она задумывалась как американский ответ на вызов тоталитаристской модернизации, доказательство того, что капитализм может быть направлен на достижение всеобщего блага и не препятствовать демократии. Это делало эксперимент одновременно и парированием сталинского планирования: «Почему русские должны получить все удовольствие от переделки мира?» – спрашивал Стюарт Чейз в 1932 г., – и противовесом гигантским инфраструктурным проектам Третьего рейха. Увидев, как «дух науки внедряется в политику и промышленность» СССР, Джулиан Хаксли, британский биолог и евгеник, позднее возглавивший ЮНЕСКО, испытал облегчение, посетив Теннесси в 1935 г. и став свидетелем удивительных результатов того, что он сам назвал «экспериментом по применению общественных наук». Связывая воедино сельское хозяйство, промышленность и выработку энергии, контроль за продовольствием, здравоохранение, образование и городское планирование, Власть долины Теннесси отражала и доказывала притязания Америки на техническую модернизацию[333].

После того как в 1930-х гг. мир скатился к войне, эти достижения стали казаться еще более ценными и значительными. Восточная Европа, главное поле битвы Второй мировой войны, превратилась в тестовое пространство для экспериментов по систематическому развитию, поскольку образовавшиеся там новые государства были преимущественно бедными сельскохозяйственными странами и демонстрировали быстрый прирост населения – ситуация, с которой Лига Наций не стремилась или не могла ничего сделать. Жители восточноевропейских стран не питали симпатии к советской модели принудительной индустриализации и коллективизации земель, еще меньше им нравились нацистские мечты о том, чтобы навсегда закрепить за ними роль сельскохозяйственных регионов. Новый курс предлагал им альтернативу. Обмен идеями был двусторонним: многие выдающиеся и новаторски настроенные экономисты из целевого региона обдумывали эти проблемы, и американскую теорию послевоенного развития во многом сформировали такие фигуры, как австрийский эмигрант Пауль Розенштейн-Родан, эстонец Рагнер Нурске, уроженец Будапешта Питер Бауэр и евреи, бежавшие из Германии, Ганс Зингер и Альберт Хиршман. В 1943–1944 гг., когда нацисты полностью контролировали Европу, Розенштейн-Родан уже опубликовал свои соображения по послевоенному развитию, основанные на проявившейся в период между двумя войнами на Балканах тенденции «большого толчка», который осуществлялся за счет масштабных инвестиций в промышленность и должен был привести к экономическому росту в перенаселенных регионах «на задворках» Европы. Он предлагал выходить за рамки рынка, демонстрируя, что рынок, предоставленный самому себе, может удерживать экономику в недоразвитом состоянии; вместо этого Розенштейн-Родан предлагал внедрение механизмов планирования, которые координировали бы инвестиции и подталкивали страну к развитию. Для этого мог потребоваться зарубежный капитал, в дополнение к местным ресурсам, однако сама модель отражала опыт, возникший между двумя войнами и демонстрировавший возможности роста в изначально замкнутой экономике. Такие условия существовали не только в Европе 1930-х гг., но и в большинстве стран Азии, Африки и Южной Америки после войны. Преподававший на тот момент в Лондонской школе экономики и политических наук, Розенштейн-Родан пересек Атлантику, чтобы в 1947 г. приступить к работе в недавно созданном Всемирном банке, а затем стать экспертом и советником, помогавшим правительствам по всему миру, а также укрепить репутацию Массачусетского технологического института как одного из главных исследовательских центров по вопросам развития в период холодной войны[334].

Идеи развития активно обсуждались по всему миру. В Южной Америке объемы экспорта сильно упали, вынудив правительство искать новые пути к росту, в частности через расширение внутренних рынков и поддержку промышленности. В послевоенной ООН латиноамериканские экономисты вскоре стали основными сторонниками импортозамещения и принудительной индустриализации: конфликт между относительно близкими взглядами на внутреннюю индустриализацию у стран Латинской Америки, Индии и Восточной Европы и представлениями США о развитии в условиях более открытой экономики, ключевым звеном которой являлось продуктивное сельское хозяйство, затянулся на десятилетия. Существовал и еще один источник экспертных знаний в отношении развития – империя. В период между войнами Лондон и Париж исследовали способы укрепления колониальной экономики – и сокращения ее субсидирования за счет собственных средств – через местные торговые советы и малые инфраструктурные схемы. В Африке на смену окружным властям, которые «знали своих туземцев», пришли научные советники и технические специалисты, знания которых высоко ценились даже после предоставления независимости новыми националистическими элитами и интернациональными организациями. В 1930-х гг. в европейских колониальных службах сформировалось поколение технических специалистов, которые после войны стали ядром международных агентств по развитию[335].

Все эти ручейки мысли стекались в США, где образовался основной центр исследований в области развития, а война сделала возможной – и даже необходимой – реализацию мечты о Новом курсе для всего мира. В 1941 г. вице-президент Генри Уоллес, пожалуй, самый известный интернационалист из американских левых, заявил, что современная наука «сделала технически возможным обеспечить все население мира достаточным количеством пищи»[336]. С переездом технических служб Лиги Наций в 1940 г. из Женевы экономисты Лиги стали составлять карты мира с указанием средней калорийности рациона, а статистики сформировали сопоставительные массивы макроэкономических данных и сведений о национальном доходе. Эти достижения позволяли специалистам по планированию обеспечивать военные нужды, а также обдумывать меры по борьбе с причинами войн: с голодом, нищетой и безработицей. Географы разрабатывали грандиозные предложения по планированию всемирного перемещения избыточной части населения. Демографы занимались новаторскими исследованиями влияния модернизации на рост населения. Еще до конца войны американские общественные науки были интернационализированы до беспрецедентной степени, и интеллектуальный потенциал для более масштабной политики помощи иностранным государствам рос вместе с ними[337].

Раннее международное сотрудничество

Организация, скромно названная Центром по поставкам на Ближний Восток, была англо-американским образованием, координировавшим логистику всего Восточного Средиземноморья; она представляла собой также эксперимент по международному сотрудничеству в военное время. Ее молодой руководитель из Австралии, тридцатилетний морской офицер Роберт Джексон, управлял организацией на удивление эффективно; известно, что во время войны один из британских генералов получил сообщение от премьер-министра, в котором говорилось: «Делайте, как говорит Джексон. Черчилль». Когда Джексону не было еще и тридцати, ему доверили оборону Мальты, и он великолепно справился с поставленной задачей, которая в дальнейшем стала образцом того, как должна проводиться успешная логистическая операция. В ней имелся не только технический – как сохранить жизни людей на ограниченной территории с минимальным количеством поставок, – но также гуманитарный и социальный аспекты: как убедить членов общества, каждого со своими собственными интересами, в ситуации крайней напряженности, в том, что они должны работать сообща ради единой цели. На посту руководителя Центра по поставкам Джексон вскоре превратился в главнокомандующего обеспечением продовольствием арабских территорий в военное время. Это был первый и на тот момент единственный случай успешного координирования нужд фермеров и потребителей в целом регионе; успех, которого Джексон добился, увеличив производство зерновых и их поставку войскам без ущерба для состояния здоровья и условий жизни гражданского населения, стал поучительным примером того, чего можно достичь в условиях все еще достаточно замкнутой экономической системы с помощью прицельной социальной и экономической инженерии[338].

Джексон был прекрасным администратором, и его выдвижение в конце войны на пост заместителя руководителя Администрации помощи и восстановления ООН, агентства, созданного для помощи в восстановлении стран, истерзанных войной, казалось вполне логичным. Руководителем Администрации был ветеран американской политики Герберт Леман, к которому Джексон питал глубокое уважение; пока Леман занимался политическим регулированием, общением с нужными людьми и сбором средств, Джексон решал оперативные задачи. В результате переход к миру в 1945 г. произошел без грандиозного обвала в здравоохранении, как после Первой мировой войны. Действия ЮНРРА были масштабными и всеобъемлющими, они распространялись, в частности, на территорию СССР и Восточной Азии. Когда в 1946 г. оппозиционный Конгресс, в котором республиканское большинство выступало за политику невмешательства, заставил Трумэна закрыть ЮНРРА под тем предлогом, что американские деньги не могут быть использованы для поддержки коммунизма, Джексон и Леман были сильно разочарованы. Однако они уже показали миру, каким потенциалом располагает по-настоящему интернациональная организация для предоставления помощи, усмирения общественного недовольства и дальнейшего развития. Если бы Джексон преуспел на своем следующем посту и помог Генеральному секретарю ООН Трюгве Ли сделать его организацию более эффективной, вся последующая история ООН могла сложиться совершенно по-другому. Однако Джексон был администратором, а не дипломатом, и его стиль работы больше годился для войн и кризисов, а не для изощренной международной бюрократии мирного времени[339].

После роспуска ЮНРРА другие агентства пришли на ее место. Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН, а также Всемирная организация здравоохранения стали своего рода реинкарнацией органов Лиги; обеими управляли люди, во время войны научившиеся мыслить быстро и решительно. Однако и здесь главным критерием успеха являлись американские финансовые вложения, и их последующая история продемонстрировала, насколько американские специфические приоритеты и ориентация помощи формировали их подход и ограничивали размах притязаний.

Продовольственная и сельскохозяйственная организация являлась порождением войны – она была учреждена с одобрения Рузвельта в 1943 г., а по-настоящему действенной стала к 1946 г., – и ее первый Генеральный секретарь, британский специалист по продовольствию сэр Джон Бойд Орр, привнес военный опыт в планирование на новом уровне: он продолжал деятельность, начатую Лигой Наций в сфере удовлетворения глобальных продовольственных потребностей, и выступал за борьбу с голодом в мире путем создания Всемирного продовольственного совета с полномочиями по установлению цен на продукты, а также по закупкам и глобальному распределению излишков. Управлять Советом должны были не представители разных стран, а только эксперты: по мнению Орра, так можно было продолжить и распространить на мирное время механизмы рационирования и распределения продовольствия, повсеместно внедренные на время войны. Большая часть колониального мира приветствовала эту идею, однако представители европейских и американских производителей продовольствия постарались ее дискредитировать. Оппозиция в Конгрессе была настроена решительно: сама идея международной организации, обеспечивающей поставки достаточного количества продовольствия по всему миру, шла вразрез с режимом свободной торговли, к которому стремился Вашингтон, – собственно, за исключением социализма, ничто не могло привести республиканский Конгресс в 1946 г. в подобную ярость, – и замысел создания Всемирного продовольственного совета вскоре уступил место более скромным задачам[340].

Всемирная организация здравоохранения пережила такую же борьбу. Она была учреждена после того, как эксперты ЮНРРА на конференции в Сан-Франциско в 1945 г. убедили делегатов в необходимости создания влиятельной международной организации в сфере здравоохранения. Еще до ее формального учреждения в 1948 г. будущий персонал ВОЗ помогал в подавлении эпидемии холеры в Египте в 1947 г., проводил массовую иммунизацию против туберкулеза в Европе и готовил кадры для здравоохранения в Эфиопии, Греции и Китае. Деятельность ВОЗ также сдерживало недостаточное финансирование, однако в дальнейшем она продолжила программу по борьбе с малярией, начатую ЮНРРА, проект, тесно ассоциировавшийся у большинства экспертов по развитию с сельскохозяйственной сферой, и поставила себе цель полностью уничтожить данное заболевание. Это была часть более широкого противостояния между защитниками политики здравоохранения, определяемой правительством, и американскими сторонниками борьбы против болезней с помощью новаторских фармацевтических технологий, противостояния, разрешившегося целиком и полностью в пользу американцев[341].

Учитывая названные первоначальные разногласия в ориентации и политике внутри новых специализированных агентств ООН, нам будет легче понять значение сделанного Трумэном в 1949 г. предложения по превращению технической помощи в основную составляющую развития и более активного использования ООН в этих целях. И для ВОЗ, и для ПСО, как собственно и для ООН в целом, техническая поддержка являлась практичной и умеренной альтернативой более амбициозным и социализированным подходам к помощи, отвергнутым Конгрессом. Благодаря победе демократов администрация Трумэна начала распределять новообретенные фонды по своему усмотрению. Результаты, особенно для остро нуждавшейся в финансировании Всемирной организации здравоохранения, были ошеломительными: в начале 1950-х гг. ВОЗ смогла приступить к реализации более десяти региональных программ, нацеленных на подготовку местных кадров в странах Третьего мира с помощью американских экспертов. Если посмотреть на холодную войну через призму сенсимонизма, Америка в каком-то смысле оплачивала всемирное распространение аполитичных технических знаний. За сравнительно небольшую цену американский опыт и знания расходились по всему миру, а вместе с ними и представления о том, каким должно быть развитие.

По мере того как развитие превращалось в американскую общественную науку, оно приобретало и новую направленность, сверху вниз, и все меньше учитывало мнение людей, чьи страны затрагивало. При довоенном имперском правлении проекты развития, как правило, были невнятными, ограниченными и обычно диктовались запросами и идеями колониальных элит. Отсутствие денег играло здесь немаловажную роль, равно как и тесные взаимоотношения колониальных властей с африканскими и азиатскими интеллектуалами. В 1930-х гг. Партия конгресса в Индии, к примеру, имела комитет по планированию, игравший роль теневого правительства, существование которого британцы не могли полностью игнорировать. Но начиная с 1950-х гг. развитие как международная задача стало гораздо более удаленным от местных реалий. Имея мощные источники финансирования (послевоенная американская экономика инвестировала значительно больше в высшее и техническое образование в колониях, чем до этого Британия), развитие начало склоняться к более унифицированному подходу в решении задач[342].

Несмотря на научный ореол, у американского представления о развитии имелся тревожный идеологический подтекст. США, по крайней мере формально, выступали против европейских империй, однако это означало принятие и того факта, что западный контроль над миром ослабевал – причем в тот самый момент, когда эксперты предсказывали быстрый рост населения на бывших колониальных территориях. За новым стремлением к развитию, таким образом, таился и мальтузианский кошмар, в котором Запад поглощали чернокожие и желтокожие народы. В 1927 г. глава Международной организации труда призвал – довольно опрометчиво – к «созданию некой наднациональной власти, которая будет регулировать увеличение населения на рациональных и независимых основаниях». Два десятилетия спустя Джулиан Хаксли, первый руководитель ЮНЕСКО (и убежденный евгеник), пошел дальше, предложив ООН сформулировать «мировую политику населенности». После поражения Третьего рейха идея превратить ООН в международное агентство по евгенике определенно не имела никаких шансов, так что Секретариат не дал ей хода. (Хаксли в дальнейшем стал президентом Британского общества евгеники.) Однако усмирить тревогу англо-американского населения было не так-то просто, особенно после того, как ООН начала публиковать первые регулярно обновляемые данные по мировому демографическому росту. Через фонды, частные организации, а позднее Агентство США по международному развитию американские сторонники контроля за ростом населения сумели учредить в ООН своего рода ассоциированную организацию – Фонд ООН в области народонаселения, неподконтрольный государствам – членам ООН[343].

Главный инструмент для многостороннего развития, который использовали США, создавался, по сути, для этих же целей в Бреттон-Вудс в 1944 г.: это был Международный банк реконструкции и развития (в те годы более известный как Всемирный банк). В своей речи 1949 г. Трумэн подчеркнул роль частных инвестиций в момент, когда банк находился в состоянии переопределения целей и задач. Изначально учрежденный для установления стабильности в послевоенной Европе, банк нуждался в их пересмотре, так как решение его предыдущих задач перешло от ООН к плану Маршалла. Руководство банка в результате решило вернуться к своей долгосрочной цели – развитию – и обратиться за финансированием к Уолл-стрит. Речь Трумэна о развитии оказалась очень своевременной.

Именно в этот момент и начал формироваться тот Всемирный банк, который мы знаем ныне. Миссии в Южной Италии, Индии и Колумбии позволили разработать макроэкономические оценки и рекомендации, касающиеся широкомасштабных проектов – сталелитейных заводов, дамб, – которые должны были преобразить эти регионы, возродить национальную экономику и дать ей своего рода «новый толчок», о котором говорил Розенштейн-Родан и другие экономисты. Банк заботился и о том, чтобы завоевать доверие у кредиторов, поэтому его собственный подход был осторожным и консервативным[344]. Культивируя этику незаинтересованности и технической экспертизы, администрация Трумэна выражала готовность предоставлять займы таким потенциальным клиентам, как Мексика, Иран и Бразилия, через альтернативный Эксимбанк, чьи критерии для предоставления кредитов были менее строгими и более политизированными. Однако, в отличие от других агентств, он также использовал техническую поддержку и образовательные программы для формирования в Третьем мире бюрократии по американскому образцу. Тщательно отбираемые иностранные студенты посещали США, осматривали долину Теннесси и новое Портовое управление Нью-Йорка, знакомясь с чудесами современной капиталистической экономики[345].

Не все агентства ООН находились под таким же влиянием США, как Всемирный банк, однако все они в эти ранние годы так или иначе служили целям Вашингтона. Продовольственная и сельскохозяйственная организация не смогла добиться учреждения Мирового продовольственного совета, а ВОЗ сосредоточилась на технических средствах для борьбы с болезнями, как и хотели американские политики. В этом смысле риторика технической экспертизы и реалии политики власти смешивались – к вящему удовлетворению Вашингтона. Один из представителей политической элиты, экономист Госдепартамента Джозеф Коппок, позднее так описывал новый подход в одном из своих интервью.

Коппок:

– Решение США было идти сразу двумя путями, использовать и ООН, и специализированные агентства в максимально возможном объеме, а в дополнение к ним собственные двусторонние программы.

Интервьюер:

– Выбор основывался на политических причинах? Коппок:

– Нет, скорее на здравом смысле. Если международные организации существуют, их можно использовать, чтобы определенные страны не чувствовали себя зависимыми от конкретных двусторонних соглашений. Это был общий подход с приоритетом в пользу международных каналов. Для предоставления помощи использовались наши эксперты. Мы дополняли помощь от ООН помощью от США, однако США в любом случае оставались главным источником знаний. Многие люди, участвовавшие в деятельности международных организаций, все равно были американцами[346].

По сути, существование международных организаций давало американской внешней политике альтернативный выход, и хотя у него были свои преимущества и недостатки, по сравнению с двусторонними отношениями он предоставлял большее пространство для маневра. Вашингтон сам решал, где действовать в содружестве, а где – в одиночку, в зависимости от обстоятельств.

В этом неоднозначном аспекте американского интернационализма, важном для понимания причин поддержки институтов ООН в послевоенное время, немалое значение имел раскол американской внешней политики на идеалистическое и реалистическое направления. Большую часть времени они шли параллельно; для прагматиков настоящий реализм означал использование интернациональных институтов везде, где это возможно. Их огромное символическое и политическое значение было ценным со стратегической точки зрения, притом стоило абсурдно дешево: в 1954 г. весь бюджет ООН с его агентствами (ВОЗ, ИКАО, МОТ, ЮНЕСКО, ФАО) составлял около 83 миллионов долларов, из которых США внесли 24 миллиона, в то время как только заем американцев Греции приближался к 68 миллионам, а в целом доходил до 5,1 миллиарда долларов по всему миру[347]. Неудивительно поэтому, с учетом американского участия в финансировании, предоставлении персонала и определении стратегии ООН, что граница, отделяющая международные агентства от американских, с самого начала была очень размытой. Даже когда СССР после смерти Сталина начал предоставлять помощь другим странам через ООН, суммы его вклада были ничтожными по сравнению с американскими – каких-то 2 миллиона долларов в конце 1950-х гг. против 38 миллионов от США[348]. Ни одна страна не оказывала такого влияния на международное развитие, как Соединенные Штаты.

Однако в самой ООН американские усилия в направлении мирового развития воспринимались неоднозначно. Многие сотрудники ООН, базируясь на различных национальных предпочтениях, выступали за более широкий и более интервенционистский подход. Они хотели большего финансирования для ООН, чем предоставляли США, и большей поддержки стратегий индустриализации, которая освободила бы Третий мир от экспортной зависимости. В этом смысле ООН никогда не была просто марионеткой США: она всегда прислушивалась к различным мнениям и предлагала альтернативные сценарии развития.

После Программы четвертого пункта Трумэна под эгидой ООН было составлено и опубликовано несколько важных отчетов о развитии, и все они настаивали на более крупных и систематических вложениях американских капиталов, чем того хотели в Белом доме: первый отчет выступал за новую политику применения рабочей силы с целью предотвращения экономического спада, осуществление которой зависело от более широкого использования Всемирного банка и МВФ; второй представлял собой анализ «экономического развития слабо развитых стран» и призывал к увеличению инвестиций в эти страны; в третьем подчеркивались «особые сложности, с которыми сталкиваются бедные, слабо развитые страны», а также предлагались меры по международному регулированию рынков и цен на товары широкого потребления. В то же время Генеральная Ассамблея, индийцы и другие настаивали на концессиях от Америки. Еще до возникновения термина «Третий мир» ООН, таким образом, начала превращаться в источник мнения, альтернативного мнению Вашингтона, – она выступала не за международную экономику, освобожденную для свободной торговли, а за экономику, характер которой определяла необходимость перераспределения сил между развитыми и слабо развитыми регионами мира.

Вопрос состоял в том, сможет ли ООН с ее ограниченным финансированием подтолкнуть развитие в этом, более амбициозном, направлении. Оказание технической помощи было относительно легким и не требовало больших вложений, и американцы помогли ООН учредить орган для управления этим процессом, превратившимся впоследствии в гораздо более всеобъемлющую Программу развития. Однако позволить ООН самостоятельно распределять средства на развитие Вашингтон не торопился. Экономист ООН в сфере развития Ханс Зингер, которого президент Всемирного банка Юджин Блэк назвал одним из «самых необузданных в Организации Объединенных Наций», провел исследования, показавшие, что ООН желательно обзавестись собственными инструментами распределения помощи. Одновременно ООН отправила экспертов к Блэку, чтобы убедить его расширить операции банка. Однако этот призыв шел вразрез с его всепоглощающим желанием завоевать для банка рейтинг «три А», которого ему так и не удалось добиться до конца десятилетия. По сути, руководство банка сознательно удерживало ООН на расстоянии вытянутой руки, опасаясь, что политическое влияние организации нанесет ущерб их кредитному рейтингу на Уолл-стрит, поэтому ранее оно выступило за соглашение, ратифицирующее статус банка как специального агентства ООН, но одновременно сохраняющего его статус «независимой международной организации». Неудивительно, что вскоре Генеральная Ассамблея призвала ООН к созданию собственных фондов развития, и это предложение получило одобрение на голосовании, которое американские (и британские) власти рассматривали как «серьезное поражение». Однако, как в случае со многими другими резолюциями Генеральной Ассамблеи, слова не совпали с делом: поскольку финансирование зависело преимущественно от поддержки Конгресса, подобное агентство не могло возникнуть без одобрения американцев[349].

В начале 1950-х до этого было еще далеко. Приход к власти в 1953 г. республиканской администрации ознаменовал продолжавшийся почти десятилетие отход от принципов Трумэна. Эйзенхауэра не впечатляли величественные картины глобального развития или всемирные кампании по борьбе с нищетой. Как и в период между войнами, американские интернационалисты оказались в своего рода внутренней ссылке, дожидаясь возвращения более симпатизирующей им администрации. Дин Раск ушел из Госдепартамента и возглавил Фонд Рокфеллера, который превратил – в духе Реймонда Фосдика – в мощное средство финансирования для применения американских знаний в решении глобальных проблем. Тесные связи с правительством США, руководством фондов и ООН легли в основу карьеры Пола Хоффмана, занимавшегося осуществлением плана Маршалла в Европе, который затем возглавил Фонд Форда и, наконец, присоединился к представительству США в ООН. В 1957 г. он опубликовал статью, в которой, основываясь на своем европейском опыте, высказывался за увеличение средств, выделяемых Всемирным банком, и в следующем году в Вашингтоне приняли решение позволить ООН создание собственного финансового агентства, хотя и с доступом к гораздо более ограниченным ресурсам, чем у Всемирного банка. Хоффману было поручено руководство новым агентством, а в 1965 г. он стал первым главой недавно созданной Программы развития ООН. Его широкие контакты в Вашингтоне обеспечивали финансирование с одобрения Конгресса, несмотря на высказывания критиков о «многомиллиардной ярмарке благотворительности», устроенной ООН; память о совместной работе по претворению в жизнь плана Маршалла открывала ему двери в европейские правительства. В результате на его Программу развития вскоре приходилась львиная доля фондов ООН в сфере экономических и социальных программ: к 1971 г. ее ежегодные расходы исчислялись суммой в 290 миллионов долларов, превосходившей расходы всех специализированных агентств организации, вместе взятых[350].

В глазах критиков политика Эйзенхауэра отдавала излишним самодовольством еще и потому, что после смерти Сталина СССР начал относиться к Третьему миру гораздо более серьезно. Никита Хрущев был утвержден на посту нового председателя партии только после того, как побывал в Китае, Индии, Бирме и Афганистане, где подчеркнул стремление СССР способствовать «национальному развитию» в несоциалистических странах Африки и Азии[351]. Через год после конференции в Бандунге в речи, обличавшей преступления Сталина, Хрущев снова намекнул на особое отношение Советского Союза к Третьему миру:

Предсказанная Лениным новая эра в мировой истории, когда народы Востока станут принимать активное участие в определении судеб всего мира и превратятся в новый, серьезный фактор в международных отношениях, наконец настала… Чтобы создать независимую национальную экономику и улучшить условия жизни населения, эти страны, пускай и не являющиеся частью мировой социалистической системы, могут воспользоваться ее достижениями. Им больше не нужно обращаться к своим бывшим угнетателям за современным оборудованием. Они могут получить это оборудование в социалистических странах[352].

Хотя в действительности суммы, затрачиваемые СССР на помощь странам Третьего мира, были ничтожны – не более 1 миллиарда долларов за 1954–1956 гг., то есть меньше одной пятой американских вливаний, – они сильно тревожили американских интернационалистов, поскольку те понимали, что образ СССР гораздо более привлекателен для молодых африканцев и, без сомнения, прочих наций, чем образ США.

В ответ молодое поколение американских представителей общественных наук взялось за разработку теорий социальной трансформации, превосходивших все достигнутое при Трумэне. Увидев в ходе Второй мировой войны, к чему могут привести общественные науки, ощущая угрозу со стороны СССР и веря в возможности Америки, люди, подобные экономисту из Массачусетского технологического института Уолту Ростоу, начали представлять развитие в мировом историческом контексте. Их главной заботой было объяснить (обнаружив одновременно и рецепт успеха) подъем экономически независимых наций. Ростоу считал английскую индустриальную революцию с внезапным скачком от сельского к городскому и индустриальному обществу архетипическим преобразованием нации и брал план Маршалла (в разработке которого сам участвовал) за образец того, как просвещенная политика способна строить демократию одновременно с промышленностью. Далее он экстраполировал уроки Европы и применял их ко всему миру; свою книгу, посвященную этой теме, он «скромно» назвал «Стадии экономического роста. Некоммунистический манифест», тем самым подчеркнув состояние соревнования, характерное для холодной войны и его собственной деятельности, легшее в основу всей схемы.

Являвшаяся своего рода мостиком к более стабильному и обеспеченному будущему, его теория описывала дихотомию между традиционными и современными обществами. История была переходом от одного типа общества к другому. Этот переход со временем совершают все народы, однако его можно ускорить правильными советами, без которых процесс может пойти в неверном направлении, как случилось в Германии. Мораль была предельно ясна: правительства Третьего мира рука об руку с американскими советниками должны сконцентрироваться на ускорении перехода и проследить, чтобы он происходил в соответствии с западными ценностями и интересами.

Демократическая парадигма модернизации была вызовом старому республиканскому государственному управлению. Как писал Ростоу своему коллеге Максу Милликену в 1957 г., критикуя подход администрации Эйзенхауэра, США делали слишком большой упор на «пакты, договоры, переговоры и международную дипломатию», забывая об отношениях с «движущими силами, действующими в мире»[353]. Вместе с Паулем Розенштейном-Роданом Ростоу и Милликен утверждали, что развитие под руководством экспертов может способствовать продвижению демократии, трансформировать общество и поднимать массы на национальную революцию гораздо эффективнее, чем марксизм. Следовало принимать в расчет культурные факторы, размеры деревень и техники фермерства, прежде чем планировать индустриализацию от старта до самостоятельного развития. Из победы Мао в Китае Ростоу сделал вывод о том, как ценно подчинить себе и преобразить население сельских регионов, – неважно, бомбардируя его с неба или раздавая семена для посевов и рекомендации по перестройке поселений. Так вы пробуждаете в нем личную заинтересованность, побеждаете голод и, что важнее всего, предотвращаете переселение в города огромной массы молодежи, склонной к радикализму, которая иначе стала бы основным поставщиком кадров для коммунистов. При нем основанный ЦРУ Центр международных исследований в Массачусетском технологическом институте превратился в лабораторию общественных наук для светил теории модернизации, сам же Ростоу стал политическим советником борца с колониализмом сенатора Джона Кеннеди, а затем главным советником по вопросам национальной безопасности в его администрации[354].

К тому моменту, когда срок президентства Эйзенхауэра подошел к концу, экономисты, выступавшие за политику развития, добились широкой известности и уважения. Идея о том, что одного свободного рынка недостаточно, чтобы гарантировать рост и улучшать условия жизни, стала мейнстримом; различные ее варианты циркулировали среди демократов в Вашингтоне и представителей элит Третьего мира, с которыми у тех были контакты. ООН стала своего рода промежуточным звеном между ними, инструментом, который американцы избрали для поддержки «правильного» типа национализма в Третьем мире, достижения взаимопонимания с африканскими и азиатскими лидерами и предложения им советов и помощи. В 1951 г. группа экспертов ООН рекомендовала правительствам слабо развитых стран «учреждение центрального экономического органа с функциями наблюдения за экономикой, разработки программ развития, составления рекомендаций по мерам, необходимым для реализации данных программ, и периодической отчетности». В течение нескольких лет подобные меры стали мировой нормой. Экономисты, подобные Розенштейну-Родану, У. Артуру Льюису и Хансу Зингеру, перемещались между академиями, ООН, правительством на Западе и властями Третьего мира, а по возвращении в США и Великобританию занимались составлением программ по подготовке управленческих кадров в слабо развитых странах. Именно в этот период большинство правительств постколониального мира создало национальные агентства планирования и корпорации по промышленному развитию, а на Западе началось создание собственных агентств и министерств для предоставления помощи, которая началась еще с окончания войны. В 1950-х гг. развивающиеся экономики появились в списке предметов в большинстве крупных американских университетов; в огромном количестве выпускались статьи и журналы, посвященные этой теме. Обе партии в США поддерживали идею развития, несмотря на расхождения между собой; их поддержка особенно усилилась после того, как в 1957 г. Советский Союз запустил в космос первый искусственный спутник Земли. Начало космической гонки и создание НАСА стали отражением внутреннего двустороннего аспекта в этом новом соперничестве. Когда же Кастро захватил власть на Кубе, а Алжир отвоевал независимость у французов, открыв Магриб для соперничества в рамках холодной войны, необходимость ответить СССР через развитие стала очевидна даже для Эйзенхауэра: он не только поддержал основание Интер-американского банка развития и предоставил ему почти половину начального капитала в 1 миллиард долларов, но также стал поддерживать здравоохранение, строительство и земельные реформы, выделяя на них средства из нового регионального фонда[355].

При поддержке Ростоу и других Кеннеди уделял гораздо больше внимания идеям развития, чем когда-либо Эйзенхауэр. Прославившийся своим антиимпериализмом, он стремился показать лидерам Третьего мира, что американские ноу-хау теперь для них доступны и могут им помочь. Американский народ, заявил он в ходе предвыборной кампании, «должен шагать во главе этой мировой революции»; вместо этого он позволил Советам оттеснить его в сторону[356]. Развивая многосторонний интернационализм, предложенный Трумэном, Кеннеди создал Агентство США по международному развитию, с одной стороны, как главный инструмент распределения американской помощи, а с другой – стал поддерживать инициативы ООН в области развития. В сентябре 1960 г. он выступил в ООН с предложением о провозглашении 1960-х Декадой развития, что и было сделано. В рамках новой американской стратегии финансирование Всемирного банка под руководством Роберта Макнамары значительно расширилось, также была начата Мировая продовольственная программа. Будучи компромиссом между стремлением бороться с голодом по всему миру и желанием американцев использовать излишки продовольствия с выгодой для своей дипломатии, все эти достижения демонстрировали сближение между США и ООН в начале 1960-х гг. В 1962 г. Кэри Грант произвел впечатление на Дорис Дэй в фильме «Мех норки», произнеся с трибуны ООН страстную речь об улучшении условий жизни во всем мире. В следующем году, на организованном ФАО Всемирном продовольственном конгрессе, Кеннеди призвал к всестороннему подходу для борьбы с голодом, и бюджет ФАО увеличился в десять раз.

Однако у теории развития имелась и оборотная сторона: для Ростоу и Милликена, при их тесных связях с ЦРУ, развитие всегда являлось прежде всего доктриной национальной безопасности в условиях холодной войны. Провал операции на Кубе, в заливе Свиней, придал администрации Кеннеди решимости любой ценой не уступить больше ни одной страны коммунистам, и такое восприятие привело к тому, что развитие для них стало приобретать все более милитаризованную окраску. Ключевым союзником становились генералы: в меморандуме ООН о национальной безопасности от 1961 г. предлагалось опираться на военных для дальнейшего продвижения идей развития в странах Третьего мира, что привело к устрашающим результатам. В Боливии значительная часть помощи поступала в руки военных, которые благодаря этому подавили профсоюзы, особенно хорошо организованных и вооруженных шахтеров, блокировали левых и подготовили почву для переворота 1964 г., приведшего к 20 годам военного правления. В Индонезии генералы устроили кровавую бойню, в которой погибло примерно полмиллиона человек. Все это происходило с одобрения американцев, причем не только молчаливого, – Боливия стала ценой за успех Кастро на Кубе, а Индонезия заплатила за сопротивление Хо Ши Мина во Вьетнаме. Годы антикоммунистических репрессий, последовавших за переворотом, стали периодом, когда индонезийских экономистов приглашали на учебу в США, а те после возвращения поддерживали военных, составляя для них новые планы развития страны. Роль этих «экономистов с пистолетами», как назвал их историк, была крайне важной: авторитарная и принудительная политика развития зависела не только от американских фондов и инициатив, но также и от наличия активной поддержки со стороны коренного населения[357].

События во Вьетнаме стали не только трагедией, за которую сам Ростоу как главный советник президентской администрации по вопросам безопасности в регионе нес определенную ответственность; что даже более важно, они показали, к чему может привести модернизация. Многие теоретики развития – Ростоу в том числе – рассуждали о психологической борьбе и подавлении революционных настроений с не меньшим энтузиазмом, чем об экономическом росте и волшебных сельскохозяйственных культурах: по сути, представления Ростоу о модернизации во многом сформировались под воздействием его военного опыта и участия в американских бомбардировках Германии. Война и развитие являлись для него родственными процессами. Таким образом, к середине 1960-х гг. убежденность в том, что развитие должно приводить к демократии, была поколеблена; когда же розовые очки спали, эксперты в области развития с радостью пришли на помощь генералам, «спасающим» Третий мир от коммунистов.

Хотя все это не обязательно подразумевало репрессии и авторитаризм, теория развития, навязанного сверху, типичная для первых десятилетий после войны, имела характерный снобистский оттенок. Печально знаменитый проект по выращиванию арахиса в Танганьике, разработанный британскими колониальными экспертами, привел к появлению обширной пустоши вместо надежного источника растительных масел, поставляемых на экспорт, как планировалось. Власть реки Вольта оказалась более успешной: этот проект привел к созданию главного источника электричества в независимой Гане (остающегося таковым до сих пор). Однако схема в духе Власти долины Теннеси, использованная в Афганистане, в долине Гильменд, уничтожила традиционные системы земледелия и ирригации, став свидетельством печальной участи излишне амбициозных проектов по переустройству общества в целом: попытка нанести поражение коммунизму привела к такой социальной дислокации, что сыграла ему на руку. Поиски уникального технологического решения, гарантирующего развитие (ими особенно увлекались его американские теоретики), привели к тому, что огромные надежды стали возлагаться на новые сорта пшеницы и риса. Так называемая Зеленая революция (пропагандистский термин времен холодной войны, приписывавший США спасение Азии от красных) являлась лишь упрощенным представлением о сложном комплексе причин, приведших к увеличению урожайности и росту прибылей от производства зерна[358].

Западные эксперты в области развития традиционно мало прислушивались к идеям, исходившим собственно от представителей Третьего мира. Те уделяли больше внимания индустриализации и замещению импорта, меньше беспокоились о контроле роста населения и не придавали такой же важности производству продовольствия. Безусловно, они лучше понимали институционные и культурные реалии своих стран, чем иностранцы. В результате отношения американцев с элитами Третьего мира в ООН, где они в основном и пересекались, начали быстро портиться. К концу 1960-х гг. американские модели развития в целом были признаны провальными. В бывшем колониальном мире действительно происходил определенный рост, однако его перекрывал невиданный доселе послевоенный бум в Европе и США, а поскольку их население увеличивалось быстрее, чем в развивающихся странах, возник и значительный разрыв в доходах, теперь впервые поддающийся оценке благодаря существованию статистики национального дохода. Что еще хуже, расширение мировой торговли если и затрагивало Третий мир, то оказывало на него гораздо меньшее влияние.

Американские теоретики развития, число которых значительно увеличилось в течение нескольких лет, не предлагали адекватного ответа на сложившуюся ситуацию. Программа развития ООН возникла благодаря американской поддержке. Однако спустя всего два года после ее начала был выпущен разоблачительный доклад, говоривший о низкой эффективности и самой программы, и более широкой системы ООН, в рамках которой она создавалась. Автором доклада была Маргарет Ансти, первая женщина, занявшая пост заместителя Генерального секретаря ООН, однако составлялся он явно с участием Роберта Джексона, о достижениях которого во главе Центра поставок на Ближний Восток говорилось выше.

Со времен работы в ЮНРРА и неудачной попытки реформирования Секретариата в конце 1940-х гг. Джексон стал профессиональным аналитиком и советником по развитию[359]. Отчет, запрошенный перед предполагаемым увеличением бюджета Программы развития ООН, выходил далеко за рамки самой Программы и представлял собой, пожалуй, единственный точный, беспристрастный (и любопытный) анализ подхода ООН к развитию из всех составлявшихся когда-либо. Он назывался «Исследование возможностей» и выступал во многих смыслах в защиту и оправдание ООН. Отчет одобрял поддержку организацией технического сотрудничества и утверждал, что ООН лучше всего способна помогать развивающимся странам. Проблема, по мнению Джексона, заключалась в том, что ООН слишком разрослась. При относительно слабом Генеральном секретаре, неспособном осуществлять полноценный надзор за ее многочисленными составляющими, а также при росте антиамериканских настроений в Генеральной Ассамблее, альтернативном центре власти внутри самой ООН, новые агентства утрачивали верховное руководство и старались отхватить себе кусок от общего пирога под названием «развитие». В течение 20 лет усилиями своих членов ООН превратилась в институционную неразбериху – с более чем 12 специализированными агентствами и полностью нерабочими механизмами контроля. Централизованное координирование отсутствовало в ней полностью. В результате всемирная организация была «неспособна осознанно контролировать сама себя». Ее усилия в области развития были в особенности разобщенными и оторванными от мнения экспертов на местах. Она становилась, как писал Джексон,

все более медлительной и неуклюжей, как доисторический монстр… В течение многих лет я пытался отыскать «мозг», руководящий политикой и операциями системы развития ООН… Мои поиски так и не увенчались успехом… Система развития ООН много лет рвалась в бой, однако у нее не было достаточно организованного «мозга», чтобы сражаться. Его отсутствие и стало главным фактором, ограничивающим ее возможности. Без него систему развития ООН, скорее всего, ожидает та же участь, что и динозавра[360].

Конечно, такие выводы сложно было трактовать в поддержку дальнейшего американского участия. Инвестиции Вашингтона в Программу развития ООН и во Всемирный банк продолжали расти во время войны во Вьетнаме и после нее. Однако инвестиции в одностороннюю помощь и в организации, управляемые американцами, росли еще быстрее, одновременно сокращая возможности ООН.

Доклад о возможностях предупреждал, что если ООН не удастся провести внутреннее реформирование, то она, скорее всего, уступит свое лидерство в процессе развития Всемирному банку, организации, гораздо меньше связанной с остальными структурами ООН и легко контролируемой из Вашингтона. Предупреждение оказалось пророческим. Логика многостороннего развития сохранила свое влияние. Однако и структурно, и идеологически ООН становилась все более неуклюжей. Ситуация внутри организации осложнилась, так как новый, освобожденный от колонизаторов мир сплотил силы со странами Южной и Центральной Америки, и теперь альтернативное видение развития, сильно отличавшееся от того, которое продвигал Вашингтон, объединяло между собой нации Третьего мира[361].

К новому интернациональному экономическому порядку

«Конфликт между двумя мирами – богатым и бедным – развивается, – отмечал “Тайм” в декабре 1975 г., – и полем битвы теперь является вся планета»[362]. В действительности конфликт развивался уже много десятилетий, практически с момента деколонизации, когда развитый мир лишился возможности решать все вопросы по своему усмотрению, как было в прошлом. К началу 1960-х гг. Западная Германия и Япония значительно восстановились, Япония вступила в ОЭСР, а страны Европейского экономического содружества голосовали единым блоком в главной мировой торговой организации, Генеральном соглашении по тарифам и торговле. Чтобы ответить на их вызов, в 1962 г. группа неприсоединившихся стран встретилась в Каире, потребовав международных мер в области торговли и развития. Так называемая группа G-77 на Генеральной Ассамблее в том же году повторила свой призыв и предложила созвать конференцию ООН по данной проблеме.

Противостояние между Севером и Югом усиливалось. Сплотившись, афро-азиатский блок и страны Латинской Америки составляли теперь подавляющее большинство в ООН, поэтому, несмотря на сопротивление европейцев и американцев, ЮНКТАД, Конференция ООН по торговле и развитию состоялась в 1964 г. Конференция стала важной точкой отсчета в международной экономической истории. В ней приняли участие 118 стран – сравните с 23, встретившимися в 1947 г. для обсуждения создания международной торговой организации, – что свидетельствовало о гигантской трансформации, произошедшей в мире. В частности, конференция продемонстрировала рост сплоченности слабо развитых стран, объединившихся к тому времени в так называемую группу G-77. Их солидарность впечатлила и встревожила западных дипломатов. Запад сопротивлялся как идее проведения конференции, так и выбору аргентинского экономиста Рауля Пребиша в качестве ее организатора. Однако все возражения потерпели поражение на голосовании. Ранее Пребиш превратил Экономическую комиссию ООН по делам Латинской Америки во влиятельный критический голос в международных дебатах по развитию и проявил себя как серьезный критик американской экономической гегемонии. Его аргумент за глобальное перераспределение базировался преимущественно на влиянии международной торговли на внутреннее развитие. Не было никаких причин для того, чтобы страны, находящиеся на периферии мировой экономики, по его утверждению, обязательно оказывались в зависимом положении и не имели возможности проводить экономическую политику в собственных интересах. Проблемы наступали при соприкосновении с иностранной торговлей, когда, в отсутствие противодействующей силы, развитые страны и их производители удерживали цены на свои товары на высоком уровне относительно цен на первичные продукты экспорта периферийных экономик. Торговля, утверждал Пребиш, являлась своего рода постколониальным рабством; рынок должен был стать слугой, а не хозяином, иначе империи продолжат существовать и дальше, даже после их формального исчезновения.

Благодаря таланту организатора и актерскому дару Пребиш не только собрал первую конференцию ЮНКТАД в 1964 г. и сделал ее независимым органом под максимально косвенным контролем Секретариата, но также способствовал ее большому успеху и пропаганде собственных идей. Интересно, что в то время в большинстве случаев трудности развивающихся стран при соприкосновении с международным торговым режимом объяснялись немного по-другому. Проблема якобы заключалась в том, что их намеренно исключали из развитых рынков: новые тарифные барьеры общего рынка в Западной Европе, разработанные для защиты французских поставщиков, были за это подвергнуты критике. Однако выводы из этих двух теорий шли в разных направлениях. В отличие от рассуждений Пребиша, вторая усматривала проблему во взаимодействии со свободной торговлей, а не в самой свободной торговле, в то время как название ЮНКТАД уже предполагало, что торговая реформа и глобальное развитие были взаимосвязаны. Для первой совещания в рамках Генерального соглашения по тарифам и торговле были инструментом, способным улучшить ситуацию; вторая требовала гораздо более радикальных мер. Сам Пребиш в действительности придерживался умеренных позиций. В длинной речи на конференции, посвященной победе революции на Кубе, Че Гевара предостерегал делегатов не поддаваться искушениям капиталистического Запада. Организации наподобие Всемирного банка, Международного валютного фонда и Генерального соглашения по тарифам и торговле ставили перед собой одну-единственную цель: спасти капитализм ради американского доллара. Только выступая общим фронтом, слабо развитые страны всего мира могли добиться изменений в мировой экономике и положить конец «эксплуатации человека человеком»[363].

На Генеральной Ассамблее ООН его слова достигли нужных ушей. Новые государства Африки и Азии с подозрением относились к капитализму и опасались экономического неоколониализма, при котором добывающие корпорации и банки сохраняли контроль над их ресурсами. Они проявляли все большую враждебность к США и Западу и больше интересовались марксистской критикой капитализма, хотя и старались держаться на расстоянии от советской модели, которая мало кому казалась привлекательной. Они боялись, что либерализация торговли наложит ограничения на их собственные планы развития. Им требовалось гораздо больше, чем частичный доступ на западные рынки или техническая помощь, – они требовали дешевых займов, ограничения роста цен и расформирования западных картелей, которые удерживали высокую стоимость, например морских перевозок. Пребиш подсчитал, что для того, чтобы считаться успешным, Десятилетие развития ООН должно было продемонстрировать годовой экономический прирост на уровне не менее 5 %, а прирост экспорта на 6 %.

Иначе Западу пришлось бы значительно увеличить объемы своих инвестиций. Так Кеннеди был выставлен счет за его обещания^38.

Эти оценки немедленно подверглись критике заместителя госсекретаря США Джорджа Болла, пожалуй, самого влиятельного из политиков, присутствовавших на конференции. Тем не менее первый съезд ЮНКТАД прошел на удивление успешно. В ходе его удалось добиться выделения фондов МВФ для выравнивания цен на товары; были предприняты шаги по облегчению доступа странам Третьего мира к европейским рынкам. Самое главное, конференция приободрила членов G-77. Благодаря давлению со стороны Третьего мира было решено создать постоянный секретариат, который будет созывать конференцию каждые четыре года: такая мера помогла удерживать вопрос отношений Севера и Юга в центре внимания в следующие два десятилетия.

Однако привлечение внимания еще не означало получения концессий. Следующие конференции напоминали развитым странам об обязательствах, которые те взяли на себя. Тем не менее сама по себе ЮНКТАД была относительно слабой организацией, члены которой преследовали принципиально разные интересы, и не могла ни заставить их соблюдать принятые обязательства, ни хотя бы следить за их выполнением. Чем глубже она вдавалась в специфические области – ценовую или транспортную политику, – тем сильнее становились разногласия, даже внутри группы G-77, и тем сложнее было прийти к консенсусу. Лидеры ЮНКТАД попытались держаться уровня абстрактных рассуждений, но это привело к еще большей фрустрации. К моменту созыва третьей конференции ЮНКТАД в 1972 г. стало ясно, что радикалы и прагматики придерживаются принципиально различных взглядов относительно того, для чего нужен новый форум: для сотрудничества или для разжигания классовой войны[364].

Вьетнамская война придала сил радикалам и вызвала рост антиамериканских настроений. Небывалая стоимость этой войны усилила инфляцию и дестабилизировала международную экономику, поэтому многие члены G-77 теперь хотели решительных действий не только в сфере ценообразования и условий для торговли. Они стремились отнять власть у интернациональных корпораций, доминировавших в мировой промышленности, и сделать основной темой для обсуждения не развитие, а неравноправие. В 1973 г. повышение картелем ОПЕК цен на нефть было одобрено многими развивающимися странами, поскольку являлось, как отметил один из комментаторов, первым случаем, когда не западные державы взяли на себя инициативу в мировой экономике. Во время встречи участников Движения неприсоединения в Алжире в том же году заново прозвучал призыв Рауля Пребиша к Новому международному экономическому порядку для укрепления положения стран Третьего мира. В следующем году ООН созвала специальную сессию для обсуждения этой проблемы, и, несмотря на сопротивление американцев, Генеральная Ассамблея одобрила Декларацию об учреждении Нового международного экономического порядка. Развитие по-прежнему являлось высшим приоритетом, однако страны G-77 на самом деле больше беспокоились о суверенности и справедливости. Государство должно быть свободным, чтобы действовать на международной арене так, как сочтет нужным, и самому решать, какой режим развития для него лучше, а также обладать «полным и постоянным правом распоряжаться… природными ресурсами и любой экономической активностью». Соединенные Штаты, при Трумэне мечтавшие подняться на борьбу с бедностью по всему миру, ныне изобличались как защитник крупных корпораций и большого бизнеса. К ужасу американских корпораций, национализация в Декларации провозглашалась «неотъемлемым правом»: Чили под руководством Альенде, принимавшая в 1972 г. конференцию ЮНКТАД в Сантьяго (к разочарованию Киссинджера), возглавила этот процесс, национализировав приносившие огромный доход медные рудники, до этого принадлежавшие американцам, производство цемента и банки. В течение нескольких лет 75 % американских добывающих предприятий, базировавшихся в странах Третьего мира, было национализировано. Когда США приняли ответные меры, перекрыв доступ к кредитам, то подверглись яростной атаке: от них потребовали нового подхода к международным займам и поставили под сомнение будущее американского доллара как валюты международного резерва[365].

В свете доклада Джексона сама ООН теперь рассматривалась как инструмент Нового международного экономического порядка:

ООН как всемирная организация должна иметь возможность решать проблемы международного экономического сотрудничества, обеспечивая соблюдение интересов всех стран. Она должна играть еще более значительную роль в установлении Нового международного экономического порядка… Настоящая Декларация об учреждении Нового международного экономического порядка должна стать одним из главных оснований для экономических отношений между народами и нациями.

Это было даже не заявление, а боевой клич, призывавший превратить ООН в средство для управления мировой экономикой, основанного на нуждах развития стран Третьего мира. Однако у этой борьбы имелась и оборотная сторона. В следующее десятилетие США активно ответили на самый серьезный вызов, брошенный их глобальному лидерству, со времен Второй мировой войны.

Глава 11

США в оппозиции

Выражаясь символическим языком, квартал ООН на Ист-Ривер в Нью-Йорке приобретает все большее сходство с военно-морской базой Гуантанамо на Кубе. Оба представляют собой афронт принципам и нормам тех территорий, на которых расположены, и отражают распределение сил, отошедшее в прошлое.

Стивен Краснер «Структурный конфликт: Третий мир против глобального либерализма» (1985)

Пятидесятая годовщина со смерти Вудро Вильсона прошла без особенной помпы. В феврале 1974 г., после того как вскрылось участие Никсона в Уотергейтском скандале, а госсекретарь Генри Киссинджер вплотную занялся ситуацией на Ближнем Востоке, эта дата воспринималась как давнее воспоминание. Выступая в доме, где Вильсон скончался, глава Фонда Вильсона традиционно призвал молодых американцев оставить Вьетнам в прошлом и сохранять верность высшей роли, которую США призваны играть в мире[366]. Гораздо более достойным и возвышенным актом в память Вильсона стала другая речь, произнесенная в Научном центре Вудро Вильсона в Вашингтоне. Выступавший являлся действующим послом США в Индии, но не был прирожденным дипломатом: профессор Гарварда и подлинный интеллектуал, Дэниел Патрик Мойнихен мыслил широко и провокационно, а его речь явилась первым звеном в цепи событий, приведших к возрождению и переосмыслению наследия Вильсона в период, когда Америка заново утверждала свою лидирующую роль[367].

Мойнихен был демократом и привлек внимание Никсона благодаря своим провокационным публикациям; он давно интересовался международной политикой и, со своим нетрадиционным подходом, сумел привлечь внимание НАТО к таким «вызовам современному обществу», как, например, охрана окружающей среды. Открыто восхищавшийся Вудро Вильсоном и его позицией в защиту всеобщих моральных ценностей, Мойнихен вслед за ним выступал за особую миссию Америки и решимость использовать военные силы США в Первой мировой войне ради спасения «свободы в мире», а также возглавить «объединенные усилия всех цивилизованных народов» для ее защиты. По мнению Мойнихена, потомки недостаточно оценили наследие Вильсона. Он помог создать мир независимых наций и свободных народов, а также мировой порядок, который «путем узаконивания и подчинения этих сил мог бы с ними сосуществовать». Тем не менее текущая ситуация свидетельствовала, что эти достижения оказались под угрозой, а США уже не испытывали былого энтузиазма в отношении мира, который сами создали. Пришло время для переосмысления и возврата к базовым принципам.

Проблема, по мнению Мойнихена, заключалась в том, что со времен Второй мировой войны американская политика «сбилась с пути». Она колебалась между «реформаторским и интервенционистским подходом», примером которого являлась, в частности, доктрина Трумэна, и «оборонно-изоляционистской» реакцией. Вьетнамская война началась как проявление первого подхода, а закончилась вторым. Тем не менее изначальные цели Вильсона не потеряли своего значения ни для Америки, ни для человечества. «Мир, каким его видел Вильсон, уже наполовину построен», – утверждал Мойнихен; большинство народов в мире действительно впервые в истории жило в независимых государствах. Однако Вильсон (и Мадзини до него) ошибались, предполагая, что это автоматически приведет к росту личной свободы, так как большинство народов изнывало под властью диктаторов. Америка поэтому должна была возглавить борьбу за свободу по всему миру[368].

Призыв Мойнихена вернуть мораль в американскую внешнюю политику являлся весьма жесткой критикой дипломатического подхода команды Никсона – Киссинджера. Его давний коллега по Гарварду Генри Киссинджер расценивал ситуацию совсем по-другому. Если кумиром Мойнихена был Вильсон, то для Киссинджера образцом служили европейские государственные деятели эпохи Концерта и баланса сил. Со времен защиты докторской диссертации Киссинджер настаивал на том, что эти люди установили мир на целый век, последовавший за Венским конгрессом. За три года до вступления на пост советника по национальной безопасности при Никсоне Киссинджер сравнил идеальный образ государственного деятеля – мудрого, рационально мыслящего, осознающего пределы власти, избегающего поспешных решений и стремящегося к обеспечению выживания – с образом пророка: революционно настроенного, готового строить собственную реальность, одержимого своим представлением о справедливости, предлагающего грандиозные решения. Государственный деятель, говорил Киссинджер, является европейским феноменом, продуктом научной революции, поэтому сюда можно было отнести и советских лидеров. Пророка же он называл нерациональным, экстатичным и увлеченным собственной риторикой (здесь Киссинджер явно имел в виду националистов из Третьего мира). Государственные деятели могли договариваться между собой; с пророками же говорить было бессмысленно[369].

Разрядка, которую многие восприняли как попытку продолжать холодную войну в рамках переговоров один на один между государственными деятелями, являлась продуманным отказом от амбициозной дипломатии, претендовавшей на трансформацию всего мира и приведшей Америку к войне во Вьетнаме и другим глобальным проблемам. Это была сознательная мера по возвращению американской внешней политики к дипломатическим нормам XIX в. – использованию встреч на высшем уровне и личного взаимопонимания для преодоления бюрократических препон и тех социальных сил и институтов, которые мешали сосуществованию великих держав. Всех пугал ядерный Армагеддон; все стремились избежать новой мировой войны. Киссинджер четко дал понять – Москве, Пекину, Мобуту и иранскому шаху, – что Америку, по большому счету, не интересует, как правители обращаются с собственным народом. В период с 1971 по 1973 г. команда Никсона – Киссинджера смогла преобразовать отношения между СССР и США. Однако начало войны на Ближнем Востоке показало, что смещение фокуса на Москву и Пекин привело к тому, что другие потенциальные источники конфликтов оказались без внимания.

Сосредоточенность Киссинджера на военной мощи, в особенности на ядерных вооружениях, как на основной проблеме современной дипломатии оказалась под вопросом. Когда в 1972 г. Джорджа Кеннана попросили сравнить нынешнюю степень угрозы со стороны СССР с существовавшей 25 лет назад, он ответил, что СССР значительно ослабел, а ядерное оружие назвал «вымышленным миром». Разрядка, по мнению Кеннана, являлась разумным путем развития, однако могла превратиться в борьбу с уже отмершей угрозой: он предлагал и СССР, и США переоценить масштабы их влияния, а США – умерить свои глобальные аппетиты. Многие считали, что администрация подчиняет всю мировую политику проблематике Востока – Запада. Для Киссинджера фронт Север – Юг, открывшийся после деколонизации, не имел приоритетного значения, за исключением случаев, когда он угрожал взаимопониманию между супердержавами. Мойнихен же был убежден, что настоящая угроза Америке исходит не от Советской России, а от набирающего силы Третьего мира[370].

В марте 1975 г. Мойнихен опубликовал имевшую широкий резонанс статью под названием «Соединенные Штаты в оппозиции», в которой объяснял, какой эффект неовильсонизм может иметь в мире, где ООН, организация, наиболее тесно приблизившаяся к реализации вильсоновских представлений, становилась все более неподатливой. Он считал, что благодаря деколонизации и расширению национального самоопределения возникло новое мировое сообщество. И хотя своим появлением оно было обязано поддержке США больше, чем любой другой отдельно взятой державе, Соединенные Штаты не играли в нем решающей роли. Напротив, внутри ООН подавляющее большинство государств Третьего мира, собравшись в единый блок, постоянно подвергали США нападкам, голосовали против выдвинутых ими инициатив и продвигали собственные коллективные проекты. Как предупреждал Кеннан еще в 1949 г., Генеральная Ассамблея ООН, устроенная по парламентской схеме, теперь работала против американцев. А хуже всего было то, что Государственный департамент не принимал никаких мер против этой волны критики, поскольку вообще не придавал ООН особенного значения.

Мойнихен считал по-другому. Америка уже не могла обойти, как предлагали сторонники изоляционизма, систему, которую сама так успешно выстроила. Существовали интернациональные инстанции, такие как Международный суд, и нормативные режимы, например международный закон о морских перевозках, которые имели реальную силу; американцы не могли делать вид, что их не существует или что они не затрагивают интересы страны. Из всего вышесказанного Мойнихен делал вывод о необходимости смены курса: Америке следовало признать идеологическое единство Третьего мира и вместо того, чтобы устраниться с арены, поступить в соответствии с парламентскими принципами – то есть перейти в оппозицию. Соглашаясь со своей относительной изоляцией внутри международного сообщества, Вашингтон получал возможность собраться с мыслями и разработать для мира альтернативный курс. Вильсон дал для этого ориентиры. Возвращаясь к тому, что в действительности являлось предметом глобальной борьбы между ним и Лениным, Америка должна была встать на сторону, как выражался Мойнихен, партии свободы против партии равенства и заново утвердить либеральные ценности. Мировое сползание к радикализму и социализму следовало как можно скорее побороть в пользу свободного предпринимательства, а также гражданских и политических свобод. «Пришло время, когда американских ораторов начали бояться на международных форумах за правду, которую они могут произнести вслух»[371].

Статья вызвала бурную реакцию. Говорили, что сам Киссинджер опоздал на совещание, желая ее дочитать. Президент Форд также ее одобрил – в прошлом году он сам резко выступил против «тирании большинства» на съезде Генеральной Ассамблеи ООН, – поэтому Мойнихен получил назначение посланника США в ООН. Критика в адрес организации, особенно со стороны американских консерваторов, становилась все более острой. Консервативный фонд «Наследие», учрежденный в 1973 г., уже двигался по оппозиционному пути, что привело к созданию влиятельного критического Проекта по оценке ООН и усилило враждебность Конгресса в отношении ООН. Недавний делегат США в ООН Уильям Бакли писал, что эта организация представляет собой «самый существенный вызов морали в истории свободных институтов». Австралийская писательница Ширли Хаззард, некогда работавшая в Секретариате, говорила, что ООН стала закоснелой и склонной к саморазрушению; другие высказывались еще менее лестно. Однако, по мнению Мойнихена, с помощью терпения, мудрости и убеждения американская внешняя политика могла бы вернуть былое значение институту, созданному Вашингтоном. Мировое лидерство все еще было возможно[372].

Отчасти этим объяснялись громы и молнии, которые Мойнихен навлек на себя в должности посланника ООН, продержавшись на ней семь месяцев: он столкнулся с таким отпором, которого не знали другие представители США ни до, ни после него, за исключением столь же колючего, но не такого обаятельного Джона Болтона 30 лет спустя. Против него сыграло и то, что вскоре после вступления Мойнихена на пост Генеральная Ассамблея приняла знаменитую резолюцию, приравнивающую сионизм к расизму. Для него она была словно красная тряпка для быка (в особенности – хотя он всегда это отрицал – с учетом того, что он уже подумывал о выборах в Сенат как о следующей ступени в карьере). Мойнихен попал на первые полосы газет, защищая Израиль и отстаивая сионизм как «национальное освободительное движение», а борьбу ООН за права человека и демократию подвергая едкой критике. Журналистам в Нью-Йорке это понравилось, однако профессиональные американские дипломаты были разочарованы, и Киссинджер тоже. Когда британский посланник в ООН Айвор Ричард попросил Мойнихена «проявлять чуть больше терпимости» и предупредил, что ООН – «не корраль О-Кей, а я не Уайетт Эрп», Мойнихен предположил, что столь очевидную атаку на него тот наверняка предпринял с одобрения Киссинджера. Форд убедил его остаться на посту, однако к февралю 1976 г. он уже покинул должность, начав подготовку к выборам в Сенат. Сенатором от Нью-Йорка Мойнихен оставался 25 лет[373].

Важным вкладом Мойнихена во внешнюю политику США стало то, что он заложил идейное основание для радикально нового многостороннего подхода Америки к деколонизации и ее последствиям. Возникновение внутри ООН мощного блока государств с представлениями о глобальной справедливости, отличавшимися от представлений Вашингтона, привело к тому, что в конце 1970-х гг. США перешли от молчаливой оппозиции к выраженной контратаке по многим фронтам. Одним из них было стремление Третьего мира к Новому международному экономическому порядку, другим – права человека, третьим – вопросы окружающей среды. Переход от реальной политики Киссинджера к моральному идеализму Картера возродил экономическую солидарность Запада против Юга, одновременно пропагандируя права человека и права личности в противовес государству. Вашингтон продолжал поддерживать многочисленных диктаторов по всему миру. Постоянство не входило в число его приоритетов; США стремились к созданию нового нормативного кодекса, к преобразованию мирового сообщества – к чему и призывал Мойнихен. Отказавшись от традиционно проявляемого Киссинджером уважения к суверенности государств, США начали строить свою политику в беспрецедентной степени на основе того, что друг Мойнихена Норман Подгорец называл «суверенитетом индивида». Это привело к маргинализации основных органов ООН и переориентации американского влияния на поддержку возрождения рыночных сил в мировой экономике, а также неправительственных организаций, защищавших права человека. Возрастающая враждебность Конгресса и общественного мнения по отношению к ООН постепенно подтачивала способность организации реагировать на действительно глобальные проблемы, в частности в сфере охраны окружающей среды[374].

Против Нового международного экономического порядка

Означал ли подъем Третьего мира упадок на Западе? На какой-то момент такая перспектива стала казаться возможной, и стремление к Новому международному экономическому порядку угрожало расколоть единство в Североатлантическом альянсе. Пока внимание Киссинджера было сосредоточено на других вопросах – завершении войны во Вьетнаме и разрядке в отношениях с СССР, – европейские политики начали подбираться к богатому природными ресурсами развивающемуся миру. Прошедшая в откровенно желчном тоне встреча между голландским президентом Европейской комиссии, социалистом Сикко Маншольтом и представителем администрации Никсона по вопросам торговли в 1973 г. продемонстрировала желание Маншольта переориентировать Европу от тесных отношений США к новым связям с Югом. «Отношения с США [будут] для нас определенно вторичны», – резко высказался Маншольт. Расширение Европейского сообщества в том же году позволило создать торговый блок более крупный, чем с США или СССР. Содействие в построении нового интернационального сотрудничества между вновь реорганизованной Европой и вновь сговорчивым Югом казалось одновременно верным с моральной точки зрения и дальновидным со стратегической, в особенности для социалистов и социал-демократов, принимавших решения в большей части стран сообщества в 1970-х гг. Они воспринимали мир как набор взаимодополняющих экономических связей, а не как безрезультатную борьбу за власть между странами: упадок на Юге обязательно затронул бы и Север. Они были наследниками старинной ветви европейской мысли, кто-то социалистической, кто-то фашистской, стремившейся к симбиотической Еврафрике, в рамках которой европейское производство объединится с ресурсами земель, простирающихся за Средиземным морем[375].

Президент Алжира Хуари Бумедьен, один из предводителей G-77, также высказывался в пользу такого объединения. В интервью, данном бельгийской газете в сентябре 1973 г., он обращался к Европейскому сообществу:

При пристальном рассмотрении, мы взаимно дополняем друг друга и можем сотрудничать к всеобщей выгоде. Европа сейчас стоит на перепутье. Постепенно она начинает выходить в мире на лидирующую роль. Если она решит и дальше оставаться верной союзницей американского империализма, то станет нашим врагом; если же вместо этого она выберет независимость, то, сотрудничая с нами, сможет достичь великих свершений[376].

Последствия такого сближения для Вашингтона могли быть весьма печальны; многие считали, что под угрозой оказывалась вся геополитическая структура послевоенной американской власти. Готовность Никсона к девальвации доллара в 1971 г. американские глобалисты считали проявлением ксенофобии, угрожавшим возвращением к экономическому национализму и изоляционизму 1930-х гг. Киссинджер подвергся шквалу критики за пренебрежение к Японии и попытки привлечь на свою сторону Китай, а также за то, что упустил из виду важность отношений с Западной Европой в стремлении сгладить противоречия с Кремлем. Его критик и соперник Збигнев Бржезинский, позднее ставший советником Картера по вопросам национальной безопасности, предупреждал о «националистской заразе», разъедающей Североатлантический альянс[377]. В результате сначала неформально, а затем и официально Вашингтон начал восстанавливать отношения с Европой и Японией. В 1973 г. 300 политиков, бизнесменов и профсоюзных лидеров встретились в рамках Трехсторонней комиссии, основанной Дэвидом Рокфеллером и изначально возглавляемой Бржезинским. Ее девиз отлично сформулировал один из участников, заметивший: «Глобализм и билатерализм не дают надежды на успех, а вот трилатерализм – дает». Активное участие лично Рокфеллера продемонстрировало огромную власть, которую эта семья направляла со времен Вильсона до Фосдика и Раска на институциональное подкрепление стремления Америки к мировому лидерству. Правый и евангелист Пэт Робертсон писал о Комиссии как о мировом протоправительстве, восстающем «из глубин зла»; левые относились к ней как к реваншу международного капитализма. Последние, безусловно, были ближе к истине в том смысле, что переоформление международных отношений между государствами и организациями на Западе способствовало возвращению США на роль мирового лидера. Создание два года спустя будущей Большой семерки стало официальным подтверждением этого процесса и позволило американцам укрепить отношения с Западной Европой и Японией, являвшиеся центральной осью американской послевоенной экономической стратегии. К 1980-м гг. на долю государств – членов Трехсторонней комиссии приходилось две трети мирового экспорта и почти две трети мирового валового национального продукта. Результатом стало ослабление торговых связей Юга, совпавшее с моментом, когда его внутреннее единство также пошатнулось под влиянием нефтяного кризиса. По мере того как росла солидарность внутри Атлантического блока, разрыв со странами по другую сторону Средиземноморья увеличивался: смерть Бумедьена в 1978 г. положила конец попыткам создания афро-европейского альянса. Данный процесс отлично иллюстрировало высказывание Бржезинского, сделанное через несколько дней после судьбоносной встречи представителей Движения неприсоединения в 1973 г. в Алжире, о том, что «открытые политические действия и, возможно, даже создание новых политических структур» требовались для того, чтобы «эффективно справляться с тем, что сейчас может выглядеть как преимущественно технические или экономические проблемы».

ЮНКТАД и призыв ООН к Новому международному экономическому порядку в США принимали совсем не так, как в Европе, и готовность к переговорам с Югом здесь была скорее натянутой. Мойнихен в качестве посланника в ООН обещал облегчить доступ к западным рынкам и инициировать международные меры для стабилизации доходов Третьего мира от экспорта. Киссинджер во время своей первой поездки в Африку в 1976 г. высказал предложение о создании Международного ресурсного банка. Однако даже эти мягкие схемы сближения показались слишком далеко идущими многим политикам, которые, подобно государственному казначею Саймону или главному советнику Форда по вопросам экономики Уильяму Сейдмену, выступали против того, чтобы жертвовать «нашими главными целями в пользу свободного предпринимательства»[378].

Идеология свободного рынка в сочетании с американской гордостью и нежеланием и дальше мириться с антиамериканизмом все больше ассоциировались с ЮНКТАД. Отношение американцев к ООН менялось, высокий уровень общественной поддержки, который они раньше демонстрировали, быстро падал. Много лет компания Гэллап проводила опросы, выясняя у американцев, считают ли они, что ООН справляется со своей ролью, и между 1950 г. и серединой 1960-х гг. доля положительных ответов никогда не опускалась ниже 50 %, а обычно держалась на уровне 80 % и даже выше. В 1967 г. она упала до 49 %, а к ноябрю 1971 г. достигла минимума в 35 %. Когда Генеральный секретарь ООН австриец Курт Вальдхайм в январе 1972 г. встретился с посланником США Джорджем Г. У. Бушем, то в доверительной беседе сообщил ему, что «престиж ООН [находится] на спаде». Никсон высказывался также неутешительно: «У нас в США те же проблемы относительно поддержки ООН. Это часть общей проблемы с отношением американцев к международным делам». По словам бывшего сотрудника Госдепартамента Ричарда Гарднера, Соединенные Штаты придерживались курса, неизбежно ведшего к «столкновению с теми самыми международными агентствами, на которые США делали важные ставки»[379]. Администрация Форда задерживала отчисления во Всемирный банк, а в 1975 г., под давлением Конгресса и профсоюзов, заявила, что собирается выйти из МОТ[380].

Идея об институционной реформе, якобы способной привести к улучшению международного управления, Вашингтон также не впечатлила. Когда в ответ на призыв ООН к созданию Нового международного экономического порядка голландский экономист Ян Тинберген предложил схему «оптимального мирового порядка», подразумевавшую радикальное расширение полномочий ООН и создание новых агентств (он предлагал учредить Мировой комитет по продовольствию, Мировое агентство минеральных ресурсов, Мировой комитет по исследованиям в области энергетики, Мировой комитет по развитию технологий и Международное агентство по контролю за состоянием окружающей среды), реакция на другом берегу Атлантики оказалась более чем скептической. Тинберген, социалист и наследник многовековой голландской культуры планирования, не осознавал, что двигался в неверном направлении. Один из сотрудников Департамента торговли США резко заявил, что «на данный момент в мире существуют две совершенно бесполезных международных организации: ООН и ЮНКТАД». Последнюю американские власти обвинили в фабрикации «бесконечных кризисов» и выдвижении «односторонних требований, которым не видно конца»[381].

Такая перемена настроения имела немаловажное значение. Существовало несколько причин, по которым призывы развивающегося мира к Новому международному экономическому порядку не дали значительных результатов, и главной среди них была американская оппозиция. Мойнихен не только уловил этот сдвиг, но и рекомендовал Вашингтону как можно скорее найти альтернативу. В конце концов, он был вильсонистом. Однако была ли альтернатива возможна? Силы фрагментации в середине 1970-х гг., действовавшие как внутри штатов – когда раскололись союзы между организованным трудом и капиталом, – так и между ними, ставили под вопрос саму возможность замещения старой монетарной Бреттон-Вудской системы, рухнувшей в 1971 г. Некоторые американские обозреватели полагали, что эпоха, когда гегемония США позволяла диктовать экономические правила всему миру, уже прошла. «Поиск общемировых правил обречен на неудачу», – утверждал Роберт Ротштейн, исследователь ЮНКТАД. Он предсказывал возникновение «системы с большим потенциалом для конфликтов и распада на враждующие осколки»[382]. Многие, в принципе, приветствовали некоторое «ослабление» системы. В 1977 г. блестящий молодой экономист из Британии Фред Хирш размышлял о так называемой «контролируемой дезинтеграции мировой экономики», которая могла бы стать «официальной целью на 1980-е гг.»[383]. По его мнению, более свободный набор правил в международной финансовой сфере дал бы национальным правительствам, после падения фиксированных валютных ставок, больший простор для проведения их собственной политики.

Однако каковы были бы последствия «контролируемой дезинтеграции» для американского лидерства в мире? Рассуждения Хирша привлекли внимание американского банкира Пола Волкера, который на тот момент уже был весьма влиятельной фигурой и возглавлял Федеральный резервный банк Нью-Йорка. В ноябре 1978 г. он выступил с лекцией в память Хирша. «Кризис может быть целительным, – заявил он аудитории, – потому что требует ответных действий». Однако таких ли, как предлагал Хирш? Волкер осознавал суть конфликта между стремлением к глобальной интеграции, с одной стороны, и желанием современных демократий самим определять свою судьбу – с другой. Однако он подходил к этой проблеме, по его собственному признанию, как американец и как член политической элиты страны, ищущей пути для стабилизации мировой экономики. С этой точки зрения укрепление автономии национальных правительств, которого хотел Хирш (и британское лейбористское правительство), выглядело как прекращение торговой и финансовой либерализации и возвращение в 1930-е гг. «Ткань дисциплины истончается», – предупреждал Волкер; важно, по его мнению, было сопротивляться «давлению, выворачивающему ее наизнанку». Защита открытой мировой экономики в эпоху плавающих валютных ставок требовала скоординированных действий банкиров и государственных казначеев. Стабильность в длительной перспективе обеспечивали не интервенции в валютные рынки, а проведение правильной внутренней политики. Таким образом, Волкер приходил к выводу, противоположному выводу Хирша: альтернативы интернациональной фискальной дисциплине не существует.

Менее года спустя Картер назначил Волкера председателем правления Федеральной резервной системы США; на этом посту он оставался последующие девять лет. С беспрецедентной быстротой он поднял процентные ставки до 20 % и ценой роста безработицы (а также катастрофы для экономики соседней Мексики) сократил инфляцию в США с 13 % до 3,2 % уже к началу 1980-х гг. Усмирив инфляцию, он смог снова снизить ставки и сделать мир безопасным для капитала. Однако повержена была не только инфляция, но и надежды развивающихся стран на альтернативный международный экономический порядок, внедряемый через Организацию Объединенных Наций. Доходы от избыточной добычи нефти ОПЕК, которые развивающиеся страны надеялись превратить в орудие против американского владычества, оказались в распоряжении Уолл-стрит и лондонского Сити, вернув им контроль над мировой экономикой: Юг раскололся, как и предсказывал Че Гевара. Во Всемирном банке Роберт Макнамара в 1980 г. заявил, что обсуждения Нового международного экономического порядка уже «вышли из моды». ЮНКТАД с назначением нового, дружественного Вашингтону Генерального секретаря в 1984 г. превратилась в безобидного наблюдателя невиданной доселе трансформации капитализма, происходившей при президенте Рейгане и его последователях. После того как ЮНКТАД, да и сама ООН были оттеснены в сторону, а координация международного сотрудничества стала осуществляться через Всемирный банк и МВФ – два института, находящихся под западным контролем, – США смогли выйти из оппозиции[384].

Защита прав человека и неправительственные организации

Права человека, тема, которую Мойнихен поставил на второе место в списке «фронтов» для столкновения, никогда не имели стройной концепции – им постоянно приписывали самые разные значения. В XIX в. свобода вероисповедания была основным из прав, привлекавших внимание дипломатов. В период между двумя мировыми войнами Лига пыталась защищать коллективные права меньшинств. Однако в первые годы ООН эти попытки были прекращены в пользу защиты прав личности. Нацизм продемонстрировал, что отдельные граждане могут нуждаться в защите со стороны международных организаций от собственного правительства. Поэтому в Декларации Объединенных Наций 1942 г. говорилось о необходимости «защищать права человека и справедливость», а Устав подтверждал ценность «фундаментальных прав человека». Всеобщая декларация прав человека 1948 г. рассматривалась в то время – и сейчас – как освящение этих прав. На самом деле в кулуарах великие державы приложили все усилия, чтобы ее соблюдение не было обязательным. Британцы боялись осложнения ситуации с колониями, американцы – упреков в сегрегации и несоблюдении гражданских свобод. Сталин сопротивлялся любым попыткам «превратить ООН в мировое правительство, стоящее выше национальной суверенности». Мало в каких вопросах в 1948 г. удавалось добиться подобного единодушия.

Деколонизация вернула дебаты по правам человека из сферы индивидуальных свобод в сферу коллективных социально-экономических прав, и прежде всего к вопросу о национальном самоопределении. Прошедшая в 1955 г. африкано-азиатская конференция в Бандунге (Индонезия), на которой Третий мир показал, что имеет собственный голос, стала наглядным тому свидетельством. Прокладывая собственный, третий путь между двумя лагерями в холодной войне, делегаты Бандунга критиковали лидерство и доминирование Запада, а Всеобщую декларацию прав человека называли оружием неоколониализма, в котором язык справедливости и прав личности использовался для подрыва культурной целостности наций[385]. «Если права человека священны, – заявил ливанский делегат в Бандунге в 1955 г., – то и права наций, пускай даже самых мелких по сравнению с большими, должны быть не менее священны»[386]. Несмотря на сопротивление Запада, Генеральная Ассамблея одобрила резолюцию, провозглашающую право «всех народов» на самоопределение и утверждающую включение такого пункта в Пакт о правах человека ООН, который должен был придать законную силу Всеобщей декларации[387]. После того как Пакт было решено поделить на две части (одна посвящалась гражданским и политическим правам, а вторая экономическим, социальным и культурным), право на самоопределение оказалось главным в обеих.

Однако в ходе 1950-х гг. права человека уступили главенствующую позицию антиколониальным вопросам. В разгар борьбы за независимость, когда личность призывали – в духе Мадзини – отказаться от собственных интересов в пользу интересов нации, писатель и активист Франц Фанон, участник борьбы алжирцев против Франции, заявил, что упор Запада на права человека – это препятствие, намеренно выстраиваемое на пути революции. «Индивидуализм исчезнет первым», – писал Фанон в 1961 г. в своей книге «Проклятьем заклейменные»: «очищающая сила» жестокости сплавит «массы» воедино в борьбе за национальное освобождение – борьбе, которая, считал он, так изменит сознание народа, что в будущем никакие демагоги не смогут пустить ему пыль в глаза. Примерно в то же время, когда он писал эти слова, Генеральная Ассамблея голосовала за Декларацию о предоставлении независимости колониальным странам и народам, где «подчинение народов иностранному угнетению и эксплуатации» провозглашалось «нарушением фундаментальных прав человека»[388].

Бандунгская конференция выглядела как шаг на пути к освобождению. Однако на самом деле ее поддержка принципа национального самоопределения и принятие решения о взаимном признании постколониальных границ означали дальнейшие страдания и борьбу для национальных меньшинств, в частности в юго-восточной Нигерии или на северо-востоке Индии, поскольку их не рассматривали как субъект данных договоренностей. Еще более печально было то, что такое смещение интереса от прав человека против государства в сторону прав, гарантированных созданием государства, стало поворотным моментом, когда ООН отказалась от задачи защищать права личности и переоформила перечень прав человека в соответствии со сценарием антиколониальной борьбы.

В 1951 г. представитель ООН Джон Хамфри выразил сожаление по поводу отсутствия «по-настоящему динамичного лидерства» Запада. Великие державы старались держаться в стороне; при Эйзенхауэре Госдепартамент получил инструкцию по мере возможности уклоняться от любых дискуссий о правах человека. Столкнувшись с угрозой возрождения изоляционизма в Конгрессе, Эйзенхауэр сумел не допустить принятия в 1951 г. поправки Брикера (ограничивавшей его полномочия по заключению новых договоров любого рода), только обещав воздерживаться от какихлибо обязательств в отношении прав человека, предлагаемых ООН, что, как опасались члены Сената, грозило ускорить конец сегрегации[389].

Тем не менее к концу 1960-х гг. право на самоопределение восторжествовало на большинстве бывших колониальных территорий. В Третьем мире быстро происходило сползание к диктаторству и однопартийному правлению, тюрьмы новых независимых государств были переполнены политическими заключенными. ООН, однако, не торопилась вмешаться в ситуацию, а ее Комиссия по правам человека делала вид, что ничего не происходит. Внимание Генеральной Ассамблеи было по-прежнему приковано к апартеиду в Южной Африке, к Израилю, Родезии и оставшимся африканским колониям. Для большинства членов ООН права человека оставались оружием в борьбе с колониализмом. Когда сотни тысяч жителей восточного Пакистана были перебиты пакистанскими военными во время вооруженного конфликта 1971 г. или когда в ходе гражданской войны в Нигерии мирное население Биафры подверглось бомбардировкам, Комиссия по правам человека ООН предпочла хранить молчание[390].

Вашингтон во время холодной войны считал, что данные вопросы не имеют особого значения. Права человека были «проигранной битвой», на которую не стоило тратить силы: американскую военную мощь следовало придержать для более важных целей. Американская теория модернизации приобрела выраженный консервативный оттенок; многие эксперты полагали, что она в любом случае вела в тупик, а стабильность для американских интересов представляла большую важность, чем демократия[391]. США тем временем из стратегических соображений поддерживали множество диктаторов по всему миру. Процесс начался с Франко и Перона, а затем интенсифицировался в ходе холодной войны. К началу 1970-х гг. в американском пантеоне были уже Пиночет, Мобуту, Маркос, Сухарто, Салазар и военные хунты в Греции и Турции. Однако затем, довольно внезапно, настроения в США переменились, помощь диктаторам стала восприниматься как финансовое бремя, а права человека приобрели новое значение[392].

Основной причиной этой перемены являлась разрядка – тот же геополитический сдвиг, который лишил перспектив Новый международный экономический порядок. В Европе в начале 1970-х гг. прошла серия встреч, посвященных безопасности и сотрудничеству, значительно сблизивших между собой противоборствующие стороны холодной войны. Права человека на них изначально были побочной темой: для Брежнева и СССР целью являлось запоздалое признание границ, установленных ими в 1945 г. в Восточной Европе; Запад, со своей стороны, стремился упрочить разрядку, а также поддержать развитие гуманитарной помощи и сотрудничества. Главным достижением кульминационной конференции, состоявшейся в Хельсинки в 1975 г. (по крайней мере, для Советов) стало признание нерушимости существующих границ. СССР был доволен еще и потому, что государства-участники обязались не вмешиваться во внутренние дела друг друга. Финальный протокол конференции с этой точки зрения являлся резко консервативным. Пункт о соблюдении прав человека к нему добавили, по сути, в самом конце: он обязывал участников конференции соблюдать Устав ООН и Декларацию о правах человека. Ни Брежнев, ни большинство других дипломатов не придали этому особенного значения.

Тем не менее, хотя американские правозащитники поначалу восприняли Хельсинкскую конференцию критически, некоторые из них отнеслись к пункту о правах человека достаточно серьезно. В Восточной Европе и СССР стали возникать на редкость смелые группы в защиту прав человека, активисты в Западной Европе и США начали оказывать давление на западные правительства, требуя поддержки. Писатель Александр Солженицын в 1970 г. в своей Нобелевской лекции, текст которой пришлось вывозить из Советского Союза тайно, утверждал, что «внутренних дел вообще не осталось на нашей тесной Земле!» Для русского физика Андрея Сахарова, получившего Нобелевскую премию мира пятью годами позже, права человека стали основным пунктом в правозащитной деятельности. В квартире Сахарова в 1976 г. возникла Московская Хельсинкская группа, а в следующем году в Чехии появилась «Хартия-77». Обе основывали свою деятельность не только на хельсинкских положениях, но и на том факте, что коммунистический блок только что ратифицировал новые уложения ООН о правах человека. С точки зрения формирования поля для действия ООН оказалась более эффективной, чем готовы были принять ее критики[393].

Признание прав человека не как составляющая более масштабного политического проекта, реализуемого государством, а как этическая альтернатива государственной тирании на Западе попало на плодородную почву. Одной из ключевых сил в этом процессе стал Конгресс США, где в 1974 г. сенатор Генри Джексон, демократ, ранее проявивший себя в сфере защиты гражданских прав и борьбы за окружающую среду, предложил меру, связывавшую торговлю со свободой эмиграции, с целью помочь евреям, живущим на территории СССР. Джексон не первым из демократов обратил внимание на данную проблему: конгрессмен из Миннесоты Дональд Фрейзер до этого уже упоминал о нарушениях прав человека в Чили и других странах, а растущий интерес Конгресса побудил Киссинджера предусмотрительно учредить новый отдел по правам человека в Госдепартаменте. Джексон, однако, сумел связать соблюдение прав человека с другими дипломатическими инструментами. Уделявший большое внимание разворачивающемуся Хельсинкскому процессу вновь избранный президент Картер пошел дальше и в своей инаугурационной речи в январе 1977 г. заявил, что соблюдение прав человека будет основной целью его президентства. Упомянув о необходимости распространения нового национального духа – моральной уверенности в себе, – он призвал сделать «нашу приверженность правам человека абсолютной»[394]. Вступив на пост, Картер прекратил оказание помощи диктаторским режимам в Центральной и Латинской Америке и в Африке по причине нарушений прав человека, а южноафриканцев предупредил, что апартеид – это оскорбление американской «глубокой верности… правам человека»: в целом он дал понять всему миру, что внутренние репрессии теперь будут рассматриваться как угроза американским интересам и ценностям. Ограниченность американских полномочий, однако, приводила к тому, что зачастую подобные славословия оставались безрезультатными. Американские стратегические интересы порой и сами шли вразрез с соблюдением прав человека и требовали поддержки диктаторских режимов. Тем не менее смена курса была налицо. Картер закладывал основы для гуманизированной версии либерального интернационализма – с упором на свободу, права и распространение демократии, – которая формировала американскую политику в следующие 30 лет[395].

Такое смещение в сторону поддержки прав человека шло рука об руку с одновременным возникновением нового игрока на международной арене. Вместе с переориентацией американской внешней политики в сторону ценностей, о которых говорил Мойнихен, давление на ООН и ее членов с целью более серьезного отношения к правам человека исходило и из другого лагеря – из многочисленных групп, объединенных общим названием «неправительственные организации».

Строго говоря, они не были новацией в сфере международных отношений. Еще в 1940-х гг. администрация Рузвельта призывала граждан сплотить усилия ради мира во всем мире. Религиозные и гражданские группировки лоббировали делегатов на конференции 1945 г. в Сан-Франциско: это означало, что к тому моменту неправительственные организации уже являлись признанной, хотя и не очень авторитетной частью международной жизни[396]. Многих из них дискредитировала холодная война. Москва действовала через такие организации еще с 1920-х гг.; Международный союз студентов, Всемирный совет мира и Международная ассоциация юристов-демократов (ее возглавлял Кассен, впоследствии ушедший со своего поста из-за возрастающей прокоммунистической ориентации ассоциации) либо управлялись коммунистами, либо финансировались Советским Союзом. ЦРУ стало в данной сфере новым игроком, но быстро нагнало остальных участников. Главой его нового отдела международных организаций был назначен Корд Мейер, о котором уже упоминалось выше, – в молодости он возглавлял движение мировых федералистов. Разочарование Мейера в международных движениях, вызванное коммунистической инфильтрацией, в том числе и в сам мировой федерализм, привело его в ЦРУ, где он занялся созданием противоборствующих организаций с целью контрпропаганды.

На пике этого процесса ЦРУ финансировало свыше 100 организаций, поставляя в них деньги через 60 и более фондов. Когда скульптор Рег Батлер победил на Международном конкурсе скульптуры, организованном Институтом современного искусства в Лондоне, со своим памятником «Неизвестному политзаключенному», выяснилось, что призовые деньги предоставило американское правительство, собиравшееся установить гигантскую копию этого памятника в Западном Берлине, в упрек Советскому Союзу. Международная комиссия юристов, ныне считающаяся уважаемой организацией, была изначально еще одним детищем ЦРУ и создавалась на основе дискредитировавшего себя Международного комитета свободных юристов в Западном Берлине, организации, основанной бывшим нацистом, выдававшим себя за еврея, пережившего войну[397].

Это теневое противостояние секретного финансирования и дорогостоящих потемкинских деревень неизбежно поднимало вопрос о том, возможно ли во время холодной войны существование по-настоящему независимых неправительственных организаций. Британский юрист Питер Бененсон считал, что оно не только возможно, но и необходимо. Обладавший связями в верхах и выступавший в роли наблюдателя на процессах против профсоюзных лидеров в Испании при Франко, Бененсон понимал, что люди устали от «полярного мышления». В 1961 г. он опубликовал в британской газете «Обсервер» длинную статью, напоминавшую читателям о заявленном во Всеобщей декларации по правам человека праве на свободу мысли, вероисповедания и слова, а также призывавшую оказывать давление на правительства по обеим сторонам железного занавеса с целью освобождения заключенных, оказавшихся в тюрьме из-за их политических или религиозных взглядов:

Откройте вашу газету за любую дату, и вы найдете в ней сообщение о том, что где-то в мире кого-то посадили в тюрьму, пытали или казнили только по той причине, что его мнение или религия оказались неприемлемы для его правительства. Миллионы таких людей сидят в тюрьме – отнюдь не только по ту сторону железного или бамбукового занавеса, – и их число постоянно растет. Читатель газеты неизбежно испытывает болезненное чувство беспомощности. Однако если это чувство подтолкнет людей к общим действиям, они смогут многого добиться[398].

Отклик на его статью оказался ошеломительным. Бененсон с изумлением наблюдал за тем, как формировались локальные группы, занимавшиеся освобождением политических заключенных. Постепенно он начал осознавать, как много людей стремилось к участию в непосредственных политических действиях. В западном обществе, изголодавшемся по участию в реальной политике, сформировалась этическая, даже духовная в нем потребность. Через месяц после опубликования статьи он написал своему ближайшему коллеге откровенное письмо, в котором рассуждал об этом новом движении:

Основная цель данной кампании, о которой, я надеюсь, те, кто в ней задействован, всегда будут помнить, но не станут говорить вслух, – это создание общей базы для сотрудничества идеалистов по всему миру. Она задумывалась для того, чтобы использовать потенциал огромного количества таких идеалистов, которые после заката социализма испытывают все большую фрустрацию; она также обращается к молодежи в поисках идеала и женщинам, пережившим пик расцвета, но, к сожалению, не реализовавшим свой материнский инстинкт. С учетом всего вышеперечисленного ясно, что кампания a la longue (в длительной перспективе, фр.) направлена больше на возрождение энтузиазма в обществе, нежели на освобождение заключенных из тюрем… Кампания за амнистию освобождает мужчин и женщин, находящихся в плену цинизма и сомнений[399].

Такая концепция политического воздействия казалась удивительно непрактичной: результат в ней имел меньше значения, чем моральная трансформация участников. Тем не менее достижения были сенсационными. За два года у организации появились название, структура и международный размах, распространяющийся не только на Западную Европу, но и на США, а также другие страны. В первые годы ее рост сдерживался плохим управлением: один генеральный секретарь чуть было не довел организацию до развала, когда вскрылись его связи с британской разведкой. Однако к началу 1970-х гг. в нее входило более 2000 групп из более чем 30 стран, а в 1977 г. она получила Нобелевскую премию мира. Начавшаяся с кампании за амнистию политзаключенных в 1961 г., Международная амнистия стала самой крупной в мире неправительственной организацией в сфере прав человека, ныне распоряжающейся целой армией волонтеров, которые пишут и рассылают письма, с солидным центральным офисом, занимающимся сбором информации.

Международная амнистия быстро продемонстрировала, какое влияние неправительственные организации могут оказывать на ООН. В декабре 1972 г. она начала международную кампанию за запрещение пыток: общественность призывали оказать давление на правительства, чтобы как можно скорее зафиксировать запрет на пытки во Всеобщей декларации прав человека. Миллион людей подписал петицию, требующую от ООН запрета пыток; на международной конференции по данной проблеме собрались правительственные делегаты, представители ООН и неправительственных организаций, и все это широко освещалось в СМИ. В следующем году произошел переворот против Альенде в Чили, пали диктаторские режимы в Португалии и Греции, что привело к обнародованию данных о применении пыток в обеих странах. Благодаря лоббированию со стороны Международной амнистии и других неправительственных организаций (в это же время Международная амнистия усилила давление на правительства, начав кампанию за немедленные действия) в 1977 г., когда поступили новости о смерти Стива Бико в Южной Африке, Генеральная Ассамблея ООН поручила Комиссии по правам человека составить проект Конвенции против пыток. Принятая в 1984 г. Конвенция стала первым крупным достижением в сфере международного законодательства, которого добилось движение за права человека.

К этому моменту Международная амнистия являлась, пожалуй, самой известной и влиятельной организацией в сфере прав человека во всем мире, но, безусловно, она не была единственной. С конца 1960-х гг. начали возникать и другие группы – преимущественно в Западной Европе и США, – объединявшие между собой активистов, готовых к активным действиям ради освобождения тех, кто страдал от правительственных репрессий. Война в Биафре привела к возникновению объединения «Врачи без границ». Его основатель, молодой французский врач Бернар Кушнер, вышел из Красного Креста, разозленный тем, что организация отказалась обнародовать данные о бесчинствах нигерийской армии. Оксфордский комитет помощи голодающим был основан в 1942 г. для помощи греческому населению, страдающему от нацистской оккупации, однако благодаря широкомасштабной полевой деятельности, развернутой им в Биафре, Оксфам прославился на весь мир. Бененсон оказался прав: население Европы жаждало деятельности и стремилось к политической активности, позволяющей преодолеть всем надоевшую полярность мышления эпохи холодной войны[400].

Их пример показывал, что лед холодной войны был сломан, а общественное движение могло добиться значительных результатов. Идеи имели силу, и правительства можно было подтолкнуть к действиям, даже в эпоху Генри Киссинджера. Поскольку эти уроки имели особую важность, их усвоили самые разные группы и использовали для самых разных целей. Широкое понятие «неправительственная организация» можно было трактовать по-разному. Если Амнистия была своего рода церковью, с собственной паствой, сосредоточенностью на благородных поступках и индивидуальном самосознании, другие группы, возникшие в США, меньше напоминали церковь и больше – лобби, с самыми разными стратегиями и философиями, лежащими в их основе. Эти новые неправительственные организации были сосредоточены на своих целях, поддерживали тесные связи с лидерами Конгресса, сотрудниками администрации и крупными фондами в Нью-Йорке и Вашингтоне, поэтому гораздо больше Амнистии напоминали старые варианты подобных объединений времен холодной войны.

В тесном сотрудничестве с Конгрессом в 1978 г. для помощи диссидентам за железным занавесом была основана новая организация под названием Хельсинки Вотч. Ныне известная как Хьюман Райтс Вотч, она стала, по сути, первой организацией по защите прав человека в США. Однако, в отличие от Амнистии, Хельсинки Вотч сформировалась не из движения активистов, вкладывающих в нее свои силы и энтузиазм, а скорее на основе центрального офиса, возникшего благодаря щедрому пожертвованию от Фонда Форда. Как предполагает ее название, она стала официальным ответом Америки на Хельсинкский процесс. В Конгрессе был учрежден Комитет по надзору за соблюдением СССР финального протокола. Президент Картер назначил известного юриста Артура Голдберга главой американской делегации на следующую конференцию, которая должна была состояться в Белграде в 1977 г. Голдберг некогда принял под свое крыло молодого Дэниела Мойнихена; так же как Мойнихен, он сторонился дипломатического подхода. В Белграде Голдберг обвинил Советский Союз в нарушении прав человека, использовав материалы, предоставленные неправительственными организациями. Однако его выпад не дал значительных результатов. Тем не менее статус противника традиционной модели государственного управления и отношение к прессе как к союзнику и средству для мобилизации общественности (в прошлом Голдберг работал сотрудником Управления стратегических служб США и профсоюзным юристом) помогли ему разглядеть новые возможности объединения официальных и неофициальных инструментов для продвижения интересов Америки.

После конференции Голдберг обратился к Фонду Форда с предложением о создании американской группы мониторинга, действующей за пределами официальных кругов[401]. Президент Фонда Макджордж Банди, долгое время прослуживший советником по национальной безопасности у Кеннеди и Джонсона, воспринял его идею с большим энтузиазмом. Банди обратился к нью-йоркскому издателю Роберту Бернстайну, уже участвовавшему в кампаниях за свободу слова в СССР, и предложил ему опубликовать предложение о создании нового органа мониторинга. Изначально планировалось выделить 25 тысяч долларов для создания организации, которая будет способствовать «пробуждению общественного сознания» в Западной Европе, чтобы американская делегация на конференции 1980 г. не оказалась в такой же изоляции, как в Белграде. В течение нескольких месяцев, при активной личной поддержке Банди и масштабном планировании, осуществленном сотрудниками Фонда, Форд выделил гигантский грант в 400 тысяч долларов для основания новой организации. В своем ежегодном отчете за 1979 г. Фонд Форда гордо, хотя и не совсем точно, упомянул о том, что «в США частная группа граждан организовала Хельсинки Вотч, Inc., для мониторинга соблюдения прав человека в США и привлечения общественного внимания к подтвержденным случаям нападок на правозащитников в других странах». Фактически мониторинг соблюдения прав человека в США был вторичен по отношению к задаче наблюдения за Восточной Европой и СССР, а новая организация даже отдаленно не напоминала инициативу небольшой частной группы граждан; только повышенное внимание Макджорджа Банди и его связи в Вашингтоне могли объяснить предоставление гранта, превосходящего размерами все остальные, выделенные в том же году[402].

Хельсинки Вотч добилась результатов гораздо быстрее, чем даже Международная амнистия, поскольку была гораздо более централизованной. Конференция СБСЕ 1980 г. в Мадриде превратилась в сцену для «театра борьбы за права человека», главными действующими лицами которого были новые неправительственные организации, знакомившие диссидентов с журналистами и предоставлявшие информационные отчеты членам правительств[403]. Впервые на конференции СБСЕ западные дипломаты поднимали проблему прав человека, обращаясь к советской и восточноевропейским делегациям. В последующие годы это давление усилилось; благодаря контактам с восточноевропейскими диссидентами и их поддержке Хельсинки Вотч сделала более эффективной систему мониторинга в Европе, которая отчасти послужила причиной падения коммунизма. Обеспокоенная тем, что ее могут рассматривать как марионетку Вашингтона, организация в 1980-х гг. начала проявлять активность и в Америке. Обличая администрацию Рейгана в поддержке режимов, нарушавших права человека, она завоевала новых сторонников, а также заслужила доверие и авторитет, позволившие ей отклониться от своего изначального предназначения.

Хельсинки Вотч, таким образом, стала – даже в большей степени, чем Международная амнистия, – новым примером правозащитной деятельности, объединившей усилия дипломатов, политиков и неправительственных организаций. Если подход Амнистии был преимущественно мирным, то у Хельсинки Вотч он отличался воинственностью. Первая опиралась на меры убеждения и политику публичного осуждения; последняя старалась убедить конгрессменов самого влиятельного в мире государства провести законодательные реформы, направленные против нарушителей прав человека. Правда, в то время, как и сейчас, эти различия интересовали разве что специалистов.

С небывалой скоростью неправительственные организации различного толка стали частью институционного преобразования в международной политике, будучи связаны с национальными и интернациональными правительствами через финансирование, ассоциированный статус и совместные собрания, поэтому начали развиваться еще активнее. ООН приветствовала их деятельность; количество крупных неправительственных организаций, имевших право участвовать в Экономическом и социальном совете ООН, возросло со 132 в 1969 г. (число, практически не менявшееся на протяжении 12 лет) до 236 в 1979 г., 367 в 1989 г. и более тысячи к концу века. Включение неправительственных организаций в международную жизнь ООН провозгласила признаком ее демократизации и большего внимания к гражданскому обществу в целом, а также видоизменившегося подхода к соблюдению прав человека в частности. Неправительственные организации обладали кредитом доверия, в отличие от национальных правительств; считалось, что они отражают ожидания обычных людей, являются голосом общества. Однако по мере того, как они стали получать правительственное финансирование и настаивать на соблюдении своих рекомендаций, положение неправительственных организаций осложнялось. Позиции какого гражданского общества отражала Хельсинки Вотч? Без американских средств и без смены курса в американской внешней политике ее возникновение было бы немыслимо. Борьба за права человека означала его защиту перед лицом государства. Однако ее возникновение как международного движения было неотделимо, как предсказывал Мойнихен, от нормативной трансформации власти в Америке.

Со временем ситуация стала еще более запутанной, так как естественным продолжением данного процесса явилось создание организаций по защите прав человека и установлению демократии самими правительствами. Президента Рейгана, как и многих современных экспертов, движение за права человека не особенно вдохновило – скорее он использовал его в собственных целях. Несмотря на то что группы, подобные родственной Хельсинки Вотч организации Америкас Вотч, обвиняли его администрацию в поддержке режимов, нарушающих права человека в Западном полушарии, Рейган заявил о начале своего Проекта «Демократия», который должен был стать его вкладом в «глобальную кампанию за демократию». Мойнихен призывал к этому еще в своей речи в память Вудро Вильсона, а спустя несколько лет критиковал Кеннана, утверждавшего, что разрастание Североатлантического альянса было на самом деле «официально подтвержденным устремлением всего человечества… его желанием быть свободным». Те же чувства отразились в выступлении Рейгана в Палате общин в июне 1982 г.:

Мы должны быть тверды в своем убеждении, что свобода – не прерогатива отдельных счастливчиков, а неотъемлемое и всеобщее право любого человеческого существа… Цель, к которой я призываю, проста: развивать демократическую инфраструктуру, систему свободной прессы, профсоюзов, политических партий, университетов, которые позволяют людям выбирать собственный путь для развития собственной культуры и учат их преодолевать разногласия мирным путем[404].

В поддержку этого «крестового похода за свободу» тот же Конгресс, который отказывался увеличивать финансирование ООН, выделил средства для создания Национального фонда демократии. С точки зрения идеологии фонд являлся консервативной версией движения за права человека: он перенял старую антикоммунистическую идею левых о демократическом интернационале и сделал ее официальной политикой правых. Как многие другие неоконсерваторы, президент фонда Карл Гершман перешел из Социалистической молодежной лиги в движение за гражданские права, а далее в круг демократа «Скупа» Джексона. Вместе с ними он поддерживал Рейгана, так как разделял его антикоммунистический настрой; их вкладом в деятельность его администрации и Республиканской партии в целом стала убежденность в том, что Америка должна вести битву за демократию по всему миру и что с тоталитаризмом надо бороться не только силой оружия, но и силой идеологии.

Организационно фонд также много у них заимствовал, что возвращает его историю назад, к истокам холодной войны. Финансируемый Конгрессом и Госдепартаментом, фонд распределяет средства между четырьмя основными реципиентами – официальными интернациональными фондами Демократической и Республиканской партий, Институтом свободных профсоюзов и Центром международного частного предпринимательства, которые далее работают с зарубежными партнерами. Это позволяет Национальному фонду демократии, как отчасти и основанному ЦРУ Конгрессу за свободу культуры, презентовать себя и свою деятельность не как продукт американского государства, а как отражение настроений в американском гражданском обществе. Как ни странно, в Акте, учреждающем фонд, говорится, что он «не может считаться агентством или органом правительства США». Размывший границы, которые отделяют государство от гражданского общества, призывающий к всеобщей демократии, в то время как сам он до сих пор не может оторваться от прошлого и холодной войны, фонд преобразовал идеологию Вильсона и Мадзини и завоевал доверие у демократий, нуждавшихся в поддержке в конце века. Фактически его модель распространения американской власти и влияния оказалась такой мощной, что просуществовала дольше самой холодной войны; в 2011 г., по-прежнему настаивая на своем неправительственном характере, фонд провозгласил арабскую весну знаком того, что последние подвижки в сфере развития демократии могут оказаться лишь временными. Неправительственная организация, основанная правительством, организация правозащитников, на деле отстаивающая глобальную миссию США, Национальный фонд демократии через эти противоречия демонстрирует глубинный идеологический характер возрожденной борьбы за права человека[405].

В 2007 г. главный редактор журнала «Foreign Policy» («Внешняя политика») Мойзес Наим написал статью под названием «Опасность самозванцев для демократии». В ней он заявлял о возникновении нового загадочного феномена, так называемых «правительственных» неправительственных организаций. В пример Наим приводил путинских «Наших» и суданскую организацию «За права человека», называя их неправительственными организациями, созданными правительством. Некоторые, по его мнению, вполне безобидны, однако многие представляют опасность, потому что используют доверие к неправительственным организациям с целью продвижения интересов своего правительства за рубежом. Как же Наим классифицировал Национальный фонд демократии, который признавал «правительственным»? Будучи членом совета директоров, он утверждал, что фонд – «хорошая» неправительственная организация, созданная правительством, открыто – как и он сам – говорящая о своей деятельности. Проблему с запутанным статусом подобных организаций Наим предлагал решить через мировую рейтинговую систему (наподобие тех, что существуют для кредитования и других финансовых инструментов). Однако кто может поручиться, что рейтинговые агентства не будут подвержены давлению, которое в результате может сказаться на автономности неправительственных организаций? Ведь уже существует рейтинговое агентство для оценки свободы: это еще одна «правительственная» неправительственная организация, Фридом Хаус (Дом свободы), базирующаяся в Вашингтоне, финансируемая практически полностью правительством США, под управлением совета директоров, «убежденных в том, что лидерство Америки в международных делах необходимо для защиты прав человека и свободы». (По крайней мере, раньше они придерживались именно такой позиции. Ныне, как свидетельствует веб-сайт Фридом Хаус, они считают, что «распространение демократии и соблюдение прав человека в других странах представляет жизненную важность для интересов Америки за рубежом и для мира во всем мире».) Гражданское общество больше не существует отдельно от государственной власти, поэтому не обладает моральным превосходством для того, чтобы ее судить. Объединенные общими интересами и идеалами, они слились воедино[406].

Охрана окружающей среды: сумерки интернационализма

Как утверждалось в бессчетном количестве некрологов, квинтэссенцией правления Рональда Рейгана являлся оптимизм. Он же больше всего беспокоил критиков в момент победы Рейгана на выборах в 1980 г. Они утверждали, что Америка вступает в период отрицания, замыкается в себе. Президент Фонда Карнеги Томас Хьюз говорил о «сумерках интернационализма». Задавая вопрос, что сталось с американским стремлением переделать весь мир, которое заставило миллионера-пацифиста Эндрю Карнеги основать фонд 75 лет тому назад, Хьюз нападал на Рейгана за отказ признать юрисдикцию Палаты международного правосудия, критику ООН, денонсацию договоров и попирание международного права. Рейган, писал Хьюз, «делает хорошую мину при плохой игре», когда пытается перенаправить силу американского оптимизма на гонку вооружений, незаконные вторжения за границей, раздувание дефицита и завышение стоимости доллара[407].

Сторонники Рейгана придерживались, конечно, другой точки зрения, и не только в том, что касалось распространения демократии и гонки вооружений. Они считали, что Америка возвращается к мировому лидерству, а не удаляется от мира. Уверенность Рейгана в силе дерегуляции с целью высвобождения личных амбиций и развития предпринимательства устраивала как бойцов холодной войны с Восточного побережья, так и Силиконовую долину, где длинноволосые гении-самоучки из 1960-х гг. успели превратиться в богатых бизнесменов благодаря подъему компьютерной индустрии и Интернета. Однако ООН в этой концепции мирового лидерства, по Рейгану, практически не оставалось места, что препятствовало ее попыткам взять под контроль многие проблемы в международных делах. Наиболее наглядно это проявилось в вопросах охраны окружающей среды.

Всего десятью годами ранее США проводили в ООН активную политику по экологическим проблемам и искали пути для того, чтобы сделать эту организацию лидером в данной сфере, только-только появлявшейся в международных делах. Пока постколониальный Юг стремился к индустриализации, эмансипации и повышению благосостояния, общественное мнение на Западе ставило под вопрос этот культ роста, задаваясь вопросом, не оказал ли слишком быстрый технологический и промышленный прогресс слишком большого влияния на экологию. «Вера в науку и технологию уступила место страху перед их последствиями», – писал «Тайм». Научная фантастика пугала апокалипсисом. В романе Филипа Дика 1968 г. «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» описывалось будущее после последней мировой войны, разразившейся несколько десятилетий назад по причинам, которых никто не помнил. Сан-Франциско лежал в руинах, а цивилизованная жизнь на Земле закончилась: правительства пали, ООН переселила выживших на другую планету Солнечной системы, связь человечества с родной Землей прервалась. В следующем году «Нью-Йорк Таймс» написала, что гнев студенчества по поводу Вьетнама вскоре затмит другая, еще более масштабная мобилизация по поводу «природоохранного кризиса». Далее в 1970 г. состоялся первый в истории День Земли, когда миллионы американцев (только в Центральном парке собралось не менее миллиона человек) приняли участие в акции в защиту охраны окружающей среды, равной которой никогда ранее не проводилось.

Страхи по поводу экологической ситуации были тесно связаны с тревогой в отношении мировой перенаселенности: в обществе распространились неомальтузианские теории, активно обсуждались новые международные программы контроля за ростом населения. Демографы популяризовали идею о том, что остановка прироста является обязательным условием для благосостояния общества; набирало силу представление, согласно которому общество становилось современным только тогда, когда рождаемость в нем падала. Президент Мирового банка Роберт Макнамара в резком тоне заявил, что «единственным препятствием к экономическому и социальному развитию» является рост населения, и Международный пакт ООН об экономических, социальных и культурных правах гласил примерно то же самое[408]. В 1968 г. биолог Пол Эрлих в своем бестселлере «Демографическая бомба» предупреждал, что в следующем десятилетии сотни миллионов людей будут обречены на голодную смерть. Генеральный секретарь ООН У Тан в 1969 г. сказал, что у членов организации осталось всего несколько лет, чтобы «забыть о своих старых распрях и начать сотрудничать с целью прекращения гонки вооружений, защиты окружающей среды, предотвращения перенаселенности и достижения целей в области развития». Написанный в мрачных тонах отчет Римского клуба «Пределы роста» был продан в количестве 9 миллионов экземпляров в 29 странах. Он оглашал результаты компьютерного моделирования мировых систем, демонстрировавшие взаимосвязь между населением, ресурсами и их истощением, загрязнением окружающей среды, промышленным производством и количеством продовольствия. Данные поступали в компьютер, а он в свою очередь выдавал прогнозы о росте населения по экспоненте, о падении урожайности и ухудшении экологии. Читатель получал недвусмысленное сообщение: Земля превращается в смертоносную бомбу, а часовой механизм в ней запускает сам человек.

Политическая реакция на международном уровне определялась преимущественно американцами, в первую очередь президентом Никсоном. Не особенно заинтересованный в вопросах окружающей среды как таковой, Никсон, однако, понимал их политический потенциал. В США он учредил Управление по охране окружающей среды и обеспечил ему такое финансирование, что оно стало крупнейшим гражданским агентством на последующие несколько лет. Но стоило президенту понять, что из-за подобных действий он рискует лишиться поддержки консерваторов и крупных корпораций, как он решил, что пришло время «ослабить нажим»[409]. На международной арене учитывались другие факторы, так что там он продолжал действовать: там не было голосов, чтобы их терять, зато имелась масса преимуществ для Америки, если той удалось бы занять лидирующие позиции в данной сфере. С более практической точки зрения американским производителям было важно, чтобы международное законодательство также стало более строгим: контроль внутри США мог обернуться против них, если бы за Америкой не последовали другие страны. Наперекор тем, кто напоминал ему, что так избирателей не привлечешь, Никсон сказал своему главному советнику по политике в сфере окружающей среды Расселу Трейну, что США следует взять на себя «лидирующую роль» в международных дискуссиях. Вместе с Трейном он рассматривал защиту природы как инструмент для упрочения отношений США с СССР; еще большее значение президент придавал многосторонним взаимоотношениям в мировом сообществе. Здесь-то Америке и пригодилась ООН[410].

Еще до Дня Земли Генеральная Ассамблея решила провести масштабную конференцию по вопросам окружающей среды. Такая инициатива (она исходила от Швеции) была в новинку для организации, до этого момента уделявшей основное внимание вопросам роста и развития. В международном законодательстве со времен войны появилось несколько статей об охране природы, но большинство из них, в частности о регулировании китобойного промысла от 1946 г., не принесло заметных результатов. Стокгольмская конференция 1972 г. могла закончиться так же безрезультатно, не поручи У Тан ее проведение энергичному бизнесмену из Канады Морису Стронгу. Еще в процессе подготовки стало ясно, что не все разделяют опасения перед нависшей угрозой. В 1971 г. бразильский дипломат высказался так:

Загрязнение природы, как его воспринимают в некоторых развитых странах, является мелкой локальной проблемой в развивающемся мире… Конечно, ни одна страна не стремится сознательно загрязнять окружающую среду. Однако каждая имеет право развиваться по собственному плану, разрабатывать собственные ресурсы так, как считает нужным, и определять свои природоохранные стандарты. Мысль о том, чтобы эти приоритеты и стандарты вменялись в обязанность отдельным странам или группам стран, неважно, в одностороннем или двустороннем порядке, вряд ли найдет понимание.

Еще яснее выразился делегат с Берега Слоновой Кости: «Пускай среда становится грязнее, если это означает индустриализацию»[411].

Несмотря на напряженность в отношениях Севера и Юга, конференции удалось вывести проблему защиты окружающей среды на первый план. Как обычно, в конце была подписана многословная декларация – список обязательств, касавшихся практически всех участников, – однако единственным реальным ее результатом стало то, что экологические вопросы перешли в политическую сферу. После Стокгольма многие правительства учредили министерства по образцу американского Управления по охране окружающей среды, активно разрабатывались национальные экологические законодательства[412].

Благодаря мощной поддержке со стороны США при ООН было создано новое небольшое агентство – Программа ООН по окружающей среде, или ЮНЕП. Никсон в действительности хотел сделать его более влиятельным и заметным, однако ему помешали торфяные войны и растущая оппозиция со стороны корпораций. Тем не менее идея создания международного наблюдательного органа, консолидирующего усилия, проводящего исследования и отстаивающего дело защиты окружающей среды, имела большой успех. Не кто иной, как Джордж Кеннан, идеолог американской политики сдерживания времен холодной войны, отнюдь не являвшийся апологетом международных организаций, высказался в журнале «Международные отношения» в пользу создания международного агентства по охране окружающей среды. Кеннан усматривал в нем возможность для сплочения супердержав, объединенных общей задачей «отойти от отживших представлений времен холодной войны» и вдохнуть энтузиазм в разочарованное молодое поколение[413].

ЮНЕП являлась подтверждением американской заинтересованности и олицетворяла стремление Запада завоевать поддержку развивающегося мира: ее штаб-квартиру было решено – весьма символично – разместить в Найроби. Однако бюджет организации был крошечным, поначалу не более 20 миллионов долларов в год, то есть менее одной двадцатой бюджета Управления по охране окружающей среды, при этом официальных полномочий, в отличие от последнего, она не имела. Управление возникло в результате давления снизу на американскую политическую систему; ЮНЕП же являлась своего рода ответом сверху на международное общественное мнение. Управление было создано до того, как полностью мобилизовалась оппозиция; ЮНЕП появилась в тот момент, когда оппозиция (как со стороны развивающихся стран, обеспокоенных возможной приостановкой начавшегося роста, так и со стороны крупных корпораций) как раз набирала силу.

Правительства развитых стран в 1970-х гг. предпринимали больше усилий по защите окружающей среды, чем когда-либо ранее. В Северной Европе процветали партии зеленых (даже после того, как интерес к охране природы в США, Японии, Франции и США поутих), а с ростом цен на нефть в 1973–1974 гг. они нашли еще большую поддержку в своей борьбе за эффективное использование энергоносителей. Имея возможность быстрее проводить различные решения в Европейском экономическом сообществе, нежели в ООН, европейцы взялись за регулирование всего подряд: от кислотных дождей до уровня шума. Соответственно в 1970-х гг. стала развиваться природоохранная дипломатия: за одно десятилетие в этой сфере было заключено больше договоров, чем за предыдущие 40 лет. В результате моря стали заметно чище, так как были достигнуты соглашения по контролю за сбросом отходов и за наземными источниками загрязнения морских вод. Ранее, к примеру, сброс нечистот, промышленных отходов и продуктов нефтепереработки в Средиземное море довел загрязнение до «критического уровня». В его мутные воды сливался диоксид титана, и туристы возвращались домой с гепатитом. ЮНЕП взяла этот вопрос в свои руки, и под ее руководством Израиль и арабские государства, Греция и Турция приняли участие в масштабной очистке. Она не повлекла за собой установление мира в регионе. Однако уровень загрязнения стабилизировался, а вода очистилась, несмотря на быстрый рост городов и промышленных предприятий на морских берегах.

Американское общественное мнение и научные исследования также способствовали расширению международного сотрудничества для сохранения озонового слоя. Несмотря на давление со стороны производителей аэрозолей, законодатели в США запретили использование фреона; после того как американские компании потребовали, чтобы соответствующие меры были приняты в международном порядке, им пришла на помощь ООН. Исследования, спонсированные ЮНЕП, подтвердили существование гигантской сезонной дыры в озоновом слое над Антарктикой, которая росла с каждым годом, поэтому в Монреале в 1987 г. ЮНЕП инициировала подписание международного протокола. Впервые страны-члены организации подписались под документом, обязывавшим их защищать атмосферу даже ценой определенного ущерба своей экономике[414].

Однако подобное единодушие было достигнуто отнюдь не по всем вопросам. Продолжалась борьба со сбросом в море токсичных отходов. Лондонская конвенция по сбросу отходов оказалась составлена в таких расплывчатых формулировках, что только осложняла ситуацию, так как позволяла нарушителям продолжать свою деятельность, оставаясь безнаказанными. Главная же тема протестов на Западе – ядерная энергетика – не затрагивалась вообще: это была единственная область, в которой ученые возражали протестующим в отношении рисков, хотя поддерживали их остальные акции. Почти не продвигались переговоры по законодательству об использовании минеральных ресурсов на дне океана, а также по опустыниванию. Что касается интернациональных конференций по образцу Стокгольмской, они приносили все меньше результатов, хотя сами расширялись. Доклад Брундтланд под названием «Наше общее будущее», сводивший воедино задачи развития и охраны окружающей среды (а объединить их было необходимо, чтобы привлечь развивающиеся страны к природоохранной деятельности и заставить Запад продолжать финансирование развивающихся экономик Третьего мира), ввел в обиход понятие «устойчивое развитие»[415]. Собственно, это и было его основным результатом.

Справедливо будет сказать, что природоохранная деятельность действительно становилась все более сложной. В 1972 г. основные экологические проблемы были преимущественно локальными, национальными, и их вполне могли решить отдельные правительства под давлением общественного мнения в стране. Конференция в Рио, посвященная региональным и глобальным вопросам – борьбе за водные ресурсы, опустыниванию, глобальной нищете и в первую очередь изменению климата, – практически ничего не изменила. Не способствовал охране природы и хаос в международной бюрократии. Программа ООН по окружающей среде, которая, несмотря на многочисленные ограничения, приносила определенную пользу, в силу своей незначительности не могла быть по-настоящему эффективной. Бюрократическая неразбериха, нарастание сложности и масштабов природоохранных задач являлись в действительности лишь вершиной айсберга. С политической точки зрения решающим оказался тот факт, что США резко отказались от роли лидера международного природоохранного движения 1970-х гг., став его главным оппонентом.

Оптимизм Рейгана имел собственную историю. Хотя движение зеленых в Америке процветало, остальные были критически настроены по отношению к бесконечным мрачным прогнозам и ждали хороших новостей. Экономист Кеннет Боулдинг в знаменитой статье 1966 г. «Об экономике Земли в космическую эру» соглашался с тем, что на смену бесконечному приграничью пришло восприятие планеты как единой замкнутой системы, но утверждал, что наша изобретательность позволит человечеству сохранить привычное качество жизни. Техно-оптимисты, например Бакминстер Фуллер, считали науку спасительницей. Во время войны во Вьетнаме в Америке подобное позитивное восприятие заметно усилилось – в противовес пессимистам. В основном оно проявлялось в Калифорнии, в среде представителей контркультуры, подобных Стюарту Бранду, автору бестселлера «Каталог всей Земли». Они рассматривали планету как экологическую систему, но одновременно развивали идею сетей (неважно, электронных или рыночных) как силы, освобождающей общество от тирании государства и политических институтов. Сторонники идеи личной ответственности, пророки грядущей цифровой утопии, проповедующие характерную для того периода веру в бесконечный потенциал технологий, после компьютерной революции 1990-х они превратились к середине жизни в приверженцев корпоративной филантропии, считая ее решающим фактором в решении мировых экологических проблем[416].

Ядерный стратег Герман Кан, ранее работавший в Рэнд Корпорейшн и Пентагоне, в собственной манере развил мысль Стюарта Бранда. Оба они были сторонниками эволюционного развития и верили в преобразующую силу капитализма и технологий, гордясь своим оптимизмом[417]. Кан, предположительно послуживший прототипом доктора Стрейнджлава у Питера Селлерса, утверждал, что даже в ядерной войне может быть победитель. Ядерную зиму можно пережить, если хорошо к ней подготовиться, заявлял он. И с энтузиазмом противостоял пессимистам на всех фронтах, добившись немалого политического успеха. Вместе с экономистом Джулианом Саймоном Кан в 1984 г. написал «Неисчерпаемый ресурс» – в противовес мрачным прогнозам, которые Совет по окружающей среде составил для президента Картера. Сам Саймон был, пожалуй, наибольшим оптимистом в своем кругу. Утверждая, что инновация – это «основной ресурс», он заключил пари с еще одним академиком, Полом Эрлихом (автором «Демографической бомбы» 1968 г.), что в 1980-х гг. цены на товары широкого потребления упадут, а не повысятся, и выиграл. А благодаря своей книге Саймон и Кан выиграли еще больше: с победой Рейгана многие их идеи из разных сфер, от возможностей индивидуального предпринимательства до победы в атомной войне, легли в основу философии президентской администрации. «Десять лет назад пессимисты рисовали леденящие кровь картины Земли, скатывающейся к неминуемой катастрофе», – отмечалось в «Отчете о ситуации в США и мире» за 1983 г. Теперь же впереди забрезжило «возрождение политического престижа и технологической мощи Америки»[418].

Избрание Рейгана положило конец неомальтузианским настроениям и перекрыло кислород пессимистам из Римского клуба. Его администрация отменила часть законов, принятых в предыдущем десятилетии, и за два года на треть урезала бюджет Управления по охране окружающей среды. Однако экологическая сознательность уже укоренилась в развитом мире, и покушение недавно избранного президента на законодательство привело к тому, что значительное количество американцев перешло в консервативные ряды. Опросы общественного мнения показывали, что американцы впервые начали ставить качество окружающей среды выше полноценной сексуальной жизни. Большое количество американцев вступило в крупные неправительственные организации зеленых, а их возможностей для лоббирования, с финансовой точки зрения уступающих возможностям корпораций, пока еще хватало, чтобы оказывать серьезное сопротивление.

На международной арене администрация Рейгана полностью устранилась от природоохранной деятельности, притом в тот самый момент, когда экологическая политика практически повсеместно находилась на подъеме. В Восточной Европе, сотрясаемой провалами коммунистов, самым тяжелым из которых стал Чернобыль, экологические группировки немало поспособствовали коллапсу советской власти. В Бразилии, Центральной Америке, Восточной Африке и Индии коалиции фермеров начали принимать участие в политике и формировать связи с западными природоохранными неправительственными организациями. Эта категория неправительственных организаций в 1980-х гг. росла быстрее всего. Однако на внутренней политике США эти факторы практически не сказались, и лобби у природоохранного интернационализма в Вашингтоне не было совсем. Напротив, по мере роста враждебности Конгресса в отношении ООН сторонники Рейгана усиливали критику в адрес других международных институтов.

Ставленники Рейгана пренебрежительно отмахивались от многосторонних природоохранных инициатив из-за их чрезмерной «мрачности и фатализма». Администрация вышла из-под юрисдикции Постоянной палаты международного правосудия, важного органа, позволявшего решать споры, связанные с вопросами окружающей среды (она также вышла из состава ЮНЕСКО и помешала принятию Конвенции по морскому праву). Ее общую философию осветил в 1982 г. перед Конгрессом представитель администрации Ричард Фанкхаузер, специалист нефтяной отрасли и бывший дипломат, назначенный руководителем отдела международной деятельности Управления по охране окружающей среды. По его словам, пессимизм вел к излишним надеждам на правительство, в то время как оптимизм способствовал научным и технологическим прорывам:

США верны своему принципу, заключающемуся в том, что свободный рыночный подход может сыграть конструктивную роль в деле защиты окружающей среды, хотя для этого ему может потребоваться и поддержка правительства. Технические инновации и экономические инициативы – вот основа для решения экологических проблем в будущем… Мы должны с оптимизмом и доверием относиться к науке, технологии и человеческой изобретательности как средству решения вопросов в сфере охраны природы и использования природных ресурсов[419].

Процесс, начатый Рейганом, продолжили Джордж У. Буш и Клинтон – США отошли от роли лидера в интернациональной природоохранной деятельности. На конференции в Рио в 1992 г. Америка оказалась единственным оппонентом соглашения по защите болот и лесов. По сути, единственными экологическими инициативами, в которых она поддержала остальных, были запрет на использование фреона и защита Антарктики. Администрация Клинтона предпочитала действовать через Всемирный банк реконструкции и развития – «экологический Франкенштейн», как его окрестили оппоненты, – и превратила международную природоохранную политику в один из аргументов в дебатах по вопросам развития, чему способствовала также настроенность Конгресса против ООН. Деятельность ЮНЕП сводилась к бесконечным переговорам, но все попытки ее реформировать – дать ей дополнительные полномочия или вообще распустить – ни к чему не привели: она так и осталась маленькой, слабой, плохо финансируемой и неавторитетной[420]. Тем временем антинаучные настроения в США усиливались. «Нью-Йорк Таймс» могла писать об экологии, например в двадцатый юбилей Дня Земли, как о «современной светской религии». Однако в этом представлении крылась серьезная проблема: защиту окружающей среды начинали воспринимать как некое убеждение, веру, а не науку, но оказалось, что у многих людей вера совсем другая, ведущая в противоположном направлении.

Борьба с глобальным потеплением стала, пожалуй, главной жертвой такого противоречия. Созданная ЮНЕП и Всемирной метеорологической организацией, Межправительственная группа экспертов по изменению климата стала одной из наиболее масштабных и финансируемых научных программ в истории, а также наиболее интернациональной по охвату, ее прогнозы завоевали большой авторитет. Она воплотила вековые идеи научного универсализма, но также стала напоминанием о его политических ограничениях. Хотя европейские правительства призывали к активным действиям еще в 1990 г., администрации Рейгана и Буша старались их отсрочить, а при Джордже У. Буше США выступили против ратификации Киотского протокола об изменении климата, Конвенции о биологическом разнообразии и Конвенции о морском праве, а также многих других инициатив. Американская обструкция не была единственной причиной медленной разработки Киотского протокола. Однако она постоянно напоминала о решительном отходе от многосторонних отношений, развивавшихся с конца 1970-х гг., и о роли американской внутренней политики в ограничении возможностей всемирного правления. Там, где Конгресс требовал действий, как, например, в сфере защиты прав человека, американский интернационализм развивался и видоизменялся. Там, где Конгресс сопротивлялся, как в вопросах защиты окружающей среды, он чахнул и слабел. Наследие Вудро Вильсона, активно продвигаемое Мойнихеном, привело к двояким последствиям.

Глава 12

Реальность Нового международного экономического порядка

У всех у нас было чувство, что он может развалиться и последствия будут серьезными. Как я это видел, выбор делался между Британией, продолжающей придерживаться либеральной финансовой западной системы, и радикальной сменой курса, поскольку всех нас беспокоило настойчивое желание Тони Бенна заставить Британию отвернуться от МВФ. Я считаю, что если бы это произошло, вся система развалилась бы на части. Бог знает, что предприняла бы Италия; Франция могла пойти на радикальные перемены в том же направлении. Их действия сказались бы на экономической реконструкции, а также имели бы весомые политические последствия. Вот почему мы придавали этой ситуации такое большое значение.

Старший сотрудник Государственного департамента США Уильям Д. Роджерс о переговорах Британии с МВФ (1976)[421]

После 1945 г. американское лидерство обеспечило спасение капитализма по всему миру от плачевных последствий депрессии в период между двумя войнами. Оформившиеся преимущественно в ходе англо-американских переговоров и опирающиеся на устойчивый доллар Бреттон-Вудские соглашения и институты, которые они породили (Всемирный банк и Международный валютный фонд), заменили слабые организации, существовавшие при Лиге Наций, более влиятельными и авторитетными органами, способными осуществлять надзор за финансовыми рынками и предупреждать возврат к монетарной анархии и протекционизму. Не все пошло, как планировалось: Международная торговая организация так и не сформировалась, а центральный клуб банкиров, Банк международных расчетов, который предполагалось распустить, напротив, сохранился. Тем не менее новый институционный порядок привел к стремительному росту благосостояния на Западе. Капитализм, управляемый государствами, привел к тому, что рост национального дохода сделал их мощными посредниками при перераспределении средств и органами надзора за корпоративным сближением профсоюзов и бизнеса. Чтобы избежать любой возможности возврата к рецессии прошлых лет, политики развитых держав готовы были согласиться на некоторую внешнюю подконтрольность их налоговой и монетарной деятельности, считая ее платой за координированную и менее подверженную кризисам международную экономическую среду. Согласие выразили даже Соединенные Штаты, а Конгресс предложил разместить на американской территории два Бреттон-Вудских института, чтобы узаконить присутствие США в послевоенной глобальной экономике[422].

Географически американское экономическое влияние после 1945 г. распределялось по земному шару неравномерно. Старые связи с Латинской Америкой оказались в тени после возникновения двух других центров притяжения, возникших на месте бывших оккупированных территорий – Японии, как ядра восточноазиатской региональной системы, и быстро восстановившейся и интегрированной западноевропейской экономики, центром производства в которой являлась Западная Германия, а финансовым сердцем – лондонский Сити. Новый блок держав – США, Западная Европа, Япония – хотя и не чувствовал себя в полной безопасности, легко мог составить конкуренцию не только блоку СССР и его сателлитов, крупному по размеру, но гораздо более слабому с точки зрения производства, но и набирающему силы Югу.

Тем не менее в начале 1970-х гг. после 25 лет наиболее устойчивого развития – по самым непредвзятым оценкам – сплоченность внутри нового блока ослабела, и он оказался на грани распада. Производство в развитом мире замедлилось, а конфликты в сфере торговли усилились. На международной арене ранее непререкаемое лидерство Америки в мировой промышленности и торговле пошатнулось еще до того, как финансирование войны во Вьетнаме привело к утрате долларом его золотого эквивалента, беспрецедентной нестабильности курса валюты и повсеместному росту цен. За этим последовал кризис ОПЕК. Двадцатью годами ранее отчет Госдепартамента США предупреждал госсекретаря Даллеса о том, что «центр притяжения в сфере нефтедобычи смещается из США на Ближний Восток, поэтому цены и поставки вскоре будет диктовать арабский мир, и вполне может настать тот неприятный момент, когда арабские государства вдвое поднимут цены на нефть и это сойдет им с рук»[423]. После первого нефтяного потрясения 1973 г. стремительный рост цен на топливо привел мировую экономику к первой серьезной рецессии со времен Корейской войны, что повлекло за собой инфляцию, замедление экономического роста и рост безработицы. Появилось новое слово – стагфляция, – которое отражало беспрецедентный и весьма загадочный факт: впервые инфляция не уменьшилась при замедлении роста и подъеме безработицы. Сочетание безработицы с инфляцией оказалось крайне вредоносным для политики.

В это сложное для Запада время Третий мир заговорил о Новом международном экономическом порядке. Вашингтон тревожило то, что разница в реакции на этот запрос может расколоть политико-экономические альянсы, на которых базировалось послевоенное укрепление капитализма и утверждение США в статусе мировой державы. Оглядываясь назад, можно сказать, что эти страхи были преувеличены. Однако они существовали и указывали не только на масштабы достижений Америки в деле возрождения мирового капитализма с 1945 г., но и на скорость данного процесса. То, что строилось настолько быстро, могло, по всей вероятности, так же быстро развалиться. Никогда начало 1930-х не казалось столь близким, как в начале 1970-х гг.

В своей статье 1975 г. «Соединенные Штаты в оппозиции» Пэт Мойнихен утверждал, что реальным врагом был не большевизм (здесь он мог посоревноваться с Кеннаном в описании его слабостей и непривлекательности как образца для подражания), а глобальная притягательность британской модели социализма. Только тот, кто (как Мойнихен) получил образование в Лондонской школе экономики, мог всерьез полагать, что призывы Третьего мира к всеобщей справедливости – это результат фабианских традиций, сохраняющихся в бывших колониях, несмотря на их освобождение. С этой точки зрения столкновение между бизнесом и организованной рабочей силой, вспыхнувшее в Европе в 1970-х гг., столкновение, в котором – хотя тогда это и не было очевидно – бизнесу предстояло победить, приобретал новое, по-настоящему «вселенское» значение. Если Британия сместится влево, что казалось вполне возможным, и если Европа пойдет навстречу Третьему миру и повернется спиной к Вашингтону, потому что больше не опасается вторжения Советов, что останется от альянсов, которые строились с 1945 г.? США снова окажутся в одиночестве, изолированные от своих исторических корней. В американских оценочных материалах того периода перспектива отказа Британии от ее дипломатических и военных обязательств описывалась как «важнейшая и единственная угроза западному миру»[424].

Кризис фунта стерлингов в 1976 г. ныне редко упоминают где-либо помимо британских лейбористских кругов. Тем не менее он стал критическим моментом в процессе возникновения нового, основанного на финансах американского интернационализма. В Лондоне внезапно ушел с поста лейбористский премьер-министр Уилсон, и в ходе борьбы за пост влиятельное левое крыло партии оказалось вовлечено в борьбу с проамериканцами. Нефтяной кризис привел к быстрому ухудшению в платежной сфере и полномасштабному финансовому кризису. Левые в кабинете настаивали на росте протекционизма, контроле за курсом валют и внутренней рефляции, даже если эти меры шли вразрез с интересами влиятельного лондонского Сити. Новый премьер-министр Джеймс Каллаган и министр финансов Денис Хили были атлантистами и выступали за переговоры с МВФ, который уже предоставлял временную помощь. Дальнейшая помощь, однако, могла поступить только после принятия Британией определенных обязательств. Когда они одержали верх, это стало не только поражением британских левых, профсоюзов и рабочего класса – это был первый шаг в капиталистической реконструкции Запада[425].

Неолиберализм – удобное обозначение для того, что произошло далее: отказ от послевоенного социального корпоративизма, подкреплявшего рост на Западе, разворот к монетаризму и дерегуляции. Результатом этих процессов стало создание Нового международного экономического порядка – преимущественно «made in USA», – легко одержавшего верх над вариантом, предложенным странами Третьего мира, восстановившего Атлантический альянс на новых основаниях и переписавшего правила мировой экономики. Часть таких последствий была запланирована; многие возникли непредвиденно. Однако благодаря финансиализации американской внутренней экономики, которая стала крупным перерабатывающим механизмом для избытков мирового капитала, стекающихся на Уолл-стрит, свободное движение средств превратилось в новую норму. А поскольку мир кредиторов и дебиторов нуждался в других институтах, нежели мир производителей и потребителей, стали возникать новые источники институционной власти, а старые оказались на втором плане. Вашингтон отводил особую роль МВФ, хотя в основном лишил ООН своей поддержки. Таким образом, за 20 лет кризис на Западе перерос в новую модель мирового правления. У него даже сформировалась собственная идеология: глобализация[426].

«Кризис может быть целительным»

В 1970-х гг. денег стало больше, двигались они быстрее и контролировались меньше, чем когда-либо ранее. В результате успешных действий картеля ОПЕК мир купался в нефтедолларах, и этот золотой дождь должен был куда-то пролиться. В то время общий объем мировой финансовой системы равнялся приблизительно 165 миллиардам долларов, из которых 35 миллиардов ежегодно предоставлялись в заем. Внезапно доходы от нефтедобычи, оцениваемые почти в 100 миллиардов долларов, оказались в руках банков и других инвесторов из развитых стран. Вопрос заключался в том, кто будет осваивать эти гигантские избытки, превосходившие нормальные объемы капиталов, предоставляемых для займов: общественные или частные кредиторы?

Частные банкиры ринулись в бой: возглавляемые Уолтером Ристоном из Первого национального сити-банка, они лоббировали в Вашингтоне отмену ограничений на предоставление американскими банками кредитов другим странам. Казначейство, возглавляемое сначала Джорджем Шульцем, а затем Уильямом Саймоном (оба были сторонниками свободного рынка), встало на их сторону и ослабило контроль за экспортом капиталов. «После этого ни одного банкира никогда нельзя было застать дома», – пошутил некий экономист. Международные займы составили одну треть доходов крупнейших банков США в 1973 г.; к 1976 г. – три четверти, благодаря их высокой стоимости. Европейские и японские банки пытались не отставать; то же самое касалось брокеров, взаимных фондов первых хеджевых фондов и других финансовых институтов. Ристон со своим окружением взирал на них свысока: «Страны не прогорают» – одно из его знаменитых высказываний. Его Первый национальный сити-банк был переименован в Ситибанк и вместе с банком Дж. П. Морган занял лидирующую позицию в сфере предоставления синдицированных кредитов преимущественно южноамериканским заемщикам[427].

Новый «казино-капитализм» (термин, запущенный в обиход одним из наиболее язвительных комментаторов этого явления Сьюзан Стрейндж), отпущенный на свободу благодаря высвобождению нефтедолларов, стал золотым дном для банков и новым вызовом национальным правительствам и МВФ. Пока Конгресс рассуждал о его влиянии на баланс американских банков, гигантские суммы текли через границы, выходя из-под надзора. Плавающие курсы валют оказались чувствительными к спекулятивным рейдам. Для экономик, увязших в рецессии, как, в частности, британская, поддержка курса валюты стала практически невозможна. Экономическая помощь, предоставленная МВФ Британии, быстро исчерпалась, и в 1976 г. лейбористское правительство обратилось за крупным займом. Некоторые члены кабинета считали, что смогут добиться предоставления кредита без каких-либо условий, просто пригрозив коллапсом или протекционизмом, однако оказалось, что они глубоко заблуждались[428].

Управляющим директором МВФ на тот момент был Йоханнес Виттевин, экономист, проработавший большую часть жизни в Центральном бюро планирования Нидерландов, соответственно ни по темпераменту, ни по образованию не являвшийся сторонником свободного рынка, в отличие от американского министра финансов Уильяма Саймона. Последнего сильно настораживало вторжение государства в дела частных предпринимателей как внутри страны, так и за рубежом; он с ужасом наблюдал за ростом государственных расходов по отношению к доходам повсюду в развитом мире с начала 1960-х гг. Пламенный защитник свободного предпринимательства, государственный казначей при Никсоне и Форде, Саймон был исполнен решимости положить этому конец: в нефтяном кризисе и его последствиях он усматривал не только проблемы, но и новые возможности. В первую очередь, по его мнению, следовало реформировать такой международный институт, как МВФ, сделав его глобальным проводником фискальной дисциплины[429].

До этого момента МВФ играл на удивление незначительную роль в международных делах. Даже американцы в Бреттон-Вудс не поддерживали полностью свободное перемещение капиталов – они выделяли их «продуктивные» и «спекулятивные» потоки (различие, полностью стершееся к концу века), и даже после того как ОЭСР узаконила некоторую либерализацию движения капиталов в 1961 г., нормальным для государств считалось осуществлять контроль там, где они полагали это необходимым. Первоначальной функцией МВФ являлось обеспечение ликвидности для преодоления долларового дефицита и наблюдение за международным балансом платежей и курса валют. Поскольку движение капиталов было ограничено, фонд преимущественно занимался затруднениями, возникавшими при расчетах между развитыми странами, вызванными слишком быстрым развитием экономики, нехваткой долларов или нежелательными изменениями в условиях торговли. Он крайне редко требовал от заемщиков изменения их внутренней политики и с пониманием относился к их потребности в развитии. Что касается развивающихся экономик Третьего мира, с ними он практически не соприкасался.

В середине 1970-х гг., на фоне страхов перед монетарной нестабильностью, способной спровоцировать новую Великую депрессию, такой подход начал уступать место более системному и ответственному. Роль МВФ в руководстве шатким новым режимом плавающих ставок была закреплена в соглашении, на котором настояли США и Франция: в соответствии с ним МВФ получал полномочия на «осуществление пристального надзора» за политикой валютного курса в странах-участницах. Конгресс США выразил недовольство тем, что МВФ сможет надзирать и над американской политикой, однако согласился на эту меру после того, как представитель Казначейства напомнил о возможном возвращении к 1930-м с их девизом «попроси у соседа» в случае, если финансовые вопросы будут решаться рынком. Сам Саймон, несмотря на свои убеждения, не мог отрицать необходимости институционного вмешательства. На своей первой встрече в Рамбуйе в 1975 г. Большая семерка одобрила эти изменения, подчеркнув тем самым важность нового органа и международной монетарной политики для восстановления единства на Западе[430].

«Пристальный надзор» люди воспринимали по-разному – даже в самом МВФ. Кризис фунта стерлингов в 1976 г. прояснил, что это определение означало для Саймона, прояснил в том числе и для британцев, которые внезапно оказались вынуждены вести переговоры и с Казначейством США, и с командой МВФ, прилетевшей в Лондон. Если странам-заемщикам нельзя было доверить самостоятельно внедрить необходимые внутренние меры, МВФ говорил им, что надо предпринять. Их главным приоритетом становилась борьба с инфляцией, а не экономический рост, они должны были ограничить дефицит бюджета в публичном секторе, правительству следовало согласиться на более высокий уровень безработицы и принять меры по повышению налоговых ставок и регулированию валютного курса[431]. Так начался длительный период, когда МВФ выступал в роли санитара в фискальной сфере, выдавая кредиты только с тем условием, что заемщик сократит социальные расходы, установит фискальные, а затем и монетарные рамки и возьмет на себя обязательство не вводить новые тарифы или меры по контролю над капиталом. МВФ превратился не только в финансирующий орган, но и, на глобальном уровне, в инициатора важных реформ во внутренней политике. Единожды познав вкус кредитной «обусловленности», он больше не собирался от нее отказываться. В 1970-х гг. только 26 % займов МВФ сопровождались значительной обусловленностью; к концу 1980-х гг. эта цифра возросла до 66 %. «Даже Бог дал Моисею всего десять заповедей!» – воскликнул однажды ветеран МВФ, экономист Джек Полак, шокированный таким увеличением количества условий. Осуществляя все более радикальные вмешательства на постоянно расширяющейся географической арене, МВФ превратился во влиятельного спонсора глобальной финансовой дерегуляции[432].

Деньги, которые он использовал, являлись в основном частными капиталами, привлеченными в США высокими процентными ставками и затем перераспределенные по всему миру инвесторами и банками с Уолл-стрит. Несмотря на рост инфляции и хронический дефицит в самой Америке, МВФ не вмешивался в ее дела. Вместо него Федеральный резервный банк занимался разработкой мер для восстановления доверия к доллару иностранных инвесторов. Пол Волкер, которого президент Картер назначил председателем правления Федеральной резервной системы, встревоженный влиянием инфляции и хорошо помнивший о британском опыте, поднял процентные ставки до 20 %. Несмотря на рост дефицита бюджета, особенно при Рейгане, инфляция в США к началу 1980-х упала с 13 % до 3,2 %. Частные, а также общественные долги взлетели вверх, были изобретены новые финансовые инструменты, и американские компании и частные лица стали пользоваться новыми инструментами займов: частные долги поднялись с осторожных 65 % доступного дохода в 1981 г. до 135 % в 2008 г. Финансовый сектор оказался еще более неудержимым: по отношению к валовому национальному продукту задолженность возросла с 22 % в 1981 г. до 117 % в 2008 г.[433]

Растущая открытость глобальных финансовых рынков, усилившаяся благодаря давлению со стороны МВФ и ОЭСР на страны с целью ослабления контроля над капиталом, связала банки по всему миру сетью взаимной зависимости. Стоимость иностранных займов в процентах от ВНП для большого количества стран возросла с 36 % в 1980 г. до 71 % в 1995 г. и превысила 100 % в новом тысячелетии[434]. Стоимость валюты, продаваемой и покупаемой на международных рынках, значительно превосходила обменные резервы всех правительств. Более того, статус кредиторов со временем изменился таким образом, что управлять кризисами стало еще сложнее: правительства, основные кредиторы в 1950–1960-х гг., уступили место банкам, участвующим в синдицированных займах в конце 1970-х, а к 1990-м – покупателям обеспечения по иностранным долгам. К 1980 г. США отказались от попыток регулирования европейского долларового рынка, уступив сопротивлению конкурирующих финансовых центров и открыв тем самым путь новой волне финансовой дерегуляции[435].

Неудивительным и тревожным сигналом стало поэтому быстрое возрастание зарубежной задолженности, спровоцировавшее учащение валютных кризисов, которые становились все более масштабными и трудноразрешимыми. С 1945 по 1971 г. по всему миру произошло не более 38 банковских или валютных кризисов, а с 1973 по 1997 г. – целых 139. Ранее в развивающихся странах банковских кризисов не случалось вообще, а валютных было всего 16; после 1973 г. там произошло 17 банковских кризисов, 57 кризисов валюты и 21 кризис и валюты, и банков. Как отмечал обозреватель «Файнэншнл Таймс» Мартин Вольф, «эра финансовой либерализации стала… эрой кризисов»[436].

На смену одной нестабильности – плавающим валютным ставкам в развитом мире в 1970-х гг. – в 1980–1990-х гг. пришла другая: государственные долги Третьего мира. Именно в условиях этих международных долговых кризисов МВФ стал лидирующим финансовым агентством. Президент Рейган не был его сторонником, когда вступал на пост, а многие из его главных помощников являлись мощными оппонентами фонда – как и любых других международных организаций. Однако, наблюдая за участившимися долговыми кризисами и осознавая, какой ущерб могут нанести американской банковской системе, они изменили свои позиции. В 1982 г. долговой кризис в Мексике, охарактеризованный позднее представителем Федерального резервного банка как «угроза финансового хаоса в глобальных масштабах, невиданного со времен Депрессии», побудил председателя Федеральной резервной системы Пола Волкера предложить МВФ взять на себя роль «судьи по банкротствам на международной арене». Это было сделано не столько ради того, чтобы защитить Мехико, сколько с целью предупреждения грандиозного банковского коллапса, способного застопорить все мировые финансовые механизмы[437]. Казначейство США спряталось за спиной Федерального резервного банка, а он, в свою очередь, за МВФ, ставшим, таким образом, политическим щитом для американских властей, которые в действительности и диктовали условия обеим сторонам, задействованным в кризисе, – и должникам, и кредиторам. Устойчивая позиция невмешательства заставляла кредиторов лучше оценивать риски, а не рассчитывать на помощь международных институтов, в частности МВФ. Конгресс долго и настойчиво критиковал такую политику. Однако результатов ему добиться не удалось, и с начала 1980-х гг. интересы Уолл-стрит стали приравниваться к национальным интересам в головах сотрудников президентской администрации. Более 60 % всех выставляемых на торги долговых обязательств к 1994 г. были на бумаге обеспечены бондами Казначейства США, то есть играли важную роль в поддержании ликвидности всей системы[438]. Решающая роль МВФ в этом механизме была очевидна. Другие организации также вносили свой вклад, в особенности главная ассоциация банкиров – Банк международных расчетов. В развитых странах принимались законы о либерализации капитала, составленные по большей части в ОЭСР и Европейском сообществе. МВФ же являлся инструментом для их глобализации. Более того, как международная организация МВФ имел больше влияния на южноамериканские или восточноазиатские правительства и мог заставить их пойти на непопулярные внутренние меры, что никогда не удалось бы Казначейству США. Один республиканский сенатор в 1984 г. заметил: «Если бы Соединенные Штаты попытались потребовать изменения внутренней политики в государствах-заемщиках, нас сочли бы мерзкими американцами. Однако когда это делает международное сообщество, то, по моему мнению, можно добиться вполне реальных реформ, а именно в них и нуждается большинство таких стран»[439].

Однако МВФ мог действовать как буфер и проводник американского влияния только до тех пор, пока пользовался доверием и авторитетом. Верность основополагающим принципам и уважение к голосам членов правления, представлявших другие страны, кроме Америки, в этом смысле имели критическое значение. Однако экстраординарное расширение спектра его деятельности – от наблюдения до все более и более агрессивного выдвижения требований и условий – ставило доверие к МВФ под вопрос. МВФ постоянно призывал к либерализации контроля за капиталом, однако в его уставных документах эти требования ничем не подкреплялись. Данный факт не тревожил Казначейство США – оно и так раз за разом подталкивало МВФ к действиям, которые тот без него предпочел бы не совершать, – но сильно беспокоил европейских членов Совета, стремившихся к «управляемой глобализации» на основе определенных правил. В начале 1990-х гг. была предпринята попытка утвердить поправку, обеспечивающую законный статус требований МВФ к его кредиторам. По сопротивлению, с которым она была встречена, можно судить об озабоченности растущей силой и влиянием МВФ в мире. Противостояние поправке объединило между собой правительства стран Третьего мира и банки с Уолл-стрит, равно обеспокоенные расширением его полномочий. Еще более красноречивой оказалась критика бывшего директора по исследованиям МВФ Джека Полака, которому к тому времени перевалило за 80. Полак, голландский экономист, воочию наблюдал за эволюцией мер, которые предпринимались для стабилизации открытой интернациональной экономики с 1930-х гг. Он начинал с работы в Лиге Наций еще до Второй мировой, служил в отделе экономики, переехавшем в 1940 г. в Принстон, участвовал в работе Бреттон-Вудс и ЮНРРА, так что обладал тем самым историческим взглядом, которого не хватало большинству сотрудников фонда. Обеспокоенный направлением, в котором развивался фонд, он опасался, что получение им законных полномочий настаивать на либерализации капиталов приведет к еще более масштабным требованиям, из-за чего авторитет фонда в развивающихся странах будет еще сильнее подорван. К 1998 г. оппозиция добилась того, что попыток утвердить вышеупомянутую поправку больше не предпринималось[440].

Авторитет МВФ, основывавшийся на его экспертном подходе, также оказался под сомнением в результате расширившегося поля деятельности фонда. Американское влияние выражалось не только в контроле над его институтами, но еще сильнее в его способности пропагандировать определенные идеи. В сфере экономики это было особенно заметно. Теория модернизации была проникнута экономикой, но опиралась также на эклектичные заимствования из других дисциплин: в конечном итоге, ее базовый подход являлся историческим. Однако большинство экономистов МВФ не интересовались историей, равно как и другими общественными науками. В основном это были мужчины, экономисты, получившие образование у других мужчин-экономистов в американских и английских университетах. Они основывали свои рекомендации на «домашних» разработках, выраженных на языке высокоформализованных математических моделей, так высоко ценящихся в этой профессии. Представители, пожалуй, самой успешной дисциплины в послевоенных университетах Америки, они пребывали в полном или почти полном неведении относительно всего, что касалось культуры, языка или общественного устройства стран, которым эти рекомендации предназначались, поскольку были воспитаны – как многие экономисты до сих пор – в убеждении, что неведение относительно разных «экзогенных переменных» вполне приемлемо. Суть их подхода отражал так называемый Вашингтонский консенсус. Это название предложил в 1989 г. экономист Джон Уильямсон, подразумевая под ним определенный набор предписаний: избегание больших фискальных дефицитов, урезание правительственных субсидий, либерализацию торгового и инвестиционного режима, приватизацию национализированных предприятий и дерегуляцию. Его защитники не предлагали других альтернатив: выбор, по словам представителя Центрального банка Бразилии, в 1990-х гг. делался между «неолиберализмом и неоидиотизмом». По иронии судьбы их психологическое отношение к миру было почти идентично отношению теоретиков модернизации 1960-х гг.: точно так же убежденные в преобразующей силе своих идей, они с легкостью развенчивали большую часть достижений предыдущего поколения[441].

Последствием стала невиданная доселе трансформация статусов собственности по всему миру. С угрожающей скоростью вода, электричество, уголь, поезда и автобусы, до этого являвшиеся национализированным имуществом, уходили с молотка: в развитом мире поставки пресной воды целым народам передавались в руки частных компаний. Профсоюзы по всему миру утратили былую силу, препятствия для инвестирования и репатриации капиталов устранялись. Что касается глобального валового продукта, доля государственных предприятий, составлявшая в 1979 г. более 10 %, в 2004 г. упала ниже 6 % – в Великобритании, например, она снизилась с 12 % до 2 %, – при этом доходы от приватизации по всему миру составили более 1,25 триллиона долларов[442]. Экономические последствия были спорными – до сих пор не достигнут консенсус касательно того, действительно ли в результате поднялась производительность, – зато рост доходов у тех, кто управлял этими процессами, и расслоение в обществе по материальному признаку были очевидны. Около двух тысяч государственных предприятий было распущено всего за семь лет в одной только Южной Америке – многие из них перешли в руки иностранных корпораций или сделали состояния новому классу супермиллиардеров, таких как мексиканец Карлос Слим. В 1987 г. в Мексике был всего один миллиардер; к 1995 г., в результате приватизации тысячи государственных предприятий, их стало 24. Доходы населения тем временем неуклонно снижались. Это стало, как писал историк Грег Грандин, настоящим «третьим завоеванием Латинской Америки»[443].

В Советском блоке доступ к западному капиталу и рост задолженности привели к падению коммунистического режима, а затем к массированной экономической реструктуризации. Лучшие экономисты Гарварда, заслужившие авторитет на приватизациях в Южной Америке, были приглашены президентом России Борисом Ельциным для того, чтобы составить рекомендации по экономическим реформам. Результаты оказались, мягко говоря, спорными: если приватизация земель отчасти помогла повысить уровень жизни сельских жителей, продажа промышленных предприятий и минеральных ресурсов, до этого принадлежавших государству, способствовала возникновению нового класса заоблачно богатых «олигархов». Экономическое расслоение в обществе спровоцировало ностальгию по Советскому Союзу, что способствовало приходу к власти Владимира Путина[444].

Кризис широко освещался с самого начала. В сентябре 1982 г. мексиканский президент Хосе Лопес Портильо публично разоблачил «финансовую чуму… вызывающую все больший хаос по всему миру» и «шаманов» (в МВФ) с их «слепым гегемониакальным эгоизмом». В 1990-х гг., по мере распространения структурных реформ, критицизм подобного рода усилился[445]. На удивление сложно оказалось обнаружить однозначно позитивные результаты вмешательств фонда. Некоторые критики утверждали, что все дело в политике и что при лучшей экономике, в сочетании с большим взаимодействием с заемщиками и компетентными неправительственными организациями, займы станут более гуманными и эффективными. Если общественные институты, ценности и культура действительно имеют значение, не следует ли включить в условия для предоставления займов также модификацию социальной политики, институционального управления и даже культурных практик? В самом МВФ адаптация шла медленно. Его персоналу трудно было признать, что кризисы не всегда случались по вине заемщиков, а скорее были связаны с принципами функционирования рынков. Иррациональность рынка не являлась привычной темой для размышления у функционеров МВФ; они предпочитали рассматривать ее как саморегулируемую активность. Большинство из них было недостаточно интеллектуально, чтобы предположить, что их собственная политика только усложняет ситуацию, будь то через ослабление регулирования на глобальных финансовых рынках или через раскручивание спиралей дефляции с помощью суровых мер экономии.

Настоящей проверкой авторитета МВФ стало его участие в восточноазиатском кризисе 1997 г. Кризис стремительно распространился из Таиланда в Индонезию, Южную Корею, на Филиппины и в Малайзию, приведя к свержению правительства Сухарто и падению южнокорейского ВНП на небывалые 33 % в 1998 г. Страны получили свою долю от реформирования, произошедшего в результате, в то время как частные банки потеряли приблизительно 60 миллиардов долларов. Используя там те же меры, которые до этого применялись к гораздо более слабым экономикам Южной Африки и Южной Америки, МВФ лишился части своего влияния. Удивительно, но те самые люди, которые поддерживали его создание двадцатью годами ранее, теперь публично выступили против него. В феврале 1998 г. Джордж Шульц, Уильям Саймон и Уолтер Ристон вместе написали для «Уолл-стрит Джорнэл» статью под названием «Кому нужен МВФ?». Вступая в спор с управляющим хедж-фонда Джорджем Соросом, утверждавшим, что частный сектор не является эффективным средством для интернационального распределения кредитов, три выдающихся американца пошли в своем либерализме гораздо дальше, чем ранее. Они утверждали, что не было никаких проблем с рынками или распределением информации. Реальной проблемой стала моральная угроза. Финансиализация зашла дальше, чем они могли предположить; МВФ же не только ничего не делал для того, чтобы установить над ней контроль: сама возможность получения займа от МВФ нарушала оценку рисков как со стороны заемщика, так и со стороны кредитора. «МВФ неэффективен, он устарел и стал не нужен. Мы не нуждаемся в другом МВФ, как говорит мистер Сорос. После завершения азиатского кризиса надо распустить тот, который уже есть», – заключали они[446].

Их требование поднимало фундаментальный вопрос: насколько в нынешнее время американские политики нуждаются в международных институтах? В конце концов, многие из самых влиятельных институтов, оперирующих в глобальной финансовой системе, гораздо менее формализованы и уж точно не интернациональны. Оценка кредитных рисков, например, в основном передана – с благословения служб безопасности США и Валютной комиссии и с молчаливого согласия всех остальных – в руки двух крупнейших частных американских рейтинговых агентств, Moody и Standard & Poor, начинавших в XIX в. с оценки железнодорожных путей. Еще в 1980 г. они оценили не более 11 государств; тем не менее в следующие два десятилетия их число перевалило за 100, что принесло агентствам громадную прибыль, наложив одновременно отпечаток и на применяемые ими техники. В сфере оценки международных рисков они были новичками, однако вся глобальная финансовая система базировалась на предположении о том, что они знают, что делают. Редкие критические статьи указывали на проблемы, которые провоцировала смесь догадок, статистики и идеологических преференций, составлявших их методологию, а также на тенденцию международных рейтинговых агентств следовать за рынком, а не вести его за собой. Еще меньше писалось о потенциальных конфликтах интересов, к которым мог привести тот факт, что агентства зарабатывали, взимая плату с эмитентов облигаций. На короткий момент они оказались в центре внимания во время восточноазиатского кризиса в конце 1990-х гг., но затем снова ушли в тень[447].

Конечно, за 20 лет, прошедших с тех пор, как Саймон и Шульц управляли Казначейством, многое изменилось, в частности произошло смещение от межправительственных займов к попыткам отслеживать движения капиталов в частном секторе. Однако фундаментальный аргумент за МВФ, который удержал его на плаву даже при самом враждебно настроенном Конгрессе в истории, остался неизменным. Именно из-за своего межправительственного характера он позволял США оказывать влияние там, где иначе это было невозможно; в то же время он облегчал политикам государств-заемщиков проведение непопулярных внутренних реформ. Отдача для Вашингтона была огромна. Если для остального мира финансиализация означала дисциплину рынка и риск попасть под наблюдение, США она обеспечивала неограниченный приток капиталов и избыток кредитов. Стабилизировать эту систему при помощи МВФ – вот и все, что требовалось от Америки. МВФ являлся, по словам восхищенного журналиста «Таймс» за 1999 г., «пожарной командой», в которую входил Комитет по спасению мира, состоящий из трех мушкетеров: секретаря Казначейства США Роберта Рубина, председателя Федеральной резервной системы Алана Гринспена и заместителя Рубина в Казначействе Ларри Саммера. Новые правила игры, диктуемые самыми влиятельными в мире государствами, мощная межправительственная организация, располагающая полномочиями для их проведения в жизнь, – вот на какие непоколебимые основы опиралась глобальная финансовая либерализация. Конгресс упрямился, но его просто игнорировали. Реальная проблема заключалась в другом: в гневе и недовольстве, которые организация провоцировала у «клиентов» – правительств по всему миру – своими требованиями масштабных внутренних реформ. В результате к началу 2000-х гг. среднеразвитые экономики делали все возможное, чтобы избежать повторных обращений к МВФ в будущем. По мере усиления этот фактор вызывал кризис внутри самой организации[448].

Организация мировой торговли

Осенью 1981 г. президент Рейган прибыл в Канкун, где его встречал тот же Хосе Лопес Портильо, который в следующем году в гневе покинул свой пост. Официальный фотограф запечатлел нового американского президента в рубашке с короткими рукавами в окружении других государственных деятелей на фоне голубых волн Карибского моря. Рядом с ним сидит министр иностранных дел Берега Слоновой Кости, сзади – президент Югославии. Миттеран, Вальдхайм и Индира Ганди тоже находятся там, вместе с Чжао Цзыянем из Китая и кронпринцем Фахдом из Саудовской Аравии. Из всех участников только миссис Тэтчер одобрила бы замысел Рейгана, поскольку даже до того, как финансовая революция начала набирать обороты, было ясно, что она повлечет за собой радикальные изменения в отношениях Севера с Югом.

Комиссия Брандта предложила созвать это совещание в надежде вдохнуть новую жизнь в процесс развития. К началу 1980-х гг. призывы G-77 к Новому международному экономическому порядку утихли; бывший германский канцлер Вилли Брандт был убежден, что масштабный трансфер ресурсов с обеспеченного Севера на обездоленный Юг необходим, а осуществлять его надо через международные организации, чтобы действительно обеспечить нужды южан. Отвергая его позицию как попытку глобализации ценностей европейской социал-демократии, Рейган высказывался в ином ключе. Отмечая, что в США «наше правительство излишне расходовало средства, излишне завышало налоги и излишне налегало на регулирование», он ясно дал понять, что международные организации также не являются решением проблемы и что он не собирается учреждать «какую-то новую гигантскую международную бюрократическую машину». Он не критиковал ООН, однако одобрительно отозвался только об одном международном институте, Всемирном банке, в частности об МВФ. В первую очередь он связывал развитие с экономической свободой, частными инвестициями и либерализацией мировой торговли. В период, когда доля торговли в американском ВНП за десятилетие выросла в два раза (в 1970 г. общий объем импорта и экспорта насчитывал менее 11 % ВНП, то есть был ниже, чем в 1929 г.; к 1980 г. этот показатель превысил 20 %), это означало новое определение развития как такового и возвращение торговли на ведущие позиции в деле американского интернационализма. Доля иностранной помощи относительно ВНП Соединенных Штатов, неуклонно снижавшаяся со времен Кеннеди, упала до рекордных показателей. Вместо этого по мере роста торговли рос и национальный дефицит: доллары обращались преимущественно за рубежом из-за ухудшающегося торгового баланса[449].

Своей речью Рейган окончательно похоронил Новый международный экономический порядок, а вместе с ним и все надежды нового мощного агентства ООН на глобальное перераспределение ресурсов. Буш-старший и Клинтон продолжили начатое Рейганом. При Клинтоне либерализация торговли стала девизом американской внешней политики и добилась большого успеха в 1995 г. с созданием новой Всемирной торговой организации. По сути, американские политики добились того, к чему стремились их предшественники почти полвека назад, когда оппозиция со стороны развивающихся стран вместе с недостатком реальной поддержки от оправляющихся после войны экономик Европы обрекли первую Международную торговую организацию на провал еще до того, как ее разгромил Конгресс. Генеральное соглашение по тарифам и торговле оказалось весьма жизнеспособным. Теперь обозреватели восторгались его превращением в ВТО, рассматривая эту трансформацию как еще один признак развития капитализма: Берлинская стена пала, коммунизм был побежден, а новое глобальное соглашение обеспечивало свободу торговли.

Но какой ценой? Не было ли определенного символизма в том факте, что штаб-квартира новой организации расположилась на берегу Женевского озера, в роскошной неофлорентинской вилле, где некогда размещалась Международная организация труда? Картины 1920-х гг. до сих пор украшали стены: «Величие труда», «Вспахивание почвы» и «Труд ради изобилия» напоминали о совершенно других приоритетах минувшей эры. В период между двумя войнами капиталисты беспокоились о деньгах и торговле, но им приходилось беспокоиться также и о рабочих и их настроениях. К 1995 г. Советский Союз развалился, и судьба трудящихся по всему миру власть предержащих больше не заботила.

Подобно Генеральному соглашению по тарифам и торговле и в отличие от нового агентства ООН, на которое рассчитывал Брандт, ВТО являлась, по сути, клубом развитых стран. Клуб был секретным – большинство решений принималось в полном сигарного дыма Зеленом зале, а журналистам, общественности и даже многим членам ВТО вход туда был закрыт. ВТО говорила на языке глобализации, но это была глобализация, исходившая с Севера и остававшаяся под его контролем; тем не менее такая модель оказалась достаточно привлекательной для России и Китая, которые также претендовали на вступление, соглашаясь на либерализацию собственной экономики в обмен на гарантированный доступ к западным рынкам. Она стала международной организацией нового типа – ВТО занималась регулированием и не располагала собственным большим штатом, осуществляя преимущественно принятие соглашений и их проведение в жизнь. Как и ОЭСР, она считала своей главной задачей установление новых норм торговли, и рост влияния международного коммерческого арбитража – а вместе с ним и роли частных юристов в торговой сфере – стал одним из ее достижений. Поскольку новая организация возникла в период глобального роста, ее сторонники пребывали в эйфории. «Рокки» Руджеро, итальянский бизнесмен, ставший ее третьим главой, предсказывал исчезновение нищеты во всем мире в течение нескольких лет в случае продолжения либерализации торговли. «Мы больше не создаем правила взаимодействия между отдельными национальными экономиками, – заявил он в 1996 г., выступая перед делегатами ЮНКТАД, – мы пишем конституцию единой глобальной экономики». Че и Пребиш наверняка пришли бы в ужас от этих слов[450].

Это звучало как исполнение желания Волкера, которое он озвучил два десятилетия назад, – не только увидеть дезинтеграцию мировой экономики, но и встать во главе ее реинтеграции. Действительно, в какой-то момент возникновение ВТО воспринималось как институционное воплощение эры глобализации, которое стерло память о провале ее предшественницы полвека назад. Для ее многочисленных критиков, с другой стороны, создание ВТО означало возникновение третьего участника «Несвятой Троицы» всемирных экономических институтов, к которой также относили Всемирный банк и МВФ. Поскольку в тот период растущее влияние МВФ вызывало все большую озабоченность, ВТО стала еще одной мишенью для набирающего силу движения против глобализации. Не в ее пользу говорило и то, что совсем скоро организация погрязла в тяжбах за пост генерального директора. Ситуация обострилась, когда развивающиеся страны возмутились целым набором предложений, которые слишком очевидно продвигали интересы Америки и Европы: призрак ЮНКТАД внезапно показал признаки жизни.

Основным негативным фактором в ее деятельности был возврат к односторонности после 2001 г., при Джордже У. Буше. Администрация Буша использовала ВТО для того, чтобы обойти другие многосторонние институты, которые не одобряла и с которыми боролась путем заключения двусторонних и региональных договоров, – тот самый долгосрочный процесс, который ГАТТ и ВТО должны были облегчить в первую очередь. «Никто не хочет инвестировать политический капитал во всемирные институты», – заявлял журналист «Вашингтон пост» в статье под названием «Почему глобализация остановилась». В июле 2006 г. новый директор ВТО Паскаль Лами объявил об официальной приостановке переговоров по торговле[451].

Глобализация: за и против

Всего шестью годами ранее президент Клинтон в своем послании к Конгрессу высказался в чрезмерно эйфорическом даже для данного жанра тоне: «Нам посчастливилось жить в этот момент в истории, – заявил он в январе 2000 г. – Никогда до этого наша нация не жила в условиях такого процветания и социального прогресса, со столь немногочисленными кризисными явлениями и столь редкими внешними угрозами». Отчасти это стало результатом тяжелого труда и осторожной внутренней политики. Однако такое достижение отражало устремленность американцев к реалии, которую Клинтон назвал «центральной для нашего времени», – глобализации[452]. Она являлась, по его словам, «революцией, сметающей все барьеры и строящей новые связи между нациями и отдельными людьми, между экономиками и культурами». Тот факт, что сам термин «глобализация», ставший практически культовым, был практически неизвестен еще 20 лет назад, наглядно иллюстрировал триумф американского Нового международного экономического порядка. В 1983 г. профессор Гарвардской школы бизнеса Тед Левитт опубликовал знаменитую статью «Глобализация рынков», в которой утверждал, что мир превратился в единый рынок, с общим набором желаний и стремлений. Цены на перевозки падали благодаря контейнеризации, электронная революция преображала банковскую и производственную сферы, а торговля валютой становилась прибыльным бизнесом. Термин быстро начал распространяться, и вот уже крупные компании бросились доказывать свой глобальный охват. Бритиш Эйрвейз в рекламе называли себя «самой любимой в мире авиакомпанией», а компания Карлсберг утверждала, что пиво этой марки «пожалуй, лучшее в мире». К концу века глобализация была у всех на устах[453].

Для ее сторонников она являлась не просто описанием нового мирового порядка, но одновременно и прогнозом, и предписанием ему. Базируясь на старых представлениях о вселенской гармонии, достигаемой через свободную торговлю, – представлениях, восходящих к XIX в., – новые идеологи глобализации основывали свои радужные прогнозы на коллапсе кейнсианства и подъеме современных технологий. Они предпочитали не вспоминать о ключевых решениях, принятых государствами, на которых базировалась вся концепция, и превозносили саморегулируемое функционирование рынков. Оно было одновременно неизбежным и правильным с точки зрения этих экономистов, для которых кейнсианский консенсус, господствовавший с 1950 по 1970 г., был свержен теорией рационального выбора и верой («гипотезой», как назвал ее один из них) в эффективность рынков[454]. Как и большинство наиболее влиятельных идеологий, эта гордилась тем, что якобы идеологии лишена: она лишь признавала неоспоримые законы – законы спроса и предложения. И хотя некоторые представители профессии и бизнес-школ уже начинали ставить под вопрос собственные базовые теоретические предположения, в экономике царил оптимизм. Индекс Доу-Джонса рос, несмотря на периодические кратковременные падения. Постоянный рост сложности и охвата финансовых транзакций (номинальная стоимость деривативов возросла с уже астрономических 866 миллиардов долларов в 1987 г. до 454 триллионов в 2007 г.), казалось, приводил к еще большему приросту стоимости. В 1996 г. преемник Пола Волкера в Федеральном резервном банке Алан Гринспейн на какой-то момент задался вопросом, не пострадает ли рынок акций от такого «иррационального изобилия». Однако индексы продолжали расти, и он перестал тревожиться, тем более что восточноазиатский кризис остался позади[455].

Не все разделяли такое воодушевление – в особенности это касалось тех, чей интернационализм был более традиционным и менее привязанным к банковской сфере. В последней статье, написанной перед смертью, бывший чиновник ООН Эрскин Чайлдерс яростно нападал на глобалистов за их самодовольство. ООН, писал он, угрожала «самая серьезная опасность исчезновения за всю ее историю», Совет Безопасности превратился в «маленький клуб голых королей – не только без одежды, но и без должной компетенции». Поскольку лидеры Севера, объединившиеся в Большую семерку, утверждали, что следят за «глобальной экономикой» (кавычки Чайлдерса), то и в ООН, по их мнению, больше не было необходимости. Привлекательное слово «глобализация», продолжал он, использовалось в поддержку этой идеи, словно весь мир получал от нее сплошные выгоды, как будто она была альтернативной «системой, работающей по всему миру и ради народов всего мира», когда на самом деле она просто помогала ногой открывать двери в экономику других стран, чтобы «люди со средствами» могли извлекать из нее прибыль[456].

Отличным примером подобного рода мышления, столь сильно раздражавшего Чайлдерса, были статьи обозревателя «Нью-Йорк Таймс» Томаса Фридмена, который на пике популярности глобализации издал свой бестселлер под названием «Лексус и оливковое дерево». По утверждению Фридмена, глобализация пришла на смену холодной войне, что означало двукратную победу Америки. Она не являлась проходящей модой, писал автор, а была новой долгосрочной реальностью международной жизни. В своих рассуждениях, восходящих к Сен-Симону, Фридмен утверждал, что технология преобразует общество. Подобно многим другим экономическим советникам и банкирам, он представлял единство с силами рынка как эволюционную предусмотрительность. Современность вынуждала человечество надеть, как он выражался, «золотую смирительную рубашку» – согласиться с набором мер, явственно напоминавших Вашингтонский консенсус. «Всемирная смирительная рубашка – это, конечно, не смокинг, сшитый на заказ, – писал журналист. – Она не всегда красивая, мягкая или удобная. Но это единственная модель, имеющаяся в продаже в наш исторический сезон». Америка для Фридмена символизировала конец истории – как когда-то для Гегеля[457].

Тем не менее в то же самое время, когда он писал эти строки, банковские кредиты развивающемуся миру, текшие широким потоком в 1990-х гг., внезапно истощились. Потом случились 11 сентября и избрание президентом Джорджа У. Буша. Аль-Каида стерла глянец с рассуждений о жилье для всех и о магии предпринимательства. Возникло новое движение – против глобализации, и мир словно вступил в еще более темную эру, в которой бесконечные войны между непримиримыми культурами пришли на смену радужным прогнозам о всеобщем единении[458]. Человек, впервые использовавший словосочетание «Вашингтонский консенсус», признал не только тот факт, что теперь сам термин превратился в «провальный бренд», но и то, что его основные положения привели к разочаровывающим результатам[459]. Возник раскол между более традиционными сторонниками свободной торговли, уделявшими основное внимание циркуляции товаров и труда, а также по-прежнему делавшими различие между продуктивными и спекулятивными потоками капитала, и теми, кто управлял данными потоками, стремясь к их полному освобождению. Экономист Джагдиш Бхагвати в своей книге 2004 г. «В защиту глобализации» поднимал вопрос об «угрозах наивного финансового капитализма». Когда журналист «Файнэншнл Таймс» Мартин Вольф опубликовал в том же году статью «Почему работает глобализация», в ней также прослеживался обеспокоенный тон. Не зашла ли глобализация капиталов слишком далеко, спрашивал он. Рейган и его последователи хотели сделать мир безопасным для инвесторов; однако легкие деньги и громадные компенсации заставляли финансовых менеджеров – да и корпоративную Америку в целом – стремиться к еще большим прибылям в самые короткие сроки. Вся система становилась ликвидной, нацеленной на немедленную прибыль для небольшого числа денежных мешков, в то время как настоящей функции капитала – созданию новых источников роста и рабочих мест – внимания уделялось все меньше[460].

Назад к развитию?

Тем временем росла трещина между МВФ и Всемирным банком. Банк, значительно расширивший свое применение в сфере развития до 1981 г., при Рейгане был вынужден занять оборонительную позицию: администрация постоянно намекала на то, что он проявляет «социалистические тенденции», а критики из правого крыла утверждали, что им «управляют как советской фабрикой». Сохранить свое положение ему удалось только через принятие Вашингтонского консенсуса, согласие с выкладками Чикагской школы экономики и поддержку программы структурных преобразований в МВФ[461]. Тем не менее к середине 1990-х, с ростом критики в адрес МВФ, в банке начали жалеть о такой подчиненности. Обеспеченный наличностью банк Казначейство США принуждало выделять гигантские суммы на выплаты долгов по решению МВФ – такие выплаты поднялись с 2 % от общего объема займов в 1996 г. до почти 40 % в 1998 г., в разгар восточноазиатского кризиса. Новый президент банка Джеймс Вольфенсон сожалел о том, что банк оказался в положении марионетки МВФ, и высказывал недовольство высокомерием, с которым Казначейство распоряжалось его средствами, вкладывая их в свои непродуманные проекты по оказанию помощи[462].

Главный экономист банка Джозеф Стиглиц публично критиковал философию фонда. Возмущаясь его секретностью и стандартизированным подходом к преодолению глобальных кризисов, Стиглиц отмечал, что банк «провалил свою главную миссию»: вместо стабилизации кризисы стали случаться все чаще и приобрели глобальный масштаб, а старая цель – полная ликвидация безработицы – была принесена в жертву идеологии; фактически, писал он, не было никаких доказательств того, что либерализация рынков капитала необходима для развития, зато имелась масса доказательств обратного. Вольфенсон считал, что банк должен выйти за рамки экономики. Он должен защищать демократию и бороться с коррупцией, ставящей препоны на пути развития. Дисциплину должно было обеспечивать «гражданское общество», а не казначейства, открытость означала успех. Так в эру третьих путей он тоже наметил третий путь – между государственным социализмом и невмешательством правых, – особенно привлекательный для главы института, который часто подвергался критике с обоих флангов политического спектра[463].

В обществе критика была гораздо более жесткой; противники глобализации и либерализации торговли и капиталов обвиняли ее в секретной, высокомерной манере принятия решений на международном уровне и призывали к возрождению политики в форме протеста, прямых действий, а в некоторых случаях и неприкрытой жестокости для борьбы с жестокостью, таившейся в самом капитализме. Энергичный Вольфенсон был, в каком-то смысле, порождением этого движения: протесты в Мадриде в 1994 г., когда банк праздновал пятидесятилетие с момента основания, превратилось из торжества в катастрофу для его предшественника. Пикеты и акции протеста у стен штаб-квартиры МВФ уже стали привычными, когда в 1999 г., в ноябре, антиглобалисты вновь оказались на первых полосах: во время ежегодного съезда ВТО демонстранты столкнулись с полицией на улицах Сиэтла. В беспорядках принимало участие более 40 тысяч митингующих – это была самая крупная акция протеста против деятельности международной организации, когда-либо происходившая в США.

Протесты, зревшие несколько месяцев, исходили преимущественно от широкой коалиции неправительственных организаций различного толка со всего мира. Среди них были местные анархистские ячейки и профсоюзы, возмущенные потогонными методами мультинациональных корпораций. Туда же относился Юбилей 2000, церковное движение, призывавшее простить долги странам Третьего мира; оно же в предыдущем году организовало в Британии масштабную демонстрацию против Большой восьмерки и добилось определенного успеха, принуждая политиков к действиям. А также там были американские и международные неправительственные организации, занимавшиеся защитой окружающей среды, прав потребителей и антикапиталистическими альтернативами. По стандартам большинства стран в большинство эпох, беспорядки в Сиэтле были мирной, почти безобидной акцией (столкновения в Генуе два года спустя оказались гораздо более жестокими). Однако это событие вывело движение антиглобалистов на передний план. Технологии давали активистам те же возможности, что и Уолл-стрит: мгновенную межконтинентальную коммуникацию, способность быстро сосредоточивать ресурсы в одной точке, а затем их перераспределять.

Подобные движения, осуществлявшие прямые действия и состоявшие из рядовых граждан, являлись выражением еще одной разновидности интернационализма: для нее было характерно глубоко подозрительное отношение к власти и государственным институтам, а также склонность возвращаться к представлениям XIX в. о вселенском братстве. Эти движения, как и предшествовавшие им, стремились к достижению определенных политических и социальных целей, поэтому не могли игнорировать вопрос о том, как превратить энергию протеста в реальное давление и воздействие. Успех Юбилея 2000, которому удалось убедить сначала премьер-министра Блэра, а затем Конгресс США взять на себя обязательство о прощении долгов Третьему миру, демонстрировал, что давление снизу может приводить к ощутимым результатам, хотя в реальности (а не на бумаге) их пришлось дожидаться еще достаточно долго. Вольфенсон понимал политическую значимость неправительственных организаций и движений активистов. Под его предводительством Всемирный банк начал задействовать в своей работе новых участников, правда, не столько в принятии решений – туда их так и не допустили, – сколько в общественной сфере, перед которой банк себя презентовал.

Подобного рода реабилитацию – хотя и по другим причинам – переживала и сама ООН. Осознавая тот факт, что движущие силы мирового капитализма усомнились в своем предназначении, а силы «гражданского общества» были готовы мобилизоваться, новый Генеральный секретарь Кофи Аннан попытался обратить вспять отчуждение, которое ООН испытывала с 1970-х гг. Сфера развития как нельзя лучше подходила для его целей. Еще до назначения Аннана, многие агентства ООН высказывались резко против структурных преобразований и против того, что в докладе ЮНИСЕФ от 1987 г. было названо преобразованиями с человеческим лицом. Критически настроенные к МВФ и убежденные в том, что рынки сами по себе не способны равномерно распределять прибыли и снижать нищету, экономисты, в частности индиец Амартайя Сен, выступали за то, чтобы сделать основным приоритетом «человеческую жизнь», а не потребности какой-то абстрактной «экономики». Нельзя было предположить, как в стандартной экономике, что все люди находятся в равном положении и могут делать собственный выбор. Развитие человека зависело от его способности действовать, его образование и доступ к достойным стандартам жизни позволяли ему делать выбор.

При своем назначении в 1997 г. Аннан привел эти аргументы, обещая положить конец бесполезности ООН, в которой она пребывала последние три десятилетия. Все воспоминания о Новом международном экономическом порядке канули в небытие; развитие – ныне выраженное в терминах борьбы с бедностью и болезнями – стало центральным пунктом его стратегии. Любой Генеральный секретарь знал, что двумя главными постами в системе ООН кроме его собственного, назначения на которые традиционно делались в соответствии с пожеланиями американцев, были посты руководителей Всемирного банка и Программы развития ООН. Одного этого факта было достаточно, чтобы восприимчивый к политической ситуации Секретариат позаботился о таком определении развития, которое оказалось бы привлекательным для Вашингтона.

На более абстрактном, но не менее важном уровне в то время происходил принципиальный семантический сдвиг – люди перестали говорить о правительстве и начали вместо этого говорить об управлении. «Эра большого правительства закончилась», – заявил президент Клинтон в своей инаугурационной речи в январе 1996 г. Однако альтернативой Клинтону, Блэру или Аннану не являлся отказ от правительства, как при Рейгане или Тэтчер: он привел к программам структурных преобразований и тоже не сработал. Миру требовалась стратегия, которая была бы, по словам представителя Всемирного банка, «одновременно удалена от провальных интервенционистских доктрин левых и государственного минимализма правых»[464].

Ответ для тех, кто искал третий путь, заключался в концепции, возникшей в 1980-х гг. в бизнес-школах по обеим сторонам Атлантики. «Корпоративное управление» изначально возникло в качестве расплывчатой концепции, существовавшей в форме двух концепций – привлекательной интеллектуальной, напоминавшей руководителям о социальной ответственности, безопасности и экологической сознательности, и второй, более суровой, в которой демократия рассматривалась как проблема, а (плохое) правительство как главный враг (хорошего) управления. Термин имел две стороны: он указывал на всеохватность, этику и ответственность, но одновременно подразумевал подозрительность по отношению к формальным политическим институтам и правительствам, характерную для эпохи Тэтчер и Рейгана[465]. Из бизнеса новая концепция распространилась на саму ООН. Меньше десятилетия спустя после появления первых книг и статей о корпоративном управлении фраза «корпоративное управление» уже была у всех на устах[466]. В 1995 г. Комиссия по мировому управлению, учрежденная шведами, опубликовала доклад «Наше глобальное соседство» и призвала переосмыслить концепцию ООН и ее отношения с другими группами и институтами. При поддержке ООН выпускался даже журнал под названием «Всемирное управление». «Мы говорим «управление», потому что не знаем, как в действительности назвать то, что сейчас происходит», – писал один из авторов того периода. Тем не менее оно означало отход от формализованных общественных институтов к нормам и ценностям, регулирующим стандартам и системам законов, а также попытку ООН привлечь новых сторонников путем внедрения социально значимых фигур в управляющий аппарат. Это была не старая ООН, состоящая из государств, которые разговаривали друг с другом; это был (по крайней мере, это подразумевал термин) просто центральный узел в гигантской глобальной сети, включающей в себя правительства, экспертов, неправительственные организации и бизнес[467].

Назначенный в 1997 г. проамерикански настроенный Аннан быстро начал распространять новую идею, обращаясь к неправительственным организациям и антиглобалистским группам, с одной стороны, и к корпоративной Америке – с другой. В следующем году он стал первым Генеральным секретарем ООН, получившим приглашение в Давос, на Всемирный экономический форум – ежегодное собрание политиков и бизнесменов, финансируемое крупными корпорациями. Там же в 1999 г. он заговорил о формировании новых отношений ООН с корпоративной сферой и о стоящей перед бизнесом необходимостью «дать глобальным рынкам человеческое лицо». Стремясь подчеркнуть важность «гуманизации» капитализма, Аннан сделал упор на тревожные настроения, спровоцированные глобализацией, и предупредил, что без должного внимания они могут разбудить призраков из прошлого – диктат, террор и этнические чистки. Крупный Саммит тысячелетия, который он созвал в Нью-Йорке в 2000 г., собрав в одном месте больше глав государств, чем когда-либо в истории, должен был еще раз напомнить об этих угрозах, а также утвердить ООН в новой роли мирового посредника: между корпорациями и международными агентствами, между соперничающими фракциями в воюющих государствах и, прежде всего, между Севером и Югом.

При содействии Марка Мэллоха Брауна, бывшего журналиста и специалиста по связям с общественностью, обладавшего широкими связями в Вашингтоне, которого из Всемирного банка перевели на пост главы Программы развития ООН в 2000 г., развитие вернуло ООН к жизни, одновременно расширив его миротворческие функции. Бюджет Программы в 1980-х гг. удвоился, а затем удвоился еще раз в 1990-х гг., достигнув высшей отметки в 2,4 миллиарда долларов перед Саммитом тысячелетия. Отношения ООН со Всемирным банком и даже с МВФ значительно улучшились[468]. Однако речь шла о развитии в полностью новом контексте, больше направленном на борьбу с бедностью и более широком, чем старый подход, подразумевавший структурные изменения: теперь развитие рассматривалось как полная реструктуризация социальных и культурных институтов, предмет антропологии и юриспруденции, а не только экономики. Все это отчасти напоминало стратегии модернизации 1960-х гг., освобожденные от наследия холодной войны и готовые шире задействовать энергию частного сектора и неправительственных организаций. В манере, напоминающей речи Кеннеди о Декаде развития, ООН публично присягнула амбициозным Целям развития тысячелетия, одной из которых стало вполовину уменьшить число жителей Земли (точнее, четверть мирового населения), живущих в день на один доллар и менее. Цели были сосредоточены прежде всего на Африке. Южная Америка и Восточная Азия демонстрировали достаточный рост, в Китае власть сама успешно боролась с бедностью. В Африке ниже Сахары, напротив, несмотря на признаки экономического оживления, проблемы углублялись: конфликт в Конго унес более 5 миллионов жизней, целые страны выкашивал СПИД, многие страдали от неквалифицированного и коррумпированного управления. Континент, таким образом, стал лабораторией для новых стратегий развития ООН.

Однако приход к власти Джорджа У. Буша воздвигнул новые политические препятствия попыткам Аннана реабилитировать ООН в глазах американской общественности, а атака террористов 11 сентября и растущий международный раскол по иракскому вопросу осложнили положение еще сильнее. Состоявшееся в Давосе в начале 2003 г. заседание Мирового экономического форума, где присутствовала вся мировая элита, прошел в мрачном настроении; борьба с бедностью приобрела на нем совершенно новое значение. Эксперты по национальной безопасности предупреждали, что глобализация пускай и улучшила жизнь миллиардов людей, но создала угрозу безопасности в форме тревожного Разрыва – огромной зоны, охваченной недовольством, которая простиралась через центр Африки на Восток до Пакистана и даже Индонезии, где быстро растущее количество молодых людей, готовых вступить на путь терроризма, представляло для сторонников глобализации проблему, о которой они раньше даже не подозревали[469]. В изменившейся международной обстановке бедность приобретала угрожающую форму. Плохо функционирующие государства, ранее представлявшие проблему лишь для их страдающего населения, теперь превращались в прямую угрозу американской национальной безопасности[470].

Безопасность и развитие были тесно связаны между собой с 1950-х гг.: развитие всегда означало большую безопасность в мире для тех, кто проводит его в жизнь; безопасность же чаще всего определялась через социальную и экономическую проблематику[471]. Беспокоясь о том, чтобы соответствовать политике США, агентства ООН разрабатывали собственные способы реагирования, превращая развитие якобы в обеспечение «человеческой безопасности» в беднейших регионах планеты. Однако через месяц после налета на башни-близнецы в США политические обозреватели больше рассуждали о том, что этот провал глобального развития может означать для безопасности США и каков будет ответ американцев. В 2002 г. в статье для «Форейн Аффэйрс» финансовый журналист Себастиан Мэллаби упрекнул США в нежелании действовать с имперских позиций. По его мнению, исторической альтернативой зарубежной помощи являлся империализм. В прошлом помощь из-за границы – наряду с глобализацией – помогала в строительстве наций, однако оставалась «упорствующая группа дисфункциональных стран». Международные агентства не могли с ними справиться, и глобализация тоже: пришло время США взять на себя имперские полномочия. И хотя основная инициатива в этом, по выражению Мэллаби, «новом имперском движении» должна была исходить из Вашингтона, журналист не считал, что Америке придется одной тащить такой груз. Он рекомендовал для ответа на новый кризис использовать международные институты, как они использовались в прошлом: чтобы сделать свои действия легитимными и разделить ответственность. Однако самой ООН в числе вышеупомянутых международных институтов не было: Мэллаби предлагал создать «новый международный орган… который будет заниматься строительством наций»[472].

Оглядываясь назад, остается только удивляться, насколько малая доля сторонников новой лидирующей роли США после 9 сентября всерьез рассчитывала на полную односторонность. Мэллаби явно не был единственным, кто пытался подать либеральный национализм в новом, более влиятельном виде. Университет Вудро Вильсона, Принстон, стал колыбелью нового проекта национальной безопасности, критически подходившего не столько к распространению Бушем американского влияния на иностранные территории, сколько возмущенного его глупостью и отказом от работы в подлинно многостороннем ключе. Как Мэллаби, разработчики проекта считали, что ООН для старта не годится. «Система интернациональных институтов, которую США и союзники построили после Второй мировой войны… сломана», – писали они и предлагали неовильсоновский «Концерт демократий», новую организацию в сфере коллективной безопасности, которой следовало поручить эту глобальную задачу. Таким образом они собирались создать «свободный мир под властью закона», который сделает планету безопасной для «американского образа жизни». Поскольку бедность, говорилось дальше, разрушает государства через сопутствующие ей бедствия – авторитарное правление, экологические катастрофы и эпидемии, – иностранная помощь должна стать частью американской стратегии в сфере национальной безопасности[473].

Такие рекомендации могли звучать уверенно и убедительно, но они игнорировали некоторые очевидные политические реалии. Развитие действительно подразумевало помощь нациям в их формировании, но во время холодной войны это обычно означало работу через аппарат постколониальных государств и основной упор на улучшение инфраструктуры. Представление о модернизации через электрификацию, городское планирование, сталелитейное производство и пересмотр методов сельского хозяйства само по себе было достаточно амбициозным – настолько, что заранее предполагало возможность провала. Однако нынешнее предложение выглядело еще более амбициозным. То, что США займутся не только строительством дамб, мостов, городов и фабрик, но и преобразованием системы ценностей у целых обществ, уже казалось маловероятным. А представить себе, что Соединенные Штаты, пускай и в коалиции, согласятся задействовать войска и нести потери в течение длительных периодов времени и в широком географическом охвате, чтобы превратить раздираемые конфликтами отсталые страны в образцовые современные рыночные демократии, было просто невозможно. Корпорация RAND послушно составила доклад, основанный на опыте успешной оккупации Америкой Германии и Японии. Правда, однако, заключалась в том, что уроки, извлеченные из этого опыта, были негативными. Обе страны на момент оккупации являлись наиболее развитыми экономиками в мире. И оккупируемые, и оккупанты в середине XX в. взаимодействовали через мощные государственные агентства, способные осуществлять планирование, руководить восстановлением и сотрудничеством в течение длительного периода времени. Могли ли идущие извне усилия по национальному строительству действительно помочь беднейшим в мире странам, где подобная инфраструктура если и существовала, то находилась в полном упадке? Ответ на этот вопрос был очевиден.

Империалистические рекомендации были также обречены на провал из-за короткой памяти их авторов. Призывая к возвращению имперских порядков в международных институтах, они отказывались признавать, что времена изменились. Эпоха мандатов Лиги, Яна Смэтса и Вудро Вильсона оказалась по другую сторону феномена, претендовавшего на роль наиболее выдающегося достижения международного правительства – глобализации национального самоопределения. Если ООН и имела авторитет в тех странах, куда, по мнению Мэллаби и других, требовалось вмешательство, то только из-за исторических ассоциаций с концом колониализма. Европейцы в глазах остального мира до сих пор оставались колонизаторами; было бы со стороны США предусмотрительно присоединяться к ним? Фактически по мере роста враждебности по отношению к американскому вмешательству в дела других стран движение за национальное строительство ослабело. После Афганистана и Ирака и без того умеренный энтузиазм Вашингтона в этой сфере полностью иссяк.

Таким образом, имперская версия связки развитие – безопасность так и не смогла проявить себя, за исключением Ирака и Афганистана, продемонстрировавших ее недостатки. Современная американская концепция национальной безопасности, отдающая предпочтение коротким наземным операциям, применению военно-воздушных сил и действиям с минимальным риском, лишена той основательности и компетенции, которые требуются, чтобы преобразовать сферу развития. Получается, что ООН по-прежнему есть что предложить. Но на сей раз она предлагает нечто новое. Возрождающийся Китай ныне проводит серию инфраструктурных проектов в Африке и Юго-Восточной Азии, предлагая свою форму «сотрудничества Юга с Югом», основанную на новой, специфической китайской модели развития, которая предлагает другим развивающимся странам возможность воспользоваться не только китайским капиталом, но и его опытом вхождения в капитализм в современную эпоху. Фонды Китая относительно невелики, но растут очень быстро – они уже конкурируют с западными займами Анголе и другим странам. К началу 2012 г. китайские займы на развитие для стран Латинской Америки превзошли средства, предоставленные Всемирным банком и Межамериканским банком развития[474].

По мере того как предложенная государством китайская модель превращается в нового глобального инвестора, предоставляющего значительные и постоянно растущие суммы, в частности странам Африки, МВФ оказывается перед очередным вызовом, угрожающим возвратом к этатистскому мышлению, которому неолиберальная революция якобы положила конец. Новая драка за Африку уже началась. Однако с точки зрения африканских клиентов Всемирного банка и других западных агентств по развитию, участие Китая – несмотря на все его ограничения и очевидную заинтересованность – может принести долгожданное облегчение. Свидетельства подтверждают, что попытки экспортировать западные идеалы господства права в сельскохозяйственные общества с древними и сложными юридическими традициями оказываются непродуктивными и могут даже привести к нестабильности и вспышкам жестокости. Поспешные и плохо продуманные масштабные социальные реформы, которые Всемирный банк пытался проводить при Вольфенсоне, оставили за собой разруху, на фоне которой минималистический с точки зрения идеологии и прагматичный подход Пекина кажется социально ответственным. С учетом того, что обваливающийся мост Кеннеди над Нигером сменился новым, китайской постройки, смещение влияния из Америки эпохи холодной войны к Китаю поствоенного периода с позиций этой беднейшей в мире страны вряд ли выглядит столь же тревожным, как с другого берега Атлантики[475].

Подъем Китая в международной экономике и последующее возникновение альтернативной модели развития разоблачило тесные отношения, ранее связывавшие США и Бреттон-Вудские институты. Сдвиг в сторону неолиберализма в 1970-х гг. был вызван американскими идеологическими предпочтениями, транслируемыми через международные институты. Ныне эти институты дезориентированы и отстранены от дел. МВФ нашел для себя новую функцию, пытаясь урегулировать кризис в еврозоне. Однако многие его бывшие партнеры из стран Третьего мира стараются иметь с ним дело как можно реже и требуют больше прислушиваться к их голосу в процессе принятия решений. Всемирный банк согласился на прозрачность своих действий, сотрудничество и умеренность – иными словами, признал, что его высокомерный подход остался позади, а его будущая роль гораздо более ограниченна. Эра дерегулированных рынков и бесконечной финансиализации подверглась проверке (сказать, что она закончилась, будет все же преждевременно) в серии финансовых кризисов, начавшихся в 2008 г. и продолжающихся по сей день. Совершенно ясно, что Новый международный экономический порядок, навязанный Западом под предводительством Вашингтона в конце 1970-х гг. как способ реагирования на запросы Юга, более не жизнеспособен. После того как Япония впала в стагнацию, а Европа и США столкнулись с серьезными рецессиями, геополитический баланс сил снова сместился в сторону Юга. Китай, Индия и Бразилия символизируют новую реальность. Возврат к ЮНКТАД или к дням солидарности стран Третьего мира сейчас не рассматривается. Однако в борьбе между приверженцами свободных рынков и сторонниками стратегической роли государства первые больше не могут рассчитывать на полную и безоговорочную победу[476].

Глава 13

Законы гуманности

Власть решать, кто является сувереном, будет обозначать новую суверенность…

Карл Шмитт (1923)[477]

Государственная суверенность, в ее самом базовом смысле, ныне определяется заново – и в немалой мере силами глобализации и международного сотрудничества. Государства сегодня воспринимаются как инструмент на службе у своего народа, а не наоборот. В то же время индивидуальная суверенность, под которой я понимаю фундаментальную свободу каждого индивида, закрепленную в Уставе ООН и последующих международных договорах, значительно расширилась благодаря обновленному представлению о правах человека. Перечитывая Устав ООН сегодня, мы сильнее, чем когда-либо ранее, осознаем, что ее цель – защищать отдельные человеческие существа, а не тех, кто их притесняет.

Кофи Аннан «Две концепции суверенности» (1999)[478]

«Бог дал тебе страну как колыбель и человечество как мать, – писал когда-то Мадзини. – Нельзя любить свое отечество, если ты не любишь свою мать». Его идея о фундаментальной совместимости национального и интернационального легла в основу идеи сообщества наций. Сначала Лига, а затем ООН должны были способствовать мироустройству, при котором демократическая политика гарантировала соблюдение прав человека внутри государства, а международные организации наблюдали за их сотрудничеством на международном уровне. Однако, конечно, демократия как таковая никогда не была критерием членства в ООН, да и сам Устав, по словам Кофи Аннана, является весьма неоднозначным документом, обязывающим государства соблюдать права и свободы человека и одновременно равенство «наций больших и малых», а также принцип мирного сосуществования стран как «добрых соседей». В 1945 г. в политике доминировал принцип государственной суверенности. Однако к концу холодной войны стало ясно, что идея о взаимной совместимости национализма и интернационализма не всегда себя оправдывала: страны – члены ООН могли терроризировать собственное население и провоцировать правовые и гуманитарные катастрофы, угрожавшие миру на планете. Новый и более обусловленный подход к суверенности, проявившийся в ходе революции в сфере прав человека в 1970-х гг., распространился теперь и в ООН, став инструментом новой цивилизующей миссии, которая, как и предыдущая, из которой она выросла, использовала преимущественно язык международного права и призывала к всеобщим моральным ценностям, чтобы утвердить собственную легитимность[479].

Пожалуй, ключевой особенностью «Нового мирового порядка», возникшего после Второй мировой войны, стало то, что он не был прикрытием для образующихся военных коалиций (война в Персидском заливе стала с этой точки зрения исключением), а знаменовал беспрецедентное расширение полномочий ООН в гуманитарной сфере. Ее официальные представители, пользующиеся дипломатической неприкосновенностью, устанавливали порядок в Косове, Южном Судане и Восточном Тиморе. Они уже не были просто миротворцами в исходном смысле, заботящимися о беженцах и поставляющими продовольствие; они могли производить аресты, отменять или оспаривать выборы. Они также участвовали в государственном устройстве: Совет Безопасности после 1989 г. направил, по меньшей мере, в 12 государств свои миссии, задачей которых была помощь в составлении новых конституций; еще 15 или более стран получили предложения о такой помощи. В ходе этого процесса пересматривались основные политические концепции ООН: суверенность больше не рассматривалась как абсолютная. Тренд, проявившийся между 1945 и 1970 гг., когда больший вес придавался суверенным правам, а не индивидуальным свободам, обращался вспять, притом этот разворот пошел гораздо дальше, чем просто надзор за соблюдением индивидуальных прав и свобод. На кону теперь находились права целых народов. После возникновения так называемой «обязанности защищать», а затем доступа к службам заново учрежденного Международного уголовного суда ООН вплотную приблизилась к реализации представлений Хаммаршельда о ней самой как международной исполнительной власти[480].

Выраженная языком самоочевидных моральных истин и старинной христианской доктрины справедливой войны, идея о приоритете прав человека над правами государства скрывала тем не менее сложные политические вопросы. Гуманитарная интервенция – иными словами, война – подтверждала обусловленность суверенности и тем самым ослабляла строгость военных законов, давая войскам ООН (и в еще большей мере силам других альянсов, в частности НАТО, действующих вне рамок ООН) большую свободу от международного права, чем когда-либо ранее. Для критиков «обязанность защищать», доктрина, разработанная в основном как реакция на конфликты в Африке, выглядела как возрождение идеи XIX в. о разных стандартах суверенности для цивилизованного и нецивилизованного мира. Призывы к морали маскировали острый политический характер как «обязанности защищать», так и Международного уголовного суда. Новый гуманитаризм стал самой амбициозной со времен Второй мировой войны попыткой вернуться к языку морали в международных отношениях, однако именно по этой причине он продемонстрировал пределы – этические, политические и практические – подобных мер.

По направлению к гуманитарным интервенциям

В декабре 1988 г., когда холодная война вступила в завершающую фазу, Генеральный секретарь ООН Хавьер Перес де Куэльяр отправился в Осло на вручение Нобелевской премии мира – он должен был получить ее от лица миротворческих миссий ООН. В период, когда он уже видел свою организацию в новой роли, было, по его словам, особенно удивительно наблюдать за вкладом ООН в мирный процесс в такой форме, какой не могли предвидеть ее организаторы. В Уставе не говорилось ни слова о миротворчестве, и эта концепция возникла только благодаря Дагу Хаммаршельду в 1956 г., во время Суэцкого кризиса. После кризиса в Конго в начале 1960-х гг. аппетит к дальнейшим миротворческим операциям у ООН утих. Однако, несмотря на это, к 1988 г. солдаты из 58 стран под флагом ООН поддерживали мир в разных точках планет. В своей нобелевской речи де Куэльяр прославлял эти достижения и новую роль ООН как мировой сдерживающей силы на службе мира, справедливости и закона:

Процесс, который мы называем миротворческим, задействует солдат как проводников мира, а не инструменты войны. Он вводит в военную сферу принцип ненасилия. Он дает достойную альтернативу конфликтам, способ ослабить напряженность, чтобы прийти к решению путем переговоров. Вооруженные силы ныне применяются не для того, чтобы разжигать войны, не для того, чтобы одна страна доминировала над другой, не в интересах какого-либо правительства или группировки, а для предотвращения конфликтов между народами… В нашей борьбе за дело мира и справедливости миротворческие операции играют жизненно важную роль. В некотором смысле они являются аналогом гражданской полиции в процессе развития мирных, законопослушных национальных государств. Миротворчество, уже доказавшее свою состоятельность в 15 операциях по всему миру, поможет нам преодолеть границу, отделяющую мир международных конфликтов и войн от мира, в котором соблюдаются международные законы, где разум торжествует над воинственностью и обеспечивает справедливость.

Фактически же при активном участии президента Буша-старшего миротворческая миссия ООН быстро привела организацию на второе место в мире по использованию вооруженных сил – после самих США. Миротворческие акции в Мозамбике, Эль-Сальвадоре и Камбодже стали новым видом правозащитной деятельности; они способствовали переходу от войны к миру, обеспечили поддержку беженцам и тем, кто был вынужденно переселен внутри страны, а также восстановили политическую стабильность. В 1970-х гг. было проведено еще три миротворческих операции, а далее ни одной вплоть до 1988 г. Однако в 1990-х гг. их количество подскочило до 38. Между 1987 и 1994 г. число миротворцев в синих касках выросло с 10 тысяч до 70 тысяч, а их бюджет вырос с 230 миллионов долларов до 3,6 миллиарда, превысив общий операционный бюджет всей ООН. Совет Безопасности подталкивал ООН к тому, чтобы признать свою эффективность в новой мировой роли[481].

В корне этой ситуации лежала проблема так называемых «недееспособных государств». Этот термин, кажущийся несвоевременным в эпоху, когда государство становилось все более популярным (их количество увеличилось в четыре раза со времен Второй мировой войны), был проблематичным с нескольких точек зрения. Он игнорировал тот факт, что, как показало разделение Польши в XVIII в., многие империи, одерживая победу над той или иной страной, просто оправдывали ее раздел якобы плохим управлением, осуществлявшимся на ее территории. Вся история Европы XX в. была историей того, как государства – Австро-Венгрия, Пруссия, СССР – распадались, а им на смену приходили другие. Однако это были не те случаи, которые сторонники данного термина имели в виду: они говорили о бывшем колониальном мире, по-прежнему терзаемом нищетой и этническими конфликтами, и, прежде всего, о путях, которыми он может вызывать международную нестабильность, провоцируя массовые потоки беженцев, голод или (после 2001 г.) давать пристанище антизападным террористическим группировкам. К 2002 г. этот термин был включен в Стратегию национальной безопасности США, и министр иностранных дел Британии Джек Строу, выступая сразу после вторжения в Ирак, упомянул атаки 11 сентября, назвав их причиной, по которой предупреждение недееспособности государств и восстановление тех, которые уже недееспособны, является стратегическим императивом нашего времени[482].

Все началось десятилетием ранее, когда Совет Безопасности расширил концепцию «угроз миру», «излишне своевольно», по мнению даже симпатизирующих комментаторов, интерпретировав Устав; теперь список угроз включал также «невоенные источники нестабильности в экономической, социальной, гуманитарной и экологической сферах»[483]. Далее произошли события в Сомали. В резолюции, которую британский дипломат Дэвид Хэнней назвал «самым невероятным документом, подписанным после холодной войны в ООН», Совет Безопасности разрешал вступление в страну вооруженных сил в декабре 1992 г. по причине «масштабов человеческой трагедии». Такая формулировка была еще в новинку, но положила начало тенденции: в следующем году Совбез разрешил интервенцию на Гаити, также по причине того, что ситуация требовала «исключительной реакции»[484].

Однако понятие гуманитарной интервенции чуть было не исчезло, еще не возникнув, поскольку фиаско в Сомали отбило у США вкус к миротворческой деятельности на весь остаток десятилетия. Коалиция под предводительством Соединенных Штатов поначалу действовала весьма успешно, однако далее удача оказалась не на их стороне, и 25 тысяч тяжело вооруженных американских военных вышли из страны так быстро, что новые силы ООН оказались укомплектованы лишь на треть. Ситуацию осложнило еще и то, что часть американских подразделений осталась в регионе и в октябре 1993 г. напала на войска сомалийского командира Мохаммеда Айдида после того, как те сбили два американских вертолета, – в результате погибло 18 солдат и сотни мирных жителей Сомали. Смерть последних не вызвала политического резонанса, а вот самый большой урон, понесенный США со времен войны во Вьетнаме, вызвал – и еще какой. Администрация Клинтона обвинила в этой потере ООН – несмотря на то, что силы нападавших находились под американским командованием, поэтому антиооновские настроения в республиканском Конгрессе в 1994 г. усилились, а приостановка финансирования со стороны США угрожала подорвать миротворческие операции до конца десятилетия. Акт о восстановлении национальной безопасности США резко ограничивал использование американских войск под командованием ООН[485].

Последовавшие далее трагедии в Югославии и Руанде, в результате которых в Югославии погибло более миллиона мирных жителей, а в Руанде более 800 тысяч, подчеркнули ограниченность влияния ООН в отсутствие американской поддержки. Генеральный секретарь Бутрос Бутрос-Гали стремился сохранять беспристрастную позицию ООН, ставшую настоящей мантрой миротворческого процесса, и избегать вовлечения в другие гражданские войны. С этой целью он передал оперативные полномочия своему специальному представителю на Балканах, японскому дипломату, не склонному к риску, сохранив за собой право отдавать приказы о военных налетах. Когда Запада достигли новости о тюремных лагерях, устроенных сербами в Боснии, и об обстрелах ими Сараево, пассивность ООН вызвала широкую критику. Геноцид в Руанде, внезапно разразившийся в апреле 1994 г., стал еще большим фиаско. Миротворческая миссия ООН только что прибыла в Кигали, чтобы способствовать переговорам о прекращении огня, однако в ее распоряжении было всего три небольших батальона, которые никак не могли препятствовать геноциду народа тутси, развязанному правительством. Беженцы хлынули через границы, сотни тысяч мирных жителей были убиты в ходе самого масштабного геноцида со времен Второй мировой войны. Контингент ООН пришлось расширить, однако было уже слишком поздно: РПФ взяла страну под контроль, положив убийствам конец[486].

Только после того как конфликт в Югославии дошел до той точки, когда начал угрожать западному престижу, политики изменили свое мнение. Летом 1995 г. примерно 15 тысяч боснийских мусульман было расстреляно боснийскими сербскими боевиками в анклаве Сребреница, где они находились под защитой нидерландского батальона ООН. После этой трагедии командующий УНПРОФОР в Боснии вместе с представителем ООН, отвечавшим за миротворческую деятельность, неким Кофи Аннаном, наконец согласились разрешить использование вооруженных сил против боснийских сербов. Бутрос-Гали, до этого препятствовавший такому решению, находился далеко; Аннан же интервенцию поддержал. Американцы, британцы и французы также высказались в ее пользу, поскольку теперь рассматривали сопротивление сербов как угрозу престижу их собственных войск. Все закончилось очень быстро. В течение нескольких месяцев силы быстрого реагирования НАТО сняли осаду с Сараево и усадили сербов за стол переговоров.

Рассерженная упорством Бутроса-Гали посол Америки в ООН Мадлен Олбрайт начала на него охоту. Впервые Генеральный секретарь, претендовавший на второй срок, не получил такой возможности. В администрации Клинтона была разработана операция «Восточный экспресс», которая должна была этому помешать. Так и не собрав достаточного количества голосов, Америка, единственная из всех членов Совета Безопасности, наложила вето на его кандидатуру. Она уже выбрала Кофи Аннана в качестве преемника Бутроса-Гали. События в Боснии подорвали репутацию последнего, зато подтвердили, что Аннан готов к применению силы и больше прислушивается к голосу Вашингтона. Под его руководством возникли более тесные взаимоотношения между США и офисом Генерального секретаря, которые далее легли в основу нового гуманитаризма[487].

Босния и Руанда показали, что иногда миротворцы ошибаются, нейтралитет означает соучастие в преступлении, а интервенция – единственный способ ему помешать. Наложив эмбарго на поставки оружия обеим сторонам конфликта, «миротворцы» ООН не дали боснийцам защищаться и пресекли все попытки одержать победу над сербами. Провал ООН в Руанде раскритиковали в своих книгах Саманта Пауэр и Дэвид Рифф в США и Майкл Игнатьефф в Британии. Воспитанные на уроках холокоста, они ощущали исторический вес момента и необходимость действовать перед лицом геноцида. Произведения польского еврейского ученого Рафаэля Лемкина, впервые использовавшего этот термин полвека назад, снова оказались в центре внимания. Молодой политик из Лейбористской партии Тони Блэр рассказывал, что после того как он посмотрел фильм Спилберга о холокосте «Список Шиндлера», у него пропало всякое желание заниматься внешней политикой. Улетая из осажденного Сараево, будущий заместитель Кофи Аннана Марк Мэллох Браун спрашивал себя, как «подкрепить традиционный гуманитаризм агрессивной политической позицией, чтобы противопоставить его конфликтам и тем самым найти решение проблемы»[488].

Что же все это означало для ООН и существующего уклада в международных делах с его упором на работу через государство? «Больше никогда» – таков был главный вывод. Однако в начале 1990-х гг. сама ООН являлась частью проблемы. Как отмечали многие обозреватели вскоре после ее основания, даже если бы она существовала в нацистскую эру, то не смогла бы вмешаться во внутренние дела Германии, так как не имела для этого законных оснований. Стремление всего растревоженного поколения избежать сползания к массовым убийствам, таким образом, шло вразрез с самой структурой ООН. Лишенная собственных вооруженных сил, оказавшаяся заложницей противоположных точек зрения у членов Совета Безопасности, плохо подготовленная к быстрому реагированию на агрессивные действия со стороны государства, ООН не оправдала ожиданий сторонников интервенционного подхода. Однако последние хорошо понимали, что ООН не была автономным действующим лицом. Бутрос-Гали ничего не предпринял в Боснии, потому что Вашингтон, Лондон и Париж не проявляли желания действовать.

Когда в Югославии разразился новый кризис – на этот раз в автономной провинции Косово – интервенционисты взялись за дело. Мадлен Олбрайт к тому времени сменила Уоррена Кристофера на посту госсекретаря при Клинтоне. Активно выступавшая за применение вооруженных сил с целью поддержки морального лидерства США в мире, за год до этого она в телевизионном интервью назвала США «незаменимой страной». «Если мы применим силу, то это потому, что мы – Америка, – сказала она. – Мы высоко держим голову и смотрим дальше в будущее, чем другие страны»[489]. Она раскритиковала генерала Колина Пауэлла за его невмешательство и нашла союзника в лице британского премьер-министра Тони Блэра, решимость которого сражаться за правое дело представляла разительный контраст с осмотрительностью его предшественника, Джона Мэйджора. В апреле 1999 г. Блэр в Чикаго произнес речь. «Все мы сейчас интернационалисты», – заявил он. Глобализация привела к трансформации в политике и национальной безопасности, равно как в экономике, защита прав человека за рубежом теперь влияет на внутреннюю безопасность и требует институционной реформы, а также новых правил международных отношений. «Мы являемся очевидцами зарождения новой доктрины международного объединения», – утверждал Блэр. По его мнению, Америка должна была возглавить мировые демократии в деле распространения либеральных ценностей, потому что победа над злом обеспечит безопасность для всего мира. Что касается Олбрайт, она не собиралась допускать повторения Боснии в свой срок на посту госсекретаря и была полна решимости предупредить любые новые этнические чистки со стороны сербов активными действиями – при поддержке Совета Безопасности или без нее. Она знала, что в Совбезе ее доктрина вызвала сильное сопротивление. Аннан ее поддерживал (он произнес страстную речь в пользу интервенционизма, написанную его английским секретарем, и отказался осудить натовские бомбардировки, когда они произошли), однако Совет Безопасности оказался в тупике. Олбрайт, как и Тони Блэра, это особенно не смутило: оба считали, как и многие поколения британских и американских либералов до них, что институты – это политические инструменты для достижения моральных целей. Если ООН не дает добро, интервенционисты обойдутся без нее. Несмотря на мощную оппозицию со стороны России и Китая (китайский представитель назвал операцию «серьезным нарушением Устава ООН и принципов международного права»), НАТО весной 1999 г. без одобрения Совбеза начала бомбардировки сербов. Таким образом, группа западных держав перешла на позицию, подразумевавшую, что защита прав человека для них важнее не только суверенного статуса государства, но, при определенных обстоятельствах, даже власти самой ООН, если та пока не принимает этих новых норм[490].

Ответственность защищать

Обусловленное отношение к ООН часто наблюдалось у ее самых горячих сторонников. Поскольку они рассматривали организацию как способ достижения высшей моральной цели, всегда существовала возможность, когда ООН не оправдывала ожиданий, обратиться к другим инстанциям в целях сохранения духа интернационализма. Интеллектуалы, такие как Альфред Циммерн, так же относились в 1930-х гг. к Лиге Наций, а затем к ООН в эпоху холодной войны: если организация не могла действовать во имя добра, находились другие, кто был к этому готов. Так рассуждал и Дин Раск в конце 1940–1950-х гг. По мере того как новое поколение американских глобалистов утрачивало иллюзии относительно ООН, они присоединялись к данной позиции и начинали рассуждать об «альянсе демократий», будь то в рамках ООН или вне ее. Еще в 1980-х гг. такую позицию пытались навязать Картеру члены Коалиции за демократическое большинство, прародительницы будущего неоконсерватизма. Через 20 лет Мадлен Олбрайт в Варшаве заявила о создании «Сообщества демократий», а еще четыре года спустя закрытое объединение демократий возникло и в ООН. (Оно существует до сих пор: на момент написания книги в нем председательствует Монголия.) Однако, несмотря на то что Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан одобрил его создание, предвещая тот день, когда «Объединенные Нации смогут справедливо назвать себя сообществом демократий», у него оказалась и оборотная сторона, так как его существование означало угрозу создания альтернативной интернациональной коалиции вне рамок ООН. Планы Концерта демократий, который мог бы возникнуть как другой полюс американского влияния, в следующие несколько лет активно обсуждались американскими комментаторами со стороны как неоконсерваторов, так и либеральных интернационалистов и были отражены в политических платформах двух главных кандидатов на президентских выборах в США в 2008 г.

Чтобы предупредить подобные инициативы, преимущественно исходившие от американцев и способные значительно ослабить авторитет ООН, западные страны среднего масштаба, в частности Канада и Австралия, попытались найти способ закрепить новый подход к суверенности в рамках самой ООН. Исходная концепция суверенитета в XX в. подразумевала, что он предоставляется де-юре. Альтернативный взгляд, предполагавший, что важнее способность правительства заботиться о своих гражданах, впервые высказал в своих работах суданский дипломат Фрэнсис Дэнг. В 1996 г. в книге «Суверенность как ответственность» Дэнг и его соавторы утверждали, что в Африке суверенность должна рассматриваться не как способность защититься от внешних вмешательств, а скорее как ответственность, которую можно отозвать в случаях вопиющего пренебрежения обязанностями или явной криминальности. Контроль над территорией, традиционный критерий суверенности, имеет меньше значения, чем поддержание «стандартов жизнеобеспечения» для граждан страны. Государства, которые не заботятся о собственном народе, могут, таким образом, лишиться законного статуса; при подобных обстоятельствах ООН имеет право, а возможно, и обязанность, вмешаться.

Предложение Дэнга развила на высшем уровне комиссия, учрежденная канадским правительством с целью разработки нормативной базы для будущих действий ООН во избежание проблем с законом, наподобие тех, что встали при интервенции в Косове. Идея об «ответственности защищать» уже проскальзывала в речи Блэра в 1999 г. Доклад канадцев от 2001 г. указывал на способ узаконить будущие интервенции, одновременно предлагая вообще отказаться от этого термина. Однако критерии для них были описаны расплывчато, а сама идея стала казаться гораздо менее привлекательной после вторжения США в Ирак, которое приводили как пример «ответственности защищать» в действии. Тем не менее и Аннан, и еще больше его преемник на посту Генерального секретаря Пан Ги Мун восприняли эту идею как способ вернуть авторитет ООН и избежать будущих расхождений с американцами. На Всемирном саммите ООН в 2005 г. смягченная версия «ответственности защищать» получила общее одобрение как по политическим, так и по этическим причинам: она стала противовесом односторонности, продемонстрированной американцами в период, когда Буш ввел в новую стратегию национальной безопасности тревожную доктрину предупредительного применения силы. Возвращая право принимать решения о применении силы ООН, концепция «ответственности защищать» настаивала на международной ответственности за защиту населения, страдающего от массовых нарушений прав человека[491].

Хотя «ответственность защищать» заново утвердила центральную роль ООН, последствия первых балканских интервенций вызывали опасения. Устанавливая для себя право на вмешательство, международное сообщество оказалось обречено на то, что его будут судить по результатам, – в конце концов, в основе новой доктрины суверенности лежали последствия того, как те, в чьих руках находится власть, распоряжаются ею. Тем не менее последствия балканских войн 1990-х гг. показали, что результат интервенций остается непредсказуемым. Свержение диктаторов и устранение военной тирании не означало немедленный переход к демократическому миру. Реальность оказалась более запутанной, чем теория. За десятилетие в Боснии иностранные эксперты так и не смогли объединить страну, раздробленную на фрагменты в ходе войны. В Косове, где интервенционисты впервые добились успеха, после ареста Милошевича царили хаос и разгул преступности. Когда недавно выбранный президент Джордж У. Буш посетил с визитом крупную американскую военную базу в Кэмп-Бондстил в Косово, «Тайм» написала: «Судя по всему, существование демократических институтов не обязательно означает доминирование демократической многонациональной политической культуры. А это, в свою очередь, говорит о том, что национальное строительство может оказаться настолько долгосрочным проектом, что миротворческая миссия на Балканах будет постоянной». Далее последовали Афганистан и Ирак. С учетом невероятного хаоса, оставшегося после американской оккупации в Ираке, где вторжение развалило функционирующее государство, неудивительно, сколь малого успеха американцы добились в Афганистане, где о государственности знали лишь понаслышке[492].

В эпоху, когда борьба за демократию привлекала все больше последователей и когда ООН регулярно задействовали в строительстве парламентских демократий в таких частях света, где раньше о демократии не шла и речь, подобные случаи влекли за собой тревожные последствия для тех, кого тревожила судьба «недееспособных государств». В 2000 г. британский чиновник из Европейской комиссии Роберт Купер предупреждал об угрозе, которую представляют для мира территории, где «правит закон джунглей».

Купер считал, что западные государства должны уходить из подобных мест, поскольку там их интервенции не приносят результатов. Однако как можно было просто уйти, когда в основе «обязанности защищать» лежала идея о ее благотворности? Тем не менее, по данным журнала «Иностранная политика», впервые опубликовавшего собственный рейтинг недееспособных государств, в 2005 г. 33 страны уже были недееспособны, а 43 приближались к этому статусу, поэтому список демократических государств, наоборот, сокращался. Если интервенции и продвижение демократии – действительно единственный долговременный способ предотвратить социальную дезинтеграцию и массовые нарушения прав человека, то ООН придется сократить свою деятельность[493].

Двусмысленность в концепции «обязанности защищать» порождало ее происхождение. Дэнг был в первую очередь обеспокоен тем, как предупредить распад государства, который привел к внутренним перемещениям населения в странах Центральной Африки: военные интервенции его не интересовали. С другой стороны, большинство теоретиков после Косово были озабочены подготовкой законных оснований для международного военного вмешательства, и поэтому, хотя многие члены ООН проявляли недовольство, «обязанность защищать» упоминалась в контексте возможных или уже имеющих место интервенций. Когда бирманская хунта запретила поставки населению страны гуманитарной помощи после циклона 2008 г., Бернар Кушнер, на тот момент являвшийся министром иностранных дел Франции, заговорил об «обязанности защищать», однако это вызвало противоречивую реакцию, и вопрос остался в подвешенном состоянии до тех пор, пока в следующем году Пан Ги Мун не прояснил ситуацию, высказавшись за узкую, но активистскую интерпретацию, позволяющую применять данную концепцию только в особых случаях: при геноциде, военных преступлениях, этнических чистках и преступлениях против человечности[494].

Если Аннан (до Косова и Ирака) говорил, что «наше дело – вмешаться», то Пан Ги Мун пытался различать «обязанность защищать» и концепцию «гуманитарной интервенции», настаивая на том, что «обязанность защищать – это союзник суверенности, а не ее враг. Она вырастает из позитивного, утвердительного толкования суверенности как ответственности, а не из узкой идеи гуманитарного вмешательства». Однако эти слова были лишь дипломатическим экивоком в сторону многих критиков «обязанности защищать» по всему миру, и их не стоило воспринимать слишком серьезно, как показали события в Ливии в 2011 г. Для вчерашних гуманитарных интервенционистов «обязанность защищать» являлась идеальным риторическим инструментом, потому что говорила на языке всеобщих ценностей и международного сообщества, а не на языке войны и силы. Это было особенно ценно для американских либералов, стремившихся вернуть Вашингтон к многосторонности. Когда военный триумф в Ираке превратился в политическую трясину, Буш согласился к ним прислушаться. Мало кому известен тот факт, что бюджет ООН при Буше рос быстрее, чем при ком-либо из его предшественников: административный бюджет удвоился, а миротворческий утроился – достижение, на которое бросило тень противоречивое назначение Джона Болтона на пост постоянно представителя США в ООН и последовавший за этим шум. Приняв концепцию «обязанности защищать», США, с одной стороны, возвращались на роль мирового этического лидера. Некоторые интернационалисты настаивали и на других концептуальных инновациях в пользу Вашингтона, в том числе на формировании группы наций с коллективной «ответственностью защищать», не проверяя, владеют ли они и применяют ли оружие массового поражения[495].

Это предложение было сделано в 2004 г., в период, когда либералы еще пытались продемонстрировать администрации Буша, что при творческом подходе новый язык гуманитарного интернационализма можно было поставить на службу американским интересам. С приходом Обамы их время настало. Соавтор статьи Анна-Мария Слотер, назначенная на некогда занимаемый Джорджем Кеннаном пост главы отдела по планированию внешней политики, при Буше разработала серию стратегических документов, вдохновленных работами Кеннана, но расходящихся с ними в стремлении отхватить свой кусок интернационалистского пирога.

Принстонский проект по национальной безопасности, в котором Слотер также была одним из руководителей, разрабатывал стратегию национальной безопасности, которая создала бы «мир свободы под властью закона». В ней описывалось два ключевых направления развития: принудить государства – члены ООН принять «ответственность защищать», а если ООН окажется неподатливой, заняться формированием глобального Концерта демократий[496].

Точно таким же обусловленным отношением к ООН отличалась и одна из главных сторонниц использования американского влияния в этических целях, еще одна ставленница Обамы, журналист Саманта Пауэр. Автор книги, получившей Пулитцеровскую премию, о причинах провала Америки в деле предотвращения геноцида, Пауэр критиковала вторжение в Ирак на том основании, что США не добились поддержки ООН, и выражала надежду на то, что мощное лидерство Генерального секретаря позволит организации играть более активную роль в предупреждении геноцида и массовых нарушений прав человека. Опасаясь «отсутствия лидера в сфере защиты прав человека» после провала в Ираке, Пауэр выступала за «коалицию неравнодушных», чтобы и дальше продолжать работу, если ООН их подведет[497].

В стратегии национальной безопасности 2010 г. Обамы отразилась новая гуманитарная линия. Там меньше говорилось о военном доминировании, чем при его предшественнике, и гораздо больше о ценностях, как американских, так и общемировых. Обязуясь поддерживать «международную структуру законов и институтов» (в отличие от своего предшественника), Обама напоминал американцам, что «нации процветают, если исполняют свои обязанности, и сталкиваются с последствиями, если этого не делают». Нация, которая «помогла рождению глобализации», должна отстаивать права, которые сделали Америку великой и которые другие «сделали также и своими»: в этих словах прослеживалась явная поддержка идеи об «ответственности защищать»[498].

Разрыв, образовавшийся между США и ООН в 2003 г., был устранен: то, насколько взгляды администрации Обамы совпадали с взглядами Генерального секретаря ООН Пан Ги Муна, стало ясно во время Ливийского кризиса в марте 2011 г. После того как Совет Безопасности поддержал вторжение в страну войск НАТО для защиты гражданского населения, оба высказались в пользу «ответственности защищать» как новой нормы мировой политики. Остальные с ними не согласились. Хотя Россия и Китай воздержались от наложения вето на эту меру, обе державы высказали свое неодобрение и тревогу относительно того, куда пренебрежение суверенностью Ливии может привести. Китай, Пакистан и Индия в дебатах выступали против использования нового принципа для оправдания вмешательства во внутренние дела государства, однако именно это и было сделано – на том основании, что только так можно предупредить массовые убийства мирных жителей в Бенгази.

Тесное сотрудничество США и ООН в продвижении политики, впоследствии выросшей до принципа предупреждающего вмешательства ради соблюдения прав человека, могло подорвать доверие других членов ООН, и без того поколебленное действиями американцев в Ираке. И «ответственность защищать», и стратегия национальной безопасности Джорджа У. Буша 2002 г. принимали отдельную проблему – геноцид в одном случае и оружие массового поражения в другом – как угрозу национальной безопасности и разрешали предупреждающее вмешательство с целью ее устранения. Политические последствия в обоих случаях не оговаривались специально, хотя и были очевидны. «Ответственность защищать» не давала разрешения на свержение Каддафи, что признавал Обама, однако невозможно было представить завершения миссии без его устранения. Означало ли это законное позволение на смену режима в борьбе против лидеров, нарушивших права человека? «Ответственность защищать», несмотря на все опровержения, вела, судя по всему, именно в этом направлении.

Хотя один действовал в критический момент через ООН, а второй нет, и Обама, и Буш, по сути, призывали всех довериться политикам, в частности их знаниям о том, что происходит в центре событий. Тем не менее события в Ираке доказывали обратное. Они продемонстрировали, что, несмотря на масштабный разведывательный аппарат, находящийся в их распоряжении, политики в Вашингтоне и Лондоне фактически знали очень мало о территориях, на которых собирались применять новые «нормы». В Америке, обладающей самой крупной сетью университетов в мире, лишь крошечная группа ученых работала в таких местах, как Ливия, Сомали и Афганистан, когда эти страны стали главной темой в СМИ. И ни они, ни представители разведки, специализировавшиеся на данных регионах, не имели влиятельного голоса за столом, где принимались ключевые решения.

Обама, по крайней мере, признал в своей речи о Ливии, что не каждый эпизод массового нарушения прав человека требует американского вмешательства. Было ли в таком случае достаточно того, что Америка, как он выразился, будет действовать там, где сможет, особенно если предупреждение геноцида считается одной из основных задач «ответственности защищать», а этнические чистки, преступления против человечности и военные преступления, остальные три ее задачи, обычно проходят незамеченными? Почему Каддафи, а не Тибет? Или Газа, или Бахрейн? Сторонники этого подхода высказывались в том смысле, что небольшое количество интервенций лучше, чем их отсутствие. Однако это может быть неверно. То, как правители обращаются со своим народом, не единственный фактор, имеющий вес в международных делах. Мир, в котором нарушение человеческих прав ставится превыше неприкосновенности границ, может породить еще больше войн и человеческих жертв. История прошлого века показывает, что четкие законные нормы, мощные государства и обеспечение международной стабильности в целом способствуют благосостоянию человечества. В исторической перспективе «ответственность защищать» больше всего напоминает возврат к цивилизующей миссии и «гуманитарным» интервенциям XIX в. в Оттоманской империи или Китае. И та и другая способствовали улучшению условий жизни и оправдывали захват земель империями – от британского применения аболиционизма с целью узаконить свою агрессивную политику на море до циничного оправдания фашистской Италией своего вторжения в Эфиопию в 1935 г. тем, что оно якобы совершалось во имя цивилизации, ради борьбы с работорговлей. Балканские инсургенты в XIX в. регулярно взывали к западным гуманистам с просьбами помочь им избавиться от оттоманского ига, точно так же, как Освободительная армия Косова призвала НАТО, чтобы освободиться от правления Белграда. Многие ли из тех, кто поддержал бомбардировки НАТО в Ливии в 2011 г., помнили о завоевании этой страны итальянцами ровно столетие назад, когда родилась на свет теория и практика массовых бомбардировок? Если смотреть на ситуацию с точки зрения стран, где все это происходило, а не с позиций забывчивого Запада, становится ясно, что сопротивление Третьего мира идее «ответственности защищать» свидетельствует не о защите автократии и диктаторства и не о безразличии к правам человека, а о том факте, что, как сказал Дэн Сяопин американскому советнику по национальной безопасности Бренту Скоукрофту в 1989 г., они пережили длинную и печальную историю западных вмешательств в их внутренние дела и считают применение силы в гуманитарных целях заведомо неконтролируемым и непредсказуемым. Правы они или нет, но эти страны рассуждают именно так, что накладывает политические ограничения на законность данной концепции[499].

Преследование преступников

Если международная исполнительная власть после конца холодной войны значительно укрепилась благодаря миротворческой деятельности, интервенциям и международному территориальному управлению, то институциональной формы она достигла прежде всего в сфере международного уголовного права, где был создан Международный уголовный суд. Это было по-настоящему большое достижение, в частности потому, что предшествовавшие ему организации отличились своей короткой и печальной историей. В период между двумя войнами в Лиге Наций время от времени возникали дискуссии об образовании такого суда, далее последовали процессы над военными преступниками в Нюрнберге, а за ними серия расследований и судов в обеих Германиях, однако их количество с начала 1970-х гг. резко снизилось. Тем не менее предложения об учреждении постоянного Международного уголовного суда повисали в воздухе. Тем более удивительным казался тот факт (по сути, заместивший более решительные действия со стороны США и других крупных держав, которые те не хотели предпринимать), что в 1993 г. Совет Безопасности учредил Международный уголовный трибунал для расследования событий в бывшей Югославии и наделил его полномочиями определять наказания для «лиц, ответственных за серьезные нарушения международного гуманистического права», совершенные на ее территории. Совет Безопасности ООН предложил на голосование Генеральной Ассамблеи кандидатуры судей, а прокурор был назначен Совбезом по рекомендации Генерального секретаря. Эти процедуры имели большое значение, поскольку гарантировали постоянным членам Совета Безопасности контроль над составом суда. Год спустя, в противовес критике за бездействие в Руанде, Совет Безопасности сформировал еще один трибунал, для Руанды.

Обоим трибуналам пришлось потрудиться: первый рассмотрел дела более 160 человек и вынес приговоры 64, от обычных солдат до Слободана Милошевича, который стал первым действующим главой государства, осужденным за военные преступления: его обвинили в этнической чистке в Косове в 1999 г. и в 2001 г. перевезли в Гаагу, где ему также предъявили обвинения в преступлениях, совершенных в Боснии и Хорватии. (Процесс, начавшийся в 2002 г., все еще продолжался, когда в 2006 г. Милошевича нашли мертвым в тюремной камере.) Трибунал по Руанде рассмотрел 50 дел и вынес 29 приговоров. Оба трибунала поддерживали тот принцип, что преступники должны ответить за свои деяния; они стали местом, куда могли обратиться жертвы насилия. Кроме того, благодаря им вскрылось огромное количество информации, как обычно бывает в суде, о событиях как таковых.

Более того, прекращение их существования ничуть не умалило их значения – трибуналы проложили дорогу для создания еще более значимого всеобщего Международного уголовного суда. Впервые его проект детально обсуждался в 1994 г. в ООН; суд был создан в результате подписания в 1998 г. международного договора в Риме. К 2002 г. значительное количество подписантов ратифицировало этот договор; юрисдикция вновь созданного суда ограничивалась «самыми серьезными преступлениями, касающимися международного сообщества в целом». В их число входило – или должно было войти после ратификации договора – и преступление агрессии[500].

Неудивительно, что администрация Буша резко воспротивилась созданию суда. Она угрожала наложить вето на миротворческие операции ООН, если Совет Безопасности не предоставит всем участвующим в них американцам иммунитет от преследований, а потом пошла еще дальше, разозлив даже своих партнеров, – и начала заключать двусторонние соглашения с другими странами о том, чтобы не выдавать своих граждан суду. Оппозиция в Конгрессе была еще сильнее, он даже попытался лишить военной поддержки страны, подписавшие соглашение о создании суда. Тем не менее эти меры не помогли, и суд начал работу[501].

Тревоги американцев усиливало возрастающее вовлечение американских войск, начиная с Косова и далее. Обвинения в том, что натовские бомбардировки Сербии в 1999 г. были незаконны, сильно нервировали администрацию Клинтона и утвердили Пентагон в его оппозиции всему проекту Международного уголовного суда. Кроме того, после 11 сентября администрация Буша особенно тревожилась о том, что из-за ее «войны с террором» американские граждане могут подвергнуться арестам и судам за границей. После обнародования беспрецедентной программы ЦРУ по поимке преступников итальянский суд заочно вынес приговор 23 американцам, включая руководителя группы ЦРУ в Милане, за похищение египетского священника в 2003 г.; еще больше случаев могло всплыть в результате обнаружения секретных камер для допросов в Польше и Румынии, так что беспокойство ЦРУ относительно законности применяемых методов было вполне обоснованно. Иными словами, хотя большинство стран мира согласилось передать суду полномочия на законное вмешательство в случаях, когда сами государства не могли или не хотели осуществлять преследование, война с терроризмом укрепила давнее американское сопротивление самой идее о том, что юридическая автономность страны может быть, пускай потенциально, нарушена. Если международная политика глобальных финансовых реформ в целом соответствовала желаниям и принципам американцев, а международная политика развития всегда была направлена de haut en bas (сверху вниз, фр.), то подъем Международного уголовного суда означал, по крайней мере для его вашингтонских оппонентов, реальный юридический вызов, так что реакция США была соответственно резкой.

Фактически, в отличие от многих внутринациональных юрисдикций, Международный уголовный суд старался не наступать американцам на пятки. В щепетильном вопросе о том, является ли доктрина Буша о превентивной войне законной, суд вынес третейское решение: приняв определение агрессии, предложенное Генеральной Ассамблеей ООН, где превентивное воздействие не упоминалось, он объявил, что в отличие от прочих преступлений, которые рассматривает как универсальные по характеру, он не будет начинать преследования за преступления агрессии, совершенные гражданами государств, не подписавших договор, – не только США, но также Китая и России, территории которых тоже не подлежат осуществлению расследований[502].

В соответствии с желанием американцев суд начал играть все более политизированную роль: возникший благодаря Генеральной Ассамблее ООН и отделившийся от Совета Безопасности, он постепенно сформировал с Совбезом тесные взаимоотношения. В 2005 г. именно Совет потребовал от суда, чтобы тот начал расследование в Дарфуре, и заставил Судан сотрудничать с МУС, несмотря на то, что эта страна не подписывала договор. Результат был удивителен: США, как и Китай, воздержались, но не наложили вето на резолюцию, и таким образом две крупных неприсоединившихся державы, заседающих в Совете Безопасности ООН, вынудили третью страну, также не подписавшую договор, Судан, сотрудничать с новой международной уголовной юридической системой. Представитель США объяснила, что для ее страны гуманитарная помощь стоит превыше стремления ограничить влияние суда. Фактически же решающую роль здесь сыграло то, что если на территории Судана расследования проводить было можно, то в США – нет. В кратком изложении дискуссии записано:

США по-прежнему выступают против осуществления судом юрисдикции над представителями государств, в том числе правительственными чиновниками или государствами, не подписавшими Римский договор. Поскольку единого мнения по вопросу о передаче ситуации в Дарфуре под юрисдикцию суда не было достигнуто, представитель США от голосования воздержался. Америка решила не возражать против резолюции, чтобы позволить международному сообществу работать вместе и положить конец безнаказанности в Судане, а также по той причине, что резолюция подтверждала защиту от расследований или преследования для представителей США и членов вооруженных сил государств, не подписавших Римский договор…

Совет Безопасности включил в резолюцию, по требованию Соединенных Штатов, положение о том, что лица из неприсоединившихся государств в Судане освобождаются от уголовного преследования со стороны МУС. Ни один американец, участвовавший в операциях в Судане, не мог стать объектом расследования или подвергнуться преследованиям в соответствии с данным пунктом. Это не означало, что американские граждане получали иммунитет и могли нарушать закон, так как законодательство США стояло на страже правопорядка. Однако это означало, что США могут использовать суд в собственных целях и оставаться вне его юрисдикции. Сложно было бы придумать более наглядную иллюстрацию ценности международного права для великих держав[503].

Этот факт можно было бы назвать просто очередным свидетельством исключительной позиции американцев, но другие влиятельные державы немедленно захотели за ними последовать. Весной 2011 г. Совет Безопасности решил привлечь Каддафи к суду. Резолюцию 1970 г. единогласно поддержали как минимум пять государств, не подписавших договор о Международном уголовном суде, включая Россию, Индию, США и Китай. И снова резолюция освобождала представителей этих стран от преследования со стороны МУС.

Являлся ли МУС в таком случае просто судом для слабых, который сильные использовали по своему усмотрению? Такое подозрение начало постепенно набирать силу, особенно в Африке. В целом этот континент поддержал идею Международного уголовного суда – под договором подписалось более половины африканских стран. Однако они не могли не заметить того факта, что главный прокурор уделял основное внимание преследованиям именно африканцев: им было вынесено пять приговоров лидерам знаменитой Армии сопротивления Господа в Уганде, нескольким конголезским политикам, Баширу и прочим деятелям из Судана, и это помимо расследований на Берегу Слоновой Кости и в Кении. Приговор Баширу привел к расколу между Советом Безопасности ООН и Африканским союзом, который усмотрел в этом угрозу мирному урегулированию. С того момента начались жаркие споры о непредвзятости суда. Его защитники утверждали, что повышенное внимание к Африке вызвано несовершенством местной юридической системы, которая в африканских странах слабее, чем где-либо в мире. Критики же говорят, что средства, выделяемые на МУС, следовало бы потратить на укрепление национальных юридических институтов. Кроме того, в Африканском союзе опасаются, что, полагаясь на суд, Запад излишне преувеличивает способность закона прекращать конфликты, нанося тем самым ущерб менее дорогостоящим, пускай и более медленным и сложным, политическим мерам урегулирования. Отношение Европы к нацизму после 1945 г. показало, что хотя символически важно разоблачить преступления прежнего режима и наказать его ключевых представителей, процесс восстановления в основном зависит от сохранения стабильных государственных институтов, ограничения масштабов преследований и их последующего прекращения в интересах стабильности и роста[504].

Нарушение баланса сил внутри Международного уголовного суда говорит о важных фактах, относящихся к распространению «законов человечности» после Второй мировой войны. Вашингтон не выдвигал идею об учреждении суда: его поддержка МУС всегда была сильно обусловленной, зависела от интересов Совета Безопасности и оказывалась только в случае полного освобождения американцев от преследования. Тем не менее роль суда в американской внешней политике стала вполне характерной для долгой истории использования американцами интернациональных институтов. США были готовы распространять международное право, сами оставаясь выше него и вне его юрисдикции[505]. Сторонники такого «юридического каскада» говорили о важности внедрения новых гуманитарных норм в систему ООН, пускай и ценой сохранения исключительной роли США; правозащитники надеялись, что его универсализм можно будет спасти, постепенно убеждая США присоединиться.

Однако универсализм, как и красота, судя по всему, – в глазах смотрящего. Китай, Россия и другие страны, сопротивлявшиеся интервенции НАТО в Косове в 1999 г., сейчас уже практически согласны с риторикой «международного сообщества», говорящей о защите гуманистических ценностей. Как и США, они требуют для себя освобождения от преследований, используя МУС как новый интернациональный инструмент для воздействия на менее крупные или влиятельные политические системы по всему миру. Сильным странам нет причин его опасаться; средние, как всегда, рады жить в мире, управляемом через законы и институты, и только слабые государства могут в действительности ощутить на себе его воздействие, хорошее или плохое. Законный статус данному конструкту гарантирует поддержка ООН, и в первую очередь – членов Совета Безопасности. В этом смысле МУС является продолжением концепции об «ответственности защищать»: нормы и институты объединяются между собой, чтобы придать законный статус международному вмешательству в дела стран Третьего мира, которые не могут оказать сопротивление.

Как обычно, оправдания для таких вмешательств выдвигаются практические и моральные: они предпринимаются ради улучшения условий жизни людей и для предотвращения печальных событий[506]. Иногда так и есть, хотя порой они сами приводят к печальным последствиям. В процессе интервенций подрывается и без того невеликая вера в нормы международного права. Четкая граница между войной и миром, проведенная Уставом ООН, уже сильно размылась. Старые установки против завоеваний – столь влиятельные в эпоху холодной войны – могут вообще исчезнуть; доктрина гуманитарных интервенций уже сделала смутным запрет на вторжение в другие страны и ослабила относительно прочные установки против объявления войн, содержащиеся в уставе. В случае массовой жестокости или применения оружия массового поражения предупредительное воздействие оказывается не на основании закона, а на основании данных разведки; общественное подчиняется личному, законодательство – исполнительной власти.

Это имеет большое значение прежде всего потому, что характер современных военных действий становится все более запутанным с точки зрения закона. Границы между законным и незаконным, внутренним и внешним, гражданским и военным размыты как никогда. Если в XIX в. распространенность войн заставляла разрабатывать законы войны между государствами, то в XXI в. мы сталкиваемся с обратной ситуацией: поскольку войны между странами происходят относительно редко, а государственные границы постепенно стираются, сильным державам становится легче использовать силу. Им на помощь приходят и языковые средства: государства уже не говорят об объявлении войны или вступлении в войну, предпочитая термины «вторжение» или «вооруженный конфликт». Новые технологии также ломают привычные барьеры. При президенте Обаме из-за использования роботов-дронов для обстрела с воздуха значительно увеличилось число точечных убийств по всему миру, которые теперь предпринимаются якобы в целях «самозащиты». Около 60 военных и разведывательных баз США, участвующих в программе использования дронов, располагаются по всему миру, от Невады до бывшей базы Французского иностранного легиона в Джибути: «пилоты» управляют самолетами с терминалов в Лэнгли, Вирджинии, Баграме, Белуджистане, где аналитики часами смотрят прямую трансляцию «Смерть-ТВ», осуществляемую с дронов. Военные юристы спорят о том, можно ли рассматривать служащих этих баз как участников боев и, соответственно, вести против них военные действия. Техники же тем временем разрабатывают новое поколение беспилотников, которые будут осуществлять свои функции по поиску, идентификации и устранению цели с помощью программного обеспечения[507]. В 2010 г. ООН опубликовала не вызвавший особенного резонанса доклад, где говорилось «весьма проблематичном стирании и расширении границ применения международных законов – законов о правах человека, законов войны и законов применения международных вооруженных сил»[508].

Если судить по развитию робототехники, парадоксы нового гуманитаризма будут множиться и дальше. В 2007 г. армия США заказала исследование, касающееся возможности создания «системы этического контроля и убеждения». Поскольку живых солдат на поле боя сменяют «смертоносные автономные роботы», инженеры стараются создавать для них программы, включающие юридические и этические нормы. Они превозносят роботов за их свободу от человеческих эмоций и предрассудков, за их превосходящие способности в обработке информации и утверждают, что по этим причинам роботы могут сражаться более гуманно, чем люди. Однако программное обеспечение такой сложности порождает непредсказуемые проблемы, в том числе с разграничением между «программными ошибками» и настоящими военными преступлениями: уже неоднократно в боях с участием роботов случались потери и со своей стороны. С учетом планируемого перехода к робототехнике в рядах армии США – и с большой вероятностью того, что за Америкой последуют и остальные, – мы стоим перед перспективой гуманитарных интервенций, которые от лица человека будут осуществлять роботы. Времени осталось немного: в феврале 2012 г. в «Нью-Йорк Таймс» уже публиковали предложение прекратить «бойню в Сирии», учредив там воздушный патруль из дронов[509]. По мере того как роботы получают права (ВВС США, например, утверждают, что их беспилотники имеют право на «самозащиту»), эти же права отнимаются у людей и государств. Нельзя исключать наступления будущего, в котором сильные державы будут использовать своих роботов, оснащенных оружием с лазерными прицелами, чтобы расстреливать врагов на другом конце света якобы во имя человечности. Сейчас они говорят языком закона, однако его понимание в последнее время сильно изменилось и теперь включает убийства людей без суда и привлечение к суду тех, кто не признал над собой его юрисдикции. Что же станет с изначальной концепцией международного права, которая охраняла суверенность государств, устанавливала правила ведения войн, их продолжительности и прекращения в форме договоров между правительствами? Судя по всему, она останется на страницах учебников и философских журналов. Ныне представление о законе, связывающем все государства и их правительства между собой, кажется далеким как никогда[510].

Глава 14

Что же осталось?

Таким образом, я считаю, что такой тип подавления угрожающих демократических режимов будет отличаться от всех существовавших в мире ранее: наши современники не найдут ни одного подобного примера в своей памяти…

Алексис де Токвиль «Демократия в Америке»[511]

Технократическая, корпоративная, недемократическая природа этих транснациональных регулирующих сетей будет представлена как новый триумф свободы, который по определению должен дать самые лучшие и полезные результаты с точки зрения общечеловеческих ценностей.

Мартин Шапиро «Повторит ли Земля судьбу Евросоюза?» (2005)[512]

Мечта Спинелли: современная и будущая Европа

В Тирренском море, в горячих лучах средиземноморского солнца, в 60 милях от берегов Италии поднимаются из воды вулканические острова Санто-Стефано и Вентотене. Каждый из них – не более чем несколько квадратных миль голой, выжженной солнцем и продуваемой всеми ветрами горной породы, где со времен Древнего Рима живут разве что ящерицы, чайки и политзаключенные. Меньший из двух, Санто-Стефано, занимают покрытые водорослями руины огромной тюрьмы Бурбонов, построенной в традициях утилитаризма в конце XVIII в. На Вентотене, чуть большем по размеру, располагалась фашистская тюрьма, и именно там, посреди моря, из которого выступала на горизонте унылая скала Санто-Стефано, маленькая группка итальянских политических заключенных в первые годы Второй мировой войны объединилась для того, чтобы определить корень европейских проблем и найти путь к лучшему будущему. В результате летом 1941 г. на свет появился документ, ставший впоследствии известным под названием «Манифест Вентотене». Его основным автором был молодой Альтьеро Спинелли, недавно порвавший с Коммунистической партией; впоследствии он стал легендарной фигурой в пантеоне послевоенной эпохи в Европе, прославленным федералистом и сторонником интеграции и до самой своей смерти в 1986 г. играл важную роль в продвижении к объединенной Европе.

Отправной точкой для манифеста стали, естественно, провал Лиги Наций и подъем фашизма и нацизма. Манифест осуждал и наивную веру Лиги в международное право, и фашистское поклонение государству, утверждая, что национальное государство в наше время само по себе становится угрозой миру. Европе нужна не новая Лига Наций, а полноценная федерация. Он критиковал и самих коммунистов – вслед за Мадзини – за превозношение ценности классового конфликта. Однако, хотя Спинелли и откололся от коммунистов, их идеи оставались родственными: «прогрессивные силы», верившие в федерацию, должны были действовать от имени «масс», а меньшинство «серьезных интернационалистов», способных действовать решительно, в ленинской манере, должно было обеспечить руководство в критический момент, когда падут фашизм и нацизм и когда «народные массы будут с тревогой ждать нового курса». Настоящую борьбу надо будет вести не против того или иного идеологического течения, а против тех «реакционных сил», которые стремятся восстановить власть национального государства. Надо было сделать так, чтобы федерация оказалась успешной; если отдельные государства захотят идти собственным путем, их надо будет убедить. Только европейская федерация сможет решить проблемы этнического и географического характера, приведшие к войнам на континенте и дважды, начиная с Европы, во всем мире.

Вместо разжигания конфликтов Европа должна объединиться, пока человечество дожидается «более отдаленного будущего, когда станет возможным политическое единство на всей планете»[513].

От этого документа нас отделяет уже более 70 лет. Однако мы вполне можем догадаться, что Спинелли сказал бы о нынешнем кризисе в Европе. Ранее он признавал, что общий рынок становится мощной силой, и предлагал работать через него, а не в обход. По сути, Спинелли никогда не одобрял его зависимость от межправительственного сотрудничества и предлагал укреплять наднациональные институты – Комиссию и Парламент, – а не Совет министров. С другой стороны, он поддерживал идею о том, что экономический союз может привести к союзу политическому, и сожалел лишь, что это займет много времени. Он не стал бы возражать против элитарного характера движения за дальнейшую интеграцию, поскольку считал, что она пойдет на благо только народам континента.

Отношения современного Евросоюза с принципами Вентотене довольно неоднозначные: он использует те же средства, но стремится к совершенно другим целям. Он по-прежнему рассматривает национальную суверенность как препятствие на пути элитарной интеграции, однако в целом утратил приверженность принципам социальной солидарности и человеческого достоинства, которые Спинелли мечтал возродить после победы над фашизмом. С позиций Вентотене, федерация является инструментом, который позволит выиграть битву с неравенством и бедностью. Манифест выступал за управляемый капитализм, способный наложить ограничения на рынки и право собственности, не отказываясь от них полностью; он подразумевал национализацию ключевых отраслей промышленности, земельную реформу и рабочие кооперативы. Целью для него являлся не коммунизм, а воплощение более простой, достижимой и, пожалуй, более достойной мечты: о мире, в котором человек будет руководить экономическими силами и контролировать их, а не наоборот.

Мы потеряли этот мир в двух смыслах. Во-первых, хрупкий оптимизм в отношении политического воздействия и мобилизации ради лучшего будущего, существовавший на Вентотене в 1941 г., нам больше не присущ. Во-вторых, идеалы, о которых говорится в Манифесте, по сути, управляли политикой в Западной Европе в годы послевоенного экономического чуда, между 1945 и 1975 гг. Доминировавший практически три десятилетия идеал управляемого капитализма был отвергнут после разворота к неолиберализму в конце 1970-х гг. и исчез на европейском уровне с принятием идеи о глобальной финансовой системе с 1990-х. С современной европейской перспективы представления 1941 г. кажутся столь же древними, как развалины заброшенной тюрьмы Бурбонов на острове Санто-Стефано.

Поворотный момент можно отследить довольно точно. 1960-е и 1970-е гг. были временем процветания в Западной Европе, когда торговля и экономический рост там превосходили те же показатели в США, а за единым щитом Союза стояли мощные и практически автономные национальные государства, защищенные как от окружающего мира, так и друг от друга. Однако для бюрократического аппарата, постоянно стремящегося к еще более всеобъемлющему объединению, это был период институционной стагнации. Затем, в начале 1980-х гг., министр финансов Франции Жак Делор, наблюдая за работой правительства Миттерана, убедился в невозможности построения социализма в одной стране и на посту президента Еврокомиссии с 1985 по 1995 г. постарался укрепить социальную солидарность на континентальном уровне, одновременно усиливая интеграцию рынка. Когда пост главы МВФ в 1987 г. занял еще один француз, Мишель Камдессю, возникла тесная взаимосвязь между интеграционным движением Делора в Европе и управляемой либерализацией международного движения капитала. Важную роль в этом процессе сыграл третий французский деятель, Анри Шаврански, руководивший разработкой Кодекса либерализации во влиятельной ОЭСР. Феномен, который ученый назвал «Парижским консенсусом», в отличие от гораздо более широко разрекламированного Вашингтонского, открывал рынки капиталов в Союзе и в мире, что стало, пожалуй, основным экономическим сдвигом в процессе глобализации 1990-х гг.

Главным достижением Делора стало подписание Единого европейского акта 1986 г. и Маастрихтского договора 1992 г. После окончания холодной войны количество членов Союза за десятилетие выросло вдвое, мирное вхождение в него большей части Восточной Европы стало поистине историческим достижением. Однако то была пиррова победа, сопровождавшаяся неожиданными последствиями, поскольку экспансия, столь желательная с политической точки зрения, сильно осложнила положение в Европе. Для помощи бедным регионам создавалась система перераспределения, однако сам Союз функционировал недостаточно эффективно, чтобы стать гарантом благосостояния для небогатых стран: сдерживаемая своей малой эффективностью в сфере сбора налогов, «социальная Европа» всегда оказывалась на втором плане по сравнению с основной задачей фискального слияния и монетарного единства. Интеграция повлекла за собой переход от перераспределения к контролю за инфляцией, а также мобильностью капитала и рабочей силы. Подписанный в феврале 1992 г. Маастрихтский договор стремился не к благосостоянию и регулированию капиталов в Европе, а к интенсификации общего рынка и акселерации торговли и финансовых потоков путем создания единой валюты[514].

Европейский парламент в то же время – в противовес мечтам Спинелли – все больше отдалялся от граждан Европы, а не превращался в их главный управляющий орган. Национальные парламенты также отстранялись от дел. Поскольку укрупнение требовало нарастающего большинства голосов, а это означало, что государства зачастую подписывались – были вынуждены подписываться – под политикой, которой не хотели и не собирались проводить в жизнь, монетарная унификация теперь зависела от того, согласятся ли национальные правительства уступить свои налоговые полномочия. Так называемый Пакт о стабильности и росте, с его четкими ограничениями расходного дефицита и задолженности, по крайней мере в теории должен был стать приоритетнее национальных законодательств. Электорат демонстрировал некоторую обеспокоенность, когда ему задавали вопросы по этому поводу, однако в большинстве случаев никаких опросов не проводилось. Эффект от Пакта смягчило то, что он не был излишне строгим, и до 2010 г. его правила можно было не соблюдать полностью: до этого момента практически все государства в Союзе, за исключением Люксембурга и Скандинавских стран, в тот или иной момент его нарушали. Однако поскольку наказания были мягкими, а монетарная и фискальная политика свободнее, чем могла бы быть, оппозиция со стороны населения оказалась слабой[515].

Если интеграцией руководили не законодатели, тогда кто же? В этом смысле Евросоюз породил новый вид интернационализма. Одним из ключевых проводников данного процесса стал Суд Европейского союза, орган, которому уделялось достаточно мало внимания, но который стал тем не менее гораздо более влиятельным, чем его эквиваленты по всему миру, поскольку национальные суды государств – членов Союза (за исключением Германии, отдававшей предпочтение собственному верховному конституционному суду как высшему арбитру) в целом были готовы положиться на его решения. Суд начал работу с того, что установил: общеевропейские законы ставятся выше национальных, – а затем осуществил серию далеко идущих интервенций в сфере социальной политики и промышленных отношений, которые для широкой публики остались практически незамеченными[516].

Еще более влиятельными, чем суд, хотя и все равно менее заметными, оказались так называемые «регуляторы». В соответствии с феноменом, который в узких кругах окрестили комитологией – она же «необходимый инструмент для заинтересованных групп и кошмар для студентов, изучающих европейскую социологию», как выразился один бельгийский политик, – законодатели в Брюсселе приняли общий свод административных законов, детали которого затем дорабатывали небольшие комитеты «регуляторов» и национальных экспертов. Непрозрачные и нерепрезентативные, сотни таких комитетов действовали в тени, вне наблюдения Европейского парламента или даже Совета министров. Лиссабонский договор 2009 г. должен был прекратить поток критики в адрес недемократического характера этой системы. Однако, хотя договор открыто говорил об оживлении «демократической жизни в Союзе», своих целей он не достиг. Современная комитология по-прежнему процветает, ее процедуры становятся все более секретными, а административные законы, разработанные в ее недрах, практически невозможно пересмотреть или отменить. Иными словами, Европа поставила «регуляторов» и изобретателей правил выше законодателей и своих граждан, стерев границы между общественным благом и частными интересами, а в процессе, как выразился юрист Джозеф Вейлер, оставив «национальное государство бессильным, а его институты бессмысленными»[517].

Настоящая цена такой модели интернациональной интеграции стала очевидна, когда финансовый коллапс 2008–2009 гг. превратился в кризис национального долга в 2010 г. Сказка закончилась – судьба евро висела на волоске. Кейнсианцы утверждали, что политика экспансии могла предотвратить плачевный исход кризиса, поскольку общие суммы, требуемые для покрытия долгов Южной Европы, были гораздо меньше, чем, например, во времена плана Маршалла в 1947 г. Однако мы уже не знаем, правы они были или нет, поскольку реализовать такую политику не позволили правила Еврозоны и политическое сопротивление Германии. Вместо этого страны, оказавшиеся в эпицентре бури, были вынуждены пойти на суровые меры: национальный доход быстро сокращался, благосостояние населения падало, росла безработица, особенно среди молодежи, и все достижения предыдущих десятилетий оказались бесполезны.

В феномене усиливающегося отчуждения национальных законодательств и политических лидеров имелось одно весьма показательное исключение – германский Бундестаг. Что касается канцлера Германии Ангелы Меркель, роль, которую она взяла на себя, была гораздо более влиятельной, чем у всех прочих европейских лидеров, за исключением разве что главы европейского Центробанка: в отличие от нее, президент Еврокомиссии Жозе Баррозу и президент Совета министров Херман ван Ромпей оказались не у дел. Однако даже Германия не имела полного контроля над процессом. Проблема заключалась в том, что в предыдущие годы, как показал кризис, громадная власть была передана в руки не только европейским чиновникам, но также группам, не относящимся к бюрократическому аппарату Евросоюза[518].

Когда в 2010–2011 гг. политики проводили переговоры по сохранению Греции в составе Еврозоны, они столкнулись с необходимостью предотвратить «кредитное событие» – его объявление зависело не от них и не от других избираемых официальных лиц, а от решения комитета Международной ассоциации свопов и деривативов, состоящей преимущественно из банкиров. Предполагалось, что она решает конфликты интересов, которые могут возникать в процессе взаимодействия их собственных фирм, и говорит от лица индустрии в целом, однако отсутствие прозрачности не давало возможности в этом убедиться[519]. Огромные полномочия оказались также сосредоточены в руках нескольких американских кредитных рейтинговых агентств, недавно пришедших в бизнес глобальной оценки рисков (и не всегда успешных на этом поприще). Ни одна из этих групп не получила свою власть автоматически; они завоевали ее путем эффективного лоббирования и через серию политических решений в предыдущие годы, которые позволяли рынкам капитала самим регулировать себя[520].

Только в 2008 г. европейский политический класс начал признавать, по словам германского президента Хорста Келера, что финансовые рынки – это «монстр, которого надо усмирить»[521]. То, насколько шатка вся структура, стало ясно, когда были выдвинуты обвинения в том, что небольшое число банков вступило в сговор при установке так называемого курса акций Лондонского интернационального банка – базовой процентной ставки, от которой зависит впечатляющая сумма в 350 триллионов финансовых инструментов. Если терминология современной финансовой жизни непонятна, вопросы технически сложны, выражения – сплошь эвфемизмы, а суммы невообразимы, то все это не случайно, поскольку помогает поддерживать завесу тайны над «рынком», чтобы скрывать его несовершенство и неравенство возможностей[522].

Однако даже если эти элементы стали более понятны, кризис выявил способность финансовых рынков охранять частные доходы, в то же время социализируя риски. Социализация происходила в гигантских масштабах. Выплаты государства в финансовый сектор в 2008–2009 гг. были так велики, что повысили соотношение госдолга к ВВП в среднем на 20–25 % по сравнению с тем, каким оно было бы в ином случае[523]. Парадокс заключался в том, что пока правительства таким образом слабели и зачастую сползали в кризис, участники рынка принимали помощь и успешно предупреждали любые реальные риски. Политики обвиняли банкиров в безответственности, но эффективной реакции не следовало. Напротив, с помощью дешевых денег, предоставляемых центральными банками (так называемое количественное смягчение, представленное в виде экономической помощи, единственного стимула, оставшегося в наш век, когда в планирование больше не верят), и в отсутствие сдерживания со стороны глобального налога на финансовые транзакции или любых других новых регулирующих мер рынок деривативов, создающий эти проблемы, продолжал расти, а финансовый сектор изобретал новые инструменты, способствовавшие углублению кризиса. Чередуя кнут и пряник, его лидеры продемонстрировали гораздо большую способность к коллективным действиям, самоутверждению и самозащите, чем лидеры европейских государств[524].

Представления Спинелли об экономике на службе у человека были, таким образом, поставлены с ног на голову. Если потребности человека, которым служил евро – валюта, ассоциировавшаяся со стремлением к еще большему единству, – не являлись потребностями обычных граждан Евросоюза, неудивительно, почему у банкиров их скопилось больше. В военные годы на Вентотене финансовый капитал рассматривали как силу, которую следует контролировать и проверять, а спекулянтам приписывали ответственность, по крайней мере частичную, за экономический спад 1930-х гг. По контрасту, интеграция через финансовую либерализацию и монетарный союз привели к появлению богатств, которые европейские демократии не могут себе позволить, и проблем, на которые у них нет ответа, которые ограничивают их власть и подрывают авторитет их институтов. Не являющийся больше источником политической свободы (как надеялись либералы XIX в.) или общественного благосостояния, европейский интернационализм прошел долгий путь с момента своего возникновения[525].

Мистика глобального правления

Европа всегда оказывала влияние на весь мир. Как свидетельствовал Манифест Спинелли, она то открыто, то скрыто задавала широкий нормативный идеал; с приходом к власти Джорджа У. Буша, с его резким подходом к политике, особенно соблазнительно стало обращать взгляды на другую сторону Атлантики, к Союзу, с его привлекательной единой валютой и так называемой «европейской моделью общества», как к альтернативе. В 2004 г. Джереми Рифкин писал о том, «как европейское видение будущего постепенно вытесняет американскую мечту». Историческое исследование Тони Джудта «После войны», опубликованное в 2005 г., заканчивалось описанием континентальной нирваны, в которой люди готовы платить более высокие налоги в обмен на «бесплатное или почти бесплатное здравоохранение, ранний выход на пенсию и обширный спектр социальных и общественных служб». В 2009 г., в начале кризиса госдолга, политический комментатор Стивен Хилл пошел еще дальше, назвав европейский континент «новым городом на холме»[526].

В те годы некоторые американские обозреватели активно пропагандировали сложную новую форму интернационализма, устанавливающуюся по всему миру, которая базировалась преимущественно на европейском опыте. Они с энтузиазмом писали о «Новом мировом порядке», подозрительно напоминавшем, в широком понимании, Европейский союз, где формальные наднациональные институты играли относительно незначительную роль, а относительно свободные, но схожие с бизнес-средой сети государственных чиновников среднего уровня из разных стран, часто объединяясь с «регуляторами» и промышленными экспертами, управляли делами. В этом мире, казалось, не случалось конфликтов и формальностей было совсем мало. Большая часть решений принималась за закрытыми дверями, где обсуждалась вся сложная техническая сторона их реализации, и они имели реальное воздействие. Это был спокойный мир международных стандартов, руководства через Интернет и соблюдения прав человека. Государства имели определенный вес, но благодаря действиям чиновников, а не законодателей или политиков. Эпоха больших международных институтов, официальных договоров, даже дипломатов, казалось, подходила к концу[527].

Как описание процесса, который мог бы происходить не только в Европе, но и во всем мире, эта картинка была привлекательной: политологи старого толка, как правило, упускали из внимания тот факт, что международные дела все меньше решались в больших формализованных институтах и больше зависели от неформальных объединений и горизонтальных отношений между агентствами, которые размывали границы между официальной властью, корпорациями и неправительственными организациями. Подобная перспектива предполагала – как открыто признала позднее теоретик этого процесса Анна-Мария Слотер – относительно незначительную роль для таких мастодонтов, как ООН. Тяготение к отхождению от официальных институтов в ее работах просматривалось четко: по ее мнению, управление на международном уровне осуществляется через инфраструктуры и сети. По ее словам,

существует целая инфраструктура глобального правления, и это не ООН, и не Всемирный банк, и не МВФ, и не Международная организация торговли. Это сеть чиновников из антимонопольной сферы, полицейских, прокуроров, финансовых экспертов, сотрудников разведки, военных, судей и даже, пускай и в последнюю очередь, законодателей[528].

Надо сказать, что такое описание вполне соответствует тому, какое впечатление участники этой сети хотят производить на окружающих: они претендуют на роль независимых профессионалов и в своей деятельности руководствуются весьма размытым, но в то же время респектабельным понятием «позитивного опыта». Эффективность и знания – вот их девиз. Сложно даже представить, что такая грубая материя, как политическая власть, может оказать влияние на дискуссии в их кругу. Там нет борьбы, нет крови, нет даже резких стычек. Короче говоря, это своеобразное идиллическое представление о мировом правлении, по словам юриста Мартти Коскенниеми, через «высший трибунал управленцев»[529].

В мире давно бытует мнение, что политиков лучше отстранить от дел и передать их полномочия людям, которые знают, как решаются различные вопросы. Еще до Первой мировой войны ученые, инженеры, врачи и библиографы по этой причине и принимали интернационализм: он приписывал им судьбоносную миссию и великое призвание. Тем не менее эксперты не всегда могли сохранить независимость от политики, поскольку зачастую рассматривали себя как представителей своего правительства[530]. И даже когда они приходили к согласию и между ними не стояли национальные интересы, результаты их работы зачастую оказывались глубоко политизированными. Профессионалы в сфере борьбы с терроризмом взаимодействуют со своими коллегами из других стран в точности по той схеме, которую описывает Слотер; выдача преступников – аутсорсинг террора и тюремного заключения – стала характерной приметой Нового мирового порядка. Здесь будет уместно вспомнить Ганса Франка, нацистского генерал-губернатора Польши, который рассматривал себя как «техника» и даже опубликовал небольшую книгу «Методология государства» (Die Technik des Staates) в 1942 г. – в тот самый год, когда он же участвовал в принятии окончательного решения по еврейскому вопросу. Вопрос, как мы все понимаем, заключается не в том, политическая эта Technik или нет, а в том, в поддержку какого политического порядка такая техническая беспристрастность применяется.

Для Слотер и других этот порядок демократический, под предводительством США и Запада, распространяющийся по всему миру через описанные ею механизмы. Однако американское лидерство и ценности – недостаточный для большинства народов гарант решения проблемы демократизма в эпицентре современного международного управления. Комментаторы пытаются найти другие способы привлечь общественность в сферу, где ранее действовали преимущественно чиновники и лоббисты, и спасти старую интернационалистскую мечту[531].

Один из таких способов – активизация гражданского общества. Его сторонники рассматривают этот процесс (с 1970 г. было создано 90 % международных неправительственных организаций) как шаг такого масштаба, каких не совершалось со времен Первой мировой войны: в 1994 г. в журнале «Форейн Аффэйрс» говорилось даже о «глобальной революции ассоциаций». Их возникновение повлияло на поведение многих крупнейших международных организаций. Многие неправительственные организации со временем превратились в агентства ООН и ныне являются реципиентами значительных объемов западной помощи: в частности, две трети помощи от Евросоюза проходит через их руки, а к 2003 г. они уже распределяли большие суммы, чем многие агентства ООН и даже государств-членов: бюджеты таких неправительственных организаций, как Гринпис или Всемирный фонд дикой природы, превышают 100 миллионов долларов в год[532].

Тем не менее, несмотря на сотрудничество, лишь некоторые крупные международные организации в действительности позволяют неправительственным организациям влиять на свою политику. Их сотрудничество ограничивается сферой финансирования, и многие неправительственные организации ныне выражают свою обеспокоенность попытками финансирующих агентств влиять на их деятельность. В последние три десятилетия их собственная надежность и прозрачность были поставлены под вопрос. То же самое можно сказать о выборе ими сферы приложения своих усилий. Гражданское общество во всем мире, пишет политолог Клиффорд Боб, изучавший процесс, в ходе которого одни проблемы отвергаются, а другие оказываются в центре внимания, это, по сути, «дарвиновское общество», в котором сформировались сложные взаимоотношения между преимущественно западными организациями, находящимися на вершине пирамиды, и преимущественно не западными движениями, соперничающими за их внимание. Это не означает, что подъем неправительственных организаций стал неблагоприятным фактором; однако и благоприятным его назвать нельзя, а граница между неправительственными организациями и лобби порой становится тонкой до невидимости[533].

Еще менее внушающими доверие средствами демократизации международной жизни являются крупные благотворительные фонды, ставшие одним из главных источников так называемого возрождения гражданского общества. Они распределяют астрономические суммы из частных состояний, сделанных за последние 30 лет – в основном благодаря приватизации, интернет-буму и финансовым операциям, – в результате чего приводят не просто к развитию благотворительности, а к трансформации самого понятия филантропии[534]. Новые «филантрокапиталисты» зачастую слишком нетерпеливы, чтобы дожидаться каких-либо мер от старых международных институтов, и предпочитают действовать самостоятельно, играть активную роль, пытаясь решить общественные проблемы тем путем, который отражает личные взгляды и предпочтения богатейших слоев общества, за счет которых и создаются фонды. В классической манере они, вдохновленные собственным успехом, пытаются помогать «социальным активистам» по всему миру. Применяя бизнес-методики к социальным проблемам, они преувеличивают значение технологии, игнорируют сложность социальных и институционных ограничений, расходуют громадные суммы, которые можно было потратить гораздо лучше, и зачастую вносят хаос в существующий общественный уклад в регионах, о которых почти ничего не знают. В прошлом такие фонды часто предоставляли жизненно необходимую поддержку общественным международным институтам (здесь сразу приходят на память отношения между Фондом Рокфеллера и Лигой). Теперь же, поскольку гигантские суммы, находящиеся в распоряжении фондов, превосходят бюджеты многих давно существующих международных агентств, они начинают вытеснять последние и затруднять их деятельность, вместо того чтобы способствовать ей. Так специалисты по малярии из Всемирной организации здравоохранения жалуются, что доминирование Фонда Гейтса в сфере исследований этой болезни образовало «картель» из специалистов, которые оценивают исследования друг друга и препятствуют всеобщим дебатам[535].

В течение столетия западные правительства использовали доходы от налогообложения для финансирования подобных исследований через общественные институты; теперь же у нас сформировалась модель, в которой частный капитал играет лидирующую роль в сфере накопления и организации знаний. Не менее склонная к расточительству, коррупции и снобизму, чем ее предыдущая правительственная версия, эта новая модель ничуть не надежнее и не прозрачнее. Например, в 2009 г. Билл Гейтс, Уоррен Баффетт и Дэвид Рокфеллер созвали съезд таких же, как они, великих филантропов – в частности, пригласив Джорджа Сороса, Опру Уинфри и Теда Тернера, – чтобы обсудить, что они могут сделать в ответ на глобальный финансовый кризис, а также для решения глобальных проблем в сфере экологии и здравоохранения, с которыми ныне сталкивается мир. Встреча, состоявшаяся 5 мая в резиденции в Верхнем Ист-Сайде, проходила в условиях секретности. Это было неудивительно – общее состояние людей, собравшихся в зале, превышало 125 миллиардов долларов, причем после того, как они уже потратили целые миллиарды в предыдущие 12 лет. Подобные суммы превосходили бюджеты социального сектора в большинстве государств – членов ООН. Однако если у ООН имелась Генеральная Ассамблея, Экономический и социальный совет, а также много других органов для развития и обсуждения ее деятельности, у Клуба Добра (как его назвали журналисты) ничего подобного не было. Получается, участники встречи просто пили чай? А может, им показалось, как предполагали многие газеты, что именно они должны решить, как предотвратить угрозу глобального перенаселения – пожалуй, самый серьезный страх богатых американских филантропов на протяжении последнего столетия? Этого мы не знаем. Однако нам известно достаточно о частном капитале, чтобы понимать, что сами по себе подобные благотворители не могут обеспечивать общественное благополучие так, как это делают хорошо управляемые многосторонние международные институты, – систематически и открыто[536].

Многие современные крупные филантропы оспаривают этот факт. Цель филантропии, по словам миллионера с eBay Джеффа Сколла, заключается в том, чтобы ускорять «движение от институтов к людям»[537]. В этом комментарии, с его имплицитной направленностью в пользу бизнеса и против политики, сформулирована фундаментальная проблема: внутри стран и с еще большей очевидностью на международной арене многие люди (не только интернет-миллионеры) утратили веру в правительства и политические институты. Чиновник ныне столь же непопулярен, сколь популярен предприниматель. Общественное мнение практически во всем развитом мире игнорирует преимущества государства и его органов – их долгую историю, подотчетность, опыт в разрешении реальных политических конфликтов внутри обществ и между ними – и относится к ним с подозрением. Полвека назад некоторые комментаторы утверждали, что на международном уровне «Общество отношений» уступает дорогу «Обществу институтов». Под этим они подразумевали, что старые горизонтальные отношения между государствами – основа дипломатии XIX в. – сменяются иерархиями власти, на вершинах которых находятся наднациональные органы, существующие автономно и аккумулирующие полномочия, чтобы централизованно принимать решения. Ныне данный тренд обратился вспять, и многие некогда влиятельные институты теряют свое влияние.

Но имеет ли это какое-то значение? Ведь мы считаем, что живем в совершенно новом, быстро развивающемся мире, пронизанном многочисленными сетями, в котором крупные институты приносят пользы не больше, чем динозавры? Понятие «сеть» – энергичное и молодое, способное объединить коридоры власти с реальной жизнью на улицах. Тем не менее сети бывают разные, и многие из них столь же непрозрачны и нерепрезентативны, как и любой коллективный орган. Сети хороши для одних целей и не годятся для других – это понимали еще Маркс и Ленин. Многие из сетевых движений, претендующих в широком смысле на некоторую политизированность, как, например, «Захвати Уолл-стрит» или демонстрации на площади Тахрир, показали, что продолжительная мобилизация невозможна в отсутствие движения к институционной организации. Как говорит интернет-обозреватель Клей Шерки в своей книге «Теперь выходят все!», легко рассуждать об «организации без организации» и превозносить эффективность свободно аффилированных групп, однако они редко добиваются продолжительного политического результата. Анархистский интернационализм, как продемонстрировали 1890-е, вспыхивает, как метеор, и сразу гаснет[538].

То, что международные институты могут не быть демократическими по своей сути, известно в течение уже некоторого времени и не кажется удивительным. В конце концов, они преимущественно являются исполнительными бюрократическими структурами, и большинство их наиболее влиятельных членов одобряет этот порядок. Международные законодательства так и не оправдали надежд интернационалистов XIX в., и, как показывает судьба Европарламента и Генеральной Ассамблеи ООН, в XXI в. положение вряд ли изменится[539].

Новым с исторической точки зрения здесь являются падение престижа национальной суверенности и путь, которым через свою политику (как при кризисе Еврозоны) органы интернационального управления и регулирования подавляют внутреннюю легитимность и единство отдельных государств. Конечно, они не превращают демократии в диктатуры – в наше время мало кто верит в диктатуру, – хотя правление Путина в России демонстрирует, что и такое возможно. Однако они лишают влияния репрезентативные институты и ограничивают их способность действовать.

Тем не менее этот процесс не очень беспокоил основную массу американских политических комментаторов, поскольку США оставались исключением и в большей степени, чем любая другая страна за последние полвека, уклонялись от принятия на себя всеобщих международных обязательств, а их государственную суверенность яро защищал Конгресс. Отклонение президента Буша-младшего в сторону односторонности американские обозреватели резко критиковали, потому что в предыдущие пять десятилетий Соединенные Штаты так много выиграли, так мало пожертвовав, благодаря многосторонним отношениям. Сочетание универсалистского языка с исключительным статусом позволило американским ценностям и влиянию распространиться по всему миру, а стоило это стране совсем немного с точки зрения как финансов, так и людских ресурсов и политических ограничений. Такая свобода, по сути, усилила во всем мире отход от формальных договоров с обязательствами (слово, всегда сильно раздражавшее Конгресс) в пользу неформальных правил и норм, которые сами США и разрабатывали. Только по опасениям американских правых о подрыве суверенности и о маловероятности мирового правительства мы имеем возможность судить о том, что может произойти, когда американская эра все-таки закончится[540].

За границами США, с другой стороны, считалось самоочевидным, что интернациональные институты и нормы постепенно превратились в способ ослабления суверенности, а не ее упрочения. В 1971 г. предполагалось, что обусловленность не принесет результатов, если условия станет выдвигать МВФ, так как обращающиеся к нему государства не допустят вмешательства в их внутренние дела. С тех пор Всемирный банк и МВФ, а также многие менее заметные, но не менее влиятельные организации неоднократно вмешивались в дела других стран якобы из соображений экономической рациональности. Параллельно ООН, начиная с Кофи Аннана, стала одобрять интервенции как международный гуманитарный долг, а при Пан Ги Муне этот процесс продолжился в рамках «ответственности защищать»[541].

Такое многостороннее наступление на суверенность было фундаментальной переменой. В конце концов, речь шла о суверенности самоуправляемых государств, и единственной общей идеей, объединявшей интернационалистов разного толка в XIX в., было стремление дать народам возможность самим определять свою судьбу. Кобден, Мадзини, Кремер и Маркс верили, что национализм и интернационализм придут к расцвету или падению только вместе. Они были убеждены, что действуют во благо общества в целом, в рамках государства или вне их. После 1919 г. целью Лиги Наций был мир, «безопасный для демократии» (как имперской идиомы). После 1945 г. ООН пропагандировала те же идеалы в борьбе с колониализмом. Государство было священно, границы между странами взаимно признавались в Азии, Африке и Европе, а значение демократии расширилось до содействия «социальному прогрессу и улучшению условий жизни при большей свободе» (как записано в Уставе ООН)[542].

В создании этой системы суверенных наций США сыграли решающую роль. Вашингтон никогда полностью не контролировал процесс; с обеих сторон необходимы были компромиссы: после 1945 г. «государства всеобщего благосостояния» и экономические национализации распространились по миру в масштабах, значительно превышающих желательные для американских политиков, а либерализация торговли шла гораздо медленнее. Тем не менее такие расхождения не имели особенной важности. Американский век в своем апогее совпал с расцветом национального планирования в Третьем мире и государств всеобщего благосостояния в Европе. Страны постепенно реинтегрировались в глобальную торговую сеть, однако движение капиталов было по-прежнему ограниченно, и в целом деньги зарабатывались путем производства и торговли, а не из денег же.

Затем, между серединой 1970-х гг. и началом 1980-х, США резко сменили курс и отказались от былой поддержки либерализма в форме сильных внутренних институтов. Причины были в первую очередь идеологические (реакция на беспорядки внутри страны, инфляцию, классовые и расовые конфликты, а также на формирование политического влияния Третьего мира), а во вторую – экономические (необходимость закрепить свои позиции после Вьетнамской войны и падения доллара)[543]. Столкнувшись с непредвиденной задачей по преобразованию правил мирового порядка, когда приоритет отдавался потребностям развивающихся стран (Новый международный экономический порядок Третьего мира), США отреагировали, выступив против концепции укрепления государства по всем фронтам: международная правозащитная деятельность подразумевала под государством тиранию, и глобальное гражданское общество мобилизовалось против него как ресурса американской внешней политики. Всемирный банк и МВФ эксплуатировали грозящий кризисами характер новой финансовой ситуации в мире, чтобы заново определить границы между частным и общественным секторами в уязвимых странах-должниках: пособия урезались, а разница в доходах и богатстве быстро росла. И наконец, с возникновением гуманитарных интервенций и утверждением новой активистской этики вторжения и оккупацию стали объяснять необходимостью спасти народы от их правительств и вернуть часть Африки и Балкан под управление международной исполнительной власти. Это ни в коем случае не было возвратом к освободительным устремлениям интернационалистов XIX в., скорее – созданием «трудоспособного» государства в одной стране за другой по всему миру, отказом от общественного в пользу частного и использованием международных организаций в собственных целях.

Ныне мы стоим на пороге новой эры. Восточное доминирование подходит к концу, в частности в результате политики, описанной выше, и американские прогнозисты гадают, что же случится дальше. Поскольку влияние США – как, кстати, и влияние международных организаций – не является само по себе плохим или хорошим, о нем надо судить по его результатам, так что ответ на вопрос о том, насколько такой передел влияния подействует на глобальное управление, будет зависеть от того, что, на наш взгляд, изменится. Тот факт, что некоторые державы набирают силу, а другие теряют, ни о чем не говорит. Крупные державы, в частности Китай, много выиграют и ничего не потеряют, если вступят в систему, созданную во благо мощных государств. Они точно так же будут использовать международные организации в собственных целях, но, как и их предшественники, не всегда смогут добиться успеха. Поэтому нет причин думать, что смещение в международном балансе сил приведет к краху международных институтов, учрежденных в англо-американской традиции.

В действительности последствия упадка американского и европейского финансово-политического уклада могут быть как отрицательными, так и положительными. Еще в 1995 г. британский политический экономист Сьюзан Стрейндж утверждала, что «единственный способ избавиться от нынешнего, давящего и связывающего руки запрета на улучшение глобального правления – это выстроить, кирпичик за кирпичиком, мощную оппозицию, основанную на сотрудничестве Европы с Японией, но включающую также страны Латинской Америки, Азии и Африки». Расстановка сил сейчас, конечно, изменилась, но сама идея осталась правомерной. Можем ли мы, в некотором смысле, перевести часы назад, к временам ЮНКТАД? Новые мировые державы, прежде всего Китай, не поддерживают МВФ и придают гораздо большее значение государственной суверенности. Если их влияние и дальше будет расти, институты, созданные США, могут снова развернуться в другом направлении, к принципам, некогда вызвавшим их к жизни. Более широкий спектр мнений и перспектив оживит ригидную западную форму экономического мышления, доминирующую в МВФ. Изменятся торговые отношения. Меньше внимания будет уделяться наблюдению за правами человека и продвижению демократии, однако подход к развитию станет, скорее всего, менее интрузивным и более решительным, с большей поддержкой рыночного регулирования и управляемого капитализма[544].

Однако если подъем БРИКС и других не означает конец международных организаций, он в то же время не обязательно свидетельствует об их обновлении. Подлинные задачи, стоящие перед миром, остаются прежними. С учетом паралича Доха-раунда и неспособности Всемирного банка и МВФ разработать эффективный ответ на критическое нарушение баланса, угрожающее мировой экономике, а также необходимости взять под контроль борьбу с глобальным потеплением, институты международного правления срочно нуждаются в укреплении. Перестановка стульев – например, при переходе от Большой семерки к Большой двадцатке – не может быть ответом, поскольку эти объединения в лучшем случае довольствуются декларациями, а в худшем сводятся к политическому театру. Избиратели по всему миру до сих пор склоняются к поддержанию национального государства, а не некой глобальной политики, что говорит о сохранении государством роли основного гаранта общественного благополучия. До тех пор, пока международные организации не усвоят этот факт и не приспособятся к нему, их положение будет усложняться[545].

Можно предложить два вида изменений, способных вдохнуть новую жизнь в глобальное управление. Один – это укрепление уверенности в политическом классе, которое даст ему возможность дисциплинировать рынок, подтвердить свою способность к долгосрочному стратегическому планированию и отстаивать достоинства государственных институтов[546]. В наше время модно рассматривать само государство как проблему. Однако государственные институты воплощают репрезентативность и знания, а также служат форумом для краткосрочного управления кризисами и повседневных обсуждений. В нынешнем кризисе политики выступали в роли страховщиков, которые, несмотря на свою важность, подчиняются диктату представителей рынка, которым не решаются противостоять. Более здоровые отношения между национальным и интернациональным правительствами зависят от того, смогут ли они взять на себя новую роль или, точнее, вернуться к старой – меньше правления и больше правительства.

Другое условие для изменений еще менее вероятно. Одной из причин популярности государства и суверенности в середине XX в. было то, что войны мобилизовали целые общества, а зачастую и заставляли их пройти через общий опыт. Создавая модели равенства, солидарности и самопожертвования, они трансформировали общественное мнение, и эта трансформация сохранилась в мирное время. Без преображения наших собственных взглядов на природу правления, общественное благо и роль государства, без новой веры в нашу общую способность определять свое будущее у политиков не будет стимула для перемен. Электорат может им не доверять – опросы показывают падение уровня доверия, – но это их не беспокоит до тех пор, пока не приводит к мобилизации, сопротивлению и активному давлению в интересах реформ.

Честно говоря, оба варианта, описанных выше, маловероятны. Для политиков защита автономии политики – правления – означает выступление от лица политических сообществ, которых практически больше не существует: политик превратился в проводника определенного курса, который в первую очередь прислушивается к частным интересам и к их лобби, пытаясь лавировать между ними. Вместо того чтобы погружаться в ностальгию по былой солидарности, лучше будет предположить, что нынешнее распыление общества продолжится и что граждане, равно как и классы, больше не будут проводниками перемен, а им на смену придет мир индивидуумов, потребляющих товары и информацию и доверяющих Интернету больше, чем своим политическим представителям или экспертам, которых они видят по телевидению[547]. Общество как таковое – великая революционная сила с 1930-х гг. – ныне превратилось в постоянно трансформирующийся набор микрообществ, что делает весь интернационалистский дискурс бессмысленным. Пока мы будем ждать спасения из какого-то неопределенного источника, главы государств продолжат ежегодно собираться на Генеральной Ассамблее ООН, созывать периодические конференции и подписывать грандиозные и никогда не выполняемые декларации о глобальных целях. Политики, банкиры и бизнесмены будут и дальше съезжаться в Давос, чтобы там, за кордонами охраны, лишний раз получить подтверждение своей принадлежности к мировой правящей элите. Избранные нами представители станут по-прежнему передавать власть в руки экспертов и «регулирующих органов», преследующих собственные цели, якобы во имя эффективного управления, пока скептическая и отчужденная публика смотрит на них со стороны. «Цивилизация капитала» может выстоять. Однако идея мирового правительства развеется как дым[548].

Примечания

1

Выступление Горбачева на Генеральной Ассамблее ООН, 7 декабря 1988.

2

Preston A. The politics of Realism and Religion: Christian Responses to Bush’s New World Order, Diplomatic History, 34:1 (Jan. 2010), 95-118.

3

Barkun M. A Culture of Conspiracy: Apocalyptic Visions in Contemporary America (Berkeley, 2003), 39–78; теология антиинтернационализма достаточно сложна и пока мало изучена. О движении Христианской реконструкции см.: Sugg J. A Nation under God, Mother Jones, Dec. 2005.

4

Hughes T. L. The Twilight of Internationalism, Foreign Policy (1985-86), 28–46; Perle R. Thank God for the death of the UN, Guardian, 20 March 2003.

5

Davies G. Washington, 16 Oct. 2009, по материалам http://www.guardian.co.uk/world/julian-borger-global-securityblog/2010/nov/30/iaea-wikileaks.

6

Цитируется у Curti M. Francis Lieber and Nationalism, Huntington Library Quarterly, 4:3 (April 1941), 263–292.

7

Book of Isaiah, esp. chapters 64–66.

8

Archibugi D. Methods of international organization in perpetual peace projects, Review of International Studies, 18:4 (Oct. 1992), 295–317. The essential reference work in: Hinsley F. H. Power and the Pursuit of Peace: Theory and Practice in the History of Relations between States (Cambridge, 1967).

9

Nekhimovsky I. The Ignominious Fall of the “European Commonwealth”: Gentz, Hauterive, and the debate of 1800.

10

Кант И. К вечному миру // Сочинения: в 6 т. М., 1966. Т. 6. С. 274

11

Burns J. T. Bentham and the French Revolution, Transactions of the Royal Historical Society, 16 (1966), 95-114.

12

Miles A. Blackstone and his American legacy, Australia and New Zealand Journal of Law and Education (2000), 57.

13

Bentham. An Introduction, 326, note 1.

14

Janis M. W. Jeremy Bentham and the Fashioning of “International Law”, American Journal of International Law, 78:2 (April 1984), 405–418.

15

Abbe de Pradt. The Congress of Vienna (Philadelphia, 1816), 32–42, 202–215.

16

The Literary Gazette for the Year 1823 (London, 1823); по вопросам монархии см.: Paulmann J. Searching for a Royal International: the Mechanics of Monarchical Relations in Nineteenth-Century Europe; Geyer M., Paulmann J., eds. The Mechanics of Internationalism: Culture, Society and Politics from the 1840s to the First World War (Oxford, 2001), 145–177, P. 167.

17

Clarke I. F. The Pattern of Expectation, 1644–2001 (London, 1979), ch. 3.

18

Bodin F. Le roman de l’avenir (Paris, 1834). В настоящее время эту книгу сложно найти. Существует английский перевод Brian Stapleford: Felix Bodin. The Novel of the Future (Encino, California, 2008).

19

Прежде всего, Belich J. Replenishing the Earth: the Settler Revolution and the Rise of the Anglo-World, 1783–1939 (Oxford, 2009), chs. 6–7.

20

См. У Дункана Бэлла: «До 1870-х глобальная политика… редко рассматривалась как реальная возможность; позже она стала привычным требованием». The Idea of Greater Britain: Empire and the Future of World Order, 1860–1900 (Princeton, 2007), 64.

21

См. гл. 4 ниже.

22

Bell, op. cit, 90.

23

Этот и другие примеры см. у Armytage W. H. G. Yesterday’s Tomorrows: A Historical Survey of Future Societies (London, 1968), 36–39.

24

Griffth G. The Angel of the Revolution. A Tale of the Coming Terror (London, 1893), ch. 48: “The Ordering of Europe”.

25

Пер. Б. Слуцкого.

26

Wreford S. Peace (London, 1851), 34–35.

27

Reich J. The Slave Trade at the Congress of Vienna – a Study in British Public Opinion, Journal of Negro History, 53:2 (April 1968), 129–143.

28

Philo Pacifcus. A Solemn Review of the Custom of War, showing that War is the Effect of Popular Delusion (Cambridge, Mass., 1816), 35–36; Sager E. The social origins of Victorian pacifsm, Victorian Studies, 23:2 (Winter, 1980), 211–236; Tyrrell A. Making the millennium: the Md-Nineteenth Century Peace Movement, HJ, 21:1 (March 1978), 75–95.

29

Ibid., 86.

30

Curti M. American Peace Crusade, 1815–1860 (1929), esp. 137–138.

31

Henderson G. The pacifists of the Fifties, Journal of Modern History, 9:3 (Sept. 1937), 314–341, P. 319.

32

Brown W. W. Three Years in Europe, or Places I have Seen and People I have Met (London, 1852), 50–59.

33

Brown W. W. The American Fugitive in Europe (Boston and New York, 1855), 58–59.

34

Brown W. W. Op. cit, 219–226.

35

Greeley H. Glances at Europe: in a Series of Letters from Great Britain, France, Italy, Switzerland etc. during the Summer of 1851 (New York, 1851), 280–281.

36

Peel cited in: Howe A. Free trade and global order: the rise and fall of a Victorian vision, in: Bell D., ed. Victorian Visions of Global Order (CUP, 2007), 26.

37

Cited in: Hobson J. A. Cobden: the International Man (London, 1919), 50.

38

Howe, 27.

39

Benjamin Constant.

40

Ibid., 38.

41

Ricardo cited in: Cain P. Capitalism, war and internationalism in the thought of Richard Cobden, British Journal of International Studies, 5 (1979), 229–247, P. 231.

42

Maynard, 226.

43

Levitt J. An Essay on the Best Way of Developing Improved Political and Commercial Relations between Great Britain and the United States of America (London, 1869), 55–59.

44

Lord Hobart. The “mission of Richard Cobden”, Macmillan’s Magazine, 15 (January 1867), 177–186.

45

Cobden R. The balance of power.

46

Hobson, Cobden, 115; Disraeli and Aberdeen cited in Henderson, 326.

47

Mazzini G. On the Superiority of Representative Government [1832] in: Recchia S., Urbinati N., eds. A Cosmopolitanism of Nations: Giuseppe Mazzini’s Writings on Democracy, Nation Building and International Relations (Princeton, 2009), 43–44.

48

Ibid., 24; on Cobden, Nicholls D. Richard Cobden and the International Peace Congress Movement, 1848–1853, Journal of British Studies, 30:4 (Oct. 1991), 351–376, at 357.

49

Ibid., 28 (“On Nonintervention”).

50

Ibid., 29.

51

Mastellone S. Mazzini and Marx: Thoughts upon Democracy in Europe (London, 2003), 21, 79.

52

Brock P. Polish Democrats and English Radicals, 1832–1862, Journal of Modern History, 25:2 (June, 1953), 139–156; ibid., Joseph Cowen and the Polish Exiles, Slavonic and East European Review, 32:78 (Dec. 1953), 52–69; ibid., The Polish Revolutionary Commune in London, SEER, 35:84 (Dec. 1956), 116–128.

53

Mastellone S. Mazzini and Marx, 85, 111–112; Claeys G. Mazzini, Kossuth and British radicalism, 1848–1854, Journal of British Studies, 28:3 (July 1989), 232; Weisser H. Chartist Internationalism, 1845–1848, Historical Journal, 14:1 (March 1971), 49–66. О происхождении Мадзини см. Morelli E. L’Inghilterra di Mazzini (Rome, 1965), 85.

54

Цитируется по собранию сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса, том 8.

55

The Great Men of the Exile, Karl Marx and Frederick Engels, Collected Works, vol. 11 [Marx and Engels 1851–1853] (New York), 284.

56

Engels F. The Free Trade Congress at Brussels, The Northern Star, 520, Oct. 9 1847.

57

Marx K. The defeat of Cobden, Bright and Gibson, New-York Daily Tribune, 4990 (April 17, 1857).

58

Eccarius-Marx, 26 Sept. 1864, Founding of the First International, 56.

59

Report of International Meeting in St. Martin’s Hall, Sept. 28, 1864, Founding of the First International, 2–7.

60

О реакции Мадзини на выступление Оджера см. Collins and Abramsky, 35.

61

Marx-Engels, 4 Nov. 1864, Founding of the First International, 368–370.

62

Collins and Abramsky. Karl Marx and the British Labour Movement, 37.

63

Morelli, Inghilterra, 203.

64

Marx-Engels, 11 Sept. 1867, Marx K. and Engels F., Collected Works, vol. 42: Marx and Engels, 1864–1866 (London, 1987), 424.

65

Collins and Abramsky, 216.

66

Morelli E. Mazzini e la Comune, in: Morelli, Mazzini: Quasi una Biografa (Rome, 1984), 138.

67

Mazzini G. The International: addressed to the Working Class, Part 1, Contemporary Review, 20 (June – Nov. 1872), 155–168; см. также Fiumara F. Mazzini e l’Internazionale (Pisa, 1968), 42–43; Willis K. The Introduction and Critical Reception of Marxist thought in Britain, 1850–1900, Historical Journal, 20:2 (June 1977), 417–459, cited at 427.

68

Duggan C. Giuseppe Mazzini in Britain and Italy, in: Bayly C. A., Biagini E., eds. Giuseppe Mazzini and the Globalization of Democratic Nationalism, 1830–1920 (OUP, 2008), 187–211, об уменьшении его влияния.

69

De Rosen Jerivs A., ed. Mazzini’s Letters (London), “to a German” (Feb. 1861), 168.

70

Lord Acton. Nationality (1862), in: The History of Freedom and Other Essays (London, 1909), 298.

71

Rae J. Contemporary Socialism, 3rd ed. (London, 1901), IV–V.

72

The Beehive, August 17, 1867.

73

Suganami H. The Domestic Order Analogy and World Order Proposals (Cambridge, 1989), 17.

74

Классическая работа: Koskenniemi M. The Gentle Civiliser of Nations: the Rise and Fall of International Law (Cambridge). О правительственном интернационализме см.: Herren M. Governmental Internationalism and the Beginning of a New World Order in the Late Nineteenth Century, in: Geyer M., Paulmann J., eds. The Mechanics of Internationalism: Culture, Society and Politics from the (Oxford, 2001), 121–145.

75

Instructions for the Government of Armies of the United States in the Field, April 24, 1863, [Lieber Code], Section 1: pt. 29; Liber to Ruggles in: Curti M. Francis Lieber on Nationalism, Huntington Library Quarterly, 4:3 (April 1941), 263–292.

76

Koskenniemi M. The Gentle Civilizer of Nations: the Rise and Fall of International Law, 1870–1960 (Cambridge, 2001).

77

Ibid., ch. 1, также p. 61.

78

Hull, Absolute Destruction, 123.

79

Koskenniemi M. The Gentle Civilizer of Nations, 47.

80

Benveniste E. Civilisation – contribution a l’histoire du mot, Problemes de linguistique generale (Paris, 1966); Pagden A. The “defence of civilization” in eighteenth century social theory, History of the Human Sciences (May 1988), 1:1, 33–45.

81

Mill. On Civilization; Koskenniemi. Gentle Civiliser, 54–55.

82

Gong G. The Standard of Civilization in International Law (Oxford, 1984). Также: Koskenniemi M. Histories of International Law: Dealing with Eurocentrism, Treaty of Utrecht chair, University of Utrecht, 2011.

83

Японский дипломат цит. по Best G. Humanity in Warfare: the Modern History of the International Law of Armed Conficts (London), 141.

84

Об этом см.: Orford A. International Authority and the Responsibility to Protect (Cambridge, 2011).

85

Fitzmaurice A. Liberalism and Empire in Nineteenth-Century International Law, HR, 117:1 (Feb. 2012), 122–140; De Baere G, Mills A. T. M. C. Asser and Public and Private International Law: the Life and Legacy of a “Practical Legal Statesman”, Working Paper 73, Leuven Center for Global Governance Studies, Sept. 2011, p. 10; Koskenniemi M. Histories of International Law, 6.

86

Koskenniemi M. Gentle Civilizer, 67.

87

Morrill D. Tsar Nicholas II and the Call for the First Hague Conference, Journal of Modern History, 46:2 (June 1974), 296–313.

88

Bulow cited in: Sheehan J. Where Have All the Soldiers Gone? The Transformation of Modern Europe (New York, 2008), 26; Moltke, in Best, 144.

89

Bhuta, 727.

90

Colby E. How to Fight savage tribes, 287.

91

Stead W. R. Internationalism at Paris and Pekin, Review of Reviews, 22 (Sept. 1900), 241.

92

Prenzler J., ed. Die Reden Kaiser Wilhelms II [The Speeches of Kaiser Wilhelm II]. 4 volumes. Leipzig, n. d., 2. pp. 209-12. Репринт неофициальной версии речи приводится в: Görtemaker M. Deutschland im 19. Jahrhundert. Entwicklungslinien [Germany in the 19th Century. Paths in Development]. Opladen 1996. Schriftenreihe der Bundeszentrale für politische Bildung, vol. 274, p. 357.

93

Benvenisti E., 33–47; о Габсбургах см.: Gumz J.

94

Сited in: Fitzmaurice. Liberalism and Empire, 134.

95

Devine M. J., Foster J. W. Politics and Diplomacy in the Imperial Era, 1873–1917 (Athens, Ohio, 1981), 108.

96

Cobden, cited in: Nicholls D. Richard Cobden and the International Peace Congress Movement, 1848–1853, Journal of British studies, 30:4 (Oct. 1991), 351–376; Appleton L. Memoirs of Henry Richard, the Apostle of Peace (London, 1889), 210–212; John Watson Foster, in: Hammersmith J. John Watson Foster: “A Pacifst after a Fashion”, Indiana Magazine of History, 84:2 (June 1988), 124.

97

Evans H. Sir Randal Cremer: His Life and Work (London, 1909), 51.

98

Ibid.

99

Boyle T. The Venezuela Crisis and the Liberal Opposition, 1895–1896, Journal of Modern History, 50:3 (1978), 1185–1212.

100

Kuehl W. Seeking World Order: the United States and International Organisation to 1920 (Vanderbilt, 1969), 64–65; http://nobelprize.org/nobel_prizes/peace/laureates/1906/press.html-not_2

101

Cremer R. The Progress and Advancement of International Arbitration [Nobel acceptance speech], Jan. 15, 1905, available online at http://nobelprize.org/nobel_prizes/peace/laureates/1903/cremerlecture.html

102

On Bryan, see Curti M. E. Bryan and World Peace, Smith College Studies in History, XVI: 3–4 (Northampton, Mass., April-July 1931), 148.

103

Who Began It, The Arbitrator, 186 (August 1887), p. 3; ibid., p. 5 [A Political Atheist – re Lord Salisbury].

104

Westlake J. International arbitration, International Journal of Ethics (October 1896), 7:1, 1-20. Подобные взгляды у германских юристов приводит Suganami. The Domestic Analogy, 70–75.

105

Kuehl. Seeking World Order, ch. 4; Coates B. Transatlantic Advocates: American International Law and US Foreign Relations, 1898–1914, D. Phil, dissertation, Columbia University, Sept. 2010, ch. 2, quot. from p. 80, 108.

106

Сited in: Alter P. The Royal Society and the International Association of Academies, 1897–1919, Notes and Records of the Royal Society of London, 34:2 (March 1980), 241–264.

107

Newmarch cited in: Porter T. M. The Rise of Statistical Thinking, 1820–1900 (Princeton, 1986), 59.

108

Cм. 1814 The Reorganisation of European Society, cited in Hinsley, 102.

109

Сited in Hinsley, 106.

110

См. Tresch J. The Romantic Machine: Utopian Science and Technology after Napoleon (Chicago, 2012); and especially: Tresch J. The Machine awakens: the science and politics of the fantastic automaton, French Historical Studies, 34:1 (Winter, 2011), 88–123.

111

Doctrines of Saint-Simon, 58–63; см. также Guillo D. Biology-inspired sociology of the nineteenth century: a science of “social organization”, Revue française de sociologie, 43 (2002), 123–155.

112

Doctrines, 71.

113

Booth A. J. Saint-Simon and Sain-Simonism: A Chapter in the History of Socialism in France (London, 1871); Baloglou C. The diffusion of the ideas of Saint-Simon in the Hellenic State and their reception thereby (1825–1837), Economic History Yearbook (2006), 1:159–177.

114

Bury, Progress, 300–301; Robert Chambers in Porter, Statistical Thinking, 57.

115

Shoen H. Prince Albert and the Application of Statistics to Problems of Government, Osiris, 5 (1938), 276–318.

116

Crease, 128.

117

Mance (1944); Headrick (1991), 116–137.

118

Guinot B. History of the Bureau Internationale de l’Heure, Polar Motion: Historical and Scientifc Problems, ASP Conference Series, vol. 208 (2000), 175.

119

Faries J. The Rise of Internationalism (New York, 1915), 16 [published version of the 1913 dissertation]. The Otlet comment in: The Union of World Associations: A World Center’ [1914], published in: Boyd Rayward W., ed. International Organisation and the Dissemination of Knowledge: Selected Essays of Paul Otlet (Amsterdam, 1990), 112–129; data from Wallace M., Singer J. D. Intergovernmental Organization in the Global System, 1815–1914: A Quantitative Description, International Organisation, 24:2 (Spring, 1970), 239–287.

120

Zylberman P. Making Food Safety an Issue: Internationalized Food Politics and French Public Health from the 1870s to the Present, Medical history [Jan. 2004], 48: 1–28; Bates S. One World in Penology, Journal of Criminal law and Criminology (March-April 1948), 38:6, 565–575; Luzatti L. The International Institute of Agriculture, North American Review, 182: 594 (May 1906), 651–659.

121

Моя благодарность Бойду Рейуорду, декану отделения Отле, за его помощь с Отле.

122

Tapia and Taieb. Conferences, 17.

123

Figures in: Alter P. The Royal Society and the International Association of Academies, 1897–1919, Notes and Records of the Royal Society of London, 34:2 (March 1980), 241–264; Tapia C., Taieb J. Conferences et Congres internationaux de 1815 a 1913, Relations internationals, 5 (1976), 11–35.

124

Hein C. The Capital of Europe: Architecture and Urban Planning for the European Union (London, 2004), ch. 2.

125

См. Notes for M. Durand, Prefect of Police [21 Dec. 1915] and The Organisation of the Society of Nations [1916] in: Boyd Rayward W., ed. International Organisation and the Dissemination of Knowledge: Selected Essays of Paul Otlet (Amsterdam, 1990), 130–147.

126

The Belgian Appeal to the World [1931] in ibid., 211–212.

127

Crease R. P. World in the Balance: the Historic Quest for an Absolute System of Measurement (New York, 2011), 128–136, 156–162.

128

Minelli E. World Health Organisation: the mandate of a specialized agency of the United Nations, at http://www.gfmer.ch/TMCAM/WHO_Minelli/Index.htm

129

Doel R., Hoffmann D., Krementsov N. National States and International Science: A Comparative History of International Science Congresses in Hitler’s Germany, Stalin’s Russia and Cold War United States’, Osiris, 20 (2005), 49–76.

130

Donald Harlow, http://donh.best.vwh.net/Esperanto/EBook/chap07.html

131

Hogben L., Bodmer F. The Loom of Language (London, 1944), ch. 12; Okrent A. In the Land of Invented Languages (New York, 2010), 107–109.

132

Моя благодарность за терпение в дискуссиях на эту тему моей коллеге Деборе Коэн, чья книга по данному вопросу сейчас готовится к выходу. По вопросам метеорологии см.: Edwards P. A Vast Machine: Computer Models, Climate Data and the Politics of Global Warming (MIT Press, 2010).

133

Lippmann cited in: Steel R. Walter Lippmann and the American Century (New York, 1980), 96.

134

Herren M. Governmental Internationalism and the Beginning of a New World Order in the Late Nineteenth Century, in: Geyer M. H. and Paulmann J., eds. The Mechanics of Internationalism: Culture, Society and Politics from the 1840s to the First World War (Oxford, 2001), 121–145.

135

Wertheim S. The Wilsonian Chimera: Why debating Wilson’s Vision hasn’t Saved American Foreign Relations, White House Studies, 10:4 (2011), 343–359; slogans from Knock T. To End All Wars: Woodrow Wilson and the Quest for a New World Order (Princeton, 1992), 194–195.

136

Herren. Governmental Internationalism, 138.

137

Coates B., Campbell J. P. Taft, Roosevelt and the Arbitration Treaties of 1911, Journal of American History, 53:2 (Sept. 1966), 279–298; Wertheim S. The League that wasn’t: American designs for a Legalist-Sanctionist League of Nations and the Intellectual Origins of International Organisation, Diplomatic History, 35:5 (Nov. 2011), 797–836.

138

Wertheim S. The League that wasn’t, 809–810.

139

Wertheim S. The League of Nations: a retreat from international law? Journal of Global History, 7:2 (2012).

140

Некоторые хорошие замечания: Knock T. To End All Wars: Woodrow Wilson and the Quest for a New World Order (Princeton, 1992), 4–5.

141

Ambrosius, 46.

142

Luckey J. B. Essays in Pan-Americanism (Berkeley, 1939), 16–17, 74–75.

143

Gilderhus M. T. Pan American Visions: Woodrow Wilson in the Western Hemisphere, 1913–1921 (Tucson, Arizona, 1986), 54; Ambrosius L. Woodrow Wilson and the American Diplomatic Tradition: the Treaty Fight in Perspective (Cambridge, 1987), 16.

144

Raffo P. The Anglo-American Preliminary Negotiations for a League of Nations, Journal of Contemporary History, 9:4 (Oct. 1974), 153–176.

145

Gilderhus. Pan American Visions, 93.

146

Wilson W. Message to Congress, 2 April 1917, Wilson W. War Messages, 65th Cong., 1st Sess. Senate Doc. No. 5, Serial No. 7264 (Washington, D. C., 1917), 3–8.

147

Babik M. George Heron and the Eschatological Foundations of Woodrow Wilson’s Foreign Policy, 1917–1919, Diplomatic History, 35:5 (Nov. 2011), 837–857; О теологическом влиянии Уилсона см.: Benbow M. Leading them to the Promised Land: Woodrow Wilson, Covenant Theology and the Mexican Revolution, 1913–1915 (Kent State, Ohio: 2010).

148

Моя признательность Томасу Мини за напоминание об открытом характере переговоров в Брест-Литовске.

149

Речи можно найти в: Brown S. Offcial Statements of War Aims and Peace Proposals: December 1916 to November 1918 (Washington, 1921).

150

Brown S. Offcial Statements of War Aims and Peace Proposals, 381.

151

Ambrosius, 53.

152

Manson J. Leonard Woolf as an Architect of the League of Nations, South Carolina Review (2007), 1–13.

153

Egerton, 421.

154

Raff, 154; Egerton passim.

155

Cited in: Wertheim. League of Nations, 5.

156

По теме Смэтса и Содружества см. мою книгу No Enchanted Palace.

157

Smuts, 1917, VI.

158

Smuts, 1917, VII.

159

Wertheim. League that Wasn’t, 801; The League of Nations, 2.

160

Hell S. M. Siam and the League of Nations: Modernization, Sovereignty and Multilateral Diplomacy: 1920–1940, University of Leiden, PhD dissertation, 2007, 29.

161

Kuehl W. Seeking World Order: the United States and International Organization to 1920 (Nashville, 1969), 334.

162

Wolff W., ed. The Senate, 1789–1989. Classic Speeches 1830–1993, III (Washington, 1994), 569–576.

163

Kuehl W., Dunn L. Keeping the Covenant: American Internationalists and the League of Nations, 1920–1939 (Kent State, 1997), chs.1, 8.

164

Fosdick R. The League and the United Nations after Fifty Years: the Six Secretaries-General (Newtown, Conn., 1972), 26.

165

Zara Steiner cited in: Pedersen S. Back to the League of Nations, American Historical Review, 112:4.

166

Pedersen.

167

Цифры бюджета: Fosdick, The League and the United Nations, 11.

168

Fosdick R. B. Letters on the League of Nations (Princeton, 1966), 20.

169

См. Renouvin P. Les Formes du Gouvernement de Guerre (Paris, 1925); и Decorzant Y. Internationalism in the Economic and Financial Organization of the League of Nations, in: Laqua D., ed. Internationalism Reconfgured (London, 2011), 115–134.

170

Fosdick R. Chronicle of a Generation: An Autobiography (New York, 1958), 188–189.

171

Slocombe G. A Mirror to Geneva: Its Growth, Grandeur and Decay (New York, 1938), 52, 63.

172

Ibid., 62.

173

Fosdick R. B. Letters on the League of Nations (Princeton, 1966), 22–23.

174

Zimmern cited in: Rietzler K. Experts for Peace: Sructures and Motivations of Philanthropic Internationalism in the Interwar Years; Laqua, ed. Internationalism, 50.

175

Amrith S. Decolonising International Health: India and Southeast Asia, 1930–1965 (Basingstoke, 2006), ch. 1.

176

Lagendijk V. Electrifying Europe: the Power of Europe in the Construction of Electricity Networks (Amsterdam, 2008), 93–95.

177

Cited in: Rothbard M. N. A History of Money and Banking in the United States (Alabama, 2002), 443.

178

Ключевой текст: Boyce R. British Capitalism at the Crossroads, 1919–1932 (Cambridge, 1987).

179

Pemberton J.-A. New Worlds for Old: the League of Nations in the Age of Electricity, Review of International Studies, 28:2 (April 2002), 311–336.

180

Beyersdorf F. “Credit of Chaos?” The Austrian Stabilisation Programme of 1923 and the League of Nations, in: Laqua D., ed. Internationalism Reconfgured (London, 2011), 151.

181

Pedersen, Balinska M. For the Good of Humanity: Ludwik Rajchman, Medical Statesman (Central European University, Budapest, 1998); Wertheim. League of Nations, 20.

182

Schmitt C. The Grossraume Order of International Law with a Ban on Intervention for Spatially Foreign Powers: A Contribution to the Concept of Reich in International Law (1939–1941), in: Schmitt C. Writings on War [translated and edited by Timothy Nunan] (Cambridge, 2011), 75-125.

183

Foreign Relations of the United States: 1919.

184

Simpson J. H. The Refugee Problem (Oxford, 1939), 10.

185

Holborn. Refugees, 124.

186

Soboleff I. S. K. Nansen Passport: Round the World on a Motorcycle (1936). Моя благодарность Джойс Чаплин за эту ссылку.

187

Levene, 98; Headlam-Morley, 27.

188

Manela E. The Wilsonian Moment.

189

Contee C. Du Bois, the NAACP and the Pan-African Congress of 1919, The Journal of Negro History, 57:1 (Jan. 1972), 13–28; Winter J. Dreams of Peace and Freedom, 64–66.

190

Kawamura, PHR, 506.

191

Winter. Dreams, 67–71.

192

См. Vitalis R. Birth of a Discipline, in: Long D., Schmidt B., eds. Imperialism and Internationalism in the Discipline of International Relations (Albany, 2005), 159–181.

193

Philipps J. E. T. The Tide of Colour: I – Pan-African and Anti-White, Journal of the Royal African Society, 21:82 (Jan. 1922), 129–135; о Филипсе см. Tosh J. Colonial chiefs in a stateless society: a case-study from Northern Uganda, Journal of African History, 14:3 (1973), 473–490.

194

Long D. Paternalism and the Internationalisation of Imperialism, in: Long D., Schmidt B., eds. Imperialism and Internationalism in the Discipline of International Relations (Albany, 2005), 71–95.

195

Cited in Longon, op cit., 82–83.

196

Haas, 522–524; Mitchell T. Carbon Democracy: Political Power in the Age of Oil (London, 2011), 73–75.

197

Paris T. British Middle East Policy-Making after the First World War: the Lawrentian and Wilsonian Schools, Historical Journal, 41:3 (Sept. 1998), 773–793; см. также Mitchell T. Carbon Democracy, 88–90.

198

Haas, 528.

199

Haas, 525; Louis W. R. The United States and the African Peace Settlement of 1919: the Pilgrimage of George Louis Beer, Journal of African History, 4:3 (1963), 413–433; Gontaut-Biron, 530.

200

Louis R. George Louis Beer, 421.

201

Nehru J. Glimpses of World History (New York, 1942), 638.

202

Wright Q. The bombing of Damascus, AJIL, 20:2 (April 1926), 263–280.

203

Douglas R. M. Did Britain Use Chemical Weapons in Mandatory Iraq? Journal of Modern History, 81:4 (Dec. 2009), 859–887; Satia P. The Defence of Inhumanity: Air Control in Iraq and the British Idea of Arabia, AHR, 111 (Feb. 2006).

204

Cited in: Triska J., Koch H. Asian-African Coalition and International Organization: Third Force or Collective Impotence, Review of Politics, 417–455, P. 420.

205

International Press Correspondence (Vienna), 7:16 (Feb. 25, 1927), 331, cited in: Triska J., Koch H. Asian-African Coalition and International Organization: Third Force or Collective Impotence? Review of Politics, 417–455; Hargreaves J. The Comintern and Anti-Colonialism: New Research Opportunities, African Affairs, 92:367 (April 1993), 255–261; Derrick J. Africa’s “Agitators”: Militant Anti-colonialism in Africa and the West, 1918–1939 (New York, 2008), 172–182.

206

Chacko P. The internationalist nationalist: pursuing an ethical modernity with Jawaharlal Nehru, in: Shillam R. ed. International Relations and Non-Western Thought: Imperialism, Colonialism and Investigations of Global Modernity (London, 2011), 178–197.

207

Ransome A. Six Weeks in Russia.

208

Lenin V. The Third International and its Place in History, [15 April, 1919], Collected Works (Moscow, 1972), vol. 29, 305–313.

209

White S. Colonial Revolution and the Communist International, 1919–1924, Science and Society, 40:2 (Summer, 1976), 173–193; Callaghan J. Colonies, Racism, the CPGB and the Comintern in the Inter-War Years, Science and Society, 61:4 (Winter, 1997–1998), 513–525.

210

Nishikawa M. Socialists and International Actions for Peace, 1914–1923 (Berlin, 2007), chs. 4–8.

211

League as Holy Alliance, in: Riddell J., ed. Founding the Communist International: Proceedings and Documents of the First Congress, March 1919 (London, 1987), 216.

212

Prince, AJIL, 428; Degras, 2, 1–2.

213

Degras, 19, 34–35.

214

Ibid., 195.

215

Ibid., 300.

216

White. Colonial Revolution and the Communist International.

217

McMeekin S. The Red Millionaire: A Political Biography of Willi Munzenberg, Moscow’s Secret Propaganda Tsar in the West (2005), 196–201.

218

Интервью Сталина Роя Говарда, Stalin J. V., Collected Works, 14 [1934–1940] (1978), 137.

219

Marxism versus Liberalism: An Interview with H. G. Wells, July 23, 1934, ibid., 21–45 and commentary, in: Silvio Pons. L’Urss, il Comintern e la remilitarizzazione della Renania, Studi Storici, 32:1 (Jan.-Mar. 1991), 169–220.

220

Herz, 551.

221

Cited in: Herz J. The National Socialist Doctrine of International Law and the Problems of International Organisation, Political Science Quarterly, 54:4 (Dec. 1939), 536–554; Gott V. The National Socialist Theory of International Law, American Journal of International Law, 32:4 (Oct. 1938), 704–718.

222

Hoden M. Europe without the League, Foreign Affairs, 18:1 (Oct. 1939), 13–28.

223

Wilcox F. O. The Monroe Doctrine and World War II, American Political Science Review, 36:3 (June 1942), 433–453.

224

Kruszewski C. Hegemony and International Law, American Political Science Review, 35:6 (Dec. 1941), 1127–1144.

225

Reich Abel J. Warring Internationalisms: Multilateral Thinking in Japan, 19331964, D. Phil. Columbia University, 2004, 135–141.

226

Badger C. R. A Study in Italian Nationalism: Giuseppe Mazzini, The Australian Quarterly, 8:31 (Sept. 1936), 70–80.

227

По теме интеллектуалов в группе RVL см. мою книгу Hitler’s Empire: Nazi Rule in Occupied Europe; on Transylvania, see Holly Case, Between States (2009).

228

Friedmann W. What’s wrong with International Law? (London 1941); Keen F. N. Review: What’s Wrong with International Law? Modern Law Review, 5:2 (Nov. 1941), 152-56; Wright Q. International Law and the Totalitarian States, American Political Science Review, 35:4 (August 1941), 738–743.

229

Is it the Dawn? cited in: Josephson H. James T. Shotwell and the Rise of Internationalism in America (Cranbury, NJ, 1975), 258.

230

On Avenol, see Barros J. Betrayal from Within: Joseph Avenol, SecretaryGeneral of the League of Nations, 1933–1940 (Yale, 1969); on the ICPC, see Fijnaut C. The International Criminal Police Commission and the Fight against Communism, 1923–1945, in: Mazower M., ed. The Policing of Politics in the Twentieth Century (Berghahn, 1997), 107–129.

231

Lave lle K. Exit, Voice and Loyalty in International Organizations: US Involvement in the League of Nations, Review of International Organizations (2007), 2, 371–393.

232

Documents in: Beck P., ed. British Documents on Foreign Affairs, II: J [League of Nations Series], vol. 8, docs. 73–85. On Sweetser, see Kuehl W., Dunn L. Keeping the Covenant: American Internationalists and the League of Nations, 1920–1939 (Kent State, 1997), 5; the best account is Lavelle. Exit, Voice and Loyalty.

233

См. Sweetser A. America seen from Abroad, American Academy of Political and Social Science (July, 1941), 140–149; Fosdick R. F. The Story of the Rockefeller Foundation (New York, 1952), 220–221.

234

Douglas R. N. The Labour Party, Nationalism and Internationalism, 1939–1951 (London, 2004), 108.

235

Butterfeld Ryan H. The Vision of Anglo-America, 16–19; Douglas, 108–111.

236

HB, 39; Hughes, 181.

237

Hughes, 182.

238

Ibid., 187.

239

Ward, Closest Companion, cited in: Plesch D. America, Hitler and the UN (London, 2011), 32.

240

Cм. Plesch D. How the United Nations beat Hitler and prepared the peace, Global Society, 22:1 (Jan. 2008), 137–158 and now Plesch D. America, Hitler and the UN; also Howard M. The United Nations: from War-Fighting to Peace Planning, in: May E. R., Laiou A. E., eds. The Dumbarton Oaks Conversations and the United Nations, 1944–1994, Part 1: Foundations (Harvard UP, 1998).

241

Plesch D. How the United Nations beat Hitler, 145–148.

242

Эти комментарии основаны на Reynolds P. A., Hughes E. J., eds. The Historian as Diplomat: Charles Kingsley Webster and the United Nations, 1939–1946 (London, 1976), 26–27.

243

Murray G. From the League of Nations to the UN. (London, 1948).

244

Douglas, 115; Plesch, 121.

245

Plesch, 85.

246

Ibid., 124.

247

Murray G. A Conversation with Bryce, in his From the League of Nations to the U. N. (London, 1948), 129–130.

248

HB, 100.

249

Ibid., 127.

250

Ellman M. Churchill on Stalin: a Note, Europe-Asia Studies, 58:6 (Sept. 2006), 965–971.

251

Divine. Second Chance, 246–247.

252

Ibid., 250–252; Reynolds, ed. 69.

253

Costigliola F. Roosevelt’s Lost Alliances: How Personal Politics Helped Start the Cold War (Princeton, 2012), 338.

254

Costigliola. Roosevelt’s Lost Alliances, 350.

255

Fosdick From the League of Nations to the UN, 74; Sweetser. From the League to the United Nations, Annals of the American Academy of Political and Social Science, 246 (July 1946), 1–8.

256

Bernholtz P. Are international organizations like the Bank of International Settlements unable to die? Reviews of International Organization, 4 (2009), 361–381.

257

В следующей главе этот вопрос обсуждается более подробно.

258

Kirk G. In Search of the National Interest, World Politics, 5:1 (Oct. 1952), 110–115.

259

Seymour C. Woodrow Wilson in Perspective, Foreign Affairs, 34:2 (Jan. 1956), 175–186.

260

Stettenius-Truman, 26 June 1945, cited in: Foreign Relations of the United States, 1948 [United Nations Organisation], I, 206.

261

О военном обеспечении см. Interview with Donald Blaisdell, Oct. 29, 1973, in: http://www.trumanlibrary.org; for the World Health Organisation, see Interview with Henry Van Zile Hyde, July 16, 1975, http://www.trumanlibrary.org

262

Urquhart B. A Life in Peace and War (New York, 1991), 95–96.

263

Massigli quoted in: Reynolds, ed. Historian as Diplomat, 77.

264

Ibid., 81.

265

Cм. Cordier A. interview: Recollections of Dag Hammerskjold and the United Nations, 1964, Columbia University, Oral History Research Offce, Butler Library. Luard E. A History of the United Nations, 1: The Years of Western Domination, 1945–1955 (New York, 1982), 79–85.

266

Fosdick, 85–86.

267

Luard, 347–350.

268

Acheson in: Schoenbaum T. Waging War and Peace: Dean Rusk in the Truman, Kennedy and Johnson Years (New York, 1988), 149; Lamberton Harper J. American Visions of Europe: Franklin D. Roosevelt, George F. Kennan and Dean Acheson (Cambridge, 1996), 266–271.

269

Kennan-Marshall, 24 Feb., 1948, FRUS, 1948: I [General; the United Nations], 2 (Washington, 1976), 529.

270

Lamberton Harper J. American Visions of Europe.

271

Edwards S. E. The First Cold Warrior: Harry Truman, Containment and the Remaking of Liberal Internationalism (Lexington, Kentucky, 2006), 53–59.

272

Jackson R. Interview, March 27, 1978, Columbia University, Oral History Research Offce, Butler Library, p. 275; Clayton memo of May 27, 1947, FRUS 1947, III, 230–232.

273

О вставках, добавленных в последнюю минуту: Interview with George Elsey, p. 358, http://www.trumanlibrary.org; on public opinion, E. Timothy Smith, Opposition beyond the Water’s Edge: Liberal Internationalists, Pacifsts and Containment, 1945–1953 (Westport, Conn., 1999), 56.

274

Katz-Suchy E. J. One World through the United Nations, American Academy of Political and Social Science, 258 (July 1948), 90–100; Lippmann W. The Cold War: A Study in US Foreign Policy (Harvard, 1947).

275

Interview with Charles Kindleberger, http://www.trumanlibrary.org

276

Kaplan L. The United States and NATO: the Formative Years (Lexington, 1984); Smith E. T. Opposition beyond the Water’s Edge, 84–87.

277

Heinlein R. Solution Unsatisfactory, in his Expanded Universe (Riverdale, NY, 2003), 74–116, P. 101.

278

Baratta, 304–305. Благодарю Иру Кацнельсон за ее помощь в этом вопросе.

279

Hutchins R. et al. Preliminary Draft of a World Constitution (Chicago, 1948); Baratta, 324–327.

280

Baratta, ch. 17.

281

Kennan-Marshall, 24 Feb., 1948, FRUS, 1948: I [General; the United Nations], 2 (Washington, 1976), 526–527.

282

Earle E. M. H. G. Wells, British Patriot in search of a World State, World Politics, 2:2 (Jan. 1950), 181–208; on Earle, see Ekbladh D. Present at the Creation: Edward Meade Earle and the Depression-Era Origins of Security Studies, International Security, 36:3 (Winter, 2011/2112), 107–141.

283

Niebuhr R. The Children of Light and the Children of Darkness (New York, 1944), 158–165.

284

Steinle S. “Plus ca change, plus c’est la même chose”: Georg Schwarzenberger’s Power Politics, Journal of the History of International Law, 5 (2003), 387–402; см. Guilhot N., ed.; Vitalis R. The Birth of a Discipline как напоминание о том, что этот вопрос привел к научной гонке в начале 1900-х.

285

Stirk P. J. H. Herz: realism and the fragility of the international order, Review of International Studies, 31 (2005), 285–306; Herz. Idealist Internationalism and the Security Dilemma, World Politics, 2:2 (Jan. 1950), 157–180.

286

Guilhot N., ed. The Invention of International Relations Theory: Realism, the Rockefeller Foundation and the 1954 Conference on Theory (Columbia, 2011).

287

О Раске написано явно недостаточно. На данный момент лучшим источником является Schoenbaum. Waging War and Peace.

288

Kohn H. The United Nations and National Self-Determination, Review of Politics, 20:4 (Oct. 1958), 526–545.

289

Cited in: Thorne C. The Issue of War: States, Societies and the Far Eastern Confict of 1941–45 (London, 1985), 47.

290

Zhdanov in: Procacci G., ed. The Cominform: Minutes of the Three Conferences, 1947/1948/1949 (Milan, 1994), 249, 443 [note 135].

291

Emerson R., Claude I. The Soviet Union and the United Nations: An Essay in Interpretation, International Organization, 6:1 (Feb. 1952), 1-26.

292

Dallin A. The Soviet View of the United Nations (MIT, 1959), 23–24.

293

Mosely P. The Soviet Union and the United Nations, International Organization, 19:3 (Summer, 1965), 666–677; New York Times, Feb. 17, 1951; Emerson R, Claude I. The Soviet Union and the United Nations.

294

Garbanskij L. International conferences after Stalin, in: Pons S., Service R., eds. Dictionary of Twentieth Century Communism (Princeton, 2010); Brzezinski Z. The Soviet Bloc.

295

Morgenthau cited in Dallin, 39.

296

Больше по данному вопросу см. ниже в этой же главе.

297

Grimal, 116. См. Bhagavan M. The Peacemakers: India and the Quest for One World (New Delhi, 2012).

298

Grimal, 125.

299

Ibid., 150.

300

Ibid., 161.

301

L 719.

302

Rosenne S. The International Court and the United Nations: Refections on the Period, 1946–1954, International Organization, 9:2 (May, 1955), 244–256; Hubbard H. Separation of Powers within the United Nations: a Revised Role for the International Court, Stanford Law Review, 38:1 (Nov. 1985), 165–194; Finch G. International Law in the United Nations Organization, Proceedings of the American Society of International law at its Annual Meeting, 39 (April 13–14, 1945), 28–44; Brinkley A. The Publisher: Henry Luce and His American Century (New York, 2010), 382.

303

United Nations, Nov. 14, 1949, in: Kasten Nelson A., ed. The State Department Policy Planning Staff Papers 1949 (New York, 1983), 187–198.

304

Jones M. A “Segregated Asia”: Race, the Bandung Conference, and Pan-Asian Fears in American Thought and Policy, 1954–55, Diplomatic History, 29:5 (Nov. 2005), 841–868.

305

Hall I. The revolt against the West: decolonization and its repercussions in British international thought, 1945–1975, International History Review, 33:1 (2011), 43–64; Moyn S. The Last Utopia (Harvard, 2010), 96.

306

Cited in: Burke R. Decolonization and the Evolution of International Human Rights (Philadelphia, 2010), 17; Parker J. Cold War II: the Eisenhower administration, the Bandung conference and the reperiodisation of the postwar era, Diplomatic History, 30:5 (Nov. 2006), 867–892.

307

Johns A., Statler K., eds. The Eisenhower Administration, the Third World and the Globalization of the Cold War (New York, 2006).

308

Parker. Cold War II, 886–887; Jones, 864.

309

G 175–177.

310

Hall. Revolt against the West, 50.

311

Моя благодарность Джону Келли за эту информацию.

312

Cited in: Van Dyke V. Self-Determination and Minority Rights, International Studies Quarterly, 13:3 (Sept. 1969), 223–253.

313

Goodman E. The Cry of National Liberation: Recent Soviet attitudes towards National Self-Determination, International Organisation, 14:1 (Winter, 1960), 92–106; 1962 survey of African students in Paris cited in: Engerman D. The Second World’s Third World, Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History, 12:1 (Winter, 2011), 183–211.

314

Burke, 55–57.

315

De Gaulle, cited in: Bosco D. L., Five to Rule over Them: the UN Security Council and the Making of the Modern World (Oxford, 2009), 82.

316

Rusk D. The broadening base of cooperation, American Journal of Economics and Sociology, 19:1 (Oct. 1959), 64.

317

Rusk D. Working with Developing Nations, American Journal of Economics and Sociology, 22:2 (April 1963), 329–330.

318

Rusk D. The impact of independence, World Affairs, 128:1 (April – June 1965), 10–13.

319

Rusk D. The bases of United States foreign policy, Proceedings of the Academy of Political Science, 27:2 (Jan. 1962), 98–110; Rusk D. The Toilsome Path to Peace, Western Political Quarterly, 17:3 (Sept. 1964), 5–11.

320

Engerman. Second World’s Third World, 208.

321

Реалистичная оценка интернационализма Москвы приводится в: Rubinstein A. Z. Moscow’s Third World Strategy (Princeton, 1988); cм. также Korbonski A., Fukuyama F., eds. The Soviet Union and the Third World: the Last Three Decades (Cornell, 1987).

322

Hudson M. Membership in the League of Nations, AJIL, 18:3 (July 1924), 436–458; Mendelson M. Diminutive states in the United Nations, Comparative Law Quarterly, 21:4 (Oct. 1972), 609–630; King J., Hobbins A. J. Hammerskjold and human rights: the defation of the UN Human rights programme 1953–1961, Journal of the History of International Law, 5 (2003), 337–386; Jackson R. The Non-Aligned, the UN and the Superpowers (New York, 1983), 146–147.

323

Van Dyke V. Self-determination and minority rights, International Studies Quarterly, 13:3 (Sept. 1969), 234.

324

Plischke E. Self-determination: refections on a legacy, World Affairs, 140:1 (Summer, 1977), 41–57.

325

Bosco, Five, 117; Jackson, 160–161, 211–213.

326

Holloway S., Tomlinson R. The New World Order and the General Assembly: Bloc Realignment at the UN in the Post-Cold War World, Canadian Journal of Sociology, 28:2 (June 1995), 227–254.

327

Предпосылки описаны в Oral History Interview with Joseph Coppock, [1974], Harry Truman Library: http://www.trumanlibrary.org/oralhist/coppockj.htm#102

328

Yakobson S. Soviet concepts of Point Four, Annals of the American Academy of Political and Social Sciences, 268 (March 1950), 129–139.

329

Connelly M. Fatal Msconception: the Struggle to Control the World’s Population (Harvard, 2008), ch. 4.

330

Ekbladh D. The Great American Mssion: Modernization and the Construction of an American World Order (Princeton, 2010), 95.

331

Ekbladh, 96.

332

Ibid., 100.

333

Ibid., 46–47.

334

Rosenstein-Rodan P. Problems of Industrialisation of Eastern and South-Eastern Europe, Economic Journal, 53, 210–211 (1943), 202–211; ibid., The International Development of Economically Backward Areas, International Affairs, 20:2 (April, 1944), 157–165.

335

Hodge J. M. Triumph of the Expert: Agrarian Doctrines of Development and the Legacies of British Colonialism (Ohio, 2007).

336

Cullather. The Hungry World (Harvard, 2010), 58.

337

О географах см. Smith N. American Empire.

338

Recollections of Jackson, in: Oral Interview with Henry Van Zile Hyde, July 16, 1975, in: http://www.trumanlibrary.org/oralhist/hydehvz1.htm; Oral Interview with Sir Robert Jackson, Butler Library, Oral History Collection, Columbia University.

339

Gibson J. Jacko, Where are You Now?

340

Staples A. The Birth of Development (Kent State, 2006), 84–96.

341

Stepan N. Eradication: Ridding the World of Diseases Forever (Cornell, 2011), ch. 4; Staples A. The Birth of Development: How the World Bank, Food and Agricultural Organization and World Health Organization Changed the World, 1945–1965 (Kent State, 2006), chs. 8–10.

342

Ferguson J. The Anti-Politics Machine: “Development”, Depoliticisation and Bureaucratic Power in Lesotho (Minnesota, 1994).

343

Connelly. Fatal Misconception, passim.

344

Alacevich M. The Political Economy of the World Bank: The Early Years (Stanford, 2009).

345

Staples, 38–39.

346

http://www.trumanlibrary.org/oralhist/coppockj.htm

347

Данные из Департамента торговли США: Statistical Abstract of the United States, 1954 (Washington, 1954), 899–900, 974.

348

Советские данные: Dallin. Soviet View of the United Nations, 65.

349

Kapur D, Lewis J. P., Webb R. C. The World Bank: Its First Half-Century (Washington, 1997), 11–12.

350

Данные Клауса Хофнера: http://www.globalpolicy.org/unfnance/tables-andcharts-on-un-fnance

351

Wested O. A. The Global Cold War (Cambridge, 2007), 67.

352

Ibid., 68.

353

Cullather 112. См. также Milne D. America’s Rasputin, and Nils Gilman, Mandarins of Modernisation.

354

Gilman N. Mandarins of Modernisation.

355

Meier G., Seers D., eds. Pioneers in Development (Oxford, 1984), 3–27, esp. 8; Latham M. The Right Kind of Revolution: Modernization, Development and US Foreign Policy form the Cold War to the Present (Cornell, 2011), 42.

356

Ekbladh, 191.

357

Field T. Ideology as strategy: military-led modernization and the origins of the Alliance for Progress in Bolivia, Diplomatic History, 36:1 (Jan. 2012), 147–177; Simpson B. Economists with Guns.

358

Cullather N. The Hungry World: America’s Cold War Battle Against Poverty in Asia (Harvard, 2010), passim.

359

Gibson J. Jacko, Where are You Now? A Life of Robert Jackson (London, 2006), ch. 12.

360

Cited in: Raucher, Paul Hoffman, 147.

361

Лучший отчет о написании доклада Джексона и его влиянии приводится в: Anstee M. J. Never Learn to Type: A Woman at the United Nations (London, 2003), ch.13.

362

‘Poor vs Rich: a New Global Confict, Time, 106:25 (22 Dec. 1975), 42.

363

Murphy, UNDP, 60–66; Che Guevara. On Development: speech of 25 March 1964 to UNCTAD.

364

Garavini G. After Empires: European Integration and the North-South Divide (Oxford, forthcoming), 58.

365

Stein J. Pivotal Decade: How the United States Traded Factories for Finance in the Seventies (Yale, 2010), 91.

366

Herring P. Woodrow Wilson – Then and Now, Political Science, 7:3 (Summer, 1974), 256–259.

367

См. Hodgson G. The Gentleman from New York: Daniel Patrick Moynihan (New York, 2000), and more analytically: Vaisse J. Neoconservatism: the Biography of a Movement (Harvard, 2010), 122–125.

368

Moynihan D. P. Was Woodrow Wilson Right? Morality and American Foreign Policy, Commentary, 57 (Mat, 1974), 25–31.

369

Kissinger H. Domestic Structure and Foreign Policy, Daedalus, 95:2 (Spring, 1966), 503–529.

370

Interview with George Kennan, Foreign Policy, 7 (Summer 1972), 5-21.

371

Moynihan D. P. The United States in Opposition, Commentary, 59 (March 1975), 31–43.

372

Buckley W. F. United Nations Journal (1975); Hazzard S. Defeat of an Ideal: a Study of the Self-Destruction of the UN (1973).

373

Anon. Moynihanism at the United Nations, Third World Quarterly, 2:3 (July 1980), 500–521.

374

Отличная интерпретация – и цитата Подгорца – приводится в: Sargent D. J. From Internationalism to Globalism: the United States and the Transformation of International Politics in the 1970s, D. Phil. Thesis, Department of History, Harvard University, Feb. 2008 [quot. p. 465].

375

Garavini, 231; Krasner S. Structural Confict: the Third World against Global Liberalism (Berkeley, 1985), 26–27.

376

Le Soir, 27 Sept. 1973, cited in Garavini, 278.

377

Gill S. American Hegemony and the Trilateral Commission (Cambridge, 1990), 136–137.

378

Stein. Pivotal Decade, 92.

379

Stevenson-Johnson, Nov. 1964, FRUS, 1964–1968, 33 (2004), 669; WaldheimBush, in: FRUS: 1969–1972, 63–65; Gardner R. N. The United States and the United Nations: Can We Do Better? [undated pamphlet [but 1972], The American Assembly, Columbia University), 8–9.

380

Melanson R. Human rights and the American withdrawal from the ILO, Universal Human Rights, 1:1 (Jan.-March 1979), 43–61.

381

Cited in: Rothstein R., Global Bargaining: UNCTAD and the Quest for a New International Economic Order (Princeton, 1979), 178–179.

382

Ibid., 260–265.

383

Roberts. The Logic of Discipline.

384

Garavini, 378.

385

Burke, 17–19.

386

Burke R. Decolonization and the Evolution of International Human Rights (Univ. of Penn, 2010), 25.

387

Интересная дискуссия: Normand R., Zaidi S. Human Rights at the United Nations: the Political History of Universal Justice (Indiana UP, 2008), 222 seq.

388

Fanon F. The Wretched of the Earth (Penguin, 2001), 36, 74.

389

Nolan C. The Last Hurrah of Isolationism: Eisenhower, Congress and the Bricker Amendment, Presidential Studies Quarterly, 22:2 (Spring, 1992), 337–349.

390

Moses A. D. The United Nations, Humanitarianism and Human rights: War Crimes/ Genocide trials for Pakistani soldiers in Bangladesh, 1971–1974, in: Hoffmann S. L., ed. Human Rights in the Twentieth Century (Cambridge, 2011), 258–283.

391

Huntington S. Political Order in Changing Societies (Yale, 1968).

392

Burke, 8.

393

Moyn. Last Utopia, 138–139.

394

Ibid., 155.

395

Smith, 245–247.

396

Charnovitz S. Two Centuries of Participation: NGOs and International Governance, Michigan Journal of International Law, 18:183 (Winter, 1997), 183–286.

397

Tolley H. B. The International Commission of Jurists: Global Advocates for Human Rights (Philadelphia, 1994), 25–27.

398

Benenson P. The Forgotten Prisoners, The Observer, May 28, 1961.

399

Buchanan T. “The Truth will set you Free”: the Making of Amnesty International, Journal of Contemporary History, 37:4 (2002), 575–597, P. 593.

400

Cook H. Amnesty International at the United Nations, in: Peter Willetts, ed. The Conscience of the World: the Infuence of Non-Govenmental Organisations in the United Nations System (London, 1996), 147–181.

401

Snyder S. Human Rights Activism and the End of the Cold War: A Transnational History of the Helsinki Network (Cambridge, 2011), 10–11.

402

Korey W. Taking on the World’s Repressive Regimes: the Ford Foundation’s Human Rights Policies and Practices (New York, 2007), 100–110.

403

Ibid., 111–112.

404

Ibid., ch. 5; Guilhot N. The Democracy Makers: Human Rights and the Politics of Global Order (Columbia, 2005), 74–75; Vaisse. Neoconservatism, 138–139, 190–191.

405

Guilhot, 84–88; о неправительственном характере неправительственных организаций см.: National Endowment for Democracy, 2012 Strategy Document, p. 9 [a wholly non-governmental organization].

406

Naim M. Democracy’s dangerous imposters, Foreign Policy, Washington Post, April 21, 2007; http://www.freedomhouse.org/content/our-leadership

407

Hughes T. The twilight of internationalism, Foreign Policy, 61 (1985–1986), 25–48.

408

Barrett D., Frank D J. Population Control for National Development: from World Discourse to National Policies, in: Boli John, Thomas G. M., eds. Constructing World Culture: International Non-Governmental Organizations since 1875 (Stanford, 1999), 198–222.

409

Flippen J. B. Conservative Conservationist: Russell E.Train and the Emergence of American Environmentalism (Baron Rouge, 2006), 8–10.

410

Flippen J. B. Nixon and the Environment (Albuquerque, 2000).

411

Brenton T. The Greening of Machiavelli: the Evolution of International Environmental Politics (London, 1994), 38.

412

Springer A. United States environmental policy and international law: Stockholm Principle 21 revisited, in: Carroll J. E., ed. International Environmental Diplomacy: the Management and Resolution of Transfrontier Environmental Problems (Cambridger, 1988), 455–467.

413

Kennan G. To prevent a world wasteland, Foreign Affairs, 48:3 (April 1970), 401–413; Ivanova M. Moving forward, looking back: learning from UNEF’s history, in: Conca K., Dabelko G., eds. Green Planet Blues: Four Decades of Global Environmental Politics (New York, 2010), 143–161.

414

Porter G., Welsh Brown J., Chasek P. S. Global Environmental Politics (Colorado, 2000), 161–163.

415

Больше о долговом кризисе Третьего мира в 1980-х см. здесь или в конце предыдущей главы.

416

Turner F. From Counterculture to Cyberculture: Stewart Brand, the Whole Earth Network and the Rise of Digital Utopianism (Chicago, 2006); Kirk A. G. Counterculture Green: the Whole Earth Catalog and American Environmentalism (Kansas, 2007).

417

О Бранде и Кане см. Kirk, 167–168.

418

Aligica P. Julian Simon and the Limits to Growth: neo-Malthusianism, Electronic Journal of Sustainable Development, 1:3 (2009), 73–84; Samuel, Future, 146.

419

Springer A. United States environmental policy, 53, 64.

420

Kanie N. Governance with multilateral environmental agreements: a healthy or ill-equipped fragmentation? in: Conca K, Dabelko G., eds. Green Planet Blues: Four Decades of Global Environmental Politics (New York, 2010), 126–143.

421

Sunday Times, 21 May 1978, cited in: Glyn A. Capitalism Unleashed: Finance, Globalization and Welfare (Oxford, 2006), 1.

422

Paley L. Who Elected the Bankers? Surveillance and Control in the World Economy (Cornell, 1997), chs. 5–6.

423

Funkhouser-Hart, 10 Sept. 1953, in: United States Congress, Senate Committee on Foreign Relations: Hearings, Multinational Corporations and United States Foreign Policy (Washington, D. C, 1975), pp. 135–139.

424

Cited in: Ludlam S. The Gnomes of Washington: Four Myths of the 1976 IMF Crisis, Political Studies, 50 (1992), 713–727.

425

О кризисе см. Hickson K. The IMF Crisis of 1976 and British Politics (London, 2005).

426

Два основных специалиста: Krippner G. Capitalizing on Crisis: the Political Origins of the Rise of Finance (Harvard, 2011) и Abdelal R. Capital Rules: the Construction of Global Finance (Harvard, 2007).

427

Цифры из: Frieden J. Global Capitalism: Its Fall and Rise in the Twentieth Century (New York, 2006), 343; on Wriston, see Madrick J. Age of Greed: The Triumph of Finance and the Decline of America, 1970 to the Present (New York, 2011), 101–103.

428

Hickson K. The IMF Crisis of 1976 and British Politics (London, 2005), passim; James H. International Monetary Cooperation since Bretton Woods (Washington 1996), 280.

429

О предпосылках обязательно читайте в: Glyn A. Capitalism Unleashed: Finance, Globalisation and Welfare (Oxford, 2006).

430

Pauly. Who Elected the Bankers? 104–105.

431

Hickson. The IMF Crisis of 1976, 132–136.

432

Boughton J. Jacques Polak and the Evolution of the International Monetary System, IMF Economic Review, 59:2 (June 2011), 379–399; Stone R. The scope of IMF conditionality, International Organization, 62:4 (Fall, 2008), 589–620.

433

Data from Roubini N., Mihm S., Crisis Economics: A Crash Course in the Future of Finance (New York, 2010), 83; see now Hyman L. Debtor Nation: A History of America in Red Ink (Princeton, 2011), ch. 7.

434

Glyn. Capitalism Unleashed, 66.

435

Helleiner, ch. 6.

436

Классическое исследование: Eichengreen and Bordo. Crises then and now, cited in: Chang. Bad Samaritans, 87; see too Wolf M. Fixing Global Finance (Baltimore, 2008), 31.

437

Pauly. Who Elected the Bankers? 118–119; Helleiner. States and the Reemergence of Global Finance, 176.

438

Обсуждение отношения Конгресса к плану Брэди приводится в: Lavelle. Legislating International Organizations, 118–119, 133–134.

439

Cited in: Lavelle K. Legislating International Organization: the US Congress, the IMF and the World Bank (Oxford, 2011), 119.

440

Abdelal, 14, 157–161; Clegg L. Global governance behind closed doors: the IMF boardroom, the Enhanced Structural Adjustment Facility, and the intersection of material power and norm stabilization in global politics, Reviews in International Organization (2011), 1–24.

441

Cited in: Chang. Bad Samaritans, 27; on economists, see Fourcade M. Economists and Societies: Discipline and Profession in the United States, Britain and France, 1890s to 1990s (Princeton, 2009).

442

Glyn. Capitalism Unleashed, 37.

443

Grandin G. Empire’s Workshop: Latin America, the United States and the Rise of the New Imperialism (New York, 2006), 185–190.

444

Appel H. Voucher privaisation in Russia: Structural Consequences and Mass Response in the Second Period of Reform, Europe-Asia Studies, 49:8 (Dec. 1997), 1433–1449.

445

Helleiner, 177.

446

Wriston W., Shultz G., Simon W. Who needs the IMF? Wall Street Journal, 3 Feb. 1998.

447

Abdelal, ch. 7.

448

Lavelle K. Legislating International Organization: the US Congress, the IMF and the World Bank (Oxford, 2011), 119; Cooper Ramo J. The three musketeers, Time, Feb. 15, 1999.

449

Statement at the First Plenary Session of the International Meeting on Cooperation and development in Cancun, Mexico, Oct. 22, 1981; статистика по уменьшению американской помощи приводится в: Soros G. On Globalization (New York, 2002), 18; данные по торговле/ВВП взяты из: Eckes А., Zeiler T. Globalization and the American Century, 268.

450

См. Collier P. The Bottom Billion; Sachs J. Ruggiero comments at UNCTAD and WTO: a Common Goal in a Global Economy, 08/10/96, at: http://www.unctad.org/templates/webfyer.asp?docid=3607&intItemID=2298&lang=1

451

Peet R. Unholy Trinity: the IMF, World Bank and WTO (London, 2009). См. также Blustein P. Misadventures of the Most Favoured Nations: Clashing Egos, Infated Ambitions and the Great Shambles of the World Trade System (NY, 2009).

452

Clinton W. State of the Union Address, January 27, 2000.

453

Chanda N. Bound Together: How Preachers, Adventurers and Warriors Shaped Civilization (Yale, 2007), 245–271.

454

См. Fox J. The Myth of the Rational Market (New York, 2009), and Varoufakis Y. The Global Minotaur (New York, 2011).

455

Fox, Myth, XII.

456

Childers E. The United Nations and Global Institutions: Discourse and Reality, Global Governance, 3:3 (Sept.-Deс. 1997), 269–276.

457

См. прекрасную критику в: Chang H.-J. Bad Samaritans, 21; о Фридмане: Fernandez B. The Imperial Messenger: Thomas Friedman at Work (London, 2011).

458

По теме «Аль-Каиды» и глобализации см.: Devji F. Landscapes of the Jihad.

459

Williamson J. Did the Washington Consensus Fail? [Speech at CSIS, Washington DC, Nov. 6, 2002], Institute for International Economics, 169.

460

Wolf M. Fixing Global Finance (Baltimore, 2008). See too IMF economist Raghuram Rajan. Has Financial Development made the World Riskier? (2005), Proceedings of the Jackson Hole Conference organized by the Kansas City Fed.

461

Guilhot N. The Democracy Makers: Human Rights and the Politics of Global Order (Columbia, 2005), 198.

462

Figures in: Blustein P. The Chastening: Inside the Crisis that Rocked the Global Financial System and Humbled the IMF (New York, 2003), 159.

463

Stiglitz J. Globalization and Its Discontents (New York, 2002); Mallaby S. The World’s Banker (New York, 2004).

464

Guilhot, 212.

465

См. работу Роберта Трикера (Robert Tricker) Corporate Governance (Aldershot, 1984) и статьи Майкла Дженсена (Michael Jensen of the Harvard Business School), где приводятся зачастую открыто антидемократические неолиберальные версии [например, 1978 Can the Corporation Survive? and Corporate Governance and Economic Democracy: An Attack on Freedom, in: Huizenga C. J., ed. Corporate Governance: A Defnite Exploration of the Issues, (1983). Серьезную историю вопроса еще предстоит написать. Некоторые ценные комментарии см.: Guilhot, 211–213.

466

Например, ничего о корпоративном правлении не сказано у Томаса Вайса (Thomas Weiss), What Happened to the Idea of World Government? International Studies Quarterly, 53 (2009), 253–271; также Weiss and Thapur, Global Governance.

467

Finkelstein L. What is Global Governance? Global Governance, 1 (1995), 367–372.

468

Stokke O. The United Nations and Development: from Aid to Cooperation Bloomington, Indiana, 2009), 369; Brown M. Unfnished Revolution.

469

Из электронного письма Лори Гарретт (Laurie Garrett), автора The Coming Plagues, которое, к большому сожалению автора, получило широкую огласку.

470

Duffeld M. Development, Security and Unending War: Governing the World of People (Polity, 2007).

471

Более ранний пример приводится в: Field T. Ideology as strategy: military-led modernisation and the origins of the Alliance for Progress in Bolivia, Diplomatic History, 36:1 (Jan. 2012), 147–177.

472

Mallaby S. The reluctant imperialist, Foreign Affairs, 81:2 (March-April 2002), 2–7.

473

Ikenberry G. J., Slaughter A.-M. Forging World of Liberty under Law: US National Security in the 21st Century [Final Report of the Princeton Project on National Security] (Princeton, 2006), passim.

474

Davies M. How China delivers development assistance to Africa, University of Stellenbosch, 2008; Lancaster C. The Chinese Aid System, Center for Global Development, 2007; Gallagher K. Forget the received wisdom: Chinese fnance in Latin America is a win-win, Guardian, March 16, 2012.

475

Из огромной массы литературы см.: Kelley T. A. Exporting Western Law to the Developing World: the Case of Niger, Global Jurist, 7:3 (2007), 1-38. А также Michel S., Beuret M. China Safari: On the Trail of Beijing’s Expansion in Africa (New York, 2009), 106–109; Dazelay Y. Asian Legal Revivals: Lawyers-Compradors and Colonial Strategies in the Reshaping of Asian States (2010). Моя благодарность Томасу Келли за обсуждение со мной этого вопроса.

476

Идеологический характер американской враждебности обсуждается в: Evans P. The Eclipse of the State? Refections on Stateness in an Era of Globalization, World Politics, 50:1 (Oct. 1997), 62–87; см. также его превосходную работу In Search of the 21st Century Developmental State, Center for Global Political Economy, Sussex Working Papers, 2008; cf Bremmer I. The End of the Free Market: Who Wins the War between States and Corporations? (New York, 2010).

477

Cited by Orford A. International Authority and the Responsibility to Protect (Cambridge, 2011), 132.

478

Annan K. Two Concepts of Sovereignty, The Economist, 352 (18 Sept. 1999), 49–50.

479

По теме современной глобальной необходимости примирить эти два принципа порядка см.: Keene E. Beyond the Anarchical Society: Grotius, Colonialism and Order in World Politics (Cambridge, 2002), ch. 5.

480

О конституционной миссии см.: Sripati V. UN constitutional assistance projects in comprehensive peace missions: an inventory, 1989–2011, International Peacekeeping, 19:1 (March 2012), 93-113; в более широком аспекте: Doyle M, Sambanis N. Making War and Building Peace: United Nations Peacekeeping Operations (Princeton, 2006).

481

Цифры из Doyle and Sambanis, 6.

482

По данному термину см.: Sur S. Sur les États défaillants, Commentaire, 112 (Winter, 2005); Williams P. State Failure in Africa: Causes, Consequences and Responses, at www.europaworld.com. Fazal T. State Death: the Politics and Geography of Conquest, Occupation and Annexation (Princeton, 2008).

483

Orford, 91; Doyle and Sambanis, 1.

484

Traub, Annan, 91–93; Hannay, op. cit, 109.

485

Как обычно, подробный анализ у Hannay D. New World Disorder (London, 2008).

486

Wertheim S. A Solution from Hell: the United States and the Rise of Humanitarian Interventionism, Journal of Genocide Research, 12: 3–4 (2010).

487

Traub, Annan, 62–66.

488

Blair T. My Journey; Brown M. M. The Unfnished Global Revolution: the Pursuit of a New International Politics (New York, 2011), 70.

489

Transcript: Albright Interview on NBC-TV February 19, 19 Feb. 1998 at: http:// www.fas.org/news/iraq/1998/02/19/98021907_tpo.html

490

См. Дискуссию в: Murphy J F. The United States and the Rule of Law in International Affairs (Cambridge 2004), 166–167; Bosco D. Five to Rule Them All: the UN Security Council and the Making of the Modern World (New York, 2009), 210.

491

Orford A. International Authority and the Responsibility to Protect (Cambridge, 2011).

492

Karon T. Bush plays it Clintonesque in Kosovo, Time, July 24, 2001.

493

Cooper R. The Post-Modern State and the World Order (London, 2000); The 2005 Failed States Index, Foreign Policy.

494

Sharma S. Toward a Global responsibility to Protect: Setbacks on the Path to Implementation, Global Governance, 16 (2010), 121–138.

495

Howard L. M. Sources of Change in United States-United Nations Relations, Global Governance, 16 (2010), 485–503; Feinstein L., Slaughter A.-M. A Duty to Prevent, Foreign Affairs, Jan.-Feb. 2004.

496

Forging a World of Liberty under Law: the Princeton Project on National Security (2006), 7.

497

Power S. The human-rights vacuum, Time, Oct. 11, 2007.

498

Orford, 106.

499

Schmitz D. Brent Scowcroft: Internationalism and Post-Vietnam War American Foreign Policy (Lanham, Md., 2011), 105.

500

Murphy. The United States and the Rule of Law, 317 seq.

501

См. Scheffer D. All the Missing Souls: A Personal History of the War Crimes Tribunals (Princeton, 2012).

502

Teitel. Humanity’s Law, 87.

503

Security Council resolution 1593, in: http://www.un.org/News/Press/docs/2005/sc8351.doc.htm

504

Clark P., ed. Debating International Justice in Africa (Oxford, 2010).

505

См. Ignatieff M. American Exceptionalism and Human Rights (Princeton, 2005).

506

Sikkink K. The Justice Cascade: How International Prosecutions are Changing World Politics (New York, 2011); опасения высказываются у Martinez J. The Slave Trdea and the Origins of International Human Rights Law (Oxford, 2011) и подразумеваются у Bass G. Stay the Hand of Vengeance: the Politics of International War Crimes Tribunals (Princeton, 2000).

507

Turse N. America’s Secret empire of drone bases, The Nation, Oct. 17, 2011.

508

Доклад специального репортера Alston P. 28 May 2010, UN General Assembly, Human Rights Council; Turse N. The life and death of American drones, The Nation, Dec. 20, 2011.

509

Marchant G. et al. International Governance of Autonomous Military Robots, Columbia Science and Technology Law Review, 12 (2011), 272–315; а также Singer P. W. Wired for War: the Robotics Revolution and Confict in the 21st Century (New York, 2009); Slaughter A.-M. How to End the Butchery in Syria, NYT, 23 Feb. 2012.

510

Более оптимистичное заключение приводится в: Teitel. Humanity’s Law; example of the right to self-defence, from Singer, Wired for War, 407. Barnett M. and Finnemore M. Rules for the World: International Organizations in Global Politics (Cornell, 2004).

511

De Tocqueville A. Democracy in America (Penguin, 2003), 804 [What Sort of Despotism Democratic Nations Have to Fear].

512

Shapiro M. “Deliberative”, “Independent” technocracy vs democratic politics: will the globe echo the EU? Law and Contemporary Problems, 68: 3–4 (Summer-Autumn 2005), 341–356, P. 354.

513

Cм. Vayssiere B. Le manifeste de Ventotene (1941): acte de naissance du fédéralisme européen, Guerres mondiales et confits contemporains, 217:1 (2005), 69–76; Delzell C. The European Federalist movement in Italy: frst phase, 1918–1947, Journal of Modern History, 32:3 (Sept. 1960), 241–250.

514

Основной текст: Weiler J. H. H. The Constitution of Europe: Do the New Clothes Have an Emperor? and Other Essays on European Integration (Cambridge, 1999).

515

Heipertz M., Verdun A. Ruling Europe: the Politics of the Stability and Growth Pact (Cambridge, 2010).

516

Everson M. Is the European court of justice a legal or political institution now? Guardian, 10 August, 2010; Stein E. Lawyers, judges and the making of a transnational constitution, American Journal of International Law, 75:1 (Jan. 1981), 1-27.

517

Weiler, 98; Miller J. L. A new “democratic life” for the European Union? Administrative lawmaking, democratic legitimacy and the Lisbon Treaty, Contemporary Politics, 17:3 (2011), 321–334.

518

Levi-Faur D., Jordana J., eds. The Rise of Regulatory Capitalism: the Global Diffusion of a New Order, Annals of the American Academy of Political and Social Science, 598 (March, 2005).

519

См. Gill S. ed. Global Crises and the Crisis of Global Leadership (2012), 65–66.

520

Porter T. Why International Institutions matter in the Global Credit Crisis, Global Governance, 15 (2009), 1–4.

521

German president lashes out at monster markets and its bankers, Financial Times, 15 May 2008.

522

По вопросам кредитов см.: Morgan G. Legitimacy in fnancial markets: credit default swaps in the current crisis, Socio-Economic Review, 8 (2010), 17–45; Libor probe said to expose collusion, lack of internal controls, Bloomberg, 14 Feb. 2012.

523

Cline W. Financial Globalisation, Economic Growth and the Crisis of 2007–2009 (Washington, 2010); IMF. Fiscal Implications of Global Economic and Financial Crisis, IMF Occasional Paper 269 (Washington, 2009), 2–4.

524

Morgan. Legitimacy in fnancial markets.

525

Stein E. International integration and democracy: no love at frst sight, AJIL, 95:3 (July 2001), 489–534.

526

Judt T. Postwar: A History of Europe since 1945 (2005); Rifkin J. The European Dream: How Europe’s Vision of the Future is Quietly Eclipsing the American Dream (2004); Hill S. Europe’s Promise: Why the European Way is the Best Hope in an Insecure Age (California, 2010).

527

Slaughter A.-M. A New World Order (Princeton, 2004).

528

Slaughter A.-M. A New UN for a New Century, Fordham Law Review, 74: 6 (2006), 2961–2970.

529

Koskenniemi M. Miserable comforters: International Relations as New Natural Law, Sir Kenneth Bailey lecture, Melbourne, 2006; cf. Somek A. The concept of “law” in Global Administrative Law: A Reply to Benedict Kingsbury, European Journal of International Law, 20:4 (2020), 985–995.

530

Drezner D. All Politics is Global: Explaining International Regulatory Regimes (Princeton, 2007).

531

См. Bexell M., Tallberg J., Uhlin A. Democracy in global governance: the promises and pitfalls of transnational actors, Global Governance, 16 (2010), 81–101.

532

Keane J. Global Civil Society (2003).

533

Scholte J. A., ed. Building Global Democracy? Civil Society and Accountable Global Governance (2011); Archibugi. The Global Commonwealth of Citizens, 82; Bob C. The Marketing of Rebellion (2005).

534

Fleishman J. The Foundation: A Great American Secret (2007), esp. pp. 346–348; Edwards M. Small Change: Why Business Won’t Save the World (2010).

535

Birn A.-E. Gates’s greatest challenge: transcending technology as public health ideology, Lancet, 366 (August 6, 2005), 514–519; [Editorial] What has the Gates Foundation done for global health? Lancet, 373 (May 9, 2009), 1577; Sridhar D., Batniji R. Misfnancing global health: a case for transparency in disbursements and decision making, Lancet, 372 (Sept. 27, 2008), 1185–1191. См. Stepan N. Eradication: Ridding the World of Diseases Forever? (Cornell, 2011).

536

Harris P. They’re called the Good Club and they want to save the world, The Observer, 30 May 2009; Harlow J. Billionaire club in bid to curb overpopulation, Sunday Times, 24 May 2009; о потребности в многосторонних институтах см. у Mallaby S. The quiet revolutionary who saved the World Bank, Financial Times, 17 Feb. 2012.

537

Watson T. Globalizing Philanthropy: Jeff Skoll’s Changing World, Huffngton Post, 4 April, 2007.

538

Shirky C. Here Comes Everybody! (2008).

539

Анализ см. Dahl R. Can international organisations be democratic? A skeptic’s view in: Shapiro I., Hacking-Cordon C., eds. Democracy’s Edges (Cambridge, 1999), 19–37.

540

О разнообразных проявлениях и осложнениях позиции исключительности см. в особенности у Hongju Koh H. America’s Jekyll-and-Hyde Exceptionalism, in: Ignatieff M., ed. American Exceptionalism and Human Rights (Princeton, 2005), 111–145.

541

По основному аргументу о том, что невозможно иметь одновременно демократию, национальную суверенность и глобализацию, см.: Rodrik D. The Globalization Paradox (New York, 2011); о невмешательстве в 1971 году см.: Allen T., Styan D. A Right to Interfere? Bernard Kouchner and the New Humanitarianism, Journal of International Development 12 (2000), 825–842.

542

Более широкая аргументация приводится в: Mazower M. Dark Continent: Europe’s Twentieth Century (New York, 1998).

543

Этот аргумент см. у блестящего Evans P. The eclipse of the state? Refections on stateness in an era of globalization, World Politics, 50 (Oct. 1997), 62–87; об усвоенном либерализме см. Ruggie.

544

Strange cited in Evans, op. cit., 84; also Rajan R. G. Fault Lines: How Hidden Fractures still Threaten the World Economy (Princeton, 2010), ch. 10.

545

Gill S., ed. Global Crises and the Crisis of Global Leadership (2012); о приверженности национальному государству см.: Rodrik. The nation-state reborn, Project Syndicate, Feb. 13, 2012.

546

Acemoglu D., Johnson S. Captured Europe, Project Syndicate, March 20, 2012.

547

Guehenno J.-M. The End of the Nation-State (Minnesota, 2000), ch. 2.

548

Перри Андерсон (Perry Anderson) использует фразу «цивилизация капитала» в своей работе Internationalism: a Breviary, New Left Review, 14 (March-April 2002), 5–25.

Content

Марк Мазовер
Власть над миром: История идеи

Введение Книга мечты Филипа Рейвена

Часть I Эра интернационализма

Глава 1 Под знаком Интернационала

Глава 2 Братство всех людей

Глава 3 Законы и судьи

Глава 4 Наука и единство

Глава 5 Лига Наций

Глава 6 Битва идеологий

Часть II Мировое правление по-американски

Глава 7 «Лига умерла. Да здравствует ООН!»

Глава 8 Реалии холодной войны

Глава 9 Второй и Третий мир

Глава 10 Развитие, 1949–1973

Глава 11 США в оппозиции

Глава 12 Реальность Нового международного экономического порядка

Глава 13 Законы гуманности

Глава 14 Что же осталось?

Примечания