Л. Дж. Шэн

Жестокий бог

Посвящается Ратуле Рой, Марте Бор и тому лучику надежды, который выглядывает из каждого темного момента нашей жизни.

Мы никогда не слышали версию дьявола. Бог написал всю книгу.

Анатоль Франс

L. J. Shen

ANGRY GOD

Copyright © 2020. ANGRY GOD by L.J. Shen

The moral rights of the author have been asserted

© Купфер Л.В., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Основная песня:

«Saints» – Echos

Плейлист:

«Give You Hell» – The All-American Rejects

«Dirty Little Secret» – The All-American Rejects

«Handsome Devil» – The Smiths

«Bad Guy» – Billie Eilish

«My Own Worst Enemy» – Lit

«Help I’m Alive» – Metric

«Bandages» – Hot Hot Heat

«Peace Sells» – Megadeth

«Boyfriend» – Ariana Grande ft. Social Club

Глава 1

Ленора

Леноре 12, Вону 13

Ты ничего не видела.

Он не придет за тобой.

Он даже не видел твоего лица.

Каждая косточка в моем теле дрожала, когда я пыталась стереть из памяти только что увиденную сцену.

Зажмурив глаза, я начала раскачиваться взад-вперед, свернувшись калачиком на жестком матрасе. Ржавые металлические ножки кровати заныли, царапая пол.

Я всегда с опаской относилась к замку Карлайл, но еще десять минут назад думала, что меня пугают призраки, а не студенты.

Не тринадцатилетний мальчик с лицом Спящего Фавна[1], изумляющим своей красотой и ленивой грацией.

Только не Вон Спенсер.

Я выросла здесь и еще не сталкивалась ни с чем подобным этому дерзкому американскому мальчишке.

Люди говорили, что Карлайл был одним из самых страшных замков с привидениями в Британии. В этой крепости XVII века якобы обитали два призрака. Первого заметил лакей, которого несколько десятилетий назад заперли в подвале. Он божился, что видел, как призрак мадам Тиндалл царапал стены, умоляя о воде и утверждая, будто ее отравил муж. Второго призрака – упомянутого мужа, лорда Тиндалла, – замечали бродящим по ночам в коридорах, иногда он протягивал руку, чтобы поправить неровно висевшую картину, но не мог сдвинуть ее ни на дюйм.

Они рассказывали, что мадам Тиндалл пронзила сердце лорда ножом для стейка, повернув его для верности, как только поняла, что тот отравил ее. По легенде, он хотел жениться на молодой служанке, которой заделал ребенка после десятилетий бездетного брака с женой. Люди клялись, что нож все еще торчал из груди призрака и позвякивал каждый раз, когда лорд смеялся.

Мы переехали сюда десять лет назад, в то время папа открыл Подготовительную школу Карлайл, престижное художественное учебное заведение. Он пригласил самых талантливых и одаренных студентов со всей Европы.

И они все приехали. В конце концов, отец был Эдгаром Асталисом. Человеком, чья скульптура Наполеона «Император» в натуральную величину стояла посреди Елисейских Полей.

Но они тоже боялись слухов о привидениях.

Все в этом месте производило жуткое впечатление.

Замок располагался в туманной долине Беркшира, его силуэт изгибался и рассекал воздух своими запутанными черными шпилями. Плющ и кусты диких роз ползли по внешней каменной стене двора, скрывая тайные тропинки, по которым студенты часто пробирались по ночам. Коридоры напоминали лабиринт, который, казалось, огибал студию скульптуры.

Самое сердце замка.

Студенты прогуливались по фойе с прямыми спинами, румяными щеками, поцелованными бесконечной английской зимой, и с напряженными выражениями на лицах. Подготовительная школа Карлайл, где учились исключительно одаренные дети, не одобряла другие государственные школы, такие как Итон и Крейгклоуэн. Папа говорил, что обычные подготовительные заведения поощряют бесхребетных, родившихся с золотой ложкой во рту, этаких середнячков, а не настоящих лидеров. Мы же гордо носили свою школьную форму как знак отличия – черные накидки с девизом Карлайла, вышитым ярким золотом на левом нагрудном кармане:

Ars Longa, Vita Brevis.

Искусство вечно, жизнь быстротечна. Послание звучало довольно ясно: единственный путь к бессмертию – через искусство. Посредственность считалась богохульством. В этом мире, где каждый намеревался сожрать другого, мы были связаны между собой, жаждущие, безрассудные, слепо верящие в собственные идеалы.

В двенадцать лет я увидела то, что не предназначалось для моих глаз. Я была самой молодой студенткой на летней сессии в Подготовительной школе Карлайл, а сразу за мной следовал Вон Спенсер.

Сначала я завидовала мальчику с пронзительными ледяными прорезями вместо глаз. В тринадцать он уже работал с мрамором. Вон не надевал свой черный плащ, вел себя так, словно на него не распространялись школьные правила, и проносился мимо преподавателей, не поклонившись – просто неслыханно для этой школы.

Мой отец был директором школы, и даже я кланялась.

Вообще-то я наклонялась ниже всех.

Нам внушали, что мы на голову выше остальных, что мы – будущее искусства во всем мире. Мы обладали талантом, статусом, деньгами и возможностями. Но если мы напоминали серебро, то Вон Спенсер будто весь состоял из золота. Если у нас что-то получалось, то он справлялся великолепно. Если нам удавалось блеснуть, то он блистал с силой тысячи солнц, обжигая все вокруг себя.

Как будто Бог вылепил его по-другому, уделяя особое внимание деталям, когда создавал его. Скулы были острее лезвий скальпеля, глаза – светлее самого голубого оттенка в природе, а волосы – чернее воронова крыла. Его бледность поражала меня: вены просвечивали под кожей, но рот цвета свежей крови казался теплым, живым и лживым.

Он очаровывал и приводил меня в бешенство. Но, как и все остальные, я держалась от него на расстоянии. Вон приехал сюда не для того, чтобы заводить друзей. Он ясно дал это понять, потому что никогда не посещал столовую или какие-либо общественные мероприятия.

Что еще заполучил Вон, в отличие от меня? Восхищение моего отца. Я не знала, почему великий Эдгар Асталис заискивал перед каким-то мальчишкой из Калифорнии, но тем не менее он это делал.

Папа сказал, что Вон сотворит нечто особенное. Что однажды он станет великим Микеланджело.

Я поверила ему.

И поэтому возненавидела Вона.

На самом деле я ненавидела Вона ровно до того момента, когда пятнадцать минут назад вошла в фотолабораторию, чтобы проявить фотографии, которые сделала вчера. Фотография стала моим хобби, а не искусством. В своем искусстве я использовала технику ассамбляжа[2], создание скульптур из мусора. Мне нравилось из уродливых вещей делать что-то прекрасное.

Превращать изъяны в совершенство.

Это давало мне надежду. Я желала, чтобы мои творения вселяли надежду всему, что не было идеальным.

В любом случае следовало подождать, пока один из преподавателей сопроводит меня в лабораторию. Таковы были правила. Но у меня возникло предчувствие, что сделанные снимки будут ужасно безвкусными. Не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел фото до того, как у меня появится возможность переснять их.

Стояла середина ночи. Там никого не должно было быть.

И поэтому, поскольку я остро, болезненно завидовала Вону Спенсеру, я наткнулась на что-то, что заставило меня почувствовать замешательство и странную ярость на него.

Уже лежа в постели, я хлопнула себя по лбу, вспомнив свое глупое поведение в той темной комнате. Пробормотав извинения, я просто захлопнула дверь и побежала обратно к себе в комнату.

Спускаясь по лестнице на второй этаж и перепрыгивая через две ступеньки зараз, я наткнулась на статую воина. Вскрикнув от неожиданности, я обогнула коридор, ведущий в общежитие для девочек. Все двери выглядели одинаково, и мое зрение настолько затуманила паника, что я с трудом нашла свою комнату. Я распахнула двери, заглядывая внутрь в поисках знакомого белого одеяла, которое мама связала для меня крючком, когда я была маленькой.

К тому времени, как я добралась до своей комнаты, почти все девушки в крыле проклинали меня за то, что я прервала их сон.

Я нырнула в свою кровать и осталась там, спрятавшись под одеялом.

Он не может тебя найти.

Он не может войти в общежитие для девочек.

Папа вышвырнул бы его, если бы он это сделал, неважно, гений он или нет.

Затем стук элегантных ботинок, вышагивающих по коридору, заставил мое сердце подскочить к горлу. Охранник насвистывал колыбельную в темноте. Я услышала сильный грохот. Гортанный стон раздался с пола возле моей комнаты. Я свернулась в клубок, воздух звенел в моих легких, как монетка в пустой банке.

Моя дверь со скрипом открылась. Я почувствовала порыв ветра с ее стороны, поднявший волосы на моих руках, где бы он ни коснулся. Мое тело напряглось, как кусок высохшей глины, твердый, но хрупкий.

«Бледное лицо. Черное сердце. Золотое наследие».

Именно это я когда-то услышала от дяди Гарри, также известного как профессор Фэрхерст, внутри этих стен – опишите Вона одному из своих коллег.

Нельзя было ошибиться в энергии, которую Вон Спенсер приносил в комнату, потому что она поглощала все остальное, как пылесос. Воздух в моей комнате внезапно наполнился опасностью. Это было все равно что пытаться дышать под водой.

Я почувствовала, как мои колени стучат друг о друга под одеялом, когда я притворялась спящей. Лето в замке Карлайл было невыносимо жарким, и я надела майку и шорты.

Он двигался в темноте, но я его не слышала, что напугало меня еще больше. Мысль о том, что он может убить меня – на самом деле буквально задушить до смерти – пришла мне в голову. Я не сомневалась, что он вырубил охранника, который ходил по нашему коридору ночью, чтобы убедиться, что никто не нарушил комендантский час или не сделал каких-нибудь глупостей, чтобы напугать других студентов. Ни один огонь не бывает таким большим и жгучим, как тот, что рождается от унижения, и то, чему я стала свидетелем сегодня вечером, смутило Вон. Даже когда я спешила уйти, я видела это на его лице.

Вон никогда не чувствовал себя неловко. Он носил свою кожу с высокомерием, как корону.

Я почувствовала, как одеяло одним точным движением соскользнуло вниз по телу, от плеч до лодыжек. Две мои груди, похожие на брюссельскую капусту – как называла их моя старшая сестра Поппи, – торчали сквозь мою майку без спортивного лифчика, и он мог их видеть. Я крепко зажмурила глаза.

Господи. Почему я должна была открыть эту чертову дверь? Почему должна была его увидеть? Почему именно я попала в поле зрения одного из самых одаренных мальчиков в мире?

Он был обречен на величие, а я была обречена на то, что он выберет для меня.

Я почувствовала, как его палец коснулся моей шеи сбоку. Он был холодным и сухим от лепки. Он провел пальцем вдоль моего позвоночника, стоя надо мной и наблюдая за тем, как мы оба жалко притворялись, что я сплю. Но я находилась в полном сознании и ощущала все: угрозу, исходящую от его прикосновений и запах высеченного камня, дождя и сладкого, слабого шлейфа, который, как я выясню позже, напоминал о его мужественности. Сквозь узкую щелочку закрытых глаз я могла различить, как он наклонил голову, наблюдая за мной.

Пожалуйста. Я никогда не скажу ни одной живой душе.

Меня интересовало, если он был таким грозным в тринадцать лет, каким взрослым мужчиной он станет? Я надеялась никогда этого не узнать, хотя, скорее всего, это была не последняя наша встреча. В этом мире существовало не так много детей миллиардеров, которые стали знаменитыми художниками, и наши родители вращались в одинаковых социальных кругах.

Я однажды встречалась с Воном еще до его поступления в школу, когда он отдыхал на юге Франции со своей семьей одним летом. Мои родители устроили благотворительное мероприятие по дегустации вин, на котором присутствовали Барон и Эмилия Спенсер. Мне было девять, Вону – десять. Мама намазала мою кожу солнцезащитным кремом, надела на меня уродливую шляпу и заставила поклясться, что я не полезу в море, потому что не умею плавать.

Поэтому вышло, что я наблюдала за ним на пляже под навесом весь отпуск, в перерывах между листанием фэнтезийной книги, которую читала. Вон разбивал волны своим тощим телом – бросаясь прямо в них со свирепостью голодного воина – и вытаскивал медуз из Средиземного моря обратно на берег, держа их за верхушки, чтобы они не могли его ужалить. Однажды он совал в них палочки для леденцов, пока не убедился, что они мертвы, а затем разрезал их, бормоча себе под нос, что медузы всегда разрезаются на идеальные половинки, независимо от того, как вы их режете.

Он был странным. Жестоким и совершенно не похожим на других. У меня не было никакого желания разговаривать с ним.

Затем, во время одного из многих грандиозных мероприятий на той неделе, он прокрался за фонтан, где я сидела, читая книгу, и разделил шоколадное пирожное, которое, наверное, украл перед ужином. Он без улыбки протянул мне половину.

Я застонала, принимая это, потому что у меня возникла глупая идея, что теперь я ему что-то должна.

– У мамы будет сердечный приступ, если она узнает, – сказала я ему. – Она никогда не разрешает мне есть сахар.

Затем я запихнула все пирожное в рот, борясь с липкой жижей на языке, густая нуга покрывала мои зубы.

Его рот, искривленный неодобрительной гримасой, исказил мужественные черты его лица.

– Твоя мама – отстой.

– Моя мама самая лучшая! – горячо воскликнула я. – Кроме того, я видела, как ты тыкал палками в медуз. Ты ничего не знаешь. Ты всего лишь вредный мальчишка.

– У медуз нет сердец, – протянул он, как будто это все объясняло.

– Так же, как у тебя. – Я не смогла удержаться, чтобы не облизать пальцы, глядя на нетронутую половину брауни в его руке.

Он нахмурился, но по какой-то причине не показался расстроенным моим оскорблением.

– У них еще нет мозгов. Так же, как у тебя.

Я смотрела вперед, игнорируя его. Не хотелось спорить и устраивать сцену. Папа разозлится, если я повышу голос. Мама будет разочарована, и это почему-то казалось намного хуже.

– Такая хорошая девочка, – насмехался Вон, его глаза озорно блестели. Вместо того чтобы откусить кусочек своего пирожного, он передал мне второй кусочек.

Я взяла его, ненавидя себя за то, что сдалась.

– Такая хорошая, правильная, скучная девочка.

– Ты отвратителен. – Я пожала плечами. На самом деле нет. Но мне хотелось, чтобы он был таким.

– Отвратителен или нет, я все равно мог бы поцеловать тебя, если бы захотел, и ты бы мне позволила.

Я подавилась густым какао во рту, моя книга упала на землю и закрылась без закладки. Пристрелите меня.

– Почему ты вообще так думаешь? – Я повернулась к нему, шокированная его словами.

Он прислонился вплотную, одна плоская грудь к другой. От него пахло чем-то незнакомым, опасным и диким. Может, золотыми пляжами Калифорнии.

– Потому что мой папа говорил мне, что хорошие девочки любят плохих мальчиков, а я плохой. Действительно плохой.

И вот мы здесь. Снова столкнулись лицом к лицу. К сожалению, он был совсем не отвратителен и, казалось, размышлял, что делать с нашим новым общим секретом.

– Убить тебя? Ранить? Напугать? – Он задумался, источая безжалостную силу.

В моем горле застрял комок, который я никак не могла сглотнуть.

– Что мне с тобой делать, Хорошая Девочка?

Он запомнил мое прозвище с того дня на пляже. Это каким-то образом все ухудшило. До сих пор мы вели себя так, словно совсем не знали друг друга.

Вон наклонился так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с моим. Я чувствовала его горячее дыхание – единственное, что в нем было теплого, – скользящее по моей шее. У меня пересохло в горле, каждый вдох проходил через него, как лезвие. И все же я продолжала делать вид, что сплю. Может быть, если бы он подумал, что я хожу во сне, то избавил бы меня от своего гнева.

– Насколько хорошо ты умеешь хранить секреты, Ленора Асталис? – Его голос обвился вокруг моей шеи, как петля.

Мне захотелось кашлять. Мне нужно было откашляться. Он приводил меня в ужас. Я ненавидела его с жаром и страстью тысячи пылающих солнц. Он заставлял меня чувствовать себя пугливой кошкой и доносчицей.

– О да. Если ты достаточно труслива, чтобы притвориться спящей, то достаточно хороша, чтобы хранить тайну. Вот в чем твоя особенность, Асталис. Я могу превратить тебя в пыль и смотреть, как твои частички танцуют у моих ног. Моя маленькая цирковая обезьянка.

Возможно, я и ненавидела Вона, но еще больше я ненавидела себя за то, что не противостояла ему. За то, что не открыла глаза и не плюнула ему в лицо. Выцарапывая его неестественно голубые глаза. Дразня его в ответ за все те разы, когда он дразнил всех нас в Подготовительной школе Карлайл.

– Кстати, твои веки двигаются, – сухо сказал он, посмеиваясь.

Он выпрямился, его палец на мгновение остановился у основания моего позвоночника. Он щелкнул пальцами, издав ломающийся звук, и я чуть не выпрыгнула из своей кожи, испустив вздох. Я крепче зажмурилась, все еще притворяясь спящей.

Он рассмеялся.

Ублюдок рассмеялся.

Пощадил ли он меня на какое-то время? Собирался ли он с этого момента навещать меня? Отомстить, если я открою рот? Он был таким непредсказуемым. Я не была уверена, как будет выглядеть моя жизнь утром.

Именно тогда я поняла, что, возможно, я хорошая девочка, но Вон недооценил себя три года назад.

Он вовсе не был мальчиком. Он был божеством.

* * *

Вскоре после того, что случилось во время летней сессии в замке Карлайл, я потеряла маму. Женщина, которая так боялась, что я когда-нибудь получу солнечный ожог или поцарапаю колено, заснула, но так и не проснулась. Остановка сердца. Мы нашли ее лежащей в постели, как про́клятую диснеевскую принцессу, с закрытыми глазами, с небольшой улыбкой на лице, все еще розовыми губами и полной планов на утро.

В тот день мы должны были сесть на яхту в Салоники, отправиться в погоню за историческими сокровищами, которые так и не нашли.

Это был второй раз, когда я хотела притвориться, что сплю, в то время как моя жизнь приняла ужасный оборот к худшему – без всякой другой причины, просто потому, что это возможно. Погрузиться с головой в жалость к себе было чертовски заманчиво, но я сдержалась.

У меня было два варианта: сломаться или создать более сильную версию себя.

Я выбрала последний.

К тому времени, как пару лет спустя папа устроился на работу в Тодос-Сантосе, я уже не напоминала ту девушку, что притворялась спящей, когда сталкивалась с кем-то лицом к лицу.

Поппи, моя старшая сестра, присоединилась к отцу в Калифорнии, но я попросила его позволить мне остаться в Карлайле.

Я осталась там, где было мое искусство, и избегала Вона Спенсера, который находился в Школе Всех Святых далеко за океаном. Беспроигрышный вариант, верно?

Но теперь папа настаивал, чтобы я провела свой выпускной год с ним и Поппи в Южной Калифорнии.

Дело в том, что новая Ленни не закрывала глаза на Вона Спенсера.

Я больше не испытывала страха.

Я пережила величайшую потерю и выжила. Меня больше ничто не пугало.

Даже жестокий бог.

Глава 2

Вон

Леноре 17, Вону 18

Я родился с ненасытным аппетитом к разрушению.

Это не имело никакого отношения к тому, что случилось со мной.

С историей моей жизни.

С моими родителями.

С этой сраной вселенной.

Я был связан грязными узлами. Сделан из металлических шнуров вместо вен. Пустая черная коробка вместо сердца. Лазер вместо зрачков, чтобы находить слабые места.

Даже когда я в детстве улыбался, у меня болели щеки и глаза. Это казалось неестественным и пугающим. Я рано перестал улыбаться.

И, судя по тому, как начался мой выпускной год в средней школе, улыбка тоже не входила в мои чертовы планы на будущее.

«Сделай десять глубоких, очищающих вдохов», – я практически слышал, как мама умоляет своим спокойным, сладким голосом у меня в голове.

Впервые за все мое жалкое существование я послушался. Ударить кулаком по каждому шкафчику в коридоре, вероятно, было самым глупым в мире способом вылететь из школы и одновременно сломать все кости в моей левой руке, загубив тем самым мою карьеру.

Не то чтобы я находился здесь из-за острых умов моих преподавателей – или, что еще хуже, из-за дурацкого диплома. Но, в отличие от моего лучшего друга с дерьмом вместо мозгов Найта Коула, у меня не было красной блестящей кнопки самоуничтожения, которую я жаждал нажать.

Раз.

Два.

Три.

К черту эту хрень, нет.

Ленора Асталис стояла здесь во плоти. Жива, здорова и на моей территории. В моем царстве. Я засунул ее существование в ящик своего мозга, который обычно приберегал для неудовлетворительного порно и бессмысленных светских бесед с девушками, прежде чем они опускали головы, чтобы отсосать мне.

Но я ее помнил. Могу поспорить на свою жалкую задницу, я ее очень хорошо помнил. Моя маленькая танцующая обезьянка. Такая покладистая, что я мог бы заставить ее заглотить бейсбольную биту, если бы попросил, и даже не очень вежливо. Предположительно, это была благоприятная черта для представительниц слабого пола, но Хорошая Девочка была слишком покорной и чистой даже на мой вкус.

Тогда у нее были желтые волосы, похожие на золотые нити, ботинки лоферы и испуганное «пожалуйста, не делай мне больно» выражение лица. Накидка Карлайла делала ее похожей на более чудаковатую подругу Гермионы Грейнджер. Вечно зажатая, Ленора Асталис обладала раздражающим качеством всегда выглядеть чопорной, правильной и добродетельной.

Сейчас? Сейчас она выглядела… по-другому.

Меня не впечатлила черная дрянь, которой она намазала глаза, и готическая одежда. Это было просто маскировкой для ее бесхребетности и того факта, что она наложит в штаны, если рядом с ней кто-то грязно выругается.

Хорошая Девочка стояла у своего нового шкафчика, ее волосы теперь стали черными как смоль. Она наносила дополнительный слой подводки для глаз (ей это было нужно, как мне нужно больше причин ненавидеть мир), уставившись в карманное зеркальце, приклеенное к внутренней стороне двери ее шкафчика. На ней была шапочка с надписью «Повинуйся», но она поправила ее с помощью маркера, так что теперь там было написано «Ослушайся».

Что за фальшивая бунтарка. Кто-то должен уведомить власти, прежде чем она совершит что-то действительно безумное, например, съест неорганическую чернику в кафетерии.

– Эй, кислый парень, что нового? – Найт, мой лучший друг, сосед, двоюродный брат и по совместительству придурок, хлопнул меня сзади по плечу и по-братски обнял. Я устремил взгляд на невидимую точку впереди, игнорируя и его, и Асталис. При всем уважении к Леноре – а у меня его абсолютно не было – она не заслуживала моего внимания. Я сделал мысленную заметку напомнить ей, где она находится.

Или в ее случае – опуститься на колени.

Я все еще помнил, как она отреагировала, когда я проскользнул в ее комнату той ночью. То, как она дрожала под моим пальцем, хрупкая, как фарфоровая кукла, практически умоляя, чтобы ее разбили вдребезги. Раздавив ее, я даже не почувствовал бы обычного кайфа. Это было все равно что отнять конфету у ребенка. В моем решении пощадить ее не было никакой доброты. Я от природы был прагматичен.

У меня имелась конечная цель.

И Ленора не будет стоять на пути к этому.

Риск. Награда. Возвращение.

Причинять ей боль казалось излишним. Асталис все эти годы держала свой маленький розовый ротик на замке – явно напуганная. Я знал, что она не проболталась, потому что проверил. У меня повсюду имелись глаза и уши. Она сохранила наш секрет, и когда ее сестра переехала жить сюда на втором курсе, Ленор осталась в Англии, вероятно, до смерти испугавшись меня и того, что я собирался с ней сделать. Хорошо. Для меня это сработало отлично.

Но это хрупкое доверие было разрушено в ту минуту, когда я увидел ее здесь.

В моем королевстве.

Троянский конь с брюхом, полным плохих воспоминаний и дерьма.

– Сегодня у тебя какой-то странный вид, – разглядывая меня, заметил Найт, проводя пальцами по своим блестящим волосам, цвета намазанного маслом тоста. Он был звездным квотербеком, королем выпускного бала и самым популярным парнем в школе.

Все это помогало ему лучше спать по ночам и успокаивало его комплекс усыновленного ребенка.

– Я удивлен, что ты можешь что-то видеть сквозь туман собственного самомнения, – усмехнулся я, останавливаясь у своего шкафчика и распахивая его.

Всего в шести шкафчиках от Асталис. Карма действительно паршиво занималась своей работой.

Найт оперся локтем на ближайший шкафчик, пристально изучая меня. Он непроизвольно загораживал мне вид на Ленору. И хорошо. Ее образ в стиле Роберта Смита[3] совсем не добавлял сексуальной привлекательности ее и без того безвкусной внешности.

– Ты придешь сегодня вечером на вечеринку Арабеллы по поводу возвращения в школу?

– Я бы предпочел, чтобы мой член сосала голодная акула.

Арабелла Гарофало напоминала мне крошечных породистых собак с розовыми ошейниками с бриллиантами и писклявым лаем, которые иногда кусали тебя за задницу и мочились, когда возбуждались. Она была злой, отчаянной, болтливой и, возможно, хуже всего – слишком нетерпеливой, чтобы предлагать мне минет.

– Тогда почему бы тебе не засунуть свой член в ротик Хейзел? У нее только что появились брекеты, так что это практически одно и то же, – от всего сердца предложил Найт, доставая свою бутылку щелочной воды из дизайнерского кожаного рюкзака и делая глоток.

Я знал, что там была водка. Он, вероятно, уже принял несколько волшебных таблеток, прежде чем прийти сюда. По сравнению с этим засранцем, Хантер С. Томпсон[4] выглядел обычным бойскаутом.

– Выпивка до десяти утра? – Я скривил губы в ленивой ухмылке. Любовные письма и обнаженные полароидные снимки вывалились из моего шкафчика рекой подросткового отчаяния. Ни у одной девушки не хватило смелости на самом деле подойти и поговорить со мной. Я собрал и выбросил их в мусорное ведро неподалеку, не отрывая взгляда от Найта. – Думаю, из твоего рта льется всякая дрянь, но твоя девственность оправдывает тебя.

– Ешь дерьмо, Спенсер. – Он сделал еще один глоток.

– Если бы я это сделал, ты бы пошел на хрен отсюда? Потому что в ином случае уйду я.

Я захлопнул свой шкафчик. Найт не знал о Леноре Асталис. Привлекать к ней внимание не входило в мои планы. Прямо сейчас она была готом и фриком с нулевой репутацией и общественным статусом, именно такой она и останется в этих коридорах, если только я не проявлю хоть немного эмоций по отношению к ней.

Которых – спойлер – у меня не было.

– Не будь таким мягким, Спенс.

– Я черствый, как хлеб пятидневной давности. – Я перекинул рюкзак через плечо. Разве это не правда?

– Мерзко, чувак. То, что Луна, Дарья и я были твоими друзьями, не очеловечило тебя настолько, как надеялись твои родители. Это все равно что надеть маленькую шляпу на хомяка. Мило, но бесполезно.

Я тупо уставился на него.

– Ты вообще сейчас говоришь по-английски? Принеси себе что-нибудь поесть и бутылку воды, пока все вокруг не отравились алкоголем из-за твоего дыхания.

– Как хочешь. Мне больше достанется первоклассного английского мяса. – Найт отмахнулся от меня и двинулся пружинистым шагом.

Я покачал головой и последовал за ним. Как будто он когда-нибудь сделает что-то с этим мясом. Во всех смыслах парень был долбаной киской-веганом, более девственным, чем масло Extra Virgin. Он хотел засунуть свой член только в одну дырочку. Он был привязан к Луне Рексрот, своей детской влюбленности, которая училась в колледже, за много миль отсюда, – надеюсь, она была менее жалкой, чем он, и занималась сексом.

Однако не осталось никаких сомнений в том, что английское мясо, как Найт поэтически назвал Ленору, уже привлекло внимание в Школе Всех Святых.

Я мог понять, почему ее старшая сестра, как-ее-там, Асталис, пользовалась успехом у парней. Я видел ее где-то поблизости. Она привлекала внимание, выглядела как энергичная, клонированная блондиночка, которая променяла собственную душу на пару каблуков с красной подошвой.

– Единственная английская цыпочка, с которой мне интересно познакомиться, – это Маргарет Тэтчер. – Я сунул мятную жвачку в рот, запихивая другую в Найта без его согласия. Его дыхание Мела Гибсона было таким огнеопасным, что он мог бы поджечь гребаную школу, если бы закурил сигарету.

– Она мертва, брат, – он послушно прожевал, нахмурившись.

– Точно, – язвительно заметил я, перекидывая лямку рюкзака на другое плечо просто для того, чтобы что-то сделать руками. Было только девять тридцать, а сегодня он уже преуспел в том, чтобы отсосать все яйца во вселенной.

Когда Найт так и остался приклеенным ко мне, несмотря на то, что у него не было первого урока, как и у меня, я остановился.

– Ты все еще здесь. Почему?

– Ленора. – Он снова открутил крышку своей бутылки с «водой» и сделал еще один щедрый глоток.

– Бросание случайных имен в воздух – это не разговор, Найти-бой. Давай начнем с целого предложения. Повторяй за мной: Мне. Нужна. Реабилитация. И. Хороший. Трах.

– Сестра Поппи Асталис горячая, как васаби. – Найт проигнорировал мою колкость. – Она выпускница, как и мы. От нее исходят флюиды хорошей девочки. – Он расплылся в дьявольской ухмылке, обернулся и пробежал глазами по ее фигуре, одетой в черное. Она стояла всего в нескольких футах от нас, но, казалось, не слышала ни слова из-за шума и суеты. – Но я вижу ее острые клыки. Она прирожденная убийца.

Поппи. Вот-как-ее-там-зовут. Эх, я был близок к этому.

Ленора была на год младше меня, старшеклассница, и это означало, что она пропустила класс. Чертова ботаничка. Здесь нет никаких сюрпризов.

Найт продолжил свой репортаж для TMZ[5].

– Их отец – крутой художник – управляет этим художественным институтом для снобов в центре города. Честно? Я довожу себя до комы, повторяя тебе эту информацию, так что давай просто перейдем к сладкому: паршивая овца семьи приехала сюда на год, и каждый хочет откусить кусочек от этого милого ягненка.

С каждой секундой мясные метафоры становились все более жуткими. Кроме того, я очень хорошо знал, кто такой Эдгар Асталис.

– Предполагаю, что это та часть, где я должен изобразить какой-то интерес. – Моя челюсть дернулась, зубы застучали друг о друга. Он лгал. Никто здесь не хотел прикасаться к Леноре. Она слишком далеко отошла от образа обычной горячей девушки. Черные лохмотья. Подводка для глаз. Пирсинг на губе. Почему бы не подрочить на плакат Мэрилина Мэнсона и не сохранить презерватив?

Найт театрально закатил глаза.

– Чувак, ты действительно заставляешь меня произносить это по буквам. Я видел, как ты пожирал ее глазами, словно сошел с ума. – Он хлопнул меня по плечу, как какой-то старый, мудрый наставник. – Тебе повезет, если она не забеременеет после этого взгляда.

– Она выглядела знакомой, вот и все.

Так и есть, потому что я ждал, что она объявится, с той самой минуты, как ее сестра и отец приехали в этот город.

В школе.

В спортзале.

На вечеринках.

Это даже не имело смысла, но я все равно смотрел – даже на своих собственных вечеринках, где незваным гостям были не рады. Она напоминала темную тень, следовавшую за мной повсюду, и я всегда старался одержать верх в наших воображаемых отношениях. Черт, я даже порылся в ее дурацком профиле в Инстаграм и узнал, что она смотрела и слушала, просто чтобы лучше понять интересы Леноры и расколоть ее, если представится случай.

И, черт возьми, так и случилось.

Я тут же решил, что, несмотря на статус Найта как моего самого близкого друга, я не собираюсь говорить ему, что знал ее. Это только усложнило бы ситуацию, выдвинув мою тайну еще на один дюйм к свету.

Правда, как и прежде, впивалась в меня когтями, оставляя рубцы неприятной реальности. Иногда, в плохие ночи, у меня возникало искушение рассказать родителям, что со мной произошло. Они были достойными родителями, даже мне, придурку, пришлось это признать. Но в конечном счете все сводилось к следующему: никто не мог избавить меня от боли. Никто.

Даже мои чертовски близкие к совершенству, любящие, заботливые, могущественные родители-миллиардеры.

Мы приходим в этот мир одни и умираем в одиночестве. Если мы заболеем, то будем бороться с этим в одиночку. Наших родителей нет рядом, чтобы пройти курс химиотерапии вместо нас. Это не они теряют волосы, блюют ведрами или получают пинки под зад в школе. Если мы попадаем в аварию, это не они теряют кровь, борются за свою жизнь на операционном столе, теряют конечность. «Я здесь ради тебя» – это самая глупая фраза, которую я когда-либо слышал.

Их не было рядом со мной.

Они пытались. И они потерпели неудачу. Если вы хотите посмотреть на своего самого яростного защитника, на единственного человека, на которого вы всегда можете положиться, хорошенько посмотрите в зеркало.

Я занимался тем, что мстил за свою собственную боль, и мне нужно было взыскать долг.

Я это сделаю. Скоро.

Что касается моих родителей, они любили меня, беспокоились обо мне, готовы были умереть за меня, бла-бла-бла. Если бы моя мать узнала, что творилось у меня в голове, что на самом деле произошло в тот день на аукционе в парижской галерее, она совершила бы хладнокровное убийство.

Но это была моя работа.

И я собирался насладиться этим.

– Так ты говоришь мне, что не считаешь Ленору Асталис горячей? – Найт пошевелил бровями, отталкиваясь от шкафчиков и подстраиваясь под мой шаг.

Я снова пристально посмотрел на нее. Она держала учебники на бедре, направляясь в лабораторию, а не прижимала их к груди, как остальные красавицы из Школы Всех Святых. На ней была черная джинсовая мини-юбка, испытывавшая мое терпение, чулки в сеточку, разорванные на коленях и попке, и армейские ботинки, которые выглядели еще более убого, чем мои. Даже кольца на носовой перегородке и губах не портили ее застенчивый вид. Она жевала свою розовую жвачку, уставившись вперед, то ли игнорируя мое существование, то ли не замечая меня, когда проходила мимо.

Ее красота – если это можно так назвать – напоминала мне детскую. Маленький, похожий на пуговку носик, большие голубые глаза в зеленых и золотых крапинках и узкие розовые губы. В ее лице не было ничего плохого, но и ничего откровенно привлекательного в ней тоже не было. В море калифорнийских девушек с блестящими волосами и загорелой кожей, с телами из блеска, натренированных мышц и изгибов, я знал, что она не будет выделяться – во всяком случае, с хорошей стороны.

Я выгнул бровь, протискиваясь мимо него в класс. Найт последовал за мной.

– Ты спрашиваешь, позволил бы я ей отсосать мне? Возможно, в зависимости от моего настроения и уровня опьянения.

– Как чертовски милосердно с твоей стороны. На самом деле я вообще об этом не спрашивал. Я хотел сказать тебе, что Ленора, как и ее сестра, для тебя под запретом.

– О да? – поддразнил я его, чтобы он не скучал. Ад замерзнет раньше, чем я получу приказ от Найта Коула. Или кого-нибудь еще, если уж на то пошло.

– Ты не можешь разбить сердце ни одной из сестер Асталис. Их мама умерла несколько лет назад. Им пришлось нелегко, и им не нужно, чтобы твоя мерзкая задница нагадила рядом с ними. Что, кстати, является твоим любимым занятием. Так что это я говорю тебе, что поимею тебя, если ты прикоснешься к ним. Понял меня?

Мать Леноры умерла?

Как я не слышал об этом, когда Поппи переехала сюда?

О, совершенно верно. Я заботился о ее существовании немного меньше, чем о дурацких вечеринках Арабеллы.

Я знал, что их мать не переезжала с Эдгаром и Поппи, но я предполагал, что они либо развелись, либо она осталась с талантливым ребенком в Англии.

Матери были щекотливой темой для Найта по многим причинам, которых я не мог сосчитать. Он воспримет это как личное оскорбление, если я намеренно разобью сердечко Хорошей Девочки. К счастью для него, я очень мало интересовался этим органом или девушкой, которая носила его в своей груди.

– Не волнуйся, Капитан Спаси-Хо[6]. Я не буду их трахать. – Я распахнул дверь в свой класс и ворвался внутрь, не удостоив Найта еще одним взглядом. Самое простое обещание, которое мне когда-либо приходилось давать.

Когда я плюхнулся и посмотрел в сторону двери, то увидел сквозь окно, как он проводит большим пальцем по горлу, угрожая убить меня, если я нарушу свое слово.

Мой отец работал юристом, и семантика была его родной стихией.

Я сказал, что не буду ее трахать.

Я никогда не говорил, что не буду с ней трахаться.

Чтобы убедиться, что Ленора не перейдет границы, следовало устроить ей публичную порку. Ее попка станет красной.

И определенно только моей.

* * *

Возможность загнать Ленору Асталис в угол представилась три дня спустя. Я пропустил вечеринку Арабеллы и не удивился, услышав, что Ленора тоже не появилась. Но ее сестра, Поппи, была там – танцевала, пила, общалась, даже помогала Арабелле и Элис потом убирать пятна от рвоты и спермы.

Ленора не произвела на меня впечатления тусовщицы. У нее был странный ген: она бросалась в глаза, куда бы она ни пошла, даже без гардероба Малефисенты. Я знал об этом, потому что тоже его имел. Мы были сорняками, растущими из бетона, разрушающими общий пейзаж этого калифорнийского городка.

В первый день я прогулял последний урок и проследил за ее машиной после школы, чтобы узнать, где она живет. Она водила черный «Листер Сторм» – далеко не такой, как «Мини Купер» ее сестры – и ей пять раз сигналили за то, что она не повернула направо на красный свет. Дважды она сигналила другому водителю. Однажды она припарковалась, чтобы порыться в сумке и дать бездомному мелочь.

К концу путешествия я не мог не ухмыльнуться про себя. Эдгар Асталис поселил своих девочек в замке на берегу океана, с высокими заборами из белого штакетника и плотно закрытыми шторами.

Мило. Предсказуемо. Безопасно.

Совсем как его бесполезные дочурки.

Я развернулся и поехал обратно в школу, где нашел Поппи с дурацким аккордеоном за репетицией марширующего оркестра, ее сумка от Прада лениво висела на спинке стула, в то время как она стояла ко мне спиной. Я выудил ключ от ее дома, отправился в центр, сделал копию и вернулся как раз вовремя, чтобы сунуть его обратно, прежде чем она схватила свою сумку и пошла за молочными коктейлями с группой.

На следующий день я следил за Ленорой, делая пометку, чтобы посмотреть, был ли там кто-нибудь еще. Поппи посещала все доступные внеклассные занятия, включая оркестр, репетиторство, английский клуб и походы. (Она принадлежала к тем подросткам, которые придают большое значение всему, что делают, включая прогулки.) Эдгар Асталис с утра до ночи надрывал задницу в том художественном заведении, где он был соучредителем, и нигде не появлялся.

Паршивая овца, милый ягненок, днем был совсем один, ожидая, когда его съест волк.

На третий день – сегодня – я пошел на убийство. К этому времени я уже знал распорядок дня Леноры и позволил ей сорок минут нежиться в собственном неведении, пока сидел в своем раздолбанном грузовике, скрестив ноги на приборной панели, пока она занималась своими делами. Длинными округлыми штрихами я набросал скульптуру у себя в блокноте, иногда отвлекаясь на сигарету, свисавшую с уголка моего рта.

Когда часы пробили четыре и мой будильник зазвонил, я вылез из грузовика и направился в собственность Асталиса, отперев дверь и ворвавшись, как будто я был хозяином этого места. Я прошел через вход, мимо гостиной с мраморными акцентами и антикварной мебелью и направился к двойным стеклянным дверям. Раздвинув их, я посмотрел вниз на бассейн фигурной формы, заметив Хорошую Девочку.

Она делала круги под водой, двигаясь маленькими, изящными движениями. Я подошел к краю бассейна, прикурил оставшуюся часть сигареты и присел на корточки в своих рваных черных узких джинсах и потертой серой рубашке, которую так ненавидела моя мать. А я ненавидел богатство, к которому не имел никакого отношения, но это была совсем другая история, и Ленора никогда ее не услышит, потому что сегодня наше общение закончится.

В следующий раз, когда мне придется что-то доказывать, это будет с помощью действий, а не слов.

Выпустив облако дыма вверх, я наблюдал, как голова Леноры высунулась из воды, появившись передо мной впервые с тех пор, как я вошел.

Я понял, что за все это время она ни разу не вздохнула.

Она больше не была тем ребенком с юга Франции, который не умел плавать. Она научилась.

И она была совершенно голой.

Ее ресницы были занавешены жирными каплями воды, которые каскадом стекали по щекам. Она поставила локти на край бассейна, проверяя время на своих полярных часах. Именно тогда она краем глаза заметила, что что-то – кто-то – загораживает солнце. Она прищурилась, используя одну руку как козырек.

– Что, черт возьми, ты здесь делаешь, Спенсер? – Она отпрянула назад как от удара, будто мое существование взорвалось у нее перед носом.

– Я задавал себе тот же самый вопрос, Асталис, с тех пор, как увидел твою добрую, мягкую попку в своих владениях и понял, что ты заблудилась в ближайшем мире фей, которым ты поглощена.

Было странно, что, хотя нас официально не представляли друг другу с тех пор, как она приехала сюда, мы все еще помнили друг друга во всех смыслах, которые имели значение. Я знал, что она читает фэнтези, слушает The Smiths и The Cure и считает Саймона Пегга[7] гениальным комиком. Она понимала, что я из тех придурков, кто врывается в ее дом и наблюдает за ней.

Это подтвердило мои первоначальные подозрения. Она заметила меня в школе, так же как я заметил ее. Ни один из нас не счел разумным признавать другого. Не на публике.

Я затянулся сигаретой, усаживаясь на трамплин для прыжков в воду и медленно приподнимая ее халат из полотенца кончиком пальца, как будто это вызывало у меня отвращение.

– Так-так. – Я покачал головой, наблюдая за отражением своей злой ухмылки в ее блестящих, сине-зелено-золотых, какими-бы-они-черт-ни-были, гипнотизирующих глазах Друзиллы[8]. – Купаться голышом? Хорошим девочкам плевать на линии загара. У нас в школе тебя не станут трахать. Боюсь, я этого не допущу.

– На это я не буду спрашивать твоего разрешения, – невозмутимо произнесла она, притворно зевая.

– Так не бывает, Хорошая Девочка. Когда я говорю «прыгай», они спрашивают, как высоко. А завтра все узнают, что ты испорченный товар, так что запасайся батарейками, потому что настоящий член тебе не светит.

– Шикарно. – Она медленно хлопнула в ладоши, саркастически присвистнув. – Вершина пищевой цепочки, верно, Спенс?

Она использовала прозвище, которое я так ненавидел. Она слышала обо мне в школе, знала о моем легионе последователей. Хорошо.

Я склонил голову набок. Ну и что с того, что она притворилась, будто ей насрать на мою популярность?

– Осторожно. Тебя даже нет в веганском меню, Ленора.

– Все равно укуси меня.

– Только для того, чтобы пустить кровь, детка.

– Умереть у тебя на руках все равно было бы лучше, чем разговаривать с тобой, Спенсер.

Ленора наклонилась вперед, пытаясь выхватить халат из моих пальцев, но я был слишком быстр. Я закинул его за спину и встал, прикончив свою сигарету и бросив его в бассейн. От халата пахло хлоркой и хлопком. Девственный, чистый, без подростковых гормонов и дорогих духов. Я был уверен, к Эдгару Асталису, которому принадлежала половина галерей в Лондоне, Милане и Париже, по крайней мере два раза в неделю приходил чистильщик бассейна. Может, он мог бы дать Хорошей Девочке витамин D[9], который она не получала в школе.

– Чего ты хочешь? – прорычала она, ее губы сжались еще больше, чем обычно.

На самом деле Ленору и близко нельзя было назвать великолепной. Возьмем Дарью, мою соседку, например. Классическая красотка с конкурса красоты. Или Луну, мою подругу детства, которая была просто сногсшибательна. Ленора была просто приятна глазу – причем только с определенных ракурсов. Прямо сейчас ее подводка для глаз стекала по щекам, делая ее похожей на клоуна.

Я улыбнулся.

– Наверстать упущенное, глупышка. Как ты? Все еще собираешь мусор?

– Собираю. – Она оперлась о край бассейна, ее кожа стала белее по краям. Порыв ветра пронесся по заднему двору, и светлые волосы на ее руках встали дыбом. Она чувствовала себя неловко.

Как и я, черт возьми.

– Я делаю искусство из старых, ненужных вещей. Единственная разница между нами, что ты используешь исключительно камень и мрамор, то, из чего сделано твое сердце.

– И что я хорош. – Я провел языком по зубам, причмокивая губами.

– Прошу прощения? – Ее щеки порозовели, соответствуя ее и без того красным ушам.

Это был первый раз, когда я увидел, как Ленора Асталис покраснела с тех пор, как приехала в Тодос-Сантос, и даже это было не от смущения, а от гнева. Может, она и изменилась, но не настолько, чтобы дать мне достойный отпор.

– То, что ты используешь мусор, – это не единственное, что отличает нас от других. Я тоже талантливый, а ты… – Я собрал пепел со своей сигареты и высыпал его на ее полотенце. – Пай-девочка, пользующаяся семейными связями, которая выглядит, как Беллатриса Лестрейндж.

– Пошел ты, – прошипела она.

– Вообще-то, откажусь. Мне нравятся красивые девушки.

– И пустоголовые, – огрызнулась она.

– Да, это так, – я покачал головой. – Но у тебя все равно нет ни единого долбаного шанса со мной.

Это был удар ниже пояса, и я пообещал Найту, что буду держать себя в руках, но что-то в этой ситуации заставило меня пойти на большее. Ее неповиновение, естественно.

Я подошел к одному из их многочисленных плетеных бирюзовых шезлонгов и прилег, подложив руки под голову и глядя на солнце.

– Черт. Здесь становится ветрено, да?

Она застряла в этом бассейне до тех пор, пока я не решу уйти, иначе я бы увидел ее голой, поэтому я планировал подождать. Мне показалось, что я услышал, как у нее стучат зубы, но она не съежилась и не пожаловалась.

– Ближе к делу, Спенсер, прежде чем я позвоню в полицию. – Она переплыла на другую сторону бассейна, чтобы получше рассмотреть меня. Брызги воды омывали серые каменные края бассейна.

– Пожалуйста. Моя семья владеет всем городом, включая парней в форме. На самом деле я почти уверен, что у твоего отца случится сердечный приступ, если ты втянешь его в дела моего отца. И у твоего дяди тоже. Кстати, как поживает Гарри Фэрхерст? Все еще подлизывается к моим родителям, чтобы они купили его поганые картины?

Я не преувеличивал. Мой отец, Барон «Вишес» Спенсер, был самым большим засранцем на свете для кого-либо, кроме моей матери и меня. Он владел торговым центром в этом городе и управлял инвестиционной фирмой, которая каждый квартал приносила прибыль, превышающую бюджет средней европейской страны, так что он был богаче, чем Бог. Он также нанял огромную армию людей из соседних городов, делал пожертвования местным благотворительным организациям и каждое Рождество посылал смехотворно щедрые подарочные карты сотрудникам правоохранительных органов нашего города. Полиция никоим образом не собиралась трогать ни его, ни меня.

Даже отец Леноры, Эдгар, и ее дядя Гарри были под каблуком у моего отца. Но, в отличие от нее, у меня не было планов использовать связи моей семьи, чтобы получить то, что я хотел.

Конечно, она не знала этого обо мне.

Она почти ничего не знала обо мне – кроме одной важной вещи, которую я хотел бы, чтобы мы оба, черт возьми, забыли.

– Извини, что прерываю твою жалкую демонстрацию власти, но не мог бы ты рассказать, почему пришел сюда, и покончить с этим, пока я не подхватила пневмонию? – потребовала она со своим шикарным английским акцентом, хлопнув ладонью по патио.

У меня вырвался мрачный смешок, когда я все еще глядел на солнце, игнорируя ожог. Я хотел бы, чтобы этот гигантский огненный шар так же хорошо сжигал воспоминания, как он сжигает сетчатку.

– Думал, англичане гордятся своими хорошими манерами.

– А я думала, что американцы прямолинейны, – съязвила она.

– Так и есть.

– Если хочешь уйти, вперед. Не разговаривай.

Хорошее, плохое и уродливое. Я обладал всем этим.

Я почти позволил искренней улыбке украсить мои губы. Почти. А потом я вспомнил, кто она такая. И что она знала.

– О том инциденте, свидетелем которого ты стала…

– Подтяни свои штанишки, Вон. Они у тебя запутались. – У нее хватило наглости прервать меня на полуслове, ее влажный рот быстро двигался. – Я никогда не делилась твоим секретом и никогда не поделюсь. Это не мой стиль, не мое дело и не моя информация, чтобы рассказывать. Веришь или нет, но то, что я не переехала в Калифорнию, когда это сделали мой отец и Поппи, не имело к тебе никакого отношения. Я люблю Карлайл. Это лучшая школа искусств в Европе. Я не боялась тебя. Насколько я понимаю, мы никогда раньше не встречались, и я ничего о тебе не знаю, кроме очевидной информации, которую добровольно предоставили в Школе Всех Святых.

Она ждала вопроса. Обычно я бы не стал допускать такого поведения. Но она меня позабавила. Цирковая обезьянка – как я уже говорил раньше.

– Что именно? – Я наклонился вперед.

– Что ты жалкая, садистская задница, которой нравится использовать девушек и издеваться над людьми.

Если она и ждала реакции на мою репутацию, то была глубоко разочарована. Я наклонился вперед, уперев локти в колени, и, прищурившись, посмотрел ей в лицо.

– Почему я должен тебе верить?

Она прижала ладонь к краю бассейна и одним движением подтянулась, поднимаясь из воды, пока не встала передо мной.

Никакого топа от бикини.

Никаких трусиков.

Ничего.

Хорошая Девочка была совершенно голой, мокрой и смелой, и, возможно, в этот момент она не была такой уж посредственной.

Скажем так, если бы у меня когда-нибудь было настроение, в котором я позволил бы ей сосать мой член и массировать мои яйца, я испытывал бы его сейчас.

Ее груди были маленькими, но круглыми и упругими, соски заостренными, розовыми и умоляющими, чтобы их пососали. У нее было соблазнительное тело, хотя она чертовски хорошо справлялась с тем, чтобы скрыть всю эту шелковистую, гладкую плоть под черными сетками и кожаными брюками, а между ног была копна светлых волос. Немного, но достаточно, чтобы показать себя. Для меня она была настоящей, девственной блондинкой – не натертой воском, обесцвеченной и ухоженной до смерти, ожидающей, чтобы дать какому-нибудь придурку полный опыт Порнхаба с тщательно выбритой киской.

На внутренней стороне ее бедра виднелась татуировка, но я не мог хорошо рассмотреть, что на ней было написано.

Вернув взгляд к ее лицу, я решил, что, может быть, оно все-таки не такое уж и мягкое. Почти все в ней было маленьким – нос, губы, веснушки, уши – но глаза были огромными и голубыми. Масса иссиня-черных длинных волос с корнями цвета яичного желтка не скрывала того, кем она была на самом деле.

Чистой, трогательной и отчасти безумной.

Я стоял во весь рост, задрав подбородок, прекрасно зная, что мой член не набухнет в штанах, если я этого не захочу. Это была одна из лучших особенностей в моем испорченном состоянии. Я мог полностью контролировать свое либидо, и он твердел только по требованию – своему требованию. Большинство подростковых членов были предателями, и они втягивали моих друзей во всякую хрень. Но только не мой. Мой слушался. И прямо сейчас я не собирался доставлять ей удовольствие, показав, что хочу трахнуть ее умный ротик.

Мы стояли лицом к лицу. Я был на полторы головы выше, но почему-то, с ее вздернутым подбородком, холодным взглядом и упрямой позой, она не чувствовала себя такой маленькой рядом со мной.

Она уже не была той дрожащей девушкой, которая притворялась спящей и всем своим безмолвным телом умоляла меня не перерезать ей горло той ночью.

Похожие, но разные.

Невинная, но больше не покорная.

– Ты должен мне поверить, – объявила она, – потому что для того, чтобы уничтожить тебя, мне нужно сначала признать тебя. Видишь ли, для того, чтобы разрушить жизнь человека, тебе нужно его ненавидеть. Завидовать ему. Почувствовать какой-то страстный отклик по отношению к нему. Ты ничего во мне не возбуждаешь, Вон Спенсер. Даже не отвращение. Даже не жалко, хотя мне действительно следовало бы пожалеть тебя. Ты – жвачка, прилипшая к подошвам моих ботинок. Ты – мимолетный момент, который никто не помнит, – ничем не примечательный, ненужный и совершенно забываемый. Ты тот парень, насчет которого я когда-то верила, что он может убить меня, поэтому из-за тебя – да, из-за тебя – я начала свой путь к тому, кто я есть сегодня. Я непобедимая. Ты больше не можешь меня пугать, Спенсер. Я несокрушима. Испытай меня.

Я сделал шаг назад, все еще удерживая ее взгляд. Я знал, что задушу ее, если останусь рядом. Не потому, что я не верил, что она не заботится обо мне, а потому, что я верил.

Леноре Асталис было глубоко наплевать.

Она знала, что я учусь в ее школе, и даже не взглянула на меня украдкой.

Она не говорила обо мне.

Не думала обо мне.

Не преследовала меня.

И это было… что-то новенькое.

Людям было не все равно – хотели ли они мой член, быть моей девушкой, моим другом, моим партнером по лаборатории, коллегой, сверстником или домашним животным. Кем бы они ни хотели быть для меня, они всегда старались, чтобы это произошло. Они смотрели на меня с непоколебимым очарованием. А я? Я был легендой. Я почти не ел, не спал и не разговаривал публично. Единственное, что я делал по-человечески перед аудиторией, – позволял девушкам сосать мой член на вечеринках. Даже этим я доказывал свою правоту самому себе больше, чем кому-либо другому.

Я ухмыльнулся, схватив ее за челюсть и притянув к своему телу. Она думала, что я отступил, хотя на самом деле я просто хотел еще раз хорошенько взглянуть на эту сладкую попку, прежде чем сделать ее своей.

– Знаешь, Хорошая Девочка, мы будем часто видеться в ближайшие несколько лет.

– Несколько лет? – Она взволнованно рассмеялась, не потрудившись сложить руки на груди и спрятать от меня свою грудь. Что не совсем сработало в мою пользу. Я полностью контролировал свой член, это правда, но этот ублюдок не заслуживал того, чтобы его дразнили.

– Воздержись от изготовления браслетов дружбы, Спенсер. Я не собираюсь здесь оставаться. Я возвращаюсь в Англию в следующем году.

– Я тоже, – сказал я спокойно.

Таков был план с самого начала. Вернусь в Англию, как только закончу учебу, и сделаю то, что мне нужно было сделать, прежде чем открыть студию где-нибудь в Европе. Начать все с чистого листа.

– Ты переезжаешь в Англию? – Она моргнула, пытаясь понять мои слова. Мне захотелось просунуть руку ей между бедер и посмотреть, что с ней сделают эти новости.

– Подготовительная школа Карлайл, – заметил я. – У них есть программа стажировки перед колледжем.

– Знаю. Я тоже подаю туда заявление. – Она втянула воздух, паника наконец просочилась в ее организм.

Окончательно и бесповоротно. Моя кровь потеплела при виде того, как ее лицо побледнело. Наблюдать за ее реакцией для меня было все равно, что ощущать первые лучи солнца после долгой зимы.

Стажировка проходила по шестимесячной программе, студенты работали вместе с Эдгаром Асталисом и Гарри Фэрхерстом на их выбор. Надменная задница Асталиса вернется из Кали именно для этой цели. Он любил Карлайл как свое детище.

Ты пожалеешь, что не присматривал за своим настоящим ребенком, как в Подготовительной школе, придурок.

Она хотела пройти стажировку в Подготовительной школе Карлайл так же сильно, как и я, но по совершенно другим причинам. Она хотела этого, потому что была рождена для этого – студентка Карлайла с шести лет и носительница наследия своего отца. Кроме того, стажер должен был выставить свою работу в Тейт Модерн[10] в конце шестимесячного семестра. Это предлагало тот престиж, за который можно было купить себе дорогу в художественную славу. И я хотел этого, потому что…

Потому что я хотел почувствовать вкус крови на своем языке.

В год было доступно только два места, и ходили слухи, что одно уже предназначалось Рафферти Поупу, гению, который скоро станет выпускником Карлайла, который мог нарисовать по памяти весь городской пейзаж. Я слышал, что Эдгар ездил по маршруту Лос-Анджелес – Хитроу шесть-восемь раз в год, чтобы проверить своих стажеров, не говоря уже о том, чтобы исчезнуть в Европе на лето.

– Ставлю телегу впереди лошади, я вижу. – Я достал из заднего кармана новую сигарету, игнорируя ее наготу, как будто она мне наскучила. – Твои шансы победить меня в чем угодно трагически малы. Надеюсь, ради твоего же блага, что ты подашь заявление в другие места.

– Я не такая, – сообщила она мне ровным голосом.

– Ну, черт возьми, если это не будет отстойно, когда папочка скажет тебе, что ты недостаточно хороша, – прощебетал я, постукивая ее по носу своей незажженной сигаретой.

– Это говоришь ты, – она скрестила руки на груди.

– Да. Парень, который заслуживает стажировки. Однако победитель должен выбрать помощника из списка кандидатов. Что означает… – я оторвал взгляд от сигареты, потирая большим пальцем нижнюю губу. – Ты могла бы стать моей сучкой на эти шести месяцев. Мне нравится, как это звучит, Ленора. Твоя шея будет красиво смотреться с поводком.

– Это не я стану пленницей, если ты придешь туда, – тихо сказала она. – Карлайл – моя территория, помнишь?

Она угрожала… мне.

Я уже собирался расхохотаться, когда она продолжила.

– О, и называй меня Ленни, – прошипела она. – Ленора – это старушечье имя.

И вот появилась первая трещина в ее фасаде, где признаки девушки с пылающими золотыми волосами выглядывали из готической, бледной цыпочки.

– Не хочу тебя огорчать, но Ленни – это имя гремлина[11]. – Я отступил назад, бросив полотенце ей в руки, наконец проявив хоть каплю милосердия. – Вот. Прикройся. Я планирую как-нибудь поужинать сегодня вечером. Может, теперь ко мне вернется аппетит?

Она не сделала ни малейшего движения, чтобы надеть халат, вероятно, просто назло мне. Я покачал головой, понимая, что пробыл здесь гораздо дольше, чем ожидал. Девушка Асталис была недостаточно важна, чтобы монополизировать мое время. Я засунул сигарету в уголок рта и направился к балконным дверям, собирая ее разбросанную одежду и бросая через плечо в бассейн. Она знала мой секрет. У нее были рычаги давления на меня, и мы боролись за одно и то же место. Казалось, что спустить в унитаз свое обещание Найту было в порядке вещей.

Мать Леноры умерла, и это было трагично.

Но то, что случилось со мной, тоже было ужасно.

Разница состояла только в том, что моя трагедия была тихой и неловкой, а ее – громкой и публично признанной.

Я остановился у стеклянных дверей, вертя головой.

– Это может стать действительно ужасным, Асталис.

– Уже стало. – Она поджала губы, выглядя встревоженной. – Но если ты присмотришься внимательнее, ты найдешь красоту в уродстве.

Я ушел, не сказав ни слова.

Ленора официально стала моим личным делом, и, хотя я не любил осложнений, мысль о том, чтобы уничтожить ее, пронзила меня диким желанием.

Она делала уродливые вещи красивыми.

Я собирался показать ей, что моя душа безнадежно испорчена.

Глава 3

Ленора

У нас с сестрой был очень разный опыт в американской средней школе, и это соорудило между нами невидимый барьер.

Поппи по уши влюбилась в своего парня, квотербэка, суперзвезду Найта Коула. Найт был золотым мальчиком, многообещающим и безрассудным, всегда находящимся на краю пропасти. Он возглавлял школьную стаю, так что Поппи временно заняла место на троне рядом с королем.

Что, полагаю, делало меня шутом. Я имела право проводить время при дворе королевства крутых детей, но только в качестве предмета для насмешек.

Поппи никогда не делала мне ничего плохого, но она была слишком одержима своим положением, чтобы отвлечься и заметить, когда надо мной насмехались.

В любом случае по большей части это не имело значения. Язвительный комментарий здесь, замечание о Друзилле там. Я могла это принять. Это укрепило меня, и я даже чувствовала себя в приподнятом настроении, будто была выше всех этих подростковых проблем.

Главными преступницами являлись Арабелла и Элис.

У Элис была платиновая стрижка пикси, ореховые глаза и огромные импланты, которые Арабелла любила называть «в стиле девяностых». Арабелла была загорелой, с голубыми глазами и длинными, угольно-черными волосами, свисавшими ниже поясницы.

Они обе ненавидели меня.

Если подумать, все меня ненавидели.

Мой первый семестр в старших классах Школы Всех Святых оказался катастрофой. Я ожидала, что так оно и будет. Я провела большую часть своего детства и юности, бегая с призраками и гоняясь за демонами в Подготовительной школе Карлайл. У меня был лучший друг Рафферти Поуп и другие дети, с которыми я могла играть.

В Англии я всегда чувствовала себя желанной и ценной.

Но не здесь, в Калифорнии.

Черный камуфляж, который я приспособила, чтобы прогнать Вона и показать ему, что я не боюсь, заставил людей называть меня уродом и изгоем. Никто, кроме Поппи, публично меня не признавал. Девушки ненавидели меня за то, как я одевалась, за то, что я всегда держала в руках толстую книгу, и за то, что отвечала Вону, Хантеру и Найту, когда они дразнили меня. Найт и Хантер в шутку, Вон более злобно.

Они назвали меня мусором и чудачкой за то, что я постояла за себя.

Несмотря на то, что в первые несколько недель ко мне подходили слегка заинтересованные парни из альтернативной и готической среды, их внимание угасло, как только они понимали, что Вон Спенсер считает меня отталкивающей.

Что было буквально тем словом, которое он использовал.

Отталкивающая.

Это случилось в кафетерии через несколько недель после того, как в моей американской средней школе произошла катастрофа. Обычно я выбирала скамейку и ела в одиночестве с книгой, но на этот раз Поппи настояла, чтобы я села с ней.

Она иногда так делала – испытывала приступ вины и заставляла меня тусоваться с ее приятелями. И я соглашалась, чувствуя себя обязанной.

Я сидела с ней и ее друзьями Хантером, Арабеллой и Стейси, которые изо всех сил старались не обращать на меня внимания, когда вошел Вон и сел прямо между Поппи и Найтом, прямо передо мной.

Пластиковая посуда с тихим стуком упала на подносы, и люди оживленно зашептались. Вон никогда не приходил в кафетерий. Я слышала все о его легендарных выходках. Мы, смертные, были недостаточно хороши, чтобы составить ему компанию, если не считать того, что он позволял избранным девушкам сосать его член, когда чувствовал себя щедрым.

Притворившись, что не заметила его, я пролистывала «Ночной цирк»[12], откусывая кусочек от своей пиццы. Я была единственной во всем кафетерии, кто купил кусок жирной пиццы. В Тодос-Сантосе люди относились к углеводам так, будто они военные преступники, а к сахару – как к яду. С самого детства у меня были резкие линии, с небольшими намеками на изгибы, поэтому я не особо заботилась о потере фигуры. Красивые вещи требовали ухода, а у меня не было желания быть очередной красоткой.

Я не понимала одержимости красотой. Мы все стареем. У всех нас появляются морщины. Жизнь коротка. Съешь эту пиццу. Выпей это вино. Заткни этого подонка, который тебя мучает.

Мудрые слова, которые ты должна сказать себе, Ленни.

– Вон! Почему ты не ешь? – промурлыкала моя сестра, заискивая перед самим сатаной.

Я не рассказала ей о его визите в наш дом на днях. Она была полной противоположностью мне. Если смерть мамы сделала меня злым, непримиримым подростком, Поппи взяла за правило становиться самой милой, самой приятной Мэри Сью на свете – как будто быть идеальной и милой помешает людям уйти. От смерти.

Да, когда-то давно я была хорошей девочкой. Из-за этого у меня появился заклятый враг. Мне следовало кусать и пинать его, когда у меня был шанс, а не позволять ему задавать тон нашим больным отношениям.

– Вот, возьми мой салат «Цезарь». Я так наелась от того зеленого коктейля, что у меня было это доброе утро. – Поппи пододвинула к нему свой поднос.

Даже когда я перевернула страницу и попыталась сосредоточиться на книге, я могла сказать, что он смотрел на меня. Я его не понимала. Он пришел в мой дом – вломился в него – и пригрозил, чтобы я не делилась его секретом. Я подчинилась без сопротивления. Несмотря на то что я вела себя хладнокровно, я была оскорблена тем, что он наблюдал за мной совершенно голой. Я не разговаривала ни с одной душой в Школе Всех Святых. Ни о его тайне, ни о нашей истории, и вообще ни о чем.

Он вызвал меня на войну, которой я не хотела, но не собиралась избегать любой ценой.

Вон не ответил Поппи. А Найту хватило здравого смысла не задирать меня, раз уж он хотел залезть в трусики моей сестры. Нахмурившись, он ударил Вона локтем под ребра.

– Скажите спасибо, лорд МакКантсон. Поппи вела себя вежливо.

– Я не голоден, – сказал он со своей хорошо отработанной ледяной скукой.

Мой желудок скрутило в смертельные узлы. Я чувствовала холод его бледно-голубых глаз везде, где они останавливались на мне, и подавляла сильную дрожь, покалывающую мою кожу.

– Как так вышло? – Арабелла соблазнительно потянулась, не ощущая общего настроения.

– Я нахожу некоторые вещи до отвращения непривлекательными.

Краем глаза я заметила его взгляд, скользнувший по моим губам. Пальцами он пролез в дыру на колене в своих черных узких джинсах. Его колено было слегка загорелым, с золотистыми волосами – совсем не таким, как в детстве, когда его кожа казалась болезненной из-за бледно-голубого оттенка. Сейчас его тело выглядело гладким, мускулистым и несправедливо совершенным.

В этом и заключалась трагедия Вона Спенсера. Он был само совершенство.

Холодный шок от его красоты выбил из меня дух, подобно сверхновой звезде. С пухлыми рубиновыми губами, дикими голубыми глазами, обрамленными густыми мужественными бровями, и скулами прямо из комиксов.

Он был великолепен, а я – нет.

Он был популярным, а я – изгоем.

Он был всем, а я…

Жар поднялся по моей шее, но я не сводила глаз с той же строки той же страницы, которую начала до того, как он подошел к столу. Я подумала о том, что не так давно прочитала, как мир ломает всех, но в результате их сломанные места становятся сильнее. Эрнест Хемингуэй сказал это, и я надеялась, что это правда.

Я проигнорировала то, что футбольная команда хихикнула и пожала плечами, указывая на меня. Поппи уставилась на Вона, открыв рот, в ярости, но, как подобает леди, не стала устраивать сцены.

– Вон находит жизнь отвратительной. Не принимай это на свой счет. – Найт бросил жареную картошку по-французски в Спенсера, смеясь, чтобы поднять настроение.

Я чувствовала на себе взгляд Арабеллы – оценивающий, насмешливый, выжидающий. Она никогда не могла смотреть на меня без того, чтобы не покраснеть. Иногда она точно так же смотрела на Поппи. Я знала, как она привязана к Найту, Вону и Хантеру – тройке амиго. Арабелла смотрела на них, как на какой-то невозможный приз. То, что они уделили мне внимание, растревожило что-то глубоко у нее внутри.

– Да. В тебе нет ничего отталкивающего. Я бы трахнул тебя, и не только анально. С удовольствием смотрел бы на твое лицо, когда погружаюсь в тебя. – Хантер схватил мою банку диетической колы и одним глотком опустошил ее.

Если Найта считали золотым мальчиком, а Вона – плохишом, то Хантер был смесью их обоих, с волосами цвета пшеницы и хитрой улыбкой, которой даже его мать не могла доверять.

– Я бы смотрел в твои глаза, поедая тебя, как Del Taco[13] в дороге. Противно, но оно того стоит, – воскликнул один из спортсменов, подмигнув мне.

– Я буду насаживать тебя, глядя в глаза, и цитировать Аттикуса[14], пока трахаю твою матку. Но это будет стоить тебе кримпая[15], – бросил третий в мою сторону, многозначительно обмакивая указательный и средний пальцы в кекс на своем подносе.

Вон откинулся на спинку стула с довольной ухмылкой на лице.

Я зевнула и перевернула очередную страницу, не понимая ни одной строчки. Вон давил на меня. Я выполняла свою часть сделки между нами и держала рот на замке, но он намеренно раздражал меня.

Все это не имело смысла. Вон не был сумасшедшим. Он был жесток, когда с ним связывались, но если ты держался на расстоянии, ты находился в безопасности.

Почему я не была в безопасности?

– Спасибо за захватывающие мысленные образы, придурки. – Вон встал, оглядываясь по сторонам. – Где Элис Хэмлин? Мне бы сейчас не помешал минет.

Господи.

– Она со своим новым парнем. – Арабелла тряхнула волосами, излишне усердно посасывая соломинку своего зеленого коктейля.

– Хорошо. Он может наблюдать, – отрезал Вон, поворачиваясь и направляясь прямиком к дверям.

Я почти с облегчением вздохнула – почти – когда он остановился и обернулся, как будто что-то забыл.

– Ленора.

Мое имя казалось хлыстом, скручивающимся у него на языке. Поппи поморщилась. У меня не было выбора, кроме как посмотреть вверх. Я слегка улыбнулась своими черными губами, просто чтобы убедиться, что он знает, что я не впечатлена.

– Ты девственница, не так ли? – Он склонил голову набок, еще одна из его покровительственных ухмылок метнулась в мою сторону.

– Да, если только Люцифер не был в отчаянии… – фыркнула Арабелла, притворяясь, что рассматривает свои ярко-розовые ногти.

Еще больше смеха прокатилось по кафетерию.

– Хватит, – прошипел Найт, толкая свой поднос, пока он не ударился о пресс самодовольного спортсмена.

Его быстрая смена настроения заставила меня подумать, что Вон задел его чувства. Как будто Найт Коул вообще знал, что такое девственность. Он, вероятно, думал, что девственница – это жительница штата Вирджиния[16].

– Все в порядке, Найт. Я ценю, что ты пришел мне на помощь, но мне не нужна защита от беззубых, безмозглых собак, которые лают, но ни фига не кусаются, – безмятежно сказала я, засовывая закладку между страницами своей книги.

– Ого… – Парни за столом сжали кулаки и завыли.

Я повернулась к Хантеру и спортсменам и окинула скучающим взглядом их спортивные тела.

– Кроме того, я ценю гостеприимство, но я довольно непреклонна в том, что спать нужно с мужчинами, а не с незрелыми придурками, которые годятся только для выпивки, вечеринок и сжигания с трудом заработанных денег своих родителей, отчаянно пытающихся забыть, что средняя школа – это вершина их жизни. Что кое о чем говорит, потому что в твоем возрасте не дрочить целый день считается неимоверным достижением.

За столом воцарилась тишина. Все взгляды пытались проникнуть сквозь мою маску безразличия, за которую я цеплялась окровавленными ногтями.

Неужели они ожидали, что я заплачу? Съежусь от страха? Убегу?

Чтобы спросить их, почему они это сделали?

Подавив очередной притворный зевок, я облизнула палец и перевернула страницу в своей книге, вынимая закладку. Мое сердце искало путь к спасению, колотясь о грудную клетку. Одна вещь, которую я знала о таких мужчинах, как Вон Спенсер – они либо ломали тебя, либо ты ломал их. Середины не было.

Но я не буду собирать осколки, когда мы закончим друг с другом.

– Ты должна прийти и посмотреть, как это делается. – Вон проигнорировал мои слова, его железный голос рассек воздух между нами. – Подготовься к следующему году, Хорошая Девочка.

Я подняла глаза, несмотря на мои лучшие намерения.

– Когда ты будешь помогать мне, глупышка. Я уверен, твой отец считает, что это отличная идея.

Нет, он этого не сделает.

Но когда я в последний раз говорила с папой о своем искусстве? Обо мне? Он был слишком занят, а я была слишком застенчива, чтобы требовать его внимания. Он мог так думать. Он мог.

– Никогда.

– Никогда – это очень долго, – задумчиво произнес Вон, его голос внезапно стал сладким и далеким. – Гордость предшествует падению.

– Не будь так уверен, что именно я уступлю.

– Учитывая, что ты, блин, едва можешь ходить, не спотыкаясь о собственные ноги, я весь трясусь.

– Конечно нет, Вон. Единственное, что тебя пугает, – это чувства и маленькие девочки, которые приходят не в то место не в то время.

Я годами надрывалась ради этой стажировки. И не собиралась возвращаться в замок Карлайл помощником стажера. Я сама собиралась стать стажером. Помогать звездному стажеру было престижно, и я бы с удовольствием воспользовалась такой возможностью, но не в том случае, если стажером будет Вон.

Он никогда не был богом с глазами океана.

Я почувствовала, как мои ноздри раздуваются, когда я посмотрела на него в ответ. Я ненавидела его беззаветно, со страстью, которая жгла мои вены. Ярость могла быть либо оружием, либо обузой, но в моем случае это было и то и другое.

В нем не было ничего дьявольского. Нет. Дьявол был красным, горячим, живым и опустошенным. Вон был Королем Ночи[17] – холодным, синим, мертвым и расчетливым. Ты не мог добраться до него, как бы ни старался.

Я думала, что ношение черной одежды, подводка для глаз и сочинение сложных историй о моем лете в Бразилии для сокурсников, которым было все равно, покажут ему, как сильно я изменилась. Но он продолжал оспаривать каждый слог, который вырывался из моего рта.

Пришло время дать отпор.

– Знаешь что? Я думаю, что урок горлового пения – отличная идея. И кто может преподать его лучше, чем эксперт? – Я вскочила на ноги, отодвигая свой поднос в сторону.

На самом деле я наслаждалась своей пиццей до его прихода, но я больше не была голодна. Я также знала, что, назвав его экспертом, я опасно приблизилась к правде о том, что произошло в фотолаборатории в тот день.

– Может, взять с собой блокнот, чтобы делать заметки? Или айпад? – Я ангельски улыбнулась, подмигивая ему.

– Только твоя умная попка.

Если Вон и был смущен и ошеломлен, то не подал виду. Поппи, однако, мгновенно вскочила.

– Ленни! – Она хлопнула себя по сердцу. – Зачем тебе вообще…

– Возвращайся к притворству, что у тебя есть личность, душа или перспективы, которые не включают в себя брак с богатым, жирным засранцем, который будет изменять тебе со своей секретаршей и родит тебе уродливых детей, Нарцисс, – рявкнул Вон на мою сестру, его ледяные глаза все еще удерживали мои. – Это только между мной и твоей сестрой.

– Я Поппи! – воскликнула она, и Найт потянул ее за подол юбки, чтобы усадить обратно.

– Потому что в этом и состоит вся долбаная проблема с тем, что я тебе только что сказал. – Рот Вона угрожающе дернулся.

Я схватила свой рюкзак с акулой Sprayground[18] и последовала за Воном из кафетерия, прекрасно осознавая, что все взгляды были направлены на наши спины, когда мы выходили через двойные двери.

Позади меня раздался голос Найта, хрипловатый, низкий и ленивый.

– Вы все будете медленно танцевать под песню Билли Джоэла[19]? Если да, не забудьте оставить место для Иисуса. И Моисея. И Мухаммеда. А еще для Post Malone[20], потому что, эй, теперь он тоже своего рода религия.

Когда мы вышли в гудящий коридор, я не могла не заметить, каким высоким стал Вон. Ел он в школе или нет, но парень определенно ел, все в порядке. Он красиво заправил свою одежду. Он не был мускулистым, но отличался жилистой ловкостью и грацией лучника. На самом деле в нем больше не было ничего мальчишеского. Он был настоящим мужчиной, и по иронии судьбы он так сильно напоминал мне культовые императорские статуи, которые вырезал.

– Что хорошо, Хорошая Девочка? Я имею в виду, кроме твоей нетронутой девственной плевы, – спросил он, скользя по коридору в поисках Элис.

Мне было трудно поверить, что он сможет вырвать Элис из объятий ее парня, но с Воном Спенсером случались и более странные вещи. К тому же я знала Элис. Ей нравился Вон, несмотря на его эксцентричное, деспотичное поведение.

– Избавь меня от этого дерьма, Вон. Ты меня ненавидишь.

– Ненавижу тебя? – размышлял он в позе Мыслителя[21], сжимая кулак под квадратным подбородком. – Нет, это требует каких-то чувств. А я нахожу тебя до неприличия посредственной. Собираешься струсить передо мной, Асталис?

– Нет, – отрезала я. – Ты, кажется, стремишься показать всем свего Вилли. Ты знаешь, что пятьдесят процентов населения мира составляют мужчины, верно? Твой член не является национальным достоянием.

– Не отрицай, пока не попробуешь. – Его челюсть дернулась, и он, казалось, закончил разговор.

Я задела его за живое. Почему Вон так любил публику, когда он был близок с девушками?

И раз уж мы заговорили на эту тему – почему он выбрал наименее интимный способ близости с девушками? Тот, который не требовал от него прикосновений, ласк, взаимности?

Прошло несколько секунд тишины, прежде чем он завернул за угол и щелкнул пальцами, жестом приглашая меня следовать за ним.

Элис.

– Ты действительно думаешь, что девушка, у которой отношения, собирается отсосать у тебя? На территории школы? Пока люди смотрят? – не в силах сдержаться, выпалила я.

– Да.

– Для тебя это игра?

– Если бы это было так, я бы сдал тебе эти чертовы карты. А теперь заткнись.

Я все слышала о Воне и публичных минетах. В этой школе не было ни одного человека – кроме меня – кто не видел форму и размер его (якобы внушительного) члена, исчезающего в горле очередной девушки. Иногда их было две, они облизывали его по очереди. Люди говорили, так происходит потому, что он был красивым, ни на кого не похожим и самым богатым парнем в городе таким, что каждая девушка тайно хотела выйти замуж за представителя семьи Спенсеров, которые были практически королевскими особами по имени, имуществу и репутации. Будучи потомственными богачами, они владели железными дорогами, элитной недвижимостью и хедж-фондами[22] и являлись одной из двадцати пяти самых богатых семей Америки.

Его предки построили этот город, и он собирался унаследовать большую его часть.

Но я думала, что существовали и другие причины, по которым девушки давали Вону то, чего он хотел.

По сути, в глубине души нам всем нравилось быть сексуально униженными, хотя бы немного. Запретная тема, беспомощность, та часть, где вы полностью во власти другого человека.

Мы все немного мазохисты.

Особенно когда молоды.

И сильны.

И красивы.

И богаты.

Оцепенение от роскошной жизни легко снималось стыдом, который Вон распространял в изобилии. Ему нравилось унижать людей. Очень.

Вон остановился перед рядом черных и темно-синих шкафчиков. На Элис было цветочное платье с вырезом сердечком, пышными рукавами и разрезом сбоку. Парень рядом с ней был небольшого роста, и он выглядел до смерти богатым, с дорогой стрижкой и в элегантным темно-синем блейзере. У него были добрые карие глаза и необычные черты лица.

– Элис, – прошипел Вон, игнорируя парня.

– О, привет, Спенс. – Она сдула прядь своих коротких волос с глаз, ее розовые губы скривились в восхищении.

Меня чуть не стошнило, когда она наклонилась вперед, чтобы чмокнуть его в щеку, стряхивая руку своего парня со своей талии.

– Ты могла бы по-быстрому отсосать у меня в течение следующих десяти минут. Новичку здесь нужно преподать урок. – Вон ткнул большим пальцем за спину, в мою сторону.

Взгляд Элис встретился с моим, и ее глаза на долю секунды расширились.

Мы с тобой вдвоем, девочка.

– Ммм… – она взглянула на парня рядом с ней, покусывая сбоку ноготь.

Его глаза медленно расширялись, шок просачивался в его организм. Она собиралась бросить его. Хуже всего было то, что она даже не задумывалась об этом и не велела Вону отвалить. Ее глаза говорили: «Прости, ты не будешь возражать?»

– Джейсон… – начала она.

Мне хотелось ударить ее за него, желчь подступала к горлу, как вода в переполненной кастрюле. Он уставился на нее с выражением лица, искаженным страданием, безмолвно умоляя не заканчивать предложение.

– Однако практика делает все идеальным, верно? – вставила я с чириканьем, делая шаг вперед. – И поскольку Элис так добра, что согласна продемонстрировать свою безупречную технику орального секса на Воне, ты не мог бы быть моим подопытным кроликом, Джейсон? – Я расстегнула молнию на своей кожаной куртке, сбросила ее и перекинула через плечо. Я протянула ему руку для рукопожатия.

Это было идеально, действительно – выражение ужаса на лице Элис, когда Джейсон бросил взгляд на Вона, у которого дергалась челюсть, и взял мою руку, вяло пожимая ее.

– Не волнуйся. Я все равно буду наблюдать. – Я похлопала Вона по спине, сохраняя свой легкий тон, когда мы вчетвером направились по коридору бог знает куда. – Хотя, возможно, у меня есть несколько трюков в рукаве. – Я подмигнула.

Вранье.

Я никогда раньше не делала минет и еще минуту назад не планировала такого ни с кем, кроме Александра Скарсгарда[23], с которым, к сожалению, у меня не было реальных шансов когда-либо встретиться. Но Вон давил на меня, а Джейсон изо всех сил старался не заплакать, хотя его унижение раздулось и висело в воздухе, как туман.

Если бы я могла вернуть Джейсону немного самоуважения, в то же время шокировав Вона, заставив его понять, что я не слабак, может быть, он наконец отступил бы.

Но Вон совсем не выглядел шокированным. Он выглядел… взбешенным. Его челюсть тикала так сильно, что я подумала, что она может вырваться у него изо рта и откусить мне лицо.

Он потянул меня за рукав, дергая вперед, заставляя не отставать от него своим шагом, на несколько футов опережая Джейсона и Элис.

– Какого хрена ты пытаешься сделать? Докажешь свою точку зрения? – Он оскалил зубы.

– Какой в этом может быть смысл? Что у меня есть рот? – Я безмятежно улыбнулась, испытывая странное удовольствие от того, что он был раздражен. – Может, я тоже хочу что-то предпринять.

– С этим ублюдком? – Вон фыркнул, его ноздри раздулись. Я подстроилась под его шаг, отчаянно стараясь не задыхаться. – Он не сможет тебя возбудить с четырьмя дилдо, волшебной палочкой, вибратором и всей футбольной командой.

Я бы рассмеялась, если бы так не нервничала из-за того, что мы собирались сделать.

– Некоторым нравятся смуглые, высокие и красивые. Мне нравятся светлые, невысокие и… нормальные.

Вон распахнул дверь и бесцеремонно впихнул меня внутрь с силой, ясно говорящей о том, что он не на шутку разозлился. Комната была темной, захламленной и душной. Здесь пахло пылью и чистящими средствами. Видимо, комната уборщика.

Очаровательно.

Элис и Джейсон присоединились к нам, и Вон закрыл за ними дверь. Он включил свет. Все еще хмурясь, он начал сердитыми, отрывистыми движениями поправлять ремень.

– Я могу помочь тебе с этим. – Элис облизнула губы, ожидая его согласия.

Джейсон настороженно посмотрел на меня, ожидая указаний.

Во что я ввязалась?

– Джейсон, иди сюда. – Я неловко помахала ему рукой, собирая свои волосы и перекидывая их через плечо. Он зашаркал ко мне, по пути ударившись коленом о метлу. Ястребиные глаза Вона следили за нами, пока Элис продолжала расстегивать его. Звук металлического щелчка заставил мое сердце дрогнуть.

Элис обхватила член Вона через его черные трусы, но он все еще смотрел на меня.

– Ленора. – В его голосе звучали угрожающие нотки, жестокие и режущие, как битое стекло. Я поняла предупреждение, когда услышала его.

Не обращая на него внимания, мои неуверенные пальцы теребили застегнутые брюки Джейсона. Вспышки воспоминаний о замке Карлайл, моего тела, дрожащего под пальцем Вона Спенсера, как лист, пробежали по темным коридорам моего мозга. Он думал, что я такая наивная, слабая девочка.

Если бы мне пришлось отсосать незнакомцу, чтобы показать ему, что у меня тоже было опасное преимущество, я бы пошла на эту жертву и позже справлялась с психологическим ущербом.

Держась за всю эту неуправляемую ненависть, я, скорее всего, заработала бы сердечный приступ, что и происходило.

Хотя я и не предполагала, что это произойдет, брюки Джейсона соскользнули вниз, ткань собралась вокруг его лодыжек с мягким стуком. Теперь он был в трусах и уже встал. Я наблюдала за выпуклостью его члена, прилипшего к животу через ткань – как пиявка, длинный, опухший и пугающий.

Ленни, ты, глупая корова, на этот раз ты действительно делаешь это.

Ни одна часть меня не хотела этого делать. Правильным курсом действий должно было быть информирование педагогического персонала и моего отца о том, что Вон издевался надо мной. Не то чтобы он сделал именно это. Он не заставлял меня ничего делать, но он бросал вызов каждому моему шагу и следил за тем, чтобы я помнила, что мне здесь не место.

Хотя это был не фильм. Никто не счел бы мои действия героическими или приемлемыми, если бы я вышла вперед и пожаловалась. Люди назовут меня стукачом, отвернутся от меня, в то время как сейчас большинство из них просто игнорировали меня или обзывали. В общем, мне оставалось пережить здесь, в Калифорнии, чуть меньше года. Я могла бы смириться с этим.

– Ленора, – снова съязвил Вон, его властный голос прорезал воздух, как лезвие.

Сглотнув, я осторожно положила руку на… член Джейсона. Он подпрыгнул. Я подпрыгнула вместе с ним, невольно вскрикнув.

– Ты в порядке? – нахмурив брови, Джейсон неловко переминался с ноги на ногу.

Очевидно, он делал это по той же причине, что и я. Воздаяние. Элис была безумна, бросив его ради Вона.

– Все доказательства указывают на то, что это так, – выпалила я, нервно усмехнувшись. – Я в порядке, правда. Это… прекрасно. Я имею в виду, не твой член. – Члены не бывают прекрасными, не так ли? – не то чтобы я говорю, что твой член не прекрасен. Это просто. О… не обращай внимания.

– Ага. Девственница, – сказал Вон рядом со мной, в его голосе слышалось победоносное удовлетворение.

Он смеялся точно так же, как тогда, когда заметил, как двигались мои веки в ту ночь, когда это случилось. Лава закипела у меня в животе, и с вновь обретенной яростью я опустилась на колени и посмотрела на Вона.

Элис быстро повторила мои движения, как будто это было соревнование, опустилась на колени и попыталась сдернуть черные трусы Вона. Он схватил ее за руку и удержал на месте, не позволяя ей опустить их, его глаза смотрели на меня.

Я обхватила пальцами край трусов Джейсона и стянула их вниз. Я не собиралась признаваться в своей девственности здесь, в этой комнате, ради Вона, чтобы он смеялся надо мной целую вечность.

Член Джейсона выскочил, фиолетовый и злой, всего в нескольких дюймах от моего лица. Я потрясенно втянула воздух и напомнила себе о призраках в замке Карлайл. Если смогла справиться с призраками, ночуя одна у себя в комнате, то уж с членом, даже таким непропорционально огромным, я точно справлюсь.

– Лен… – Голос Вона затих. В первый раз он не казался таким мрачно удивленным моими выходками.

Я схватила член Джейсона, все мое тело тряслось от гнева и адреналина. Я хотела сделать это, чтобы разозлить Вона до неузнаваемости. Причинить ему боль. Я наклонилась вперед, зажмурив глаза и думая о хорошем…

Дом.

Далеко отсюда.

Дом.

Чипсы с уксусом и ледяным сидром.

Дом.

Мчусь по полям за моим домом, пока трава хлещет меня по лодыжкам.

Дом.

Снова работаю в студии.

Дом.

Создаю красивые вещи из уродливых.

Дом.

Целуюсь с мальчиками. С правильными мальчиками. Мальчиками, из-за которых мне не хочется умирать.

Дом. Дом. Дом.

– Хватит!

Я почувствовала, как меня дернули за воротник рубашки «Металлика» в другой конец комнаты. Вон теперь стоял между мной и Джейсоном, разделяя нас, пока я лежала на полу. Он указал на меня, повернувшись лицом к Джейсону.

– Что с тобой не так, ты, козел, расходующий кислород? Ты разве не видишь, что она этого не хочет.

– Это шутка? Ты только что сказал моей девушке отсосать тебе у меня на глазах! – закричал Джейсон, его лицо стало ярко-красным и блестело от холодного пота.

– Твоя девушка не девственница, – крикнул в ответ Вон.

– И это дает тебе право обращаться с ней, как с мешком для спермы? Не вешай это на меня, Спенсер. В этой комнате есть только один извращенный ублюдок, и это парень, который только что сказал моей девушке, что она должна отсосать ему перед новичком, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.

Вон запрокинул голову и засмеялся, в то время как Джейсон засунул свой полутвердый член обратно в трусы, подтягивая брюки. С каждой секундой, пока он одевался, я чувствовала, как успокаивается мое сердцебиение.

Вон вел себя так, как будто его идея была сумасшедшей. Я собиралась пнуть его по яйцам. У меня даже был хороший угол обзора с моего места на полу.

– Убирайся отсюда к чертовой матери и больше к ней не подходи. Скажи своим придуркам, друзьям из дискуссионного клуба, чтобы они сделали то же самое. Если приблизятся к Леноре Асталис, им не жить. Все знают, что она моя собственность. И возьми ее с собой. – Вон толкнул Элис в сторону Джейсона, его лицо ничего не выражало, и вытолкнул их обоих. Он захлопнул дверь как раз в тот момент, когда прозвенел звонок. Я вскочила на ноги, задрав подбородок. Здесь витал мускусный аромат и было слишком тесно. Хотелось выбраться отсюда поскорее.

Больше всего я не желала смотреть на лицо Вона после того, как он увидел, что я в ужасе от мужского члена, как будто это трехголовое чудовище.

– Твоя собственность? – зарычала я. – Пошел ты, Спенсер. Я бы лучше поселилась у озабоченных членов банды, чем позволила тебе облапать меня.

– Заткнись, – прошипел он, снова поворачиваясь ко мне спиной и собираясь с духом, вцепившись пальцами в край стола. Он даже не мог посмотреть на меня, так он был зол.

Даже хорошо. Я тоже покончила с ним.

– Мне надо в лабораторию. – Я направилась к двери.

Вон схватил меня за запястье, поворачивая к себе. Я подняла глаза, ожидая, что он покажется самодовольным. Торжествующим. Счастливым. Вону делал минет любой, у кого был пульс в этой части штата, а я никогда в жизни не прикасалась к члену. Сегодняшний день только подтвердил это.

Просто фантастика.

К моему удивлению, его лицо было лишено каких-либо эмоций – обычный холодный, непроницаемый вид, который я не могла разгадать. Чистый холст.

Думаю, он не был таким насмешливым, когда мы находились наедине. Просто источал тихую жестокость.

– Ты пропустила класс, – сказал он.

Что?

Я нахмурилась, надеясь, что мои щеки и уши не были такими красными, как я чувствовала.

– Когда? – он настаивал.

– С девятого по десятый.

– Почему?

Я потеряла свою мать и закрылась от мира. Я сосредоточилась на учебе и рисовании, уставившись в потолок своей спальни, сидя на кровати, слушая «Прошлой ночью мне снилось», куря отвратительные сигареты с гвоздикой, которые я нашла за розовыми кустами в Подготовительной школе Карлайл.

Я решила, что влюбляться бессмысленно. В конце концов мы все умрем. Я даже так и сказала папе – что я хочу жениться на своем искусстве, как это сделал он после мамы. Искусство никогда не уходит. Оно никогда не умирает. Оно никогда не перестает просыпаться однажды утром.

Ars Longa, Vita Brevis.

Искусство вечно, жизнь быстротечна. Я вытатуировала это на внутренней стороне бедра в тот момент, когда мне исполнилось семнадцать – в уединенном и интимном месте, чтобы напомнить себе, что все, что я хотела создавать, – это более красивые, безжизненные вещи.

– У некоторых из нас есть цели, которые не включают в себя заражение венерическими заболеваниями и получение кайфа. Я усердно работаю ради того, чего хочу.

– Ты осталась в Англии, когда твой отец с сестрой переехали сюда. Почему?

Из-за тебя.

Но это было правдой лишь отчасти. Уезжая, я чувствовала себя так, словно оставила маму позади.

Я ничего не сказала.

– Что заставило тебя приехать сюда? Почему сейчас?

Папа вынудил меня. Кроме того, одиночество грызло изнутри, как рак. Я нанесла боевую раскраску, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы удержать Вона на расстоянии. Как оказалось, он воспринял это как приглашение к битве и приготовился к бою.

– А как насчет парней? Подружек? Светской жизни? – Его пальцы вокруг моего запястья сжались в болезненной хватке.

Мне хотелось плакать. Не потому, что он причинял мне боль, а потому, что мне это нравилось. Мне понравилось, что он не обращался со мной, как с ребенком, потому что я потеряла мать. Мне нравилось, что он был опытен и равнодушен к сексу. Мне нравилось, что он был ошеломляющим, холодным и многообещающим, как рождественское утро, и я завладела его безраздельным вниманием, даже если это было неправильное внимание. И я была в абсолютном ужасе, обнаружив, что часть меня хотела, чтобы он сильнее сгибал мое запястье, пока тупая боль не стала острой.

Я покачала головой. Моя личная жизнь его не касалась.

– Никакой социальной жизни. – Он хмыкнул. – Отлично. Как продвигается проект по стажировке? Что ты делаешь?

Почему его это волнует? Он только что пригласил меня посмотреть, как кто-то сосет его член. Я уставилась на противоположную сторону, на стену, игнорируя его. Чем меньше я отвечала, тем больше ему надоедала.

– Я начал работать над своим вчера, – сообщил он мне. – С композицией пришлось повозиться.

Он вел светскую беседу?

– Ты ни за что не сможешь сдать ее вовремя, – сказала я.

Мы должны были сдать наши работы для прохождения практики довольно скоро. Мой проект был готов. Осталось только доработать.

Он пожал плечами.

Мое сердце бешено забилось. Это было хорошо. Это означало, что он отстал, и у меня было больше шансов зацепиться за это место.

Я сглотнула, пытаясь скрыть свое ликование.

– Не волнуйся. Даже если работа будет закончена на четверть, твой отец в любой день предпочтет мой проект твоему.

Я ничего не ответила на это, поэтому он продолжил.

– Знаешь… – Его дерзкая ухмылка появилась как раз в тот момент, когда я подумала, что спасена от этого, и моя кровь снова закипела в жилах, а глаза наполнились раздражением. – То, что я сказал тебе за тем фонтаном, когда мы были детьми, все еще в силе.

Он прислонился к столу, притягивая меня к своему длинному, твердому телу. Теперь я была прижата к нему вплотную, и он ощущался как гранит под моими мягкими конечностями.

– Я мог бы поцеловать тебя, и ты все равно позволила бы мне. Потому что ты все еще хорошая, и я все еще плохой. Ничего не изменилось. Мы все те же дети. Наша игра сейчас просто более опасна.

И моей матери больше нет в живых, чтобы предостеречь меня от сахара или таких парней, как ты, с горечью подумала я.

– Я думала, ты пока не собираешься сдавать наши карты. – Я выгнула бровь.

– Я передумал. Одна маленькая игра не повредит. Во всяком случае, мне.

– Тогда проверь это, – прошипела я. Мне хотелось сделать свой первый ход в игре, чтобы знать, куда целиться, когда настанет его очередь пытаться сломать меня.

Он уставился на меня на мгновение, его взгляд скользнул к кольцу на губе. Он наклонился, почти как в замедленной съемке, собираясь поцеловать меня. Я не могла поверить в то, что видела. В то, что он делал. Мальчик, который ненавидел меня, приблизил свои губы к моим. Но в этом не было ничего романтического.

На спор. Пари. Еще один вызов.

Игра во власть.

Когда наши губы соприкоснулись, дрожь пробежала по моей спине, как от зажженной спички. Он терпеливо провел своими губами по моим, его горячее дыхание обдувало мой рот. Мое сердце ускорилось до опасной скорости, светлячки вырвались наружу, словно из каменной банки. Целовать его было все равно что стоять на краю обрыва. Прекрасный вид, но ты знаешь, что это смертельно опасно. Тем не менее глупая, иррациональная, опасно живая часть тебя все еще хотела броситься вниз, чтобы встретить свою собственную смерть.

Я чувствовала его губы не только на своих губах.

Я чувствовала их на кончиках пальцев, вплоть до пальцев ног.

Я чувствовала их, когда моя кожа покрылась мурашками.

Он действительно это делал. Целовал меня. В ту минуту, когда его рот сомкнулся на моем, я открыла рот и сомкнула зубы вокруг его нижней губы, не останавливаясь, пока не впилась так сильно, что почувствовала, как мои зубы стучат друг о друга. Теплая кровь наполнила мой рот. Он не отступил, и я не отпустила его. Я сильнее впилась зубами, когда его рука переместилась между нами, его большой палец скользнул на мою губу, сжимая ее, дразня, причиняя мне боль в ответ.

Он улыбнулся в наш поцелуй. Я поняла, что ему это понравилось. Я причинила ему боль, заставляя его истекать кровью.

Только когда он собирался выдернуть кольцо из моей губы, я наконец отстранилась. Он полностью опустил руку.

«Так вот в чем была игра, – промелькнула у меня мысль. – Я причинила ему боль, и он причинил мне боль в ответ, но только настолько, насколько я могла вынести».

Я провела языком по зубам, смакуя его теплую, соленую кровь. Когда я снова посмотрела на него, он вдруг показался мне невероятно смертным. Даже по-мальчишески. С красной полосой крови, размазанной по его рту, ожидая, что я что-нибудь скажу.

Признать, что он был не единственным испорченным человеком в комнате.

– Твоя ошибка. Я не хотела, чтобы ты целовал меня. – Я облизнула уголки губ, насмехаясь над ним.

Он ухмыльнулся, наклонился и, схватив зубами кончик моего уха, прошептал:

– Ты хотела этого, и тебе это понравилось, но в следующий раз, когда я прикоснусь к тебе, Хорошая Девочка, я не только испачкаю тебя. Я сделаю тебя такой же грязной, как я сам.

* * *

С этого дня одновременно произошли три вещи:

1. Вон начал следить за моим общением в школе, особенно с парнями. Парни полностью перестали замечать мое присутствие, во всех классах и статусах, кроме Найта и Хантера, которые не боялись своего сумасшедшего приятеля. Все остальные узнали, что Ленни Асталис была безвольной собственностью Вона, и хотя я не интересовалась ни одним из школьных парней, то все равно думала, что они трусы, потому что послушали Вона.

Конечно, я была самым худшим видом собственности – пренебрегаемым видом. Вон пошел еще дальше, чтобы убедиться в том, что люди знают, что я для него ничто. Прошел короткий слух о том, что я подхватила хламидиоз от бразильского манекенщика, с которым я якобы занималась сексом летом, но слух быстро сошел на нет, когда Вон заявил, что никто не был настолько отчаянным, чтобы переспать со мной.

2. Девушки, которые слышали разные версии того, что произошло в комнате уборщика (исключительно от Элис и Арабеллы), и знали теперь без тени сомнения, что Вон проявил ко мне маловероятный интерес, перешли от неприязни к активному презрению. Поппи часто приходилось пропускать некоторые из своих внеклассных занятий, просто чтобы проводить меня домой и убедиться, что меня не преследуют и не беспокоят. Арабелла и Элис продолжали называть меня Вампиршей из-за моего наряда и пристрастия ко всему черному и придирались из-за Вона всякий раз, когда приходили навестить Поппи. На их вопросы я отвечала молчанием.

3. Вон начал появляться у меня дома почти каждый день, чтобы работать над своим таинственным проектом с моим отцом.

Папа проникся к Вону симпатией, когда впервые увидел его художественный талант на летней сессии, и теперь, когда Вон выразил заинтересованность в тесном сотрудничестве с ним, я думаю, папа почувствовал себя польщенным. Даже несмотря на то, что Вон не знал о том факте, что я была слишком поражена, чтобы говорить с собственным отцом о своем искусстве, он знал, что причиняет мне боль, приходя сюда. Каждый раз, когда я открывала дверь, и он был с другой стороны со своим оборудованием для скульптуры, он одаривал меня кривой усмешкой, которая напоминала мне, что он поцеловал меня не так давно, что независимо от того, насколько отвратительным я его находила, у меня когда-то была его кровь во рту.

Его нижняя губа все еще была в синяках от моего укуса.

– Уже отказалась от этой стажировки? – спрашивал он.

– В твоих мечтах, – отвечала я, и он добродушно смеялся и качал головой, проходя мимо меня.

Глава 4

Ленора

В тот день, когда Найт расстался с Поппи, я сидела в комнате сестры и гладила ее по волосам. Парень, который оберегал ее от других парней, потому что так беспокоился за драгоценное сердце моей сестры, в итоге потоптался по нему, как по танцполу.

Я пыталась удержать свою сестру от того, чтобы она не бросилась с нашей крыши.

Слух о том, что от Поппи преждевременно избавились из-за студентки колледжа, распространился в Школе Всех Святых как лесной пожар на сенокосе. Ее шкафчик был исписан граффити, и когда она открыла его сегодня, то обнаружила настоящее человеческое дерьмо поверх своих книг с пометкой: Выброшено!

Найта сегодня нигде не было видно, и Поппи поклялась не возвращаться в школу до конца года. Я обнимала и утешала ее весь вечер. Поппи по праву не могла доверять своим так называемым лучшим подругам, Элис и Арабелле, которые первые распространили слух о разрыве по коридорам школы.

Пчелиные матки Всех Святых отвернулись от моей сестры, теперь, когда она больше не находилась под защитой Найта Коула.

Этот год был ужасным для меня, но на самом деле Поппи здесь нравилось до того, как случился весь этот разгром с Найтом. У меня не было друзей, я не ходила на свидания и не накапливала хорошие воспоминания на будущее. Во многих отношениях это было похоже на долгую, мучительную ночь, без снов или даже кошмаров, которые занимали бы мой разум – большое, жирное ничто, уставившееся в потолок, которое заставило меня задуматься, существую ли я на самом деле.

По крайней мере, мы приближались к выпускному. Я все еще не подавала заявлений ни в какие колледжи, ни в Европе, ни где-либо еще, молясь об этой стажировке. Куда бы Вон ни поехал, даже если бы это было в Англию со мной, я все равно буду на своем родном месте. Там у него не было бы такой власти. В любом случае он все еще не закончил свою работу, и кто знает, что он на самом деле представит им, когда будет должен отправить заявку на стажировку. Прошел, по крайней мере, месяц. Но у меня была рыба покрупнее, которую нужно было поджарить.

Найт не был плохим человеком, но как парень он был никчемным, и я подумала, что Поппи заслуживала гораздо большего, чем то, что он ей предложил.

– Отпусти все это. – Я погладила светлые волосы Поппи, целуя ее в макушку, пока она уютно устроилась в моих объятиях на своей кровати. У нее была кровать принцессы с балдахином, вся в детском розовом и белом, и туалетный столик размером со всю мою комнату. Меня такие вещи не привлекали, в отличие от Поппи.

Я не винила ее за это. Мы были именно такими. Ей приходилось заботиться обо мне в школе, потому что я постоянно попадала в неприятности.

Поппи высморкалась в подол моей шотландской юбки, и я позволила ей.

– Он такой засранец! – воскликнула она, снова заливаясь слезами.

– Мирового класса. – Я кивнула, присоединяясь к ее словам. – Ему должны присудить медаль за тот уровень жополизства, который он демонстрирует.

– Но он такой великолепный.

– Конечно, если тебе нравится этот образ Шон-Мендес-встречает-Чейза-Кроуфорда[24]. Но есть много великолепных парней, и ты заслуживаешь того, кто поймет, насколько ты особенная. – Я осторожно убрала волосы, прилипшие к ее влажной щеке, заправляя их за ухо.

Поппи села, вытирая глаза изодранной салфеткой.

– И все же, так ли это? – Она прищурила свои опухшие глаза, глядя на меня.

Я взяла несколько свежих салфеток с ее тумбочки и протянула их ей вместе с бутылкой воды.

– Ты что? – спросила я.

– Особенная. Ты особенная, Ленни. С твоим искусством, причудливым отношением и тем, как ты притворяешься, что тебе все равно, когда великолепные, богатые парни, такие как Вон Спенсер, делают тебя ходячей мишенью. Но я не такая. Я не талантлива, не сильна и не сильно интересна. У меня нет никакой особенной внешности, одежды или способностей. Я даже не умею читать книги. – Она шмыгнула носом, теперь подозрительно хмурясь, глядя на меня, как будто это была моя вина, что она решила носить популярные бренды высокого класса, красить волосы и заводить нормальных, популярных «друзей».

– Ты можешь быть талантливой и совершенно ужасной, – осторожно сказала я, думая о Воне. – И у тебя также может не быть ни одной артистической косточки во всем теле, и все равно ты будешь самой редкой вещью во вселенной. Это в твоих действиях. Это твоя душа. Ты особенная, Поппи, потому что ты заставляешь людей чувствовать себя классно. Никто не может отнять этого у тебя.

Она бросилась в мои объятия, и мы сидели так, казалось, целую вечность, обнимаясь и раскачиваясь взад-вперед, наслаждаясь горько-сладкой агонией любви к парню, который не любил ее в ответ – не то, чтобы я что-то знала об этом. Разбитое сердце было обоюдоострым мечом, с моей точки зрения. И у меня не было никакого желания испытать всю бурю эмоций. Никогда не пойду на это.

Тот день в кладовке уборщика потряс меня. Не то чтобы я нашла член Джейсона… привлекательным, но в нем было что-то возбуждающее. Если быть честной с самой собой, острые ощущения были больше связаны с прикусыванием губы Вона и наблюдением, как он с легкой ухмылкой слизывает собственную кровь, и меньше связаны с Джейсоном. Мне нравилось, что Вон оторвал меня от парня Элис, что он был собственником по отношению ко мне. И хотя с тех пор я слышала о его выходках – исчезать с девушками в комнатах во время вечеринок, на которые меня не приглашали, – я также знала, что ему интересно.

Его интересовало, с кем я встречаюсь.

С кем я была и что я с ними делала.

Я удовлетворяла его любопытство и играла в его игры разума.

Я всегда носила телефон с собой в школе. Как-то я написала Поупу, моему лучшему другу из Карлайла, чтобы он приготовился, и улыбнулась в телефон. Потом приложила руку к щеке и притворилась, что краснею.

По ночам, когда я знала, что Вон появится у меня дома – потому что мой отец уже был в студии и готовил свои инструменты, – я выходила, даже просто покататься, и возвращалась с растрепанными волосами и намеренно размазанной черной помадой.

Я сводила его с ума, потому что он сводил с ума меня. Я хотела бороться с ним, причинить ему боль за то, что он делал со мной. Укусить его. Попробовать его на вкус. Почувствовать его.

Я часто пробиралась в дом, когда он уходил, усталый и грязный, с растрепанными волосами. Он забирался в свой потрепанный грузовик и молча хмурился, глядя на меня, как будто пытался телепатически выжать из меня ответы.

– Ленора?

Я услышала тихий стук в дверь Поппи. Папа, должно быть, услышал мой голос, доносящийся из этой комнаты.

– Входи, папа. – Поппи быстро вытерла остатки слез салфеткой, которую я ей дала, и выпрямила спину, приклеив довольно жуткую улыбку на лицо. Она никогда не хотела расстраивать нашего отца. Одна из многих жертв, которые она принесла с тех пор, как мы потеряли маму. Поппи была воплощением заботливой дочери, в то время как я носила отвратительную одежду и кусала мальчиков, которые выводили меня из себя.

Мой отец стоял в дверном проеме, его длинные, седые, вьющиеся волосы закручивались спиралью на макушке, как эксцентричная шляпа Элтона Джона, его борода почти достигала круглого живота Будды. Папа выглядел как персонаж Гарри Поттера – мягкосердечный профессор-волшебник, который казался большим и пугающим, но не обидел бы и мухи. Я знала, что он любил маму и нас, но у меня всегда было отчетливое чувство, что мы стояли на втором месте сразу после его творчества.

Мама не хотела, чтобы он открывал Подготовительную школу Карлайл, – и, я уверена, до сих пор не изменила бы своего отношения.

Мама убила бы его, если бы была жива, увидев, что он оторвал нас от привычной Англии и увез в Америку ради своего проекта. Он не мог устоять перед настоящим испытанием.

Папа знал, что я никогда не хотела жизни вне искусства, и он никогда не подталкивал меня к большему – не встречаться с парнями, не заводить друзей, которые не были Рафферти, не жить настоящей жизнью.

Список, естественно, продолжался.

– Что вы задумали, девочки? – Он посмотрел между нами с извиняющейся улыбкой. Вот такие у нас были отношения с папой. Чересчур официальными, по-моему.

Опять же, он заботился – не пропустил ни одной родительской конференции, и всегда беспокоился о том, чтобы мы были обеспечены и сделали что-то фантастическое за лето. Он планировал сложные поездки – любовался дикой архитектурой Валенсии, музеями в Гонконге, галереями во Флоренции, египетскими пирамидами. Однако быть отцом для него было не так естественно, как быть художником. Это были Воны мира, с которыми он нашел общий язык.

– О, ничего особенного. Просто сплетничаем. Как ты, папа? – пропела Поппи, вскакивая на ноги и разглаживая пижаму. – Ты, наверное, голоден. Может, мне поставить тебе в микроволновку остатки лазаньи?

Я старалась не смотреть на нее слишком растерянно. Меня интересовало, каково это – отрезать свои чувства ножницами, как сломанную марионетку. Пытаясь быть такой сильной, она ослабила себя. Невыносимо было видеть, как ей больно.

– Было бы здорово, Поппи. Спасибо. Ленни, можно тебя на пару слов? – Он протянул свою огромную, потрескавшуюся ладонь в мою сторону.

Я приняла ее и молча встала.

Это было не похоже на папу – начинать серьезный разговор. Неужели Вон ему что-то сказал? Он что, настучал на меня? Сказал ему, что я встречалась с парнями? Не то чтобы папе было бы не все равно. Во всяком случае, он бы это поощрял.

Что, черт возьми, это было?

– В студии. – Папа потянул меня за руку, ведя на чердак, где у него была небольшая студия – в дополнение к той, что находилась на нашем заднем дворе, где он хранил некоторые из своих незаконченных работ. На чердаке было более уютно.

Я последовала за ним, ломая голову над тем, что должно было произойти. Мы с отцом всегда болтали во время ужинов и когда смотрели телевизор. Мы говорили о погоде, школе, плотном графике Поппи и его работе. Единственное, о чем мы не говорили, – это обо мне.

Даже когда я отдала ему свою последнюю работу для стажировки в прошлом месяце – череп размером с человека, сделанный исключительно из старинных жестяных банок, – я быстро перевела разговор на что-то другое, стараясь не уловить разочарования или скуки, которые он мог испытывать по отношению к моему искусству.

Я ожидала результатов по этому поводу со дня на день, но в форме официального письма. Я знала, что лучше не ждать, что мой отец нарушит правила и сообщит мне эту новость лично.

Мы поднялись по узкой винтовой лестнице на чердак. Белый деревянный пол заскрипел под нашим весом, когда мы вошли на чердак в форме крыши. Аромат обтесанного камня, холод мраморных и гранитных гигантов и облака пыли не могли скрыть уникальный запах Вона Спенсера, который сразу же заполз мне в ноздри – восхитительный, грозный и полный опасности. Я старалась не обращать на это внимания и на появившуюся дрожь.

Он был здесь сегодня вечером. Я слышала их голоса, доносившиеся сквозь открытое окно на чердаке всего десять минут назад.

«Поосторожнее с зубилом, парень. Не испорти ничего. Это слишком ценно для нас обоих».

«Положи дрель. Медленные удары. Люби этот камень, как человека».

«Давай на этом закончим. Ты сражался с этим куском всю ночь. Ты пока не подстроился под него. Ты как будто на войне».

Вон боролся с камнем, и я не верила, что он представит какой-либо другой проект для стажировки. Это вселило в меня надежду. Может, у меня действительно был шанс. По крайней мере, я вовремя сдала свой материал.

– Сядь, – попросил папа с усталым стоном, указывая на огромный нетронутый камень в углу комнаты.

Я смахнула «Анатомию человека для художников» Элиота Голдфингера с камня и сделала, как мне было сказано, скрестив ноги в лодыжках. Я проигнорировала огромный горизонтальный кусок, накрытый большой белой простыней, стоявший в углу студии. Я знала, насколько близки отношения художника с его работой. Это было все равно что вынашивать ребенка, зная, что малыш внутри тебя растет с каждым днем – больше клеток, длиннее конечности, более четкие черты лица.

Я также знала, что это работа Вона и я не должна была ее видеть.

– Ты получишь письмо от правления, но я подумал, что это требует более личного разговора. Позволь мне начать с того, что твоя сборка была феноменальной. То, как ты работаешь с жестью, маленькие колесики для глаз, детали – все это было фантастически выполнено. Это вызвало много эмоций у всех нас троих. Твой дядя Гарри назвал тебя гением, и Альма сказала, что твоя работа, безусловно, ее любимая. Я никогда так не гордился тем, что называю тебя своей дочерью.

У меня перехватило дыхание, и я попыталась сдержать улыбку. Это случилось. Я получила стажировку. Я уже решила, что хочу показать в Тейт Модерн. Я все спланировала. Сначала мне следовало сделать набросок, но образ уже был. Он появился в моем сне в ту ночь, когда я укусила Вона.

– Спасибо. Я…

– Ленни, ты же знаешь, что я люблю тебя, не так ли? – протянул папа, внезапно уронив голову на свои огромные раскрытые ладони.

О-о.

– Да. Конечно, – я запнулась.

– Но ты действительно так думаешь? – спросил он сквозь щели своих пальцев, выглядывая сквозь них, как маленький мальчик.

Внезапно я разозлилась на него. Потому что он не маленький мальчик. Он взрослый мужчина. И он выбрал легкий выход, играя на моих эмоциях.

– Ты говоришь так, словно отправляешь меня в школу-интернат на другом конце света. Немного поздно для этого, папа. – Я старалась говорить легким тоном, прочищая горло.

И тут меня осенило. Моя глупая шутка обернулась жестокой реальностью.

Нет. Нет, нет, нет.

Папа убрал руки от лица и уставился в пол. Когда я ничего не сказала, он начал расхаживать по комнате взад-вперед, его руки были сцеплены за спиной. Через несколько секунд он остановился, словно решая, какой курс действий он хочет предпринять, и повернулся ко мне, наклонившись и положив свои тяжелые руки мне на плечи. Он поймал мой пристальный взгляд. Внимательность, с которой он разглядывал мое лицо, почти сбивала с ног.

– Достаточно, – сказал он.

– Конечно, – выдавила я, чувствуя, как стены крошечной студии смыкаются вокруг меня.

Этого не могло произойти. Боже, пожалуйста. Я так много работала. Это было все, чего я когда-либо хотела, – чтобы мои работы выставлялись в Тейт Модерн. Мне не нравились грязные отношения и полуночные минеты на вечеринках у бассейна для богатеньких детей или баловство с наркотиками, драки и нарушение закона. Мои родители не принадлежали к высшим калифорнийским кругам. У меня не было друзей-футболистов, популярности и всего этого чертова мира у моих ног.

Все, о чем я когда-либо просила, – это стажировка.

– Так и есть. И однажды ты поймешь, что я говорю серьезно, но Ленни… ты не прошла стажировку.

Я закрыла глаза и судорожно вздохнула, не позволяя слезам пролиться. Мне хотелось ему верить. Но если бы я была лучшей, я бы прошла на стажировку. Мы оба это знали.

– Вон Спенсер? – Я услышала, как спрашиваю сама себя. Я не смела дышать. Я знала, что если дернусь или хотя бы пошевелю пальцем, то сойду с ума и разобьюсь, разобьюсь и уничтожу все, что попадется на глаза – опрокину статую, над которой работал Вон, снесу стены и прыгну головой вперед в бассейн, молясь о том, чтобы упасть на дно и умереть.

Я откинулась на спинку стула и позволила Вону сделать это – втереться в доверие к моему отцу прямо здесь, в Тодос-Сантосе. Я впустила его в свое королевство, в свою семью, в свой дом, и каждый божий день наблюдала, как он крал единственную вещь, которая меня волновала, ночь за ночью. Потому что я по глупости думала, что моя работа будет говорить сама за себя, что он не сможет обманом пробиться вперед.

Я была именно такой наивной маленькой идиоткой, какой он меня видел.

– Да, – подтвердил мой отец за туманом моего красного гнева.

Распахнув глаза, я вскочила с камня.

– Его проект даже не закончен! Он сам мне сказал! – вскипела я.

Никогда я не повышала голоса на своего отца. Или на кого-нибудь еще, если уж на то пошло. Сейчас же мое спокойствие утекало сквозь пальцы, как вода.

Мой отец стоял напротив меня, раскинув руки, как будто сдавался.

– И все же его проект кажется на голову выше остальных, хотя и не наполовину закончен.

– Даже наполовину не закончен?! – дико воскликнула я, вскидывая руки в воздух. – Это вообще разрешено? Разве это не противоречит вашим правилам и предписаниям или чему-то в этом роде? Может быть, мне следовало просто подарить тебе сраную банку из-под кетчупа?

Я хваталась за соломинку. Совет Подготовительной школы Карлайл и судьи по стажировке состояли из трех основателей школы – моего отца, его двоюродного брата Гарри Фэрхерста, который был художником, и леди Альмы Эверетт-Ходкинс, бывшей главным куратором музея Гуггенхайма. Если они решили выбрать Вона, я ничего не могла с этим поделать. Я напоминала себе Дон Кихота, сражающегося с ветряными мельницами, зная, что они будут продолжать вращаться, сколько бы я ни махала на них своим воображаемым мечом.

– Ленни, это не очень хорошая вещь. – Папа закрыл глаза, его лицо исказилось от боли. – Это удивительно блестящий шедевр, и если бы ты его видела, то согласилась бы.

– Отличная идея. Почему бы тебе не показать мне этот шедевр, законченный на четверть, чтобы я сама его оценила. – Я пнула кусок пластилина, заставив его крутиться по полу, пока он не ударился о стену. – Покажи мне, что такого блестящего в примерной форме скульптуры без малейших деталей. Креветка в матке, без глаз, носа и губ. Покажи мне, насколько он лучше меня.

Мы оба постояли так некоторое время, прежде чем я бросилась к накрытой статуе, намереваясь сорвать с нее простыню и посмотреть сама. Папа схватил меня за руку, как только я дотянулась до нее.

Я откинула голову, горько рассмеявшись.

– Конечно.

– Хватит, Ленора.

– Держу пари, это отстой. Держу пари, ты выбрал его только потому, что он чертов Спенсер. – Я обернулась к нему с улыбкой на лице.

Эмилия ЛеБлан-Спенсер, сама художница, за эти годы вложила много миллионов в Подготовительную школу Карлайл. Очевидно, она беззаветно влюбилась в картины Гарри Фэрхерста и поэтому несколько из них приобрела для своего дома.

Я знала, что это было неразумно. Моему отцу не нравилось бездумное, мстительное поведение. Но мои фильтры, похоже, сошли с ума вместе с моим здравомыслием.

– Ты Асталис. – Его ноздри раздулись, и он ударил кулаком себя по груди. – Моя собственная кровь.

– Очевидно, твоей собственной крови недостаточно. – Я пожала плечами.

Внезапно я слишком устала, чтобы даже вернуться в свою комнату. Бороться с ним было бесполезно. Ничто больше не имело значения. Вон выиграл последний раунд и выбил меня из гонки. Моей единственной ошибкой было удивление. Я действительно думала, что он не сможет пройти стажировку с незаконченной работой.

Но, конечно, Вон в своем худшем проявлении все равно был успешнее меня в моем лучшем.

Плохой мальчик в искусстве скульптуры. Дитя любви Донателло и Микеланджело, с примесью Дэмиена Херста и Бэнкси[25], что отражает его бунтарский характер.

– Ну, если ты меня извинишь, я должна пойти подать заявку примерно на пятьсот стажировок, теперь, когда мои планы на следующие шесть месяцев стали на шесть футов ниже, вместе с моей гордостью. – Я почувствовала горечь этих слов на своем языке.

Когда я направилась к лестнице, папа схватил меня за руку. Я повернулась, стряхивая ее с себя.

– Оставь меня в покое, – простонала я, не смея моргнуть и дать волю своим предательским слезам.

– Ленни, – взмолился он. – Пожалуйста, выслушай меня. Вы были на равных. Всего было пятьсот двадцать семь претендентов, и, кроме Рафферти Поупа, вы были последними двумя.

Он только делал все еще хуже. Было несправедливо злиться на него за то, что я не прошла стажировку. Но было справедливо злиться, потому что он выбрал кого-то, кто даже не потрудился закончить свою статую. Это та часть, которая причиняет боль больше всего.

– Поняла. Я почти сделала это. Что-нибудь еще?

– Думаю, ты должна быть его ассистентом в течение этих шести месяцев, так как ты не заинтересована в поступлении в университет. Это может увеличить твой список других стажировок. Это была моя идея, и Вон сказал, что будет рад, если ты поможешь ему…

– Помогу! – выкрикнула я это слово. – Я не собираюсь ему помогать. Я не собираюсь помогать ему. Я не собираюсь работать с ним, для него, под ним или даже над ним. Я не хочу иметь с ним ничего общего.

– Сейчас говорит твоя гордость. – Папа потеребил бороду, обдумывая мою реакцию. – Я хочу поговорить со своей дочерью – моей яркой, талантливой дочерью, – а не с ее уязвленным эго. Это прекрасная возможность. Не позволяй ей пропасть даром.

– Я не… – начала я.

– Пожалуйста. – Он взял мои руки в свои и сжал их, словно в попытке выжать из меня всю непреклонность.

У нас были одинаковые голубые глаза – темные, большие, выразительные – с одинаковыми золотыми кольцами вокруг них. Все остальное мы с Поппи унаследовали от мамы. Миниатюрную фигурку, светлые волосы и бледную, с веснушками, кожу.

– Это может открыть для тебя так много дверей, работая помощником стажера в Подготовительной школе Карлайл. Это солидная, оплачиваемая работа. Вы сможете работать вместе со мной, Гарри, Альмой и многими другими великими художниками. Вы получите зарплату, комнату с чертежным столом и всем оборудованием, а также фантастическое начало вашего портфолио. Я тоже когда-то учился в средней школе, Ленора. Хочешь – верь, хочешь – нет, но я знаю, что такие парни, как Вон, могут стараться.

– Восхождение на вулкан – это попытка, – вставила я. – Работать бок о бок с Воном Спенсером совершенно невозможно.

– Да, и все же. Ты бы отказалась от этой стажировки ради парня, которого встретила и в которого влюбилась здесь, в Америке?

Я в шоке уставилась на него. Во-первых, он чертовски хорошо знал, что я не в том настроении, чтобы влюбляться. Я очень громко заявляла об этом с тех пор, как умерла мама, так как видела отца, состояние которого эмоционально ухудшилось до такой степени, что теперь он был только наполовину человеком. Во-вторых, я бы никогда не упустила такую возможность из-за парня.

– Конечно, нет.

– Тогда почему ты отказываешься от должности, которая может помочь твоей карьере и готова разрушить ее, ради мальчишки, которого ты возненавидела? – Он щелкнул зубами, на его лице появилась торжествующая улыбка.

Черт. Он оказался прав.

Он был прав, и мне хотелось бы воспользоваться преимуществами его аргументов и засунуть их в задницу Вона.

Работа ассистента была ударом по моему самолюбию, но все же победой в целом. Еще полгода глупых игр разума Вона меня не убьют. Несмотря на всю свою игру во власть, Вон никогда не причинял мне физической боли.

Во всяком случае, пока.

В Англии, однако, он был бы никем, как и я. Нет, хуже, чем я. Потому что у меня все еще был престиж почти выпускницы Карлайла – я училась последний год в средней школе в Калифорнии – и мой отец владел этой чертовой школой.

К тому же Поуп будет там работать рядом со мной. Позоря так называемую гениальную работу Вона.

Правила были бы другими.

Я бы боролась с ним сильнее.

Он всего лишь мальчик.

Не бог, а мальчик.

И я уже не та девочка, которая дрожит под одеялом своей матери.

Я заставила его истекать кровью, это и произошло, ведь он всего лишь человек.

Теперь. Теперь я могу заставить его сломаться.

– Я подумаю об этом. – Я помассировала виски. Мысли о сестре совершенно вылетели из головы, а она, вероятно, внизу наполняла новое ведро слезами. Я эгоистично сосредоточилась на своей собственной драме и совсем забыла о ее разбитом сердце.

– Это все, о чем я прошу. – Папа сжал мои плечи.

Я пошла прямо в комнату Поппи, но ее там не было. Я остановилась, услышав, как они с папой болтают и едят на кухне. Это звучало как приятная беседа о колледже, в который она подала заявление и поступила, будучи еще дома, – Лондонской школе экономики. Она казалась взволнованной и исполненной надежды. Я просто хотела, чтобы она не притворялась, а была действительно счастлива.

Схватив полароидную фотографию Найта с ее тумбочки, я взяла маркер и быстро нарисовала мошонку с морщинами и волосами на его точеном с ямочкой подбородке, добавила замысловатые усы и подрисовала ему монобровь, написав на фотографии под его лицом:

«Держись подальше от обогревателя, Коул. Пластик плавится».

Я сунула фото ей под подушку и пошла в свою комнату, медленно приближаясь к окну, планируя закрыть ставни и свернуться калачиком в постели с песней «I Started Something I Couldn’t Finish» в наушниках и интересным фэнтези. А потом я заметила грузовик Вона, припаркованный перед окном.

Что он все еще здесь делает?

Он дважды мигнул фарами, заставив меня прищуриться и поднять руку, чтобы заслониться от света. Чувствуя, как прилив гнева возвращается в мой желудок, я натянула ботинки и побежала вниз, распахнув входную дверь, собираясь поздравить его со стажировкой, плюнув ему в лицо. Я так и не переступила порог.

Я проехалась по чему-то скользкому и протухшему. Воняло так, будто всеми подмышками в округе сразу, но у меня не осталось возможности подумать об этом, когда я нырнула головой вперед прямо в белый пластиковый пакет.

Он оставил у моей двери гнилую кучу мусора, и я упала прямо в нее. Свалившись на мешок с мусором, я сняла желтый листочек для записей со своей щеки и нахмурилась, когда прочитала послание на нем.

«Для твоего будущего проекта. – В.»

Это было все, что мне нужно, чтобы превратить жизнь Вона в ад, в который он превратил мою.

Он думал, что выиграл войну.

Но стажировка была всего лишь битвой.

Он поднимет белый флаг.

Прямо перед тем, как я сожгу его.

Глава 5

Вон

Самый тихий человек в комнате и одновременно самый опасный.

Я научился этому с юных лет, наблюдая за своим отцом. Люди толпились вокруг него, как бездомные щенки, хлопая языками, стремясь угодить. Я тоже стал немногословным человеком. Это не гребаный вызов, если можно так выразиться. Слова ничего для меня не значили. У них не было ни формы, ни веса, ни цены. Вы не могли бы вылепить их в своих руках, измерить на весах, приложить к ним стамеску, вырезать их до совершенства. В моем списке способов самовыражения скульптура была номером один, минет номером два, а разговоры удобно расположились где-то внизу между дымовыми сигналами и танцами для вызова дождя.

Мой отец не был силен в словах, нет, но его действия говорили о многом. Он сокрушил своих деловых противников железным кулаком, не моргнув глазом и не забеспокоившись.

Он миллион раз показывал моей матери, что любит ее, посадив на заднем дворе розовый сад с цветущей вишней.

Вытатуировав ее имя на своем сердце.

Уставившись на нее взглядом, который говорил: «Я твой».

Чем меньше ты говорил, тем больше тебя боялись. Самый простой трюк в книге, и все же по какой-то причине мужчины были одержимы желанием что-то сказать.

Мне нечего было доказывать.

Я показал Эдгару Асталису работу, которая была выполнена примерно на двадцать процентов, представил ее совету директоров Карлайла и прошел стажировку, не вспотев.

Это было до неловкости легко. Так трогательно. Да, я манипулировал. Особенно Эдгаром и Гарри, который был мне должен солидную сумму. И да, если Ленора когда-нибудь узнает, она убьет меня, своего отца и дядю.

С другой стороны, я бы опередил ее в этом, как и в случае со стажировкой.

Все члены правления согласились, что мне понадобится целых шесть месяцев стажировки, чтобы завершить что-то столь сложное, как эта скульптура.

У меня было время.

У меня имелся план.

Я был готов привести все в движение и, наконец, насладиться сладким, острым вкусом свежей крови.

И, похоже, у меня также будет упрямый, дерзкий помощник, который будет терпеть меня – тот, за кем я смогу присматривать, чтобы убедиться, что мой секрет цел.

Дразнить ее кучей мусора было не самым лучшим моим решением, но сообщение попало в цель.

Милосердия в меню не было.

Она бы боролась за свое место рядом со мной. Всегда.

После того как Эдгар сообщил новость своей маленькой дочери, я объехал ее квартал, прокручивая диски, которые бессовестно взял из ее комнаты, когда ее там не было – Kinky Machine, The Stone Roses.

Пару часов спустя я припарковал свой разбитый грузовик рядом со своим мотоциклом – оба куплены на мои собственные деньги после летних напряженных работ в галереях – и заметил оранжевое сияние камина в нашей гостиной через окна от пола до потолка. Я провел рукой по своим пыльным волосам и выругался себе под нос.

У нас была компания.

Я ненавидел компанию.

Шагая ко входу, я увидел тень, слоняющуюся среди розовых кустов. Листья танцевали над выжженной солнцем землей. Я присел на корточки и тихо присвистнул.

Эмпедокл вышел из розовых кустов, выпячивая свою задницу в мою сторону, как Кардашьян. Я назвал своего слепого черного кота в честь греческого философа, который открыл, что мир – это сфера. Этот кот, как и философ, считал себя Богом. У него было невероятное чувство собственного достоинства, и он требовал, чтобы его гладили по крайней мере час в день – желание, которое по непонятной мне причине я исполнял.

Это был, безусловно, самый человеческий поступок в моей жизни, когда я буквально гладил киску. Эмп прошмыгнул мимо моего грязного ботинка. Я поднял его, потирая место за ухом. Он замурлыкал, как трактор.

– Ты уверен, что это хорошая идея для твоей слепой задницы бродить снаружи? В этих холмах полно койотов. – Я вошел в дом с ним на руках. Пинком распахнув дверь, я услышала сладкий смех моей матери, глубокий смешок моего отца и грубый мужской голос с английским акцентом, который я сразу узнал.

Ядовитая улыбка расплылась на моих губах.

Время рок-н-ролла, ублюдок.

Звенели стаканы, громоздилась посуда, из столовой доносилась тихая классическая музыка. Я оставил Эмпа на кухне, наполнил его миску влажным кормом и направился в столовую, мои ботинки глухо стучали по мраморному полу. Когда я появился в дверях, все перестали есть. Гарри первым промокнул уголок рта салфеткой.

Он встал, раскинув руки со своей сраной ухмылочкой.

– Я считаю, что мои поздравления уместны для моего любимого вундеркинда. – Он слегка поклонился мне.

Ничего не выражая, я вошел в комнату, сокращая расстояние между нами. Он попытался обнять меня, но я скользнул своей ладонью в его ладонь и сжал ее достаточно сильно, чтобы услышать, как хрустнули его тонкие кости.

Он вынул свою ладонь из моей и слегка помассировал ее.

Мама и папа встали. Я поцеловал маму в лоб. Папа хлопнул меня по спине.

– Гарри был в городе, навещал Эдгара и племянниц, – объяснила мама. – Я подумала, что было бы неплохо пригласить его на ужин. Я только что купила у него еще одну вещь. Я планирую поставить ее прямо перед твоей комнатой. Разве это не волнующе? – Она повернулась к нему и улыбнулась.

– Я, на хрен, с трудом сдерживаюсь, – сухо сказал я.

Считающийся сегодня самым признанным критиками художником-экспрессионистом в современном искусстве, Гарри Фэрхерст обычно продавал свои картины по 1,2 миллиона долларов за штуку. Неплохая подработка, учитывая его никчемную дневную работу в качестве члена правления и профессора в Подготовительной школе Карлайл. Мама, конечно, повесила бы все, что он сделал, включая его дерьмо, чтобы все могли посмотреть и полюбоваться. Его картины были разбросаны по всему нашему дому: прихожая, спальня моих родителей, столовая, две гостиные и даже подвал. Она также подарила некоторые из его картин.

Я не мог сбежать от этого ублюдка, независимо от континента. Его искусство преследовало меня.

– Это захватывающая картина, Вон. Я не могу дождаться, когда ты увидишь ее. – Гарри проявил скромность и смирение новоиспеченного рэпера. Если бы он мог физически отсосать свой собственный член, его рот всегда был бы полон.

– Это именно то, что нужно нашему дому. Еще картины Гарри Фэрхерста – о, и комнаты. – Я зевнул, проверяя время на своем телефоне. У нас было восемнадцать комнат. Занято было меньше половины. Эмп слонялся у моих ног, бросая на Гарри невидящий взгляд. Я снова поднял его, почесывая шею.

– Я иду в душ.

– Ты уже поел? Я подумала, что ты захочешь присоединиться к нам в гостиной и выпить немного портвейна? – Мама склонила голову набок и улыбнулась, каждая черточка на ее лице была полна надежды. – Только один бокал, ты ведь знаешь.

Я любил своих мать и отца.

Они были хорошими родителями. Они были в курсе всего, вдобавок ко всему прочему, и полностью поддерживали меня во всем, что я делал или к чему стремился. Моя мать даже не возражала против того, что я ненормальный. Она восприняла это спокойно, вероятно, потому, что привыкла к моему отцу, самому лорду МакКантсону.

У нас с папой было много общего.

Мы оба ненавидели этот мир.

Мы оба смотрели на жизнь сквозь затонированные смертью очки.

Но иногда мы притворялись другими, ради нее. Например, прямо сейчас я знал, что мой отец предпочел бы проткнуть собственную промежность ножницами, чем развлекать яркого, эгоцентричного Фэрхерста. Любовь заставляла тебя делать всякую хрень.

Я был рад, что никогда ею не заражусь.

– Один бокал, – подчеркнул я.

Папа снова хлопнул меня по спине, как бы говоря «спасибо», и мы все устроились у камина, притворяясь, что это не гребаная Калифорния и что это просто глупо – поджигать все, что не является сигаретой или шкафчиками Элис и Арабеллы, оскорбляющими сетчатку глаза. Гарри откинулся на спинку стула и прижал кончики пальцев друг к другу, уставившись на меня, оранжевое сияние пламени освещало его лицо, как полумесяц.

Наполовину ангел, наполовину дьявол.

По большей части дьявол, как и весь остальной мир.

С зачесанными назад волосами песочного цвета, высоким ростом и худощавым телосложением, он был похож на придурка-продавца – такого человека, которому вы не доверили бы рулон туалетной бумаги. Я смотрел на огонь, не обращая внимания на Грэхэма, нашего слугу, который вошел с серебряным подносом и подал каждому из нас портвейн.

– Спасибо, Грэхэм. Пожалуйста, отдохни остаток ночи. Я сама помою посуду. – Мама с теплой улыбкой сжала его руку.

Всегда так вежливо благодарит за помощь.

Между нами повисло неловкое молчание. Я поднес портвейн к губам, но пить не стал.

– Как тебе одинокая жизнь, Гарри? – Мама разрядила напряженность светской беседой.

Три года назад он женился на хорватском манекенщике, но брак пошел прахом после того, как тот изменил Гарри, забрал половину его имущества и сбежал со звездой подтанцовки у какой-то поп-звезды.

Гарри резко повернул голову в сторону мамы.

– О, знаешь. Играю на поле.

– Надеюсь, на этот раз с брачным контрактом в целости и сохранности, – пробормотал я.

Папа фыркнул. Мы обменялись усмешками вполголоса.

– Вон. – Мама усмехнулась.

– Ты не должна была этого слышать.

– Ты не должен был этого говорить.

Папа перестал проявлять какой-либо интерес к разговору и начал открыто отвечать на электронные письма на своем телефоне.

Гарри постучал пальцем по колену и поиграл галстуком.

– Ленора опустошена тем, что не прошла стажировку.

Я ухмыльнулся в свой бокал. Удивительно, как она до сих пор не поняла – почему она не прошла, в отличие от меня. Она не казалась мне совершенно глупой. Возможно, немного медлительной.

И очень раздражающей.

– Я услышал это от ее отца прямо перед приездом. Он просто раздавлен. Очень надеюсь, что она согласится стать твоей ассистенткой, – продолжил Гарри.

Мои глаза метнулись вверх.

– Было бы глупостью, если бы она не сделала этого, – выпалил я первые настоящие слова, адресованные именно ему.

Его грудь заметно дрогнула под накрахмаленной, светло-голубой рубашкой. Он выдохнул с облегчением, как будто ждал от меня какого-то участия, чтобы доказать родителям, что мы в хороших отношениях.

– Она гордая девушка.

– Гордость всего лишь синоним глупости. Она оставляет место для ошибок, – возразил я.

– Мы все совершаем ошибки, – сказал он.

Я вежливо улыбнулся.

– Говори за себя.

Наступила тишина, прежде чем он продолжил.

– Она считала, что заслужила это место. И, по мнению Альмы, так оно и было. – Фэрхерст откинулся на спинку кресла и уставился на меня.

Он пытался вывести меня из себя? Наедине, и только себе самому, я мог признаться, что Ленора на самом деле не была совсем уж бездарной. Ее искусство было немного сумасшедшим, что, очевидно, говорило о моей неуравновешенности. Множество черепов, монстров, драконов, младенцев, ползающих на паучьих лапках, и мертвых лошадей создали ее маленькие руки. Ее разум был увлекательным местом, если не учитывать одну вещь, которую она там хранила – особое воспоминание обо мне, – которое я хотел стереть.

– Кого, твою мать, это волнует? Вы с Эдгаром не согласились. – Я зевнул.

И у Эдгара, и у Гарри была причина отдать меня на стажировку. Это не имело ничего общего с моим невероятным талантом.

В каком-то смысле я жалел Ленору. У нее не было недостатка в таланте, навыках или дисциплине. Чего ей не хватало, так это смелости, лжи и хитрого ума.

– Правильно. – Гарри потер подбородок. Он бы выбрал ее, если бы мог.

И Эдгар тоже.

– Обсуждать, кто не прошел стажировку, и рассказывать о ее реакции на своего оппонента – пустая трата времени и манер, – многозначительно сказал мой отец, скрестив ноги в своем имперском кресле и отложив телефон в сторону.

– Простите. Должно быть, это прозвучало неуместно. Ленора – моя племянница, и она мне очень дорога. – Гарри посмотрел на моего отца.

– Сырое мясо. Не стоит бросать его в сторону мальчика и ожидать, что он не полакомится им.

– Я не мальчик, – огрызнулся я.

– Тогда перестань вести себя как ребенок, – невозмутимо произнес мой отец.

Я знал, в чем дело. Вечеринки. Минет. Последствия.

Это были просто разговоры, а я думал, что на меня направили пушку и сейчас выстрелят.

– Моя жизнь тебя не касается. – Я почувствовал, как мои ноздри раздуваются, а ногти скребут по креслу.

– Что за бессмысленные слова. Ты мой сын. Твоя жизнь только мое дело. – Голос отца звучал равнодушно и беспристрастно.

Мама похлопала папу по руке.

– Пора сбавить тон.

Он взял ее руку и поцеловал тыльную сторону, оставляя эту тему.

Мы развлекали Гарри еще двадцать минут, пока он не свалил. Ему хотелось, чтобы я проводил его до двери вместе с матерью, но у меня были другие планы, например, такие, как выковырять миндалины из своего горла кухонным ножом. Уже достаточно того, что мне придется терпеть его рядом с собой в течение шести месяцев.

Через несколько минут после того, как за Фэрхерстом закрылась дверь, мама появилась у дверей моей спальни, прислонилась к косяку и по-особенному посмотрела на меня. Хотя я жил в экзистенциальном вакууме и рассматривал рот девушки как бесплатное парковочное место для моего члена, мама наверняка знала, как смягчить меня одним лишь взглядом.

Я был рад, что ни одна девушка никогда не сравнится с ней. Это упрощало жизнь.

– Сделай фото. Это продлится дольше.

Фэрхерст привел меня в паршивое настроение. Я не был уверен, было ли дело в самом его существовании, или в том факте, что он сказал, что Ленора может не согласиться на роль помощника стажера, возможно, и то, и другое. Я лежал на своей кровати, уставившись в потолок, удивляясь, почему украл старые компакт-диски, которые увидел на ее столе однажды вечером, когда ее не было дома, а Эдгар находился в душе.

Только я знал почему. Они были прямо там, будто, мать вашу, просили себя взять.

Blur. The Stone Roses. The Cure. Joy Division.

Мой грузовик был старше королевы, и в нем был проигрыватель компакт-дисков. Это имело смысл. К тому же это служило Леноре оправданием за то, что она была чудачкой, которая все еще пользовалась плеером.

Я просто не считал ее вкус отвратительным, и это меня беспокоило. Я также скачал все фильмы из ее iPad: «Зомби по имени Шон», «Заводной апельсин», «Монти Пайтон и Священный Грааль» и, к сожалению, «Искупление», которое оказалось таким девчачьим фильмом, что даже Кира Найтли, прижатая к книжным полкам[26], не смогла спасти его для меня.

Но то, что ее вкус не был ужасным, не означало, что все остальное в ней было терпимым.

– Ты вел себя там странно. – Мама оттолкнулась от дверного косяка и вошла внутрь, присев на край моей кровати. Я снял армейские ботинки, схватил бутылку воды с прикроватной тумбочки и запихнул ее в рот.

– Новость, мама, я самый странный засранец на свете.

– Вообще-то, второй. – Она сморщила нос в улыбке, напоминая мне, что папа занимал первое место. – Так в чем же дело? Тебе не нравится Фэрхерст? Я думала, вы всегда ладили.

Я почувствовал, как у меня дернулся мускул на челюсти, но улыбнулся, чтобы унять его. Та картина, которую она повесила перед моей комнатой в рекордно короткие сроки – даже не через несколько часов после того, как она ее купила, – вызвала у меня желание сжечь этот чертов дом дотла.

– Что в нем может не нравиться? Он прекрасный художник и сукин сын с хорошими связями. Не могу дождаться его мнения о моей работе.

– О чем твоя работа? – спросила она.

Я покачал головой. Она была довольно хороша для мамы, но делиться было не в моем правилах.

– Хорошая попытка.

– Ты очень непрост для своего же блага. – Она вздохнула.

– Легко, когда тебя окружают подростки и недалекие качки.

Она всмотрелась в мое лицо, пытаясь понять меня, прежде чем кивнуть и добавить что-то о том, как она договорилась, чтобы мою работу отправили из дома Эдгара в Англию в следующем месяце и я мог продолжить там трудиться над ней.

Они заслуживали большего, чем такой неблагодарный и угрюмый ублюдок, как я.

Две вещи, которые мужчина не может выбрать, определяют его: семья и рост.

Мы с мамой поговорили о магазине, в основном о ее галерее, и только когда она была полностью уверена, что я счастлив (насколько может быть таким засранец, как я), она наконец удалилась в свою спальню.

– Закрой за собой дверь, – потребовал я излишне резко.

Она так и сделала, качая головой и улыбаясь моим выходкам. Ничто так не обезоруживает придурка, как человек, который не воспринимает его всерьез.

– Сладких снов, любовь моя.

– Неважно.

– Люблю тебя.

Я посмотрел в другую сторону. Опять эта ерунда.

– И я тебя.

Я слышал, как ее смех разносится по коридору, завешенному дурацкими картинами.

Не находя себе места, я взял телефон и пролистал свои текстовые сообщения.

Найт: Сегодня у меня разговор с Луной. Пожелай мне удачи.

Удачи в попытках вернуть свое мужское достоинство, ты, чувствительный мешок без яиц.

Стейси: Ты не спишь?;)

Не для тебя, Стейси, ты унижаешь шлюх и издеваешься над геями, ты Барби, сидящая на диете, и твоя единственная особенность в том, что родители у тебя настолько неграмотны, что облажались с твоим именем.

Хантер: По шкале от одного до десяти, когда один – это зевок, почему мы даже обсуждаем это, и десять – это я, твою мать, окуну тебя в холодный огонь, а потом скормлю своей слепой кошке, как сильно бы ты разозлился, если бы я сказал тебе, что назвал твое имя[27], чтобы трахнуть близняшек Ленке? (P.S. Если это имеет значение.)

Минус тринадцать, и их зовут Лемке. По крайней мере, так было написано на их одинаковых татуировках на пояснице, когда они одновременно лизали мне яйца. (P.S. Это не так.)

Арабелла: Ты не спишь?

Нет, идиотка. Я сплю в семь вечера, когда ты отправила мне это сообщение. Мне стукнуло восемьдесят.

Элис: Тааак, теперь официально. Мы с Джейсоном расстались. Выпьешь у меня?

Только если это отрава, и выпьешь ее ты.

Я понятия не имел, что натолкнуло меня на мысль, что я найду сообщение от Леноры. Мы никогда не обменивались номерами телефонов.

Или словами.

Или гребаными взглядами, если уж на то пошло.

Мы были не совсем в хороших отношениях. Но опять же, это не походило на нее – не сопротивляться, когда я толкал ее. И на этот раз я вытолкнул ее из этого долбаного мира в другой часовой пояс. Почему она молчит?

Ты задумала что-то плохое, Хорошая Девочка?

Я бросил телефон на тумбочку и крепко зажмурился. Моя комната была моим царством. Все черное, ни капли цвета, за исключением редких белых или серых пятен, и все же я чувствовал себя запертым внутри. Меня интересовало, изменится ли это, когда я перееду в Англию.

Один негатив, придурок.

Я всегда чувствовал себя в ловушке. Даже в дикой природе.

Я объездил весь земной шар, проводя все лето во Франции, Италии, Австралии, Великобритании и Испании. И мои проклятые демоны всегда следовали за мной, будто были прикованы к моей лодыжке, их кандалы шумели у меня в ушах.

Но этим летом я собирался с ними расправиться.

Я даже знал, каким оружием разорву связь между нами.

Мечом, который выкую с нуля.

Глава 6

Ленора

В следующие выходные Поппи потащила меня на одну из вечеринок Арабеллы у бассейна.

Появление без приглашения было моим представлением об аде. Но Поппи использовала самый дешевый трюк в книге: оправдание разбитого сердца. Правда, Найта там не будет – у него были семейные дела, о которых нужно было позаботиться, – но она не хотела сталкиваться с Арабеллой, Элис, Стейси и оставались одни.

Поэтому я последовала за ней, молясь всю дорогу, чтобы Вон не появился и не использовал свой член в качестве трюка на вечеринке. Я устала бороться с ним, стрелять в него подлыми ответными ударами, стоять на своем.

О, и еще, я как бы отомстила, вылив суперклей в его шкафчик. Это было по-детски и глупо, но в мою защиту следующие факты:

1. Он первый начал это, используя настоящий мусор.

2. Не так много вещей в мире заставляют меня улыбаться, как наблюдение за Воном Спенсером, который пытается отклеить книгу по химии со дна своего шкафчика, прежде чем оставить вмятину в соседнем шкафчике злобным пинком.

Мы вошли в испанскую виллу Арабеллы, расположенную в закрытом сообществе Эльдорадо, уже одетые в наши купальники. Поппи выбрала кораллово-розовое бикини под своим белым пляжным платьем, в то время как я была в черном цельнокроеном платье с заклепками и рваных джинсовых шортах.

«You’re So Last Summer» группы Taking Back Sunday звучала из музыкальной системы объемного звучания. Люди прыгали в бассейн олимпийского размера и делали снимки в бикини. Арабелла, Элис, Стейси и парень по имени Сорен сидели в кругу снаружи, попивая розовое шампанское из разноцветных ведерок.

Арабелла усмехнулась, как только подняла глаза и увидела меня.

– Я думала, что такие, как ты, могут входить только по приглашению? – Она выгнула тщательно прорисованную бровь, сравнивая меня с вампиром[28].

– Это всего лишь слухи. На самом деле мы вполне можем ворваться в ваш дом без предупреждения и выпить вашу кровь, как будто это счастливый час. – Я налила себе в одно из ведер, делая вид, что делаю глоток. Я была не настолько глупа, чтобы на самом деле пить их алкоголь.

– Тогда все, на что мы можем надеяться, это на то, что ты сгоришь под солнцем. Не похоже, что кто-то будет скучать по тебе. – Арабелла захлопала ресницами, разворачивая Эскимо и начиная сосать его с энтузиазмом порнозвезды.

Это вызвало смешок у всех вокруг.

Я прикусила язык. Ведь не могла же я отвесить ей комплимент по поводу ее литературных знаний о вампирах, которые она, вероятно, почерпнула из «Сумерек» (фильма, а не, боже упаси, книги) и только потому, что Роберт Паттинсон был, типа, «чертовски сексуальным». Вообще-то это был ее дом.

– Будь милой. – Поппи вздохнула, глядя на Арабеллу, плюхнувшуюся в шезлонг рядом с ними.

– Извини, детка, но ты не можешь указывать нам, что делать теперь, когда Найт Коул больше не спит с тобой. – Элис начала заплетать волосы Поппи, в то время как Сорен проверил щедрую стойку моей сестры.

Я устроилась поудобнее на краю шезлонга рядом с сестрой, блокируя сплетни о команде поддержки и переписываясь с Поупом.

Ленни: На вечеринке у бассейна с Поппи, и я ненавижу все в этом месте. До моего возвращения осталось всего пара месяцев.

Поуп: Скучаю по тебе.

Ленни: Я буду в плохом настроении, когда стану работать на Вона Спенсера. Он привнес новую степень дебилизма в слово «дебил».

Поуп: То есть… по сути, он и есть дебил?

Ленни: Именно. Ты всегда меня понимаешь, Рафф.

Поуп: Я не позволю ему относиться к тебе, как придурок, пока я рядом. А теперь, пожалуйста, скажи мне, что на вечеринке есть символическая злодейка-чирлидерша и по крайней мере две ее пустоголовые подружки-шестерки, плюс тупица-здоровяк, который постоянно шатается с ними.

Я подняла глаза и мельком увидела Арабеллу, кричащую на Элис и Стейси за то, что они заслонили солнце, в то время как Сорен смотрел на них всех, высунув язык из своей собачьей пасти.

Ленни: Да. А я – неуклюжая девушка, которую они сравнивают с вампиром.

Поуп: Не могу дождаться, когда Фредди Принц-младший наконец-то заметит, что под очками и неловкостью ты вся такая замечательная[29].

Поуп: Он унесет тебя в закат.

Поуп: Целомудренно поцелует тебя в губы в стиле PG-13[30].

Поуп: Иногда, когда ты открываешься людям, ты впускаешь плохое вместе с хорошим.

Я закатила глаза, чувствуя, как глупая ухмылка растягивается на моих губах.

Ленни: Мне кажется, что это настоящая цитата из фильма.

Поуп: Не возмущайся. Мне понадобилось три секунды, чтобы погуглить это.

Ленни: Превращение в гота было ошибкой. Следовало записаться в группу поддержки.

Поуп: Ты не танцующая марионетка, Ленора Асталис. Ты талантливый художник-новатор, и в жопу этих фальшивок.

Мимо с важным видом прошествовала компания парней. Они остановились и отсалютовали Элис и Арабелле, их кулаки сжались вокруг банок с «Бад Лайт».

– Америка без своих солдат была бы подобна Богу без его ангелов. Мы приветствуем вас, ветераны, за ваш неоценимый вклад в наше общество.

Какого черта?

Должно быть, замешательство отразилось на моем лице, потому что Арабелла бросила свои темные волосы через плечо и нахмурилась.

– Твоя сестра даже не знает, в чем дело. Господи, Поппи, неужели она может быть хоть немного не в себе?

Поппи повернулась ко мне, приподняв плечо.

– Существует система. Каждый раз, когда девушка в Школе Всех Святых встречается с семью парнями или больше из любой спортивной команды, она получает статус ветерана. Ветеранам отдают честь на вечеринках. Они также получают бесплатную выпивку и права на новых парней.

– Это буквально самая глупая вещь в мире, – сказала я, пытаясь оправиться от количества глупостей, втиснутых в объяснение из одного абзаца.

– Ты когда-нибудь смотрелась в зеркало? – Сорен невозмутимо приподнял свои солнцезащитные очки и окинул меня унизительным взглядом.

– Вампиров нельзя видеть в зеркале, идиот. – Я постучала по приложению Kindle на своем телефоне, готовясь читать. – Но прежде чем ты испортишь мне все, я знаю. Выгляжу я как нечто среднее между Друзиллой из «Баффи – истребительница вампиров», Эдварда Каллена и бутылкой смазки. Очень смешно.

День пролетел незаметно. Никто не обращал на меня внимания, но это означало, что девочки не были активными хулиганками. Я пила пиво из бутылки, которую открыла сама и читала книгу. В промежутках я предоставляла Поупу прямую трансляцию происходящего. Мне хотелось бы видеть в нем подходящего парня, но после того, как мы выросли вместе, он больше чувствовал себя сводным братом. Когда вечеринка начала затихать, большинство людей удалились в гостиную Арабеллы. (Ее родители были в таинственном отпуске в Европе, а ее сестра, по слухам, в основном жила в доме своей няни.)

Арабелла заказала пиццу, и все задремали на диванах и полах, загорелые и пьяные. Я осталась снаружи и наслаждалась бризом, наблюдая, как солнце опускается за океан, как неуловимая соблазнительница, дразнящая своего возлюбленного.

Я сидела на краю качелей, скрытых пальмами, подальше от бассейна, когда услышала позади себя тихие голоса.

– …посторонний. Ты действительно думала, что сможешь встречаться с Найтом Коулом практически без последствий? У него никогда не было девушки. А потом появилась ты и просто забрала его. Ты думаешь, люди не разговаривают? Что они не ненавидят тебя за это? – невнятно обвинила Элис гнусавым голосом. Слова тянулись, вертелись у нее во рту. – Знаешь, Арабелла почти переспала с ним перед выпускным классом. На домашней вечеринке Вона. Ты разрушила ее прогресс.

Прогресс? Господи. Как феминистке, услышав это слово из уст Элис, мне захотелось влепить ей пощечину судебным иском.

– Я… я… – заикаясь, пробормотала моя сестра за пальмами.

Поппи тоже успела немного выпить. Я не придиралась к ней по этому поводу, потому что была здесь, чтобы присматривать за ней, и я поняла, что ей нужно расслабиться после нескольких паршивых недель, которые у нее были.

– Я не знала, что существуют коды и тому подобное. Он был здоровым и одиноким, поэтому я пошла за ним. Я никогда не думала, что это кого-то обидит. – Ее голос звучал слабо, он был извиняющимся.

Я почувствовала, как мои ноздри раздуваются, но я не сдвинулась со своего укромного места на качелях.

Сопротивляйся, Поппи.

– Что ж, ты сделала это. Боже, ты почти так же глупа, как твоя уродливая сестра. – Арабелла усмехнулась. – Расплата – это стерва, девочка.

– Расплата? – пробормотала Поппи, ее голос сразу стал серьезным. – О чем ты говоришь?

– Мы знаем, что у твоей сестры что-то происходит с Воном Спенсером.

Я практически могла представить себе неодобрительный взгляд на лице Арабеллы.

– Позвони ей сейчас и заставь ее рассказать нам, в чем дело. Они спят, что ли?

– Что? – Поппи фыркнула. – Ты вообще знакома с моей сестрой? Ты не можешь заставить ее ничего сделать, тем более говорить о Спенсере.

– Заставь ее, – сказал Сорен с угрозой в голосе.

– Нет! Я не сделаю ничего подобного. Она сама по себе. И к тому же чертовски упрямая.

– О, ты сделаешь это, – убежденно прошептала Арабелла. – Если только ты не хочешь, чтобы тебя наказали. Видишь ли, в этом городе существует иерархия. В любом месте, на самом деле. Даже в твоем маленьком сером королевстве, верно? И здесь мы с Элис имеем право по рождению на Найта и Вона. Мы ходили с ними в детский сад. Сейчас Найт выбыл из гонки. Он у Луны Рексрот, и, честно говоря, он слишком далеко зашел для нее, так что нет особого смысла прилагать усилия. Но Вон все еще честная игра, а вы с сестрой новички. Ты облажалась, и теперь ты заплатишь.

Поппи ничего не сказала.

– Мы обещаем не трогать твою сестру-неженку, если она скажет нам, спит она с Воном или нет.

Я бы с радостью призналась любому другому, что переспала бы с ежом, прежде чем прикоснуться к Вону Спенсеру. К сожалению, я не хотела доставлять им удовольствие и раскрывать правду. Им явно не терпелось это услышать, но, оказывается, я тоже была довольно мстительной.

– Нет, – сказала Поппи с убежденностью, которая наполнила мое сердце радостью. Моя сестра не была безупречной, но она была предана мне. – Ты не будешь шутить с моей сестрой. Я этого не допущу.

– Так, так, так, – протянул Сорен, в его голосе плясало веселье. – Если у нас не будет твоей маленькой комнатной собачки, чтобы развлекать нас, я думаю, что ты останешься главным шоу.

Я услышала громкий всплеск и шипение пузырьков, всплывающих над водой. Вскочив с качелей, я обогнула пальмы и побежала к бассейну. Я нашла Сорена, присевшего на корточки у края, держащего голову Поппи под водой. Ее руки дико взметнулись, пытаясь вцепиться в его руку. Ей отчаянно не хватало воздуха.

Я собиралась убить его. В этом я был уверена.

Сорен рывком поднял Поппи за волосы. Она ахнула, вода стекала по ее посиневшему лицу.

– Она спит с Воном? – Арабелла зарычала в ухо моей сестре, оскалив зубы.

– Ешь дерьмо! – закричала Поппи.

Арабелла слегка кивнула Сорену. Он сунул голову Поппи обратно в бассейн. Пузырьки собрались вокруг головы моей сестры, как корона.

– Может, это освежит ее память, – промурлыкала Арабелла, присаживаясь на бортик бассейна и лениво заплетая свои длинные темные волосы. Я схватила телескопический шест, подошла к Сорену сзади и метнула шест ему в голову, как меч. Он повалился на траву, как игрушечный солдатик. Из зеленых травинок раздался его вопль.

– Черт возьми. На этот раз сумасшедшая сучка действительно сделала это! – Элис хлопнула себя по бедру.

Однако она не помогла Сорену. Она просто стояла и смотрела на меня. Не обращая на нее внимания, я бросилась к бассейну и вытащила Поппи, сцепив руки под мышками. Я оттащила ее на траву рядом со стонущим Сореном и перевернула на четвереньки, хлопнув по спине.

Она выкашливала струи воды, плача и хрипя. Как только Поппи развернулась и села на траву, я развернулась на каблуках, желая разобраться с ее так называемыми друзьями.

– Что с тобой не так? – я толкнула Арабеллу в плечо.

Когда Элис пришла ей на помощь, я отвесила Арабелле такую пощечину, что она споткнулась и грохнулась на задницу. Вокруг нас образовалась толпа любопытных тусовщиков. Наплевать.

Они зашли слишком далеко. С их словами я могла бы справиться. Но никто не может прикоснуться к моей семье и выйти сухим из воды. Никто.

– Ты должна винить только себя, Вампирша. Это ты стремилась раздвинуть ноги перед королями Тодос-Сантоса, не выяснив, на кого из них я положила глаз. – Элис толкнула меня, обвиняюще ткнув пальцем в грудь.

Я откинула голову назад и рассмеялась.

– Это произошло потому, что вы, девочки, не можете видеть, что публично сосать чужие члены – это не то же самое, что встречаться с их обладателями. Вон и Найт никогда не будут твоими. Не из-за Поппи, или меня, или Луны Рексрот. Они не будут твоими, потому что ты гнилой человек и недостойна воздуха, которым дышишь!

Из всех людей на вечеринке я нашла только одного нормального парня – Хантера, и он помог мне донести Поппи до машины. Я пристегнула ее, отвезла домой, отвела в душ и ухаживала за ней до конца выходных.

Поппи больше никогда не разговаривала с Арабеллой, Элис, Стейси или Сореном.

Она больше не плакала ни о Найте, ни о возвращении в Великобританию.

Она покончила с Тодос-Сантос и ждала возвращения домой – так же, как и я.

* * *

До конца выпускного года я не высовывалась – даже когда стало известно, что Вон решил отвезти Арабеллу в Индиану и представить ее перед всеми на свадьбе Дарьи Фоллоуил. Приглашение было неожиданным, но оно вызвало множество слухов о том, что они встречаются.

Позже я подслушала, как Элис шептала Стейси, что Арабелла пыталась поцеловать Вона во время той поездки, и он чуть не сломал ей нос, отбиваясь от нее.

Почему он взял ее с собой через всю страну, было загадкой, с которой мне предстояло жить. Неужели он действительно ненавидел меня так сильно, что был готов вынести присутствие моего врага только для того, чтобы доказать свою правоту?

В любом случае папа был прав. Мне нужно было занять должность ассистента, смириться с этим и жить своей жизнью дальше.

Я выглядела жизнерадостной и невозмутимой, даже когда Вон провел недели после объявления о своей стажировке, ища любой предлог, чтобы насмешливо ухмыльнуться мне в попытке разозлить меня. Я всегда знала, когда он находился в одной комнате со мной, даже если стояла спиной к нему, потому что кожей ощущала нависшие надо мной грозовые тучи. Он еще официально не предложил мне должность ассистента, и я еще не согласилась.

Тем временем Вон решил оторваться по полной до выпуска и стал абсолютно неуправляемым. Как будто получение того, чего он хотел, – стажировки, – вместо того, чтобы принести удовлетворение, напрочь уничтожило все, что осталось от его радости. Он казался совершенно несчастным, даже более, чем обычно, и начал прогуливать школу по три-четыре дня в неделю, вероятно, вообще отказавшись от своего школьного аттестата.

Однажды я мельком увидела его отца, пробиравшегося по коридору Школы Всех Святых, как демон. Одетый в элегантный черный костюм, с хмурым взглядом на лице, не допускающим ошибок, этот человек не оставлял сомнений в том, что Вон – его плоть и кровь. Один взгляд Барона Спенсера мог ранить вас с другого конца коридора, и жар разлился по моим щекам, стоило мне вспомнить, как я сказала Вону, что вызову полицию, а он ответил, что его отец владеет всеми в этом городе.

Позже я поняла, что это не было фигурой речи.

Директор пригласил родителей Вона на беседу, но когда Барон Спенсер покинул помещение час спустя с торжествующей улыбкой на лице, думаю, что именно он устроил директору допрос с пристрастием.

Это так расстроило меня, что я прикусила внутреннюю часть щеки, пока теплая соленая кровь не закружилась у меня во рту. Вон ничего не сделал, чтобы заслужить беззастенчивую любовь и поддержку, которые предлагали ему родители.

Когда Вон действительно ходил в школу, он выглядел так, словно его протащили через все части ада – в синяках, избитый, с порезанными губами и темными кругами под глазами. Я слышала, что он ввязывался во множество драк, и его лицо подтверждало это. Его рубцы открывались, если он говорил или двигался не в ту сторону.

Он перестал разговаривать с людьми, посещать вечеринки и, по словам его друзей, отвечать на текстовые сообщения и телефонные звонки. Больше не распространялись слухи о его публичных минетах на территории школы или где-то еще, и единственными людьми, с которыми он, казалось, все еще до сих пор общался, были Найт Коул и Хантер Фитцпатрик.

Я хотела спросить его, планирует ли он предложить мне должность ассистента в ближайшее время – если вообще планирует. То, что папа сказал, что обсудил это с Воном, не означало, что он так и сделает. Но моя гордость, смешанная с тем фактом, что я действительно не хотела привлекать его внимание к себе, когда он, казалось, наконец забыл о моем существовании, удержали меня от вопроса.

Все изменилось за последнюю неделю в школе.

Я пришла домой после занятий с намерением поплавать, а затем попыталась поработать над эскизом для моей следующей работы, который никак не приходил в голову. Меня сводило с ума то, что я не могла определить, как должна выглядеть моя сборная статуя. Я уже стала подозревать, что Вон не только запудрил мне мозги, но и сделал что-то с моим вдохновением.

Я бросила свой рюкзак у лестницы, пинком захлопнула за собой дверь и на всякий случай дважды заперла ее. Я хотела поплавать голышом – не из-за дурацких линий загара, как сказал Вон, но потому что где-то читала, что плавание голышом напоминает людям, каково это – быть в утробе матери, а я отчаянно жаждала почувствовать эту связь с мамой.

Одернув рубашку, я направилась к стеклянным дверям, когда услышала это.

Кап.

Кап.

Кап.

Я резко развернулась. Утечка произошла сверху. Сломанный кран? Ерунда. Так пройдет мой день. Я уставлюсь в спину недовольного, ворчащего водопроводчика.

Поднявшись по лестнице, я остановилась как вкопанная, когда мой ботинок соскользнул с мраморной поверхности. Посмотрела вниз. Кровь. Со второго этажа стекали капли крови.

Черт возьми.

– Папа? – крикнула я, хватаясь за перила, чтобы снова не поскользнуться, перепрыгивая через две ступеньки за раз. – С тобой все в порядке?

Это были не просто капли. Лестница была испачкана кровью, со следами окровавленных пальцев, ползущих по белому граниту, как в фильме ужасов. Мне пришло в голову, что, возможно, мне следует позвонить в полицию, но я была слишком напугана перспективой того, что что-то случилось с папой или Поппи.

Я поднялась на второй этаж и поняла, что отпечатки крови вели в ванную, ближайшую к моей комнате. Я распахнула дверь и тут же сделала глубокий вдох. Все пространство кремовой керамики было выкрашено в красный цвет. Почти каждый его дюйм. Вон Спенсер развалился в моей ванне, одетый в черную рубашку с V-образным вырезом и черные узкие джинсы, свесил один армейский ботинок через край и курил сигарету. Он мотал головой взад-вперед, его лицо было покрыто порезами – как будто он только что сражался с бешеной домашней кошкой – и это когда я поняла, что он слушает мой проигрыватель компакт-дисков. Я выдернула наушники из его ушей, мое сердце билось так быстро и дико, что меня затошнило от адреналина.

– Спенсер! – воскликнула я.

Он поднял глаза, затянулся последний раз и бросил сигарету на пол. Кровь убила тлеющий уголек со злобным шипением. Вон выдохнул мне в лицо ленту клубящегося дыма, медленно и обдуманно, вечный знаток жестокости.

– Ленора.

– Прости меня за то, что я такая тупая, но не мог бы ты, пожалуйста, просветить меня относительно того, что ты делаешь в моей ванне, истекая кровью до смерти? – Я медленно выдохнула, сотрясаясь от гнева и от страха тоже. Его темная рубашка пропитанная кровью, напоминала мне, что, в конце концов, он был человеком. Там было что-то похуже, чем царапины на его лице.

Ему нужно было в больницу. Немедленно. Я вытащила телефон из кармана кожаной куртки, но он покачал головой.

– Зашей меня, Лютик.

– Что?

– Я видел твое «Осеннее дерево». Ты знаешь, как обращаться с иглой.

Моя инсталляция «Осеннее дерево» представляла собой одинокое дерево, которое я нашла в парке Хэмпстеде. Совершенно голое, без листьев. Оно будто дрожало от холода. Я сшила для него одежду, похожую на листья, а затем развесила ее на тонкие голые ветви. Когда я закончила, дерево стало напоминать привидение. Мне понравилось, что из слабого и беспомощного оно превратилось в грозное, немного похожее на гота.

Меня интересовало, как Вон увидел это, потому что я разместила фото только в своем профиле в Instagram, а он не заводил никаких аккаунтов в социальных сетях. Но сейчас было не время задумываться об этом.

Во всяком случае, Вон был прав. Мама научила меня шить, вышивать и вязать крючком.

Однако это не означало, что я собиралась играть роль его преданной медсестры.

Я начала набирать номер. К черту его. Я не помогу ему сверх того, что требовал закон: брошу его в машину скорой помощи.

– На твоем месте я бы этого не делал, – спокойно сказал он.

Я остановилась, посмотрела вверх, ожидая, когда упадет другой ботинок.

Первые слова, которые мы сказали друг другу за последние недели, и он уже действовал мне на нервы. Вон Спенсер обладал сверхъестественной способностью заставлять меня чувствовать себя скованно, как будто если бы он не прикоснулся ко мне своими ледяными пальцами, я бы сгорела. Но меня также отталкивало его поведение.

– Я пришел сюда, чтобы предложить тебе работу ассистента, но просто могу отказаться, если ты уже сейчас так плохо ведешь себя, – протянул он.

Идиот.

Он оставил меня в подвешенном состоянии на несколько недель, и за это время я смирилась со своей горькой потерей. Я обнаружила, что жду, когда он ко мне подойдет. Его план сработал. Теперь он размахивал им у меня перед носом, прося взамен об одолжении.

«Не принимай решений со своим эго». – Голос моего отца пронзил красный туман моей ярости.

– Я не хочу быть для тебя ничем, – прохрипела я.

Это была голая правда и одновременно самая ужасная ложь, которую я когда-либо кому-то говорила. Я не хотела выяснять, что я думала или чувствовала по отношению к Вону. Я хотела служить для него приятной дозой боли, такой же как та, что он причинял мне.

– Лгунья, – сказал он.

– Поздравляю с тем, что ты использовал свою фамилию, чтобы получить работу.

Это было неподходящее время для светской беседы, но если бы Вон упал замертво в моей ванной, единственное, что я бы возненавидела, – это дачу показаний полиции и документы, которые прилагались к этому. Во всяком случае, он, похоже, тоже не очень беспокоился о своем состоянии.

– Эх, ревность. Старейший спутник горечи. Нелегко быть гением, скажу я тебе. Один – самое одинокое число.

– Вообще-то вас двое, мистер Дерьмо-Вместо-Мозгов. Рафферти Поуп тоже получил стажировку. На самом деле я могу стать его ассистентом.

Боже. Почему я не подумала об этом раньше? Может, было слишком трудно смириться с тем, чтобы стать помощником своего лучшего друга, когда мы должны были стажироваться вместе, бок о бок. Но в этом был смысл. Я могла бы просто написать Поупу и разобраться с этим. Будущее без Вона было на расстоянии телефонного звонка.

Вон причмокнул губами.

– Боюсь, должность помощника Рафферти Поупа уже занята.

– Кто это сказал? – Я нахмурилась.

– Я сам позаботился об этом. А теперь о твоем первом задании… – Его взгляд вернулся к окровавленной рубашке.

– Нет. Если ты умрешь, я получу твою стажировку.

– Если я умру, то буду постоянно тебя преследовать, так что ты станешь молиться, чтобы охотники за привидениями были настоящими, – невозмутимо произнес он.

– Ты прогуливал школу и ввязывался в драки. Почему?

– Твое лицо вызывает у меня такое отвращение, что я не мог рисковать столкнуться с тобой. – Он пробежал своими ледяными голубыми глазами по моему телу. – И вот я здесь. Ирония – это сволочь.

С отвращением или испугом, подумала я, испытывая удовольствие. Потому что, если избегание меня было причиной того, что он перестал появляться в школе, это означало, что я добралась до него. Я взволновала его так же сильно, как и он меня.

Я застонала.

– Дай мне осмотреть рану.

Он поднял рубашку, обнажив бронзовый пресс и косые мышцы живота. У него был идеальный пресс из шести кубиков, узкая талия и дорожка темных волос, спускающихся от пупка вниз. Рана прорезала гладкую кожу на его боку, чуть выше косых мышц. Выглядело это ужасно. Как будто кто-то пытался разрезать его пополам.

– Черт возьми, – пробормотала я.

– Правильно, хотя бы для разнообразия. – Он зевнул, стряхивая с колена серый пепел. Он сбросил рубашку, глядя на меня с легким, веселым интересом.

– Ну и что? – Он приподнял бровь. – Эта штука не собирается зашивать себя сама. Возможно, ты захочешь предложить мне немного алкоголя. Не просто очистить рану, а чтобы убедиться, что я не стану дергать на себе волосы, когда ты начнешь зашивать меня.

– Просто чтобы убедиться, что у нас есть понимание – я не буду этого делать из-за работы ассистента, или потому, что я боюсь тебя, как и остальные наши жалкие одноклассники. Я делаю это, потому что искренне верю, что ты достаточно глуп, чтобы не отправиться прямо в отделение неотложной помощи, и я не хочу, чтобы твоя смерть была на моей совести.

С этими словами я приступила к работе. Я спустилась вниз, прихватив бутылку виски – самую дешевую, какую смогла найти, – и свой набор для шитья. Когда я вернулась наверх, Вон снова слушал мой проигрыватель компакт-дисков. Я выдернула его из рук Вона, на этот раз положив на стойку напротив ванны, где он не мог до него дотянуться.

Мои глаза сузились.

– Перестань трогать мои вещи.

– Лучше привыкай к этому, Лен. Я буду много чего у тебя трогать, когда мы будем вместе работать в следующем году.

Я проигнорировала его обращение к Лен, которое я раньше от него не слышала, и попыталась убить бабочек в животе, когда взяла ножницы из швейного набора и опустилась на одно колено, разрезая перед его рубашки вертикально.

– Я еще не приняла твое предложение. – Я не сводила глаз с влажной, окровавленной ткани, которая пропитала мои кончики пальцев.

– Не ставь себя в неловкое положение. Единственная причина, по которой ты не даешь мне умереть в своей ванне, это то, что ты хочешь эту должность.

Я бы хотела, чтобы это было так.

Когда его рубашка превратилась в груду ткани под ним, я сняла свое черное полотенце с вешалки над головой и намочила его в виски, поднося к Вону.

– Ты не собираешься спросить, как это случилось? – Он смотрел на мое лицо, пока я работала, даже не поморщившись, когда я приложила спирт прямо к его открытой ране.

Сегодня он был особенно разговорчив, в хорошем настроении – лучше, чем за последние недели. Я задавалась вопросом, была ли борьба защитным механизмом. Если бы физическая боль избавила его от умственного разложения, которое грызло его каждый час дня.

– Нет, – просто ответила я. Что, если бы он совершил ужасное преступление? Я не хотела быть в этом замешанной.

Его ледяные глаза скользнули по моему лицу.

– Они говорят, что ты ударила Арабеллу на ее вечеринке у бассейна.

– Им нужно хобби или чертово домашнее животное, – сухо сказала я, наполовину радуясь, что слух быстро распространился и вызвал шум, – если это то, о чем они говорят. Я не возражаю против того, чтобы снова дать ей пощечину, если она попытается связаться с моей сестрой, так что ты можешь передать сообщение своей маленькой подружке.

Я ненавидела себя за то, что неосторожно призналась, что знала о его поездке с ней в Индиану. Было ясно, что они не были вместе, но это, по-видимому, не мешало мне хотеть услышать отрицание прямо от него.

– Ты ненавидишь ее, – сказал он вместо этого.

– Спасибо, Капитан Очевидность. Я бы хотела, чтобы твои сверхспособности включали в себя то, чтобы тебя не зарезали и чтобы ты не влезал в мой дом без приглашения. – Я продолжала промывать его рану.

Он медленно провел длинным пальцем по краю ванны между нами.

– Ты знаешь об Индиане.

Я ничего не сказала, но мое сердце подпрыгнуло в груди, когда я бросила черное полотенце на пол.

– Мои родители назвали ее Загадочной Девочкой, потому что стало загадкой, почему я привел ее. – Его глаза впились в мое лицо, оценивая мою реакцию. Он хотел, чтобы я спросил его почему.

Только через мой труп, идиот.

Я прочистила горло.

– Честно говоря, не могу придумать лучшей пары.

Тишина.

– Какая твоя любимая группа? – Он сменил тему. Он снова делал это – вел светскую беседу посреди неловкой, жестокой, безумной ситуации.

Я покачала головой, вытаскивая иголку и нитку. Я выбрала зеленый, потому что хотела, чтобы нитки выделялись. Я хотела, чтобы он смотрел на это и вспоминал обо мне в последующие недели. И я даже не знала почему.

– Это может оставить шрам. – Я посмотрела на него, приподняв бровь.

Он уставился на меня опустошенным взглядом, темным и диким, но в то же время каким-то образом полным боли и стыда. Клянусь, за этими арктическими айсбергами было что-то такое, что умоляло о том, чтобы их оттаяли.

– Хорошо. Возможно, через пару лет я вспомню о твоем ничтожном существовании.

Я запнулась.

– Передай мне свою зажигалку.

Мне нужно было нагреть иглу, чтобы убедиться, что я не собираюсь заразить его бактериальной инфекцией из ада. Не то чтобы он этого не заслуживал.

Он приподнялся и достал свою Zippo, бросив ее мне в руки. Я провела пламенем по игле туда-сюда.

Вон уставился на мое лицо со странной сосредоточенностью, которая заставила меня покраснеть, несмотря на все мои усилия.

– The Smiths, верно? – спросил он.

Боже. Чего он хотел от меня?

Я приставила иглу к его коже, глубоко вздохнув. Несмотря на то что он сильно истекал кровью и, вероятно, нуждался в бутылке воды больше, чем в виски, рана при ближайшем рассмотрении выглядела не слишком глубокой. Он был прав. Я мог бы зашить ее, но я не собиралась делать аккуратную работу. Мои руки были липкими, а пальцы дрожали, но мне нужно было закрыть его рану.

– Большинство твоих дисков группы The Smiths. – Он схватил бутылку виски с края ванны и сделал большой глоток.

Это был первый раз, когда я видела, как Вон пьет – не просто алкоголь, а вообще. Что было странно.

Я не ответила, поднося иглу к основанию его раны. Он зашипел, но уставился прямо на то, что я делала, наши головы соприкоснулись, когда мы сосредоточились на движении моей руки. Когда игла в первый раз пронзила его кожу, выйдя с другой стороны, я с облегчением выдохнула. Несколько секунд я не дышал.

Смертный, в конце концов. Плоть и кровь, неуверенность и секреты.

Я снова передвинула иглу, осторожно зашивая рану хлыстом, убеждая себя, что кровь ненастоящая и весь этот момент был кошмаром, от которого я собиралась проснуться. Это помогло мне сохранить хладнокровие.

Как Вон ставил меня в такие ситуации, я понятия не имела. Но я заметила закономерность. Он всегда это делал, когда приходил ко мне. Он бросал неприятности на мой порог, как неукротимый кот дохлых мышей. И глупая девчонка, которой я была, всегда открывала дверь и впускала его.

Вон сделал еще один глоток виски.

– Чем ты занимаешься весь день? У тебя нет никаких друзей. – Он смотрел на меня и говорил скорее скучающим голосом, чем ядовитым.

Домашним заданием. Искусством.

– Ты тоже ни с кем не трахаешься. Не пытайся мне врать. У меня везде есть глаза и уши. Ты просто разъезжаешь в одиночку, как неудачливый водитель Uber.

И вот оно. Злоба.

Он застонал, когда я вонзила иглу без обычной осторожности. Я не оценила его вопросы. Когда он понял, что я нарочно причинила ему боль, то ухмыльнулся.

– Держись за свою девственность, малышка. Прекрасный принц – это всего лишь книга фэнтези и вибратор на расстоянии.

– Пошел ты, Вон, – прорычала я.

– Я уже обдумываю это. Ты будешь моим делом на добровольных началах. Не настоящий секс, но ощущение твоей руки на моем члене больше не вызывает у меня желания блевать.

– Ну, меня от этого тошнит, так что это все еще не обсуждается.

Я снова вонзила иглу сильнее, и он засмеялся, отпил еще немного и поставил бутылку обратно на гранитную поверхность. Она соскользнула и почти выпала из его руки. Он поймал ее в последнюю минуту.

– Хочешь кое-что узнать? – он взглянул на дно бутылки с виски.

Нет.

– Ты красивая.

Я замерла, игла зависла в воздухе над его кожей. Лучше бы он этого не говорил. Потому что, если бы он этого не сделал, мне не пришлось бы жить со стыдом от того, что мое сердце почти разрывается от сладкой, дымчатой боли. У меня перехватило дыхание, и мне пришлось сглотнуть и снова сфокусировать взгляд на его ране.

Он пьян, и ему ужасно больно. Он не это имел в виду.

– Это красота с медленным возгоранием. Чем больше я смотрю на тебя, тем ближе это подкрадывается ко мне. Ты напоминаешь мне Робин Райт в «Невесте-принцессе» – чистую невинность с широко раскрытыми глазами, которую не может запятнать никакое количество черной хрени и пирсинга. Но это не то, почему я не ненавижу тебя. – Он покачал головой, его глаза уставились на мою щеку, когда я зашивала его. – Все в этом городе такие жалкие – рабы всей этой меркантильной чуши, которые ставят галочки в предсказуемых графах: школа, колледж, футбол, чирлидинг, бег трусцой, переспать с кем-то, влюбиться, найти работу и бла-бла-бла. Деньги – это дешево, грязно и скучно. Все вокруг лишь соревнуются в популярность, и ты выбываешь из крысиных бегов. Я думаю… – он со вздохом откинул голову и уставился в мой потолок. – Ты настоящая. Может, поэтому иногда, даже когда тебя нет рядом, кажется, что ты есть.

Я тоже это чувствую.

Вон всегда был здесь, даже когда его не было. Я чувствовала его за много миль. Я узнала его запах, его прикосновения, воздух, который он принес в комнату, когда вошел. Я могла разглядеть его темную душу в карнавале, изобилующем цветами и запахами. Хорошо это или плохо, но он был самым уникальным парнем, которого я когда-либо встречала.

Пока я продолжала молча зашивать его, он своим взглядом ласкал мою щеку.

– Хантер сказал, что собирается приставать к тебе.

Облизнув губы, я дернула за нитку, а потом снова вонзила иглу в его кожу.

– Я поставил его на место, – закончил он.

Я легонько ткнула его пальцем в кожу, сжимая ее вместе. Именно здесь я должна была сказать ему, что он бредит – я не принадлежала ему, – но я решила выслушать всю историю до того, как откушу ему голову.

– Мы были у него дома, и он напился. Думал, что я шучу, когда сказал ему, что он пожалеет, если попытается связаться с тобой. Я так сильно его избил, что он набросился на меня с ножом для стейка. Он должен был промахнуться. Но в этом и смысл всех идиотских целей – когда кто-то хочет промахнуться, он этого не делает. – Вон беззаботно рассмеялся. Будто это не он только что потерял галлон крови.

Я остановилась, переводя взгляд с раны на его лицо.

Его порезали из-за меня?

– Это что, шутка? – Я нахмурилась.

– Я что, похож на шутника? – Он склонил голову набок, глядя на меня как на идиотку. – Ты заварила эту кашу. И будет справедливо, если ты все уберешь.

Мои глаза расширились, новая волна ярости пронеслась в моей крови.

– Мы не вместе, – сказала я ошеломленно. – И никогда не будем. Ты засранец.

– Если ты думаешь, что это как-то связано с тем, что я контролирую каждый твой шаг, то, очевидно, ты не обращала внимания.

Я подумала о публичных минетах, о которых слышала до недавнего времени, о стажировке, которую он у меня отнял, о том, что я видела тогда в фотолаборатории.

Его угрозы.

Его жестокость.

Его насмешки.

Я вонзила в него иглу, глубоко проникнув в его здоровую кожу, делая это, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Он застонал, сдвинув брови, но не отступил.

– Подтолкни меня, Вон, и я буду давить сильнее. Я не та девочка, которой ты угрожал в замке Карлайл. На этот раз я сделаю тебе больно в ответ.

Он схватил меня за подбородок, рывком притянув мое лицо к своему. Игла выскользнула из моих пальцев и со звоном упала в ванну под ним. Наше дыхание смешалось, горячее, тяжелое и полное густой похоти – металлический запах его крови и сладость моего дыхания, приправленного вкусом арбузного напитка, который я выпила перед возвращением домой.

– Не притворяйся, что моя кровь тебя не заводит. Ты хорошо и жестко высосала ее, и мой член станет следующим.

– В твоих меч…

Все произошло так быстро, наши губы столкнулись, как огонь и лед. Невероятное удовольствие взорвалось у меня между ног, жар распространился внизу живота, как лава, когда его губы раскрылись и язык скользнул в мой рот. Я застонала, когда наши языки соприкоснулись, потому что не ожидала, что он будет таким мягким, таким восхитительным.

Мои колени опустились на пол. Вон взял мое лицо в свои руки и поцеловал меня более грубо, прикусив уголок моих губ, уткнувшись своим носом в мой, пожирая меня с тем же отчаянием, которое я испытывала к нему. Я представила, что это выглядело так, как будто он пытался съесть все мое лицо, и хотя это, вероятно, выглядело неловко, это было прекрасно.

Я была добровольной, глупой добычей.

Я захныкала, когда он внезапно прервал поцелуй. Он отшатнулся, как будто я его укусила. Выражение его лица было бесценным – как будто он только что проснулся и обнаружил меня в постели с ним. Как будто это я поцеловала его и постоянно вторгалась в его вселенную.

– Черт. – Его грудь поднималась и опускалась вместе с тяжелыми штанами, его глаза снова опустились к моему рту.

Это был первый раз, когда я видела его слетевшим с катушек.

– Не в этой жизни, Спенсер. – Я прочистила горло, пытаясь дрожащими пальцами поднять скользкую иглу из ванны. Оборвала нить и закончила зашивать его. – Сейчас я собираюсь промыть рану. Стой спокойно.

– Заткни меня в следующий раз. – Он взял бутылку виски и одним глотком осушил ее. Его губы были опухшими и в синяках, и я поняла, что мы целовались несколько минут. Я задумалась, не выгляжу ли я так, будто меня тоже поцеловали.

– Нет. Ты убедишься, что следующего раза не будет, – горячо прошептала я, облизывая губы. – Не уверена, что ты заметил, но сейчас двадцать первый век. Мужчины сами отвечают за свои поступки. Или ты один из этих шовинистов «почему-она-это-носит» и считаешь, что женщина в ответе за все?

– Отвратить меня своей одеждой, похоже, твоя цель на всю жизнь, так что в этом плане никаких проблем не будет. – Он усмехнулся, прерывисто вздохнув, когда я в отместку снова вонзила иглу глубоко в его кожу. Я закончила его лечить.

Вон схватил меня за запястье и слегка сжал, чтобы я посмотрела на него. Я перевела на него взгляд.

– Я не хочу нравиться тебе, Ленора. Я хочу погубить тебя.

– Тогда сделай это уже! – Я вырвалась из его хватки и раздраженно вскинула руки вверх. – Почему бы тебе не избавить меня от страданий и просто не покончить с этим, если ты такой сильный и могущественный?

У него было достаточно возможностей, власти и средств, чтобы выгнать нас с Поппи из школы. Но он так и не сделал этого. Он никогда не проходил лишнюю милю, всегда катался на коньках на окраине, делая мою жизнь неудобной, хотя и не невыносимой.

– Первое мешает второму. – Его рот скривился от отвращения, когда он повернулся, чтобы посмотреть на стену.

У меня чуть челюсть не отвисла до пола. Он говорил, что я ему нравлюсь?

Вон снова повернул ко мне голову, и на его губах появилась медленная улыбка.

– О, черт. Посмотри на себя. Ты купилась на это. – Он покачал головой, посмеиваясь. – Закругляйся, Джи-Джи[31]. Мне нужно кое-куда зайти.

Я спустилась вниз за бутылкой воды, потом вернулась и протянула ее Вону.

– В следующий раз, когда кто-нибудь откроет тебе дверь, сделай себе одолжение и отправляйся прямо в больницу. А теперь выпей это, а потом убери свой беспорядок. Все это. Каждую каплю крови, – сказала я так холодно, как только могла. – Дружелюбное напоминание: возможно, однажды я стану твоим помощником, Вон, но я никогда не буду твоим чертовым слугой.

Глава 7

Вон

Я приходил в школу каждый день до конца этой недели.

И в последний школьный день я действительно облажался с Ленорой. (Она не твоя гребаная подружка, тупица.) Воздух был наполнен озорством и температурой девяносто пять градусов. Уровень влажности: две сраные тысячи.

Типичная Южная Калифорния. Ад-усаженный-пальмами.

Все были одеты в бикини и плавки, в эти жалкие подобия одежды. Парни скользили по влажным полам, стреляли из водяных пистолетов и гонялись друг за другом по коридорам, так что трудно было поверить, что они были теми сперматозоидами, что добрались до конечной цели. Кто-то распылил черную краску на зеркала в ванных комнатах для девочек, в результате чего истеричные подростки не смогли подготовиться к традиционному школьному селфи. А у кого-то еще было слишком много свободного времени, потому что под потолком лениво летали гелиевые шарики, на которых маркером были написаны мерзкие слухи.

Элис Хэмлин отсосала у Вона Спенсера на глазах у своего парня.

Хантер Фитцпатрик заразил близняшек Лемке лобковыми вшами.

Найт Коул – девственник.

Ленора Асталис – гадина.

Тема. Чертовы. Слухи.

Несмотря на то что я не разговаривал с Ленорой с тех пор, как по-рыцарски облил кровью всю ее ванную и засунул язык ей в рот, я до сих пор не примирился с мыслью, что не я испорчу ей последний день в школе. Я все еще помнил, какая она на вкус – как черные розы во дворе Карлайла. Восхитительная, сладкая и свежая, как капли дождя на лепестках.

Как капли дождя на лепестках? Убирайся на фиг из моих мыслей и забери с собой киску, которую ты вырастила.

Я вытащил свой швейцарский нож из ботинка и швырнул его в воздушный шар. Раздался громкий взрыв, от которого люди в коридоре взвизгнули и подпрыгнули. Резина упала к моим ногам. Я поднял ее и прошел через весь коридор, засовывая нож обратно за голенище ботинка и ощупывая материал.

– Кто несет ответственность за это произведение изобразительного искусства? – поинтересовался я, оглядываясь по сторонам, пока люди приклеивались спинами к шкафчикам.

Некоторые студенты направили на меня свои телефоны, записывая мою неожиданную вспышку, но никто не заговорил.

Я остановился посреди коридора и ухмыльнулся.

– Ну, тогда, если никто не говорит, думаю, пришло время оценить каждый минет, который мне делали с первого курса до сих пор. Знаете, как в старые добрые времена. Справедливое предупреждение: некоторые из вас потерпели неудачу.

Я достал из заднего кармана черный фломастер и открыл его зубами. Я положил ручку в шкафчик и начал писать на нем имя Стейси, когда позади меня раздался пронзительный голос.

– Брат! Это просто дурацкая шутка. Расслабься.

Сорен Кайден.

Если бы в словаре были картинки – а для таких людей, как Сорен, возможно, так и должно быть, – его белобородое лицо серфера-торчка изображалось бы под словом придурок, в комплекте с его тупым «Какой сегодня день?» выражением (Четверг, идиот).

Он торговал таблетками, чтобы утолить свою зависимость от азартных игр, и вообще был каким-то мутным. Однажды он попытался приласкать мою лучшую подругу Луну, надеясь, что она никому не расскажет. Спойлер: она сделала это. Неделю спустя у него появились два импланта для зубов, потому что Найт выбил их, а остальную часть лица этого засранца я украсил синяками и шрамом на лбу в форме члена.

Я развернулся, толкнул его к противоположной стене от шкафчиков и щелкнул порванной резиной по его лицу. Сорен вздрогнул, зажмурил глаза и потер красное пятно на щеке.

– Ой! Какого хрена!

– Черт возьми, ты кусок гнилого дерьма. – Я наступил ему на пальцы ног, перенося на них весь свой вес, так разозлившись, что мог бы убить его.

Мне не следовало приходить. Урезонить мелкую засранку стояло первым пунктом в моем меню, тем более я уже был на взводе из-за переезда в Англию. И Сорен стал идеальным оправданием. Я не был спасителем Леноры. Я даже не был ее долбаным другом. Я заботился о ее заднице немного меньше, чем о вросшем ногте на ноге дяди Дина. Раз уж на то пошло, она была испорчена изнеженной жизнью. Немного поиздеваться над ней – это как раз то, что доктор прописал.

Мне.

Не кому-то другому.

Только. Мать вашу. Мне.

– Драка на три часа! – крикнул кто-то, прикрыв рот ладонью.

Найт и Хантер появились позади меня. Друзья Сорена по серфингу тоже бросились к нам, но остановились неподалеку, слишком возбужденные, чтобы броситься на меня или моих друзей.

– Это была шутка! – воскликнул Сорен, вскидывая руки в защитном жесте.

Арабелла поспешила ему на помощь, примчавшись к нам на девятидюймовых каблуках и положив руку ему на плечо. Вся школа собралась вокруг нас, оглядываясь по сторонам.

– О, да ладно тебе, Спенс. С каких это пор ты обижаешься из-за безобидной забавы? В любом случае все слухи о шарах – правда.

Совсем нет.

Элис никогда не отсасывала мне в присутствии своего бывшего парня Джейсона.

Близняшки Лемке заразили Хантера лобковыми вшами, а не наоборот (информацию об этом дерьме мне действительно нужно выбросить в мусорное ведро моего мозга).

Ленору Асталис можно было назвать по-всякому. Однако гадиной она не была.

Кстати говоря, Хорошая Девочка выглянула из множества лиц, уставившихся на нас. Она собрала волосы в высокий хвост, а подводка для глаз сегодня у нее была очень густой. Грубые ботинки, как у меня, и черные узкие джинсы с футболкой Stone Roses. Она выглядела так, будто лишь слегка заинтересовалась этой сценой, выдернув огромные наушники из ушей и засунув плеер за пояс джинсов.

Арабелла проследила за моим взглядом и изобразила ядовитую улыбку на розовых губах.

– Гадина на три часа. Как дела, Хорошая Девочка? Это плод моего воображения, или ты отсосала у Вона и получила идеальную десятку, так что теперь он твой рыцарь в доспехах Wal-Mart?[32]

Глаза Лен расширились и впились в мои. Она думала, что я рассказал людям о нашем поцелуе. Может быть, и хуже. Арабелла назвала ее Хорошей Девочкой, но это была чистая случайность. По правде говоря, я никому не рассказывал о ее прозвище и поцелуях. Двух поцелуях. Я бы стер их из своей памяти, если бы мог.

Ленора притворилась, что смеется.

– Не льсти себе. У тебя нет мозгов, не говоря уже о воображении, Арабелла.

– Это не отрицание. – Арабелла сунула палец в рот, многозначительно посасывая.

– Хотите официальное заявление? – Лен закатила глаза, скрестив руки на груди. – Отлично. Я бы никогда не поцеловала Вона Спенсера, не говоря уже о том, чтобы заняться с ним чем-то большим. Я скорее умру, чем прикоснусь к нему. Счастлива?

Бесстрастная ухмылка заиграла на моих губах.

– Наши чувства взаимны, Асталис.

– Ой, Спенс. Значит, ты зря защищал ее бледную задницу. Она даже не хочет тебя, – поддразнила Арабелла.

Любой, у кого осталась хоть капля разума, мог бы сказать в радиусе ста миль, что она пыталась вывести меня из себя. Это само по себе меня не беспокоило. Именно слова Леноры вывели меня из себя.

Я бы никогда.

Я лучше умру.

Твою. Мать.

– Защищать? – Ухмылка изогнулась в уголке моего рта. – Я никого не защищал. Это дерьмо в стиле дрянных девчонок мне надоедает[33]. И вгоняет в скуку.

– Я… я не девчонка, – заикаясь, возразил Сорен.

Я бросил на него незаинтересованный взгляд.

– Но ты и есть киска.

– Лжецы. Вы оба. – Арабелла потянулась, как котенок, пытаясь быть сексуальной.

Сорен переводил взгляд с меня на Ленни. Они были правы. Если бы мне давали пенни за каждый раз, когда я защищал кого-то, над кем издевались в школе, я бы не смог позволить себе гребаную использованную жвачку.

Так почему же она? Ленора была единственной девчонкой в школе, которая не проявляла ко мне огромного уважения.

– О черт, чувак. Я не знал, что она твоя девушка. – Сорен прикрыл рот ладонью, его глаза заблестели.

Придурок подумал, что она моя слабость. Моя ахиллесова пята. Он думал неправильно.

– Она не моя девушка, – зевнул я.

Но Ленора была невозмутима. Она была пунцово-красной и прижимала кулаки к телу. Все в ней кричало о том, что ее застали врасплох.

– Я ненавижу его, – сказала она, теряя самообладание.

Это раздражало, но было объяснимым. Я взял ее на стажировку, манипулировал ее отцом, облил кровью всю ее ванную и бросил мусор ей под дверь. Это был только вопрос времени, когда она сорвется.

– С чего бы мне хотеть быть с кем-то вроде него? – Ленора встряхнула головой, не обращающая внимания на аудиторию вокруг нас. – Я презираю его во всех отношениях. Он – чудовище. Жестокий подонок. Неудачник.

Чудовище.

Жестокий подонок.

Неудачник.

Я сглотнул, но усмехнулся, склонив голову набок и глядя на Арабеллу.

Видишь? Моя невеселая улыбка сказала: Здесь нет места для несчастной любви.

– Хм. Все еще не убедили. Докажи это. – Арабелла выпятила одно бедро, подталкивая свою грудь в мою сторону, хотя мы стояли в нескольких футах друг от друга.

– Ты ведешь себя так, будто мне плевать, что думают люди. Это очень неприлично для того, кто не является полным идиотом. Ты знаешь, что означает слово неприлично, верно, Арабелла? И идиот? Уверен, тебе тоже оно знакомо.

Арабелла покраснела под пятью слоями макияжа и неуверенности в себе, но не сломалась. Она умела притворяться – в отличие от Леноры, которая была слишком естественной.

– Почему бы мне не пососать твой член перед готическим близнецом Эммы Уотсон? Давайте проверим, появились ли у тебя чувства. В любом случае все к этому и шло. Ты ведь взял меня с собой в семейный отпуск, не так ли?

Долбаная Индиана.

После этого все в моей семье начали меня доставать. Никто не купился на наши отношения. Их всех интересовало, кого я пытаюсь разозлить.

Себя самого, хотелось закричать. Я заслуживаю такой телки, как Арабелла, вот поэтому я ее и пригласил.

Целью всей жизни Арабеллы было сосать мой член. Она приложила больше усилий, чем большинство ученых, пытающихся вылечить рак. К сожалению, ее явное желание доставить мне удовольствие сделало ее настоящей убийцей стояков. Я бы больше возбудился от бабуина, старающегося вылизать собственную подмышку, нежели от мысли о том, чтобы засунуть свой член ей в рот.

Но Арабелла хотела не только отсосать у меня. Она также хотела причинить боль Леноре, которая никогда не преклонялась перед ее статусом королевы Б[34] и дала Арабелле пощечину на ее собственной вечеринке.

У меня тоже в этом деле были личные интересы.

Хорошая Девочка думала, что слишком хороша для меня. Возможно, она была права, но пришло время преподать ей урок. Я собирался забрать все, что она любила и о чем заботилась. Не потому, конечно, что она меня интересовала, а потому, что была средством для достижения цели. Всего лишь способом получить то, что я хотел.

Оба поцелуя были ошибками.

Первый, в комнате уборщика, состоял в том, чтобы успокоить ее, черт возьми, и доказать, что я мог бы заполучить ее, если бы захотел.

Второй произошел по вине человеческого фактора.

Я был пьян и накачан, как пиньята, а она находилась рядом и собирала меня обратно по кусочкам. Буквально. Не в переносном смысле. Я отказался отращивать вагину, как Найт, который, черт подери, влюбился в Луну, девушку из соседней (с ним) комнаты.

Я не собирался совершать третью ошибку, и чем скорее Ленора узнает об этом, тем меньше у меня будет шансов заполучить еще одну жалкую сталкершу.

К тому же меня задолбала мысль, что с Элис я не довел дело до конца в комнате уборщика. А я всегда шел до конца, и Ленора не могла продолжать портить мне жизнь.

– Спен-сер! Спен-сер! Спен-сер! Спен-сер! – Люди вскидывали свои сжатые кулаки в воздух, скандируя в кругу, образовавшемся вокруг нас.

Было девять часов утра, и чертовски рано для всего, что не имело отношения к кофе. Но Арабелла хотела отсосать у меня, и все желали это увидеть.

Я взглянул на Хорошую Девочку. Ее глаза сверкали от ярости. Она никогда не видела, как мне делали минет. До сих пор.

Ее глаза говорили: «Не смей».

Мои ответили: «Отвали».

Студенты складывали ладони рупорами, лаяли, выли, хихикали между собой. Это было последнее «ура», прежде чем я навсегда уеду из этого города. Почему нет?

Я толкнул носком ботинка в сторону Арабеллы.

– Сначала поцелуй его.

На этом все должно было закончиться. Я не думал, что она это сделает. Арабелле следовало поддерживать свою репутацию. Но я недооценил, как далеко она зайдет, чтобы причинить боль Леноре. Она с важным видом направилась ко мне на своих шпильках, остановившись, когда мы оказались лицом к лицу. Она опустилась на колени, коснувшись своими блестящими губами кончика моего грязного ботинка.

Все фотографировали происходящее. Я переводил взгляд с Леноры на Арабеллу. За этим стояла какая-то история, нечто большее, чем просто этот минет.

Дело было не в том, чтобы забраться на чей-то член. Нет, это было личное.

Месть.

Что Ленора сделала с Арабеллой?

Я с ухмылкой взглянул на Асталис. От выражения ее лица меня чуть не стошнило, но она ничего не сказала.

Шагни вперед и покончи с этим, мои глаза бросали ей вызов. Она была похожа на огонь, излучая тепло с другого конца комнаты одним только взглядом.

Но она не сдвинулась ни на дюйм. Она просто смотрела и позволяла этому случиться.

Арабелла подняла глаза и торжествующе улыбнулась мне.

– Расстегни молнию, Спенс. – Она положила руку мне на промежность. Я отмахнулся от нее.

– Если я не кончу, ты больше не сможешь показаться в этом городе, – предупредил я.

Какого хрена Ленора притворялась, что ей не пофиг? Она сказала, что никогда не будет со мной. Но теперь она выглядела так, словно убила бы меня, если бы я пошел дальше. Что, естественно, заставило меня захотеть сделать это еще больше.

– Папочка уже купил мне дорогу в крутую школу. После этого я, вероятно, отправлюсь в Майами. В последнее время Калифорния – это так примитивно.

Все засмеялись. Все, кроме одной девушки.

– Сорен, Хантер, постойте на стреме. – Найт вздохнул, устало потирая глаза. Он всегда прикрывал мне спину. Бросив на меня быстрый взгляд, он неодобрительно покачал головой. – Ты такой засранец, Ви. Я просто жду, когда какая-нибудь телка тебя сломает. И надеюсь, в процессе она надерет тебе задницу.

– Не мешай мне хорошо проводить время, Коул, – ухмыльнулся я.

Когда губы Арабеллы коснулись меня, я понял, что это было по-настоящему, это происходило. К счастью, мой член затвердел от мысли о перспективы двигаться внутри маленькой английской розы[35]. Неповиновение Леноры привело меня в ярость. Ее отказ разозлил меня. И я все еще хотел немного поиграть с ней, прежде чем мы переедем в Англию, убедиться, что она достаточно унижена.

Я посмотрел на Ленору с самым невозмутимым выражением лица, встретившись с ней взглядом, в то время как голова Арабеллы покачивалась взад-вперед у меня на талии, чтобы все могли видеть и смеяться.

Она уставилась прямо на меня. Но на этот раз ее лицо говорило о чем-то другом. Война.

Я услышал, как Арабелла сосет и стонет вокруг моего члена, и затвердел еще больше, когда смотрел на Ленору, представляя ее губы на мне.

Подчиняется.

Прячется.

Поднимает белый флаг.

Вокруг нас стоял шум. Так много шума. И все же каким-то образом я отчетливо слышал ее молчание. Громко. То, как она все переваривала.

«Подтолкни меня, Вон, и я буду давить сильнее. Я не та девушка, которой ты угрожал в замке Карлайл», – предупредила она после того, как наложила на меня швы. Я поверил ей.

– Сделай все, что в твоих силах, – сказал я вслух, глядя прямо на нее, игнорируя, когда Арабелла изо всех сил старалась заставить меня кончить. Я даже не мог ее чувствовать.

Ленора улыбнулась, но огонь в ее глазах погас.

Это была единственная война, которую Англия не собиралась выигрывать.

Глава 8

Ленора

Той ночью мне приснилось, что я воин в мире фейри.

Во сне у меня был меч с шипами, плащ охотника цвета воронова крыла и перчатки. Мои натуральные светлые волосы танцевали на ветру, как змеи. Мы находились в волшебном лесу. В таком, где оранжевые и желтые солнечные лучи просачиваются сквозь зеленые ветви, а бабочки свободно парят в воздухе.

Вон и Арабелла были моими пленниками, запертыми в плюще у толстого ствола дерева, их руки были связаны вместе.

Сначала я пронзила мечом сердце Вона, наблюдая, как кровь хлынула у него изо рта, когда он боролся за свой последний вздох, его лицо все еще оставалось холодным и вызывающим. Следующей была Арабелла. Я несколько раз ударила ее ножом в грудь. Она смеялась, смеялась и смеялась, а я просто продолжала колоть ее.

– Умри! – заорала я. – Почему ты не хочешь умереть? – Теплые слезы обожгли мои щеки.

Но Арабелла отказывалась умирать. Она разорвала цепи плюща и двинулась на меня, как зомби, оставив мертвого Вона прикованным к стволу. Она схватила меня за плечи и встряхнула.

– Ленни! – закричала она.

– Ленни! Ленни! Ленни!

Мои глаза распахнулись, и я вскочила в постели, тяжело дыша. Поппи сидела на краю моего матраса, глядя на меня со смесью ужаса и жалости. На ней был один из ее маленьких атласных пижамных комплектов.

Она нахмурилась, проведя большим пальцем под моими глазами.

– Ты плакала во сне.

Я неловко сдвинулась с места и закашлялась. Горло саднило, все тело было чужим, как будто меня поймали в ловушку внутри него. Так много для новой меня. Я отсосала – конечно, не так сильно, как Арабелла, но все равно отсосала[36]. Потребовался лишь один толчок от Вона, и я впала в отчаяние.

Приступ ревности, который я почувствовала после того, что Арабелла сделала с Воном сегодня утром, потряс меня до такой степени, что я подчинилась. Я чувствовала себя беспомощной, слабой и безумно несчастной. Моя лихорадка усиливалась каждый раз, когда я думала о том, как они прикасаются друг к другу. А я все время думала об этом.

Было кое-что, о чем я никому не рассказывала. Даже Поппи.

Ссора с Элис, Арабеллой и Сореном вскоре после инцидента в бассейне с Поппи. Которая произошла на следующий день после того, как Арабелла и Вон вернулись из Индианы.

Это случилось после урока физкультуры, в раздевалке для девочек – обычное клише, американский школьный кошмар, завернутый в бант из колючей проволоки. Я переодевалась рядом со своим шкафчиком, кое-как вылезла из спортивного лифчика и шорт после того, как надела черное платье. Это было крайне неудобно, но это лучше, чем если бы меня увидели голой хоть на полсекунды. Я не доверяла людям, они могли ворваться и сфотографировать. Я знала, что являюсь мишенью, и отказывалась давать кому-либо в этой школе больше шансов, чем у них уже было.

Я как раз закрывала свой шкафчик, когда кто-то другой сделал это за меня.

Рука вылетела из-за моей спины, захлопывая металлическую дверцу. Она отлетела от удара, врезавшись мне в лицо. Мой нос онемел до того, как появилось ощущение жжения, и я почувствовала, как теплая кровь капает из него. Я моргнула, слишком ошеломленная, чтобы понять, что происходит.

– Привет, Друзилла, – протянула Элис.

С тех пор как произошел инцидент в кладовке уборщика, она чередовала это с Вампиршей. Казалось, все приняли эти прозвища. Не то чтобы меня это волновало. Лучше быть Друзиллой, чем пустоголовой идиоткой, чья единственная роль в шоу заключается в том, чтобы показывать свою грудь и говорить глупые односложные фразы для комического эффекта.

Я повернулась, отказываясь съеживаться, морщиться или зажимать нос, чтобы остановить кровотечение.

Арабелла и Сорен стояли позади нее, скрестив руки на груди и ухмыляясь.

– Итак, мне было интересно… – Элис постучала по губам, нахмурившись. – Что в тебе такого, что так сильно интересует Спенсера? Ты уродина. Ты носишь стремную одежду. Твой акцент убивает стояк, а теперь твоя сестра – чертова отверженная, как и ты.

– Кроме того, ты уродлива. Знаю, что она уже говорила это, но чувствую, что это стоит повторить. – Арабелла пожала плечами.

Сорен расхохотался.

Я вызывающе зевнула, не обращая внимания на кровь, что текла у меня из носа и рта.

– Изысканно, – отметила я.

Элис сильно толкнула меня к шкафчику.

– Мне не нужно быть изысканной. Я красивая.

В том, что она сказала, было так много неправильного, но начинать перечислять это казалось абсолютно бесполезным.

– Я бы хотела понять, что он нашел в тебе. – Арабелла шагнула вперед, схватила меня за челюсть и повернула ее из стороны в сторону, как будто рассматривала испуганное животное.

Я шлепнула ее по руке.

Элис и Сорен подскочили ближе, каждый из них прижал мое запястье к шкафчикам позади меня. Люди давно ушли – к несчастью, мне всегда приходилось одеваться последней, чтобы меня не беспокоили, – и я знала, что принадлежу этой тройке. На улице шла футбольная тренировка, и даже если бы я закричала, никто бы меня не услышал. Мальчики и тренер кричали и смеялись слишком громко.

Я сопротивлялась Сорену и Элис, пытаясь освободиться от их хватки.

Арабелла с предупреждающим стуком ударила раскрытой ладонью по шкафчику позади меня. Я даже не дернулась.

– Ты что, трахаешься с ним? – Она прищурила глаза и зарычала.

Я не собиралась ей отвечать. К черту. Дать ей то, чего она хотела, значило позволить ей победить. Позволить ей думать, что я трахнула Вона до беспамятства.

– Не твое дело.

– Или вы, ребята, типа друзья?

Боже, нет. Он просто поцеловал меня дважды и заставил меня фантазировать о том, как я пью его кровь. У меня вырвался хриплый смех.

– Если он тебе так сильно нравится, не следовало отсасывать у его лучшего друга. – До меня дошли слухи, что она была с Найтом перед началом выпускного года.

Арабелла сильно ущипнула меня за нос, выжимая из него еще больше крови. Она отпустила его, когда я начала кашлять. Мои глаза наполнились слезами, но мне удалось их сдержать.

– Посмотри на нее, Белла. Она наложила в штаны.

– Думаю, этот мерзкий запах исходит из твоего рта. – Мой голос прозвучал неуверенно, даже для моих собственных ушей.

– Может, она просто его маленькая сучка. Это так? – Элис задумалась, игнорируя мой подкол. – Его щенок на побегушках. Еще одна из его прислужниц.

– Может, он уделяет ей внимание, потому что она знает его секрет, – вмешался Сорен. – Я говорю тебе, детка, что-то сделало его таким, какой он есть. Он слишком испорчен, чтобы быть нормальным. Он не такой, как мы.

Я поперхнулась слюной. Не могла поверить, что они почуяли секрет за столько миль отсюда. Не то чтобы увиденное мной было таким уж скандальным, но Вон не хотел, чтобы я стала свидетелем. Это было совершенно ясно.

В глазах Арабеллы вспыхнула лампочка, и она усмехнулась.

– У Вона Спенсера есть секрет, и ты расскажешь нам, в чем он заключается, – прошептала она, ее голос был полон угрозы.

– Иди подрочи на кактус, – пробормотала я.

Пощечина раздалась из ниоткуда. В ушах зазвенело, прежде чем боль распространилась по моей щеке. Я не могла поверить, что это происходит со мной. Меня никогда раньше не били. Когда-либо. Может быть, именно поэтому я так отреагировала.

Мой плевок угодил Арабелле прямо в лицо.

Я видела, как исказились ее черты, переходя от спокойствия к ужасу и, наконец, отвращению. Она подняла тыльную сторону руки, и я подумала, что она собралась ударить меня снова, но все, что она сделала, это стерла мою слюну со своей щеки и уголка рта, вытирая остатки о мое платье.

– Держите дрянь на месте, – приказала она Сорену и Элис.

Через несколько секунд я уже лежала, распластавшись животом на холодных плитках, от которых пахло отбеливателем и ногами. Я сопротивлялась, извиваясь взад-вперед, когда Сорен схватил меня за ноги. Элис сжала мои запястья. Я проглотила слезы и едва сдержала стон, когда почувствовала, как каблук Арабеллы впился мне в основание позвоночника. Господи.

– Теперь, Друзилла, я даю тебе еще один шанс, хотя ты вела себя как животное и плюнула мне в лицо. Прежде чем я удостоверюсь, что ты больше никогда не будешь ходить, скажи мне: в чем секрет Вона Спенсера?

Я закричала изо всех сил, выпуская пар, на самом деле не произнося никаких слов. Почему-то, хотя мне даже отдаленно не нравился Вон, мне и в голову не приходило раскрыть его тайну. Ни разу.

Вкус крови из моего носа смешался со слюной, и я закашлялась, чувствуя, как пятка Арабеллы все глубже впивается мне в поясницу. Каблук пронзил мою кожу и прижался к костям. Где-то вдалеке захлопнулась дверь, глухой стук, донесшийся из раздевалки.

– Кто-то идет. Поторопись. – Сорен шлепнул меня по непослушным ногам, когда я попытался ударить его по лицу. Арабелла переступила через меня, перенеся весь свой вес на мою спину.

Последнее, что я помню перед тем, как упасть в обморок, был крик такой громкий, что задребезжали стены. Когда я проснулась после этого, несколько младших девочек помогли мне подняться на ноги. Я была полностью одета, так что они не видели моей спины, но синие и фиолетовые отметины оставались в течение двух месяцев.

Теперь Поппи бросила на меня долгий косой взгляд, требуя знать, почему я так расстроена.

– Почему ты плакала? Почему ты кричала, чтобы кто-то умер? Что происходит, Ленни?

Не было смысла говорить ей об этом. Учебный год официально закончился.

На следующей неделе я буду уже в самолете, продолжая с того места, где остановилась дома.

Замок Карлайл.

Искусство.

Поуп.

Между Арабеллой, Сореном, Элис и мной должен был быть целый океан. Вон был бы там, это правда, но он никогда не причинил бы мне физической боли. Ему просто нравилось дразнить меня своими ядовитыми поцелуями и играми разума. Я могла бы справиться с ним.

Я покачала головой.

– Мне просто приснился плохой сон, вот и все. Ты знаешь, как я очень сильно скучаю по маме каждый раз, когда мы переживаем перемены в жизни. Я думаю о том, что будет дальше. Возвращаться будет странно без нее.

Это даже не было полной ложью. Я действительно чертовски скучала по маме. Но я была рада вернуться домой. Поппи внимательно осмотрела мое лицо, прежде чем скользнуть под одеяло рядом со мной, прижавшись своей попкой к моей.

– О, я знаю, Ленни-лу. – Она обняла меня за плечи и поцеловала в висок.

Поппи находилась рядом со мной с тех пор, как умерла мама. Вот почему я никогда не смогу полностью простить Найта за то, что он разбил ей сердце, несмотря на то, что с самого начала у них все было очевидно.

– Но я буду посещать Лондонскую школу экономики, всего в нескольких часах езды от Карлайла, – напомнила она мне. – И буду проверять тебя все время. Обещаю.

Я поверила ей.

Она пошевелилась и достала что-то из заднего кармана пижамы. Поцелуй Херши[37]. Развернув шоколад, она сунула мне его в рот.

– Вот. Я собиралась немного побаловать себя, но тебе, похоже, это нужно больше, чем мне. Шоколад всегда успокаивал тебя, с тех пор как ты была ребенком. А теперь иди спать и смотри сладкие сны, хорошо? Клянусь, отныне жизнь будет сладкой. – Она снова поцеловала меня в висок, убирая волосы со лба.

Кошмар больше не возвращался.

На следующий день я проснулась с корзинкой, полной шоколадного ассорти, на моей тумбочке.

Поппи.

Я купила средство для удаления краски с волос и вымыла их, постепенно возвращая им свой естественный солнечный цвет. Я выбросила кольца для губ и носовой перегородки в мусорное ведро в ванной. Больше не было необходимости притворяться.

Хотелось просто быть собой, и этого было достаточно.

* * *

Выпускной прошел в тумане летающих шапочек, шелковых мантий и семейных фотографий, на которых все притворно улыбались. В ночь перед нашим отлетом в Англию Поппи устроила прощальную вечеринку и пригласила всех своих старых друзей, даже засранцев.

Включая Арабеллу, Элис и Сорена.

Я не могла с этим поспорить. Она понятия не имела, что они со мной сделали, и не знала, насколько меня потряс публичный минет Арабеллы и Вона. Кроме того, Поппи хотела стереть послевкусие последней вечеринки у бассейна, на которой мы были, когда они чуть не убили ее.

В этот момент в доме не осталось мебели. Все уже было упаковано, завернуто и отправлено обратно в Англию. Это было голое, открытое, холодное помещение с кучей алкоголя и закусок на кухонной стойке.

Поппи несколько раз спрашивала меня, не против ли я, если она устроит вечеринку.

Я сказала «да». И я не лгала. Просто хотелось запереться где-нибудь на несколько часов, чувствуя себя отверженной, и не портить своей сестре праздник. Я все это спланировала заранее.

Я провела это время на чердаке, в папиной студии – теперь это пустое пространство, в центре которого виднелась фигура скульптуры Вона, украшенная толстым слоем каменной пыли.

Никто не мог попасть в студию без ключа, и я заперлась изнутри, запасшись бутылками с водой и пакетом шоколада для вечеринок. Поппи оставила его на моем ночном столике в тот же день. Чтобы не потерять ключ, я повязала его на шнурок и сделала из этого браслет, обвязав вокруг запястья.

Эхо музыки внизу сотрясало стены и пол чердака, но я надела наушники, покачивая головой под «Handsome Devil» группы The Smiths, и делала наброски в своем блокноте, сидя на полу, прислонившись спиной к стене.

Я откусила кусочек шоколадно-арахисового кренделя и прижала язык к небу, наслаждаясь вкусом растворяющегося какао и соли. Я мысленно поблагодарила Поппи за то, что она оставляла мне пачку сладостей каждый вечер после того кошмара, когда Вон и Арабелла устроили мне шоу ужасов.

Она относилась к этому почти религиозно, что заставляло меня чувствовать себя невероятно любимой.

Перевернув страницу в альбоме для рисования, я нарисовала общую форму головы, затем добавила к ней сложный терновый венец. У меня закружилась голова, когда я подумала обо всех возможных вариантах. Я бы нашла шипы во всех розовых кустах в замке Карлайл и сделала из них корону. Настоящую.

Я могла бы сделать голову из глины – нет, из олова. Грязный, ржавый металл. Вырезать изгибы лица с помощью дремеля[38].

Крик снаружи пронзил музыку, доносившуюся из моих наушников. Я стянула их до плеч, отложила альбом для рисования в сторону, встала и подошла к окну. Мои ожидания насчет того, что произошло, были низкими. На самом деле я только хотела убедиться, что с Поппи все в порядке.

Я даже не задавалась вопросом, пришел ли Вон на вечеринку. Ни разу. Казалось, что он этого не сделает. Он практически не появлялся в течение нескольких месяцев, но совсем перестал посещать вечеринки после нашего поцелуя в моей ванне – вершина его безумия, по-моему.

Я наблюдала за людьми в бассейне.

В одиннадцать вечера было совершенно темно, в воде плавали светящиеся палочки, а также светящиеся воздушные шары и поплавки в форме бекона, луковых колец, лебедей и светящихся сердец. Девушки в бикини брызгали друг на друга водой. Некоторые сидели на плечах парней, играя в куриный бой[39].

А потом я увидела Вона, он притягивал мой взгляд, как магнит. Он сидел на одном из шезлонгов у бассейна, полностью одетый, поглощенный разговором с Найтом и Хантером. Найт был без рубашки, на голове у него была бейсболка, хотя на самом деле он ее не носил, а татуировка с изображением морского конька на позвоночнике привлекала внимание к его мускулистой спине.

Думаю, Найт и Поппи решили свои проблемы, если он пришел сюда. Потому что Найт был определенно предан Луне Рексрот на сто процентов.

– Что это за крик? – Поппи ворвалась через стеклянные двери из кухни с кувшином в руке, одетая в крошечное бикини. Ее лифчик был похож на две светло-розовые ракушки.

Хантер оторвался от своего разговора с Найтом и Воном, спокойно объясняя:

– Арабелла, Элис и Стейси играют в петушиный бой. Это как куриный бой, только здесь тот, кто заставит парня кончить первым, отсосав ему под водой, получает приз.

– Это звучит ужасно, – выдохнула моя сестра. – Что это был за приз?

– Вон. – Найт и Хантер одновременно рассмеялись.

У меня застрял ком в горле. Только не снова. Я отступила на шаг от окна, не желая больше этого видеть, как раз в тот момент, когда Вон встал и прорвался сквозь толпу. Толпа расступилась перед ним. Конечно, так и должно быть.

– Я пришел сюда не за этим, – сказал он.

– И зачем ты сюда пришел? – вслух поинтересовался Хантер. – Ты ведешь себя как жалкий кусок дерьма.

Вон огляделся, но ничего не сказал.

– Давай. – Арабелла выпрыгнула из бассейна.

Моего бассейна, где я плавала голышом. Я старалась не думать об этом.

– Не будь таким занудой, Вон. Последнее «ура» перед тем, как мы все попрощаемся. Я выигрываю! – Она рассмеялась.

Элис следовала за ней по пятам, как щенок. На них обеих были бикини со стрингами. У Элис – ярко-желтый, у Арабеллы – оранжевый, и он прекрасно смотрелся на ее загорелой коже. Мне не нравилось, что они такие привлекательные. Из-за них было трудно поверить в карму, потому что если карма действительно преследует плохих людей, то как так получилось, что у них было все (включая обоих родителей)?

Хантер и Найт тоже встали. Найт удалился в дом, приложив телефон к уху, а Хантер хмурился в сторону Сорена, который был с другой стороны бассейна. Я проследила за его взглядом. Сорен сидел на шезлонге рядом с почти вырубившейся девушкой, которая ходила со мной на компьютерные курсы – Бьянкой. Тихая, немного занудная, всегда стремившаяся вписаться в компанию. Она явно была пьяна. Похоже, Сорен пытался воспользоваться ее состоянием, и Хантеру это не нравилось.

Вон проигнорировал и Элис, и Арабеллу, собираясь уходить. На этот раз Элис схватила его за руку. Даже я знала, что это было ошибкой. Вон не любил, когда к нему прикасались. Он резко остановился и прищурился, глядя на нее.

– Я бросила Джейсона ради тебя, – она прижалась к нему всем телом.

– Ты бы рассталась с Джейсоном и за булыжник, так что это небольшая потеря. Кроме того, никто не просил тебя об этом.

– Ты попросил меня сделать минет, – она топнула ногой.

– Могла бы отказаться. Или этого слова нет в твоем словаре?

– Ты засранец, Спенс.

– Понюхала многих, чтобы распознать одного? Еще какие-нибудь умопомрачительные откровения?

– Да, на самом деле твоя маленькая подруга Друзилла рассказала нам твой секрет. Это довольно скандальная тайна, Спенс.

Пол задрожал у меня под ногами, и я вцепилась в подоконник, пытаясь восстановить равновесие.

Грязная ложь.

Мои зубы сжались от гнева, а пальцы так и чесались распахнуть окно и обвинить ее во лжи. Я видела, как изменилось лицо Вона, даже с того места, где я стояла, как выразительно дернулась его челюсть, всего один раз, затем его лицо оставалось спокойным.

– Ленора – лгунья, – спокойно сказал он.

Закрыв глаза, я прерывисто выдохнула.

Я им ничего не говорила, идиот.

На другой стороне бассейна общение Хантера и Сорена выходило из-под контроля. Поппи бросилась к ним, пытаясь исправить ситуацию и понять, что происходит. Найт вернулся к бассейну, и как только он увидел Хантера и Сорена, он тоже поспешил к ним. Мои глаза метнулись обратно к Арабелле, Элис и Вону.

– Она сказала, что именно поэтому ты ей не нужен. – Арабелла продолжала нести чушь. – Что ты слишком большой урод, даже для нее.

Боже. Она солгала ему, и он купился на это.

– Мне все равно, хочет она меня или нет, – сухо сказал Вон, но не сделал ни малейшего движения, чтобы уйти. Что-то удерживало его на месте, он был настроен на продолжение разговора. Я с ужасом поняла, что он хотел это услышать, чтобы поверить в то, что я сделала с ним.

– Она сказала, что расскажет всем. – Настала очередь Элис нанести удар.

Я только что распахнула окно, планируя внести ясность, когда одновременно произошли две вещи:

1. Мой браслет со шнурком и прикрепленным к нему ключом отлетели и упали прямо на бортик бассейна, где кто-то, проходя мимо, сбросил их в воду, оставив меня запертой на чердаке.

2. Хантер ударил Сорена кулаком в лицо.

Сорен споткнулся и упал в бассейн, произведя огромный всплеск воды, от которого люди заскулили и завизжали. На дороге завыла полицейская сирена. Кто-то вызвал полицию – вероятно, потому, что музыка гремела уже несколько часов и давно пора было ложиться спать. Девушки кричали, а парни толкали друг друга, чтобы добраться до двери. Найт прыгнул в бассейн, чтобы вытащить Сорена. Вой сирен становился все громче и ближе, и я выругалась себе под нос. Я была заперта у себя на чердаке.

Однако Вон, Элис и Арабелла по-прежнему стояли на том же месте. Как будто ничто не могло пробить их пузырь гнева и обмана.

– Вон! – наконец-то я вспомнила, по какой причине вообще открыла окно. Он поднял глаза, его хмурый взгляд сменился мальчишеским удивлением, когда он увидел мое лицо. – Они лгут.

– И не собирались, – отрезала Арабелла.

– Она сказала нам это в раздевалке несколько недель назад. Выложила все, – добавила Элис.

Он просто смотрел на меня, не двигаясь, как скульптура – жестокий бог, бессердечный принц. Повсюду бегали люди. Вопили. Кричали. Тянули своих друзей за рукава. Я не знала наверняка, но предполагала, что на вечеринке были наркотики. Поппи никогда бы к ним не прикоснулась, но это не означало, что люди их не приносили. Она не могла это контролировать.

Я осмотрела бассейн. Сигареты, ряды раздавленных таблеток и порошков, таблетки в пакетиках и многое другое валялось повсюду. Любой, кого поймают внутри, вполне мог попрощаться со своими мечтами о колледже.

– Спускайся сюда прямо сейчас, – рявкнул на меня Вон. В его голосе звучало нетерпение, но не безразличие. Не думаю, что он это понимал.

Я покачала головой.

– Не могу. Я заперта наверху. Ключ упал в бассейн, – объяснила я, как только погас свет.

Поппи, вероятно, хотела немного замести следы, чтобы все выглядело так, будто вечеринки не было.

Арабелла направилась к лампе, стоявшей на деревянном столе рядом с шезлонгом, делая вид, что водит пальцем по ее краям, не торопясь.

– Поскольку вы двое такие скрытные, и это действует мне на нервы, думаю, есть только один способ узнать, действительно ли ты нравишься Вону, Друзилла. О, ты думала, что твой новый цвет волос поможет тебе скрыть уродливое лицо? – Она подняла глаза, изучая мои недавно покрашенные волосы. – Слишком глупо.

Движением запястья она сбила лампу на землю. Стекло разбилось, и огонь внутри лизнул стол, быстро распространяясь.

Алкоголь.

Все было пропитано алкоголем. Арабелла подбежала к Элис, дергая за шнурок бикини.

– Давай же. Пусть долбаный Ромео спасет свою жуткую Джульетту. О, и Вон… – она оглянулась, улыбаясь. – Спасибо за всю помощь в получении того, что я хотела. Никаких обид, верно? – подмигнула она.

Я наблюдала, как они побежали в безопасное место, когда огонь распространился по моему заднему двору. Звуки музыки стихли, сменившись скрежетом останавливающихся колес, когда приехала полиция. Я закрыла глаза и покачала головой.

Все было кончено. Я знала это. У меня не осталось никакой возможности выбраться отсюда. Папа все еще был на работе, в галерее. Все остальные уехали.

– Прыгай, – прорычал Вон.

Я покачала головой. Меня больше не волновало, что меня поймают в доме, полном наркотиков. Я заботилась о том, чтобы выжить. Вон взглянул на бассейн, снова поднял глаза и нахмурился. Он что-то рассчитывал. Потом я осознала.

Он им поверил.

Он думал, что я раскрыла его секрет.

Он не собирался мне помогать.

Я с трудом сглотнула.

Не умоляй.

Страх охватил меня, покрывая каждый дюйм моего тела холодным потом, но я все еще не могла найти в себе силы начать умолять его спасти меня.

И он не собирался этого делать. Он позволит мне сгореть за то, что, по его мнению, я сделала с ним.

Я сделала шаг от окна, повернулась и попыталась пинком распахнуть дверь.

Я вцепилась в дерево, чувствуя, как ломаются ногти, и поняла, что у меня нет абсолютно никаких шансов выбраться из этой комнаты самостоятельно. Как я могла быть такой глупой? Почему выбросила руку, пытаясь поговорить с Воном, парнем, который ясно дал понять, что хочет причинить мне боль? Что, черт возьми, со мной не так?

Я схватилась за дверную ручку и потянула ее, упершись одной ногой в стену и использую всю свою силу. Я была слишком потрясена и полна адреналина, чтобы плакать. Затем я услышала что-то позади себя. Когда я обернулась, то увидела, что окно было разбито, полностью разбито, и Вон залезал внутрь. Он забрался на крышу, вероятно, посчитав, что ему потребуется слишком много времени, чтобы найти ключ под водой в темноте. Крошечные осколки стекла прилипли к его рубашке и впились в кожу, как клыки. На его левом бицепсе виднелась крошечная открытая рана. Я никогда не встречала бога, который так часто истекал кровью.

Не говоря ни слова, он повернулся и начал выбивать остатки оконного стекла, чтобы мы не порезались при спуске. Огонь набирал скорость и увеличивался в размерах. Я видела кончики оранжевых языков пламени, танцующих на уровне моих глаз на втором этаже.

Еще несколько сирен – на этот раз пожарных – взвыли поблизости, оглушив меня. Звук раскалывающегося дерева подсказал, что входную дверь выбили. Копы уже были внизу.

– Разве они нас не увидят? – спросила я.

Он не обернулся, чтобы посмотреть на меня. Просто отодвинул последний кусок стекла в сторону, чтобы сделать окно полностью безопасным для нас.

– Я спущусь первым, а потом ты прыгнешь в мои объятия.

– Тебе меня не поймать, – сказала я ему в спину.

Вон был крупнее меня, но он не был Халком. Прыгать в бассейн имело больше смысла, хотя мне пришлось бы сделать рывок и надеяться, что я не упаду на бортик. Черт возьми, более вероятно было надеяться, что в последнюю минуту меня спасет летающий единорог.

Он повернулся ко мне, кипя от злости.

– Ты сделаешь, как я сказал, или сгоришь заживо. Мне действительно все равно. Это предложение работает одну минуту. Я не собираюсь тратить свою жизнь, чтобы спасти твою, Хорошая Девочка.

Вон выскользнул в окно, не оглядываясь на меня. Я поняла, что это все же большее, на что я могла надеяться. Все остальные разбежались. Поппи, наверное, даже забыла, что я находилась в доме.

Я подбежала к окну и увидела, как Вон спускается по крыше, а затем прыгает на террасу. Он отступил назад, наблюдая за мной своими спокойными, безжизненными глазами, и ждал, когда я прыгну. Я держалась за оконную раму, дрожа всем телом. Во мне не осталось ни одной косточки, которая хотела бы этого. Я пыталась убедить себя, что он поймает меня, что он говорит это не для того, чтобы дать мне умереть. Вон не стал бы тратить силы, чтобы забраться наверх только для того, чтобы понаблюдать, как я падаю навстречу собственной смерти.

– Я не открывала им твой секрет. – Мои пальцы вцепились в деревянную оконную раму, осколки стекла пронзили кожу, как маленькие лезвия. Полицейские обшаривали второй этаж. Я их слышала. Они найдут чердак, а потом и меня. – Скажи мне, что ты мне веришь, и я прыгну.

– Какая разница? – Он обнажил клыки, уставившись на меня с наигранной скукой.

Огонь распространялся, лизал траву и приближался к нам с удивительной скоростью, хотя Вон, казалось, совсем не возражал. Мы уже были в опасной ситуации, близки к тому, чтобы быть пойманными.

– Потому что это правда, – закричала я.

Наши глаза встретились в темноте и на мгновение задержались друг на друге.

– Я тебе не верю, но все равно поймаю, – сказал он. – Я всегда буду ловить тебя, как долбаный идиот.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты забавляешь меня.

– Почему?

– Потому что я, мать твою, не хочу тебя убивать! С тобой слишком весело возиться. А теперь. Прыгай. Вниз.

Я прыгнула с закрытыми глазами, не ожидая, что это сработает, но Вон бросил вызов гравитации и каким-то образом поймал меня в стиле медового месяца, все еще умудряясь не упасть назад. Как будто моя попка точно знала, как приземлиться в его ладонь, моя спина уперлась в его другую руку. Одним плавным, непрерывным движением он побежал к задней части моего дома, не обращая внимания на огонь у своих ног, крепко прижимая меня к груди.

Он толкнул меня за кусты, затем присоединился ко мне, укрываясь и прячась. Холодная, влажная земля стала желанным облегчением после танцующего пламени, и я вздрогнула от удовольствия, сделав чистый вдох – как раз вовремя, когда пожарные начали перекрикиваться и включать шланги.

Мы наблюдали за ними из-за больших кустов.

Мы в безопасности, подумала я. Он спас меня.

И все же я не могла поблагодарить его. Не после того, что он сделал с Арабеллой. Не после того, как он назвал меня лгуньей. Не после того, как он столько раз унижал меня перед людьми, которых я ненавидела.

Я мечтала пронзить его сердце острым мечом, и этот акт доброты и героизма каким-то образом только ухудшил ситуацию.

– Почему тебя это вообще волновало? Ты сказал, что твой отец владеет полицией.

– Я бы ушел невредимым. Ты же, с другой стороны… – Он замолчал, наблюдая, как пожарные бродят по моему заднему двору.

– И тебе не все равно, потому что?..

Он повернулся, чтобы посмотреть на меня.

– Я еще не переспал с тобой.

Мне бы хотелось, чтобы ты не приезжал в Англию.

На мгновение я не поняла, что произнесла это вслух, как эти горькие и злобные слова сорвались с моих губ. У меня возникла сильная потребность причинить ему ответную боль. Чтобы отомстить. А потом тоже спасти его. Быть равной ему. Бог и смертный, бросающий вызов всем трудностям.

– Подожди, пока я доберусь туда, Джи-Джи. Ты пожалеешь, что я не умер.

Глава 9

Ленора

Никто не упоминал о вечеринке после того, что случилось.

Ни на следующий день, когда папа, Поппи и я сели в самолет до Хитроу, ни в последующие дни, когда все вернулись в Англию: папа и я – в замок Карлайл, который пустовал из-за летних каникул (летняя сессия еще не началась), а Поппи – в наш дом в Хэмпстед-Хит.

Поппи, естественно, предположила, что я сбежала с чердака самостоятельно – она не знала, что я уронила ключ, – и я не стала ее разубеждать. Когда папа расспрашивал нас о том, что произошло той ночью, мы обе были непреклонны в том, что от зажженной сигареты загорелись кусты, и мы вызвали пожарных.

Естественно, полиция Тодос-Сантоса тоже приехала для расследования. И когда они пришли к заключению, они поддержали эту версию событий. Все, что им было нужно, – это один наклон головы от Вона Спенсера. Он не шутил – его семья действительно правила этим чертовым городом.

Я не злилась на Поппи. Она никак не могла знать, что я в ловушке. У меня не было с собой телефона, и, когда я уронила ключ, там было так много шума и суеты на заднем дворе, она, конечно, скучала по этому. Но была одна настойчивая часть меня, которая задавалась вопросом, почему она не искала меня – по крайней мере, не проверила.

Несмотря на то, что я была в Беркшире, а она – в Лондоне, Поппи все равно каждый день присылала мне свежую корзинку чего-нибудь сладкого. Иногда в дверь моего общежития стучал курьер. Иногда папа оставлял ее подарок на пороге моей комнаты. Иногда он просто появлялся на моем ночном столике по утрам. Это был ее молчаливый способ сказать, что она переживает и что такого больше не повторится.

Извинения приняты, сестренка.

Мое слишком короткое лето пронеслось красочным, жарким пятном. Поуп катался на яхте на Сейшелах со своими родителями и двумя старшими сестрами. Я очень сомневалась, что он потратил время на подготовку к стажировке. Я не знала, что задумал Вон, но была уверена, что это связано с каким-то сатанинским ритуалом, игрой с ножами и пытками младенцев.

Что касается меня, то я отсиживалась в своей новой комнате в замке Карлайл на этаже для персонала и стажеров, поглощая книгу за книгой, время от времени здоровалась с папой в коридорах и планировала свой следующий проект. Новая комната была обставлена и украшена вещами, которые папа нашел в моей старой комнате, вещами, которые я купила вместе с мамой, когда мне было двенадцать: простынями и подушками из «Кошмара перед Рождеством»[40] во время нашего визита в Стратфорд, плакаты The Cure из Кэмден-Тауна, фотографии из моего портфолио – пожелтевшие и устаревшие, скрученные по краям – прикреплены к стенам. Даже мамино цветочное одеяло все еще было там, и когда я глубоко вдохнула его, зажмурив глаза, то могла поклясться, что почувствовала слабый аромат ее свежего парфюма и сладостей.

Мои вещи в комнате ничуть не изменились с тех пор, как я была здесь в последний раз, но все же они больше не казались моими.

Год в Тодос-Сантосе изменил меня. Все выглядело глупо и по-детски, когда я осматривала все теми же глазами, ранее наблюдавшими за горящим домом, за сердитым мальчиком, которого ублажали на глазах у всей школы, и за сердцем моей сестры, разбившемся на полу в коридоре Школы Всех Святых перед «этой» же толпой. Я не могла не взглянуть на свою комнату ледяными глазами Вона, и то, что я увидела, смутило меня.

Я даже не знала почему, но все равно не могла вынести никаких изменений.

Не то чтобы это имело значение. Это не было похоже на то, что я планировала пригласить его к себе. На самом деле я подала запрос на замену замка в своей комнате, потому что большинство замков было слишком легко взломать, и я не хотела рисковать, когда дело касалось Вона Спенсера.

* * *

Через две недели после моего возвращения в Подготовительную школу Карлайл я сидела в своей комнате, работая над своей следующей сборкой. Я начала с опоры – короны – потому что решила, что это займет у меня больше всего времени. Вершина из шипов была почти готова, сложная и тяжелая, извивающаяся, как гигантский гребень. Шипы, как Вон, с ними было трудно работать – колючие, но нежные. Они так легко ломались, но заставляли меня так часто истекать кровью. Я никогда раньше не работала с таким трудным материалом.

Шип уколол мой большой палец как раз в тот момент, когда в мою дверь постучали. Я высосала кровь из своего пальца, развернулась на стуле и оперлась локтями о чертежный стол позади меня.

– Войдите, – сказала я.

Я думала, это папа. Занятия в школе начинались только на следующей неделе, а стажеры должны были прибыть сюда не раньше субботы.

Когда дверь открылась, плоскогубцы выпали из моей руки.

Рафферти Поуп стоял в коридоре, его золотая грива представляла собой массу локонов, подсвеченных солнцем, пронзительные зеленые глаза сияли через всю комнату. Он был выше и шире в плечах, чем я помнила, с насыщенным бронзовым загаром и ямочками на скулах. Он выглядел…

Красивым? Сногсшибательным? Великолепным?

Все эти слова не могли воздать ему должное, и все же Поуп не пробудил во мне ничего – кроме восторженного прилива платонической любви. Он сделал шаг в мою комнату, засунув руки в белые брюки Polo, которые только еще больше подчеркивали его загар.

– Ленора Асталис, невзгоды пошли тебе на пользу. Ты выглядишь подтянутой. – Он остановился в футе от меня, с улыбкой склонив голову набок.

– Рафферти Поуп, счастье тебе к лицу. Ты выглядишь великолепно. – Я встала с ним лицом к лицу.

Мальчик, который ходил со мной по замку на охоту за привидениями, когда мы были детьми. Который исследовал скрытые тропы и открывал потайные двери вместе со мной. У нас была общая история, общие интересы и взаимное глубокое уважение.

Наши руки нашли друг друга, и мы обнялись долго и крепко. От него все еще пахло океаном, солнцем и иностранными специями, от которых у меня пересохло во рту. Поуп взъерошил мне волосы жестом старшего брата.

– Жаль, что ты не прошла стажировку. Ты, черт возьми, заслужила это, Ленни.

Я ничего не сказала. Это не имело значения. Мы отстранились. Я нахмурилась, глядя на него, наши кончики пальцев все еще находились друг над другом, не совсем готовые полностью отпускать.

– Что ты здесь делаешь так рано, Рафф?

– О. – Он провел рукой по волосам, неловко хихикая. – Я решил начать работу над своим произведением. Оно немного сложное, и я слышал, Спенсер уже по уши увяз в своем проекте. Ты же знаешь, я люблю соревноваться. Не могу поверить, что они позволили ему продолжить работу над произведением, с которым он проходил отбор. – Его рот недовольно скривился.

– Знаю, – усмехнулась я, отступая от него. Одно упоминание о Воне испортило мне настроение. – Вону Спенсеру может сойти с рук все, чтоугодно. Даже убийство.

Наступила напряженная тишина, когда мои слова впитались в стены, как будто сами проникли в мою комнату, оседая, как настоящая истина.

– Я лучше пойду поговорю с мисс Хоторн о своей комнате. – Поуп ткнул большим пальцем за плечо.

Неужели он так же нервничал из-за Вона, как и я?

– Конечно. Да. – Я закатила глаза с улыбкой. – Что ж, рада тебя видеть. Может, мы сможем перекусить в центре, после того как ты закончишь обустраиваться? Шашлык и Айрн-Брю?[41]

Это было нашей традицией в Карлайле.

Каждые выходные мы с Поупом отправлялись на час в ближайший город, чтобы купить шашлык и чипсы в уксусе в маленькой туристической лачуге на берегу Темзы. Мы так и не смогли определить, была ли еда божественной потому, что мы привыкли к органической еде без сахара в столовой Карлайла, или потому что часовая дорога в каждую сторону под дождем, снегом или пеклом разжигала аппетит и заставляла нас поглощать еду, когда мы наконец добирались до места.

– Ах, пир воинов и нектар богов. – Выходя, он театрально поклонился, приподняв воображаемую шляпу. – Ваше желание для меня закон, миледи.

– Ботаник. – Я усмехнулась.

– Друзилла, – поддразнил он, его улыбка излучала достаточно тепла, чтобы моя детская комната казалась более сносной.

После того как Поуп ушел, я откинулась на спинку стула перед чертежным столом и, усмехнувшись, покачала головой, наклонившись, чтобы поднять плоскогубцы. Когда я взглянула на них, то поняла, что мой большой палец все еще кровоточит. Не желая идти к нашей секретарше, мисс Хоторн, чтобы попросить у нее аптечку первой помощи и взять пластырь, я высосала остатки крови из пальца.

Я откинула голову назад, закрыв глаза.

Его кровь.

Почему я так жаждала его крови? Почему не могла перестать думать о ней? Несмотря на то, что говорила Арабелла, я не была вампиром. Я не увлекалась игрой в кровь. По крайней мере, я так думала. И все же было что-то такое в Воне Спенсере, что я хотела разрушить.

У меня была острая потребность снять его кожу и посмотреть, что под ней. Раскрыть все его секреты.

Я закрыла глаза, покачала головой и размазала свою кровь по терновому венцу.

В темноте так много красоты. Просто ее труднее найти.

* * *

Поскольку мы с Поупом провели вместе время в течение следующей недели, мне стало гораздо лучше удаваться выкидывать Вона из своих мыслей. Он уже почти не занимал их. С каждым днем я обретала уверенность, убеждая себя, что смогу помочь ему с его загадочным проектом и при этом работать над своим.

Я переживу его жестокие слова, его раздражающую склонность врываться в мою жизнь с мусором, кровью и насмешками. Меня он не волнует, путь ходит со своими партнершами по минету целыми днями. Подавляющее большинство студентов в Карлайле еще не достигли совершеннолетия, и я сомневалась, что он настолько глуп, чтобы попробовать с ними позабавиться.

Мы с Поупом работали весь день с утра до ночи: он над своим произведением, я – над своим; ели печенье и пили подслащенный чай во время обеденных перерывов. Поуп работал над великолепной, размером от пола до потолка, картиной на холсте. Он пытался изобразить футуристический Лондон после апокалипсиса – темный, мрачный и очень серый. Пока что он задавал общие тона и колорит на холсте. На данный момент замок был совершенно пуст, если не считать горстки сотрудников и моего отца, который отсиживался в своем кабинете. Во время ужина мы с Раффом отправлялись в ближайший город за рыбой и чипсами и возвращались сытые, довольные и слегка пьяные от ледяного пива. Поппи по-прежнему присылала мне сладости, и иногда мы с Поупом подсыпали шоколадные шарики в наш утренний кофе и выпивали его перед началом рабочего дня.

В пятницу студенты летней сессии начали прибывать в замок. В субботу они собирались пронестись по коридорам в потоке писка и хихиканья, готовясь к занятиям в понедельник. Мы с Раффом избежали всей этой суматохи, одолжив папину лодку и плавая на ней по Темзе все выходные, напиваясь дешевым вином. Солнце светило так ярко, что его лучи проникали сквозь кожу. Мои веснушки вылезли наружу, а волосы стали золотистыми и мягкими. Маленькие морщинки возле глаз появились снова, и это означало, что я наконец-то улыбаюсь.

В воскресенье мы поставили лодку на якорь у небольшого холма и устроили пикник. Поуп жонглировал фруктами.

– Лови! – командовал он, когда я меньше всего этого ожидала, бросая виноград и абрикосы мне в рот. Он всегда пребывал в хорошем настроении, веселый и добродушный – совсем не такой, как измученные, хмурые художники, среди которых я росла. Только я понимала, что лучше не размышлять над тем, что за его невероятно яркой улыбкой скрывается тьма.

– Как поживает твоя сестра? – спросил он ни с того ни с сего, когда мы оба решили окунуть ноги в ледяную воду.

Я нисколько не сомневалась, что Рафф совершенно не интересовался Поппи. Я выросла с ним и знала его вкус. Ни я, ни Поппи не подходили ему. Он увлекался милыми, но сумасшедшими. Акцент на последнем. Все девушки, с которыми он встречался в Карлайле, бросали учебу из-за плохих оценок, отчислялись или исключались. Будь то употребление наркотиков, дисморфия тела[42] или порезы и тяжелая депрессия, у них всегда находилась причина исчезнуть.

Обычная скучная жизнь надоела ему до смерти, и я знала, что даже моя слегка готичная сущность была слишком мила для чего-то большего, чем дружба. Возможно, неоднозначная версия Всех Святых – с крашеными волосами и странной одеждой – все равно была бы слишком ванильной. А Поппи он считал недотрогой с глазами ангела.

– С ней все в порядке. Ей очень нравилась Калифорния, – осторожно сказала я, думая о ее времени до разрыва с Найтом. – Но, кажется, она счастлива вернуться в Великобританию.

– Поппи отлично вписывается в компанию калифорнийских девушек. – Рафф засунул виноградину в рот.

Я отмахнулась от его комментария.

– А Вон Спенсер? На каких условиях вы двое сейчас общаетесь?

Мне хотелось рассмеяться, потому что кто знал? В последний раз, когда я его видела, он спас меня от пожара, прежде чем пообещал устроить мне ад. Никто не знал, что Вон думал, в том числе, как я подозревала, и о самом Воне. Видит Бог, я перестала пытаться понять его.

– Не имеет значения. – Я рисовала круги на воде кончиком пальца ноги. – Я хочу остаться здесь. Я хочу работать с Гарри, папой и Альмой. С тобой. Если это означает терпеть ублюдка в течение шести месяцев, так тому и быть. Он больше не король школы. И если он попытается причинить мне боль, я позабочусь о том, чтобы он исправился.

Поуп усмехнулся.

– Что? – нахмурилась я.

– Придурок закалил тебя, – заметил он, вставая и тряся своими мокрыми ногами перед моим лицом.

Я попыталась ударить его по бедру, но он взял меня за руку, которой я потянулась в его сторону, и поднял меня. Я не хотела возвращаться в Карлайл. Коридоры будут забиты студентами, туалеты навсегда заняты, и мне придется снова ходить в шлепанцах в душ, чтобы избежать грибка. Я буду скучать по тишине и уединению, когда со мной были только папа и Рафферти.

– Я закалила себя. Так называемый ублюдок не имеет к этому никакого отношения, – прошипела я.

– Такая дерзкая для Девы, – сказал Рафф, напомнив мне, что он являлся младшим братом у двух любительниц гороскопов. – Я вспомнил, что скоро твой день рождения. Могу ли я подарить тебе что-нибудь особенное?

У меня было кое-что на уме, но сейчас не время просить об этом. Идея была настолько безумной, что я знала, что ему это понравится. Хотя это была не та вещь, которую обычно дарят подруге детства. С другой стороны, мы с Раффом оба были совершенно ненормальными, и он никогда не уклонялся от странных вещей.

– Да, на самом деле, но тебе придется держать свой разум открытым.

– Мой разум открыт. Художник с закрытым разумом подобен танцору без ног. – Он подмигнул.

Мы собрали свои вещи и запрыгнули в лодку. Пока мы плыли нашим путем, возвращаясь в замок, начал моросить первый дождь в этом сезоне. Лето подходило к концу, а вместе с ним и мои несколько недель непрерывного блаженства. Наступит понедельник, и все должно было измениться.

Я не была готова, но в то же время чувствовала, что созрела для чего-то, что не могла описать. Воздух был насыщен возможностями. Я никому не рассказывала, над чем работаю. Я хотела помочь Вону доставить его работу в Тейт Модерн, а затем показать свою частным галереям в надежде получить хорошую стажировку.

Кое-что пришло мне в голову, когда Рафф ставил лодку на якорь и помогал мне запрыгнуть на траву. Я закинула рюкзак на плечо и нахмурилась, глядя на него.

– Знаешь, я так и не удосужилась спросить, кого ты выбрал себе в помощники.

Логично было предположить, что он спросил бы меня, как только мы узнали, что я не прошла, но он так и не сделал этого. Я не поднимала эту тему, потому что тема стажировки была такой болезненной, такой чувствительной для меня. Какое-то время я вообще едва соглашалась говорить об этом.

Рафф улыбнулся своей самоуверенной улыбкой и дал мне ответ, от которого земля задрожала у меня под ногами.

– О, я ее даже не знаю. Она написала мне душераздирающее письмо о том, как сильно хотела попасть сюда, и, честно говоря, помогло то, что ее отец вложил восемьсот тысяч фунтов в выставку, которую я запланировал на следующее лето. Ее зовут Арабелла Гарофало. Вообще-то она тоже из Калифорнии. Возможно, она могла бы стать твоей подругой.

Маловероятно.

И хотя это был еще один жестокий поворот событий, я уже особо не удивлялась. Придумав для Раффа какой-то предлог, я немедленно ушла, кровь отхлынула от моего лица, а ярость наполнила сердце.

Велика вероятность, что эта новость приведет меня к самоубийству.

* * *

Я не пришла в столовую на праздничный воскресный ужин, который ознаменовал официальное начало как летней сессии, так и нашей стажировки.

Мысль об Арабелле, сидящей там рядом с Раффом, заставила меня захотеть выдернуть каждый волосок у себя на голове и не давала мне даже задумываться о том, что я снова увижу Вона.

Они должны были уже быть здесь, но я не собиралась добровольно встречаться с ними.

Я расхаживала по комнате, сжав кулаки и засунув плеер за пояс спортивных штанов. Лирика группы Lit напомнила мне, что я сама себе злейший враг[43].

В какой-то момент я отключилась у себя в постели, все еще в наушниках. Когда или как, не знаю, но я определенно спала, пока не почувствовала, как чья-то рука убирает мои волосы в сторону, резкое, теплое дыхание скользит по моему уху.

Наушники были аккуратно сняты, обернуты вокруг моей шеи.

– Ты мне нравишься в этом положении, Хорошая Девочка – как испуганная собака, свернувшаяся калачиком.

На этот раз я не притворялась, что сплю.

На этот раз я схватила золотую, всемогущую, такую талантливую левую руку Вона, которая была полностью застрахована, и вывернула ее, принимая сидячее положение. Мои глаза распахнулись, моргая и пытаясь найти лучик света в темной комнате. За полсекунды, которые мне потребовались, чтобы приспособиться, Вон толкнул меня обратно на матрас, схватил мои запястья и прижал их к кровати, его колено опустилось между моих ног.

Он зарычал мне в лицо.

– Никогда больше не прикасайся к моим рукам.

Я рассмеялась, затем выгнула спину, пытаясь поднять таз и пнуть его, так как мои руки были крепко сцеплены. Он перенес на меня больше своего веса, мрачно смеясь, когда его колено случайно прижалось к чувствительному бугорку между моих ног. Интересно, сидел ли он за ужином рядом с Арабеллой? А что, если они уже помирились после того, что произошло в моем доме, и завоевали расположение Поупа. У меня не было возможности предостеречь Раффа от Арабеллы. Мне нужно было остыть, прежде чем выкладывать ему все.

– Как… – Я отмахнулась и прищурилась, глядя на него. – Я сменила замок.

Он слегка сдвинулся, переместив от меня свое колено, и я чуть не застонала. Давление было приятным, и я сделала все возможное, чтобы не закатить глаза и не опуститься ниже, чтобы он снова коснулся моего клитора.

– Неужели ты так ничему и не научилась? Ты можешь сменить замок, почтовый индекс, прическу, гардероб, всю свою гребаную жизнь, но я все равно тебя найду. Прикоснусь к тебе. Заявлю свои права.

– Ты чертовски самоуверен.

– Спорим, ты тоже хотела быть такой.

– Продолжай говорить себе это, пока удерживаешь меня под собой. Мы оба знаем, что я врежу тебе коленом по яйцам и воткну нож в сердце, как только ты отпустишь.

Я хотела бы преувеличить, но после того, что он сделал с Арабеллой в последний день в школе, я говорила серьезно. Несмотря на то, что он спас меня, я ненавидела его всем своим сердцем после того унижения, и я даже не знала, почему это так сильно меня беспокоит.

– Не путай себя с кем-то сильным. – Он усмехнулся. – Ты не будешь ничего делать, кроме как сосать мой член и удовлетворять все мои потребности в следующем семестре, Хорошая Девочка. И, черт возьми, я оставлю тебе несколько приятных воспоминаний и советов по искусству.

– Сдохни.

– Скоро, но недостаточно скоро для тебя.

– Поцелуй меня, – съязвила я, начиная очередную игру разума и пытаясь вернуть себе часть силы в нашем обмене.

Его густые брови нахмурились.

– Боишься заразиться чувствами? – Я мило улыбнулась. – Не волнуйся. Я не буду умолять для мо…

Он обрушил свой рот на мой, как шторм, голодный, отчаянный и полный похоти, и схватил мои волосы в кулак, чтобы я не могла отпрянуть и отказать ему в поцелуе. Его язык скользнул по моему, игриво щелкнув, как будто соскучился по мне.

Я застонала ему в рот, и он отпустил мои запястья, обхватил обе мои щеки и углубил наш поцелуй. Я провела одной рукой ногтями по его спине поверх рубашки, пытаясь оставить следы. Глубокий смешок вырвался из его горла.

«Peace Sells» группы Megadeth искаженно звучала в наших ушах через все еще работающий проигрыватель компакт-дисков.

Мы с Воном ненавидели друг друга, но наши тела, казалось, не разделяли этих чувств.

Чего он не заметил, когда запустил пальцы в мои волосы, пожирая мой язык и завоевывая мой рот, так это того, что моя свободная рука скользнула под матрас, доставая маленький перочинный ножичек. Когда его губы переместились с моих губ на шею, опьяняя меня и сводя с ума от желания, я приставила кинжал к его горлу, лезвие вонзилось в его плоть. Его кадык даже не дрогнул, когда холодный металл коснулся его.

Я почувствовала его ухмылку на своей коже, его зубы пробежали вдоль моего подбородка, лениво дразня меня.

– Убьешь меня, Хорошая Девочка?

Я сильнее ткнула кинжалом ему в горло, мой пульс взорвался, как фейерверк. Я чувствовала, как бьется его сердце у моей груди, и этот ритм оставался ровным и медленным. Может быть, Вон действительно был психопатом. Я никогда в жизни не встречала кого-то настолько крутого и невозмутимого.

– Да, если ты не перестанешь дразнить меня. Мы будем играть по моим правилам на моем родном поле.

– Хочешь поспорить?

– Ты устроил Арабеллу на должность ассистента. Ты даже уговорил ее папочку выложить немного денег для этого. Почему? Ты ее ненавидишь.

– Я ненавижу тебя еще больше.

– Опять же – почему? Я ничего тебе не сделала. Я сохранила твой секрет.

Твой глупый, бессмысленный секрет, хотела я добавить.

– Ты была маленькой слабовольной мышкой, это меня оттолкнуло. Теперь ты – болтливая маленькая засранка. Эта твоя версия меня тоже бесит. Но я не думаю, что ты способна воткнуть этот нож, милая.

– Не испытывай меня, – предупредила я дрожащим голосом.

Я никогда раньше никому не причиняла вреда, но знала, что Вон может подтолкнуть меня к этому. Он всегда заставлял меня совершать безумные поступки. Мне пришлось зашить его рану.

«Я просто жду, когда какая-нибудь телка тебя сломает. И надеюсь, в процессе она надерет тебе задницу», – сказал Найт Вону в последний школьный день.

Он не ошибся.

Вон наконец оторвал свои губы от меня, просто подняв голову достаточно, чтобы посмотреть мне в глаза в темноте. Он был так потрясающе красив, что у меня перехватило дыхание.

– Именно это я и делаю. Я же говорил тебе делать все, что в твоих силах. Подыграй мне, – произнес он.

Господи. Он практически пригласил меня причинить ему боль. И я собиралась это сделать. Изменив угол лезвия в сторону от его кадыка, я выбрала место, где не могла увидеть или почувствовать выпуклость вены. Когда он замолчал и замер, я надавила и не убирала руку, пока тонкая струйка крови не потекла по его черной рубашке, как маленький ручеек. Я затаила дыхание, наблюдая, как завороженная, за порезом на его горле.

Прежде чем я поняла, что происходит, Вон выхватил нож из моей руки и, вежливо улыбаясь, приставил его к моей шее.

– Моя очередь. А теперь хорошенько пососи. Я знаю, как сильно тебе нравится моя кровь. Арабелла и Элис не зря называют тебя Друзиллой.

Я с трудом сглотнула, но не сделала ни малейшего движения к его ране.

Конечно, он был прав.

Рисование и его кровь на вкус возбуждали меня, и это приводило в ужас.

Я знала, что буду наслаждаться процессом, но не хотела доставлять ему такого удовольствия.

– Нет. Я подожду, чтобы увидеть, кто режет глубже, – услышала я свой голос.

Не могла поверить, что эти слова слетели с моих губ. Я явно опьянела от нашего поцелуя. Я не хотела, чтобы он меня порезал. Но, без сомнений, он это сделает. Ради всего святого, он был Воном чертовым, кровожадным Спенсером.

Буквально Вон кровожадный Спенсер. И это все моих рук дело.

Он слегка ткнул лезвием в мою плоть, но остановился прежде, чем мне стало больно.

– Твою мать, ты сумасшедшая. – Он рассмеялся, его глаза загорелись, как будто это открытие принесло ему облегчение.

Теперь он стал сообщником по преступлению. Я ничего не сказала. Просто ждала, когда он, образно говоря, ответит мне взаимностью. А затем я почувствовала то, чего раньше не ощущала в те первые два раза, когда он целовал меня.

Его эрекция прижималась к моему животу.

Я была в ужасе и в восторге одновременно. Мое сердце бешено колотилось в груди без какого-либо ритма или определенного темпа.

Вроде как я и раньше видела его твердым, когда Арабелла делала ему минет, хотя он тогда так и не кончил. Он был наименее возбужденным парнем, которого я когда-либо встречала. Брови Вона сошлись вместе, и наши взгляды скользнули вниз, туда, где встретились наши тела, его пах прижался к моему пупку.

Мое сердце. Мое дикое, опустошенное сердце не выдержало всего этого адреналина. А тело, однако, оживало так, как никогда раньше. Расцветало, пылало и просило разрешения потереться о него.

– Такого, – сказал он, все еще направляя нож мне в шею, – никогда раньше не случалось. Обычно я… контролирую его. Извини.

Он только что извинился за свою эрекцию, когда мы прижимались друг к другу? Мне хотелось рассмеяться, но я сдержала улыбку.

– Ты в порядке?

– К сожалению, ты тоже. – Он взглянул на меня с отсутствующим, слегка шокированным выражением на своем каменном лице.

– Это очень напоминает комплимент. – Я не могла не усмехнуться. Вон никогда ничего не говорил о том, как выглядят девушки. Это было не в его правилах.

– Высоси мою кровь, – криво усмехнулся он, меняя тему.

– Ты ударишь меня ножом, если я этого не сделаю?

– Твоя шея слишком хороша, чтобы ее разрезать. Хотя я мог бы разрезать и другие вещи. – Он провел ножом по центру моей рубашки, ткнув подол.

Мои глаза вспыхнули, но я притворилась, что сохраняю хладнокровие. Он потянул за ткань, разорвав мою рубашку посередине. Теперь мои груди были обнажены перед ним, соски торчали и выжидающе смотрели на него.

Прикоснись к нам. Укуси нас. Черт возьми, надень на нас кольцо.

Все казалось ярче, в воздухе витал секс. Что случилось с моим идиотским телом? Мы с этим человеком ненавидели друг друга. Завтра утром мы даже не поздороваемся в коридоре.

– Соси… мою… кровь, – повторил он, нависая надо мной. Капля крови упала прямо мне в рот. Я отказалась попробовать ее на вкус, сжав губы вместе.

Его рука была готова сорвать с меня пижаму. Нож скользнул сквозь ткань у меня между ног, заставляя меня дрожать всем телом.

Я схватила его за запястье.

– Господи, – выговорила я.

Я дернула его за подол рубашки, жадно высасывая кровь. Я не знала, что в этом процессе сводило меня с ума – тот факт, что она было горячей, металлической и сладкой на фоне его холодных, каменных черт, или мысль о том, что я делаю это с ним. Я причинила боль парню, который умудрился уничтожить всех и вся на своем пути. Я почувствовала, как между моих ног становится влажно, и обнаружила, что сама того не желая, терлась о него, сильнее посасывая его горло и постанывая.

Я хотела, чтобы он прикоснулся ко мне, и мне было все равно, что завтра я пожалею об этом.

Я делала это не для того, чтобы ему было хорошо. Я хотела, чтобы он заставил меня чувствовать себя хорошо.

И завтра, когда реальность Арабеллы, Поупа, Вона и меня неизбежно обрушится на мою голову, по крайней мере, у меня будет одно хорошее воспоминание, за которое я смогу уцепиться.

Я взяла его руку и направила ее между нами, засовывая в свою пижаму с комом в горле, не отрываясь от его шеи. Его рука замерла, когда достигла моей талии, отказываясь опускаться дальше. Я нахмурилась, вглядываясь в его лицо. Мои губы казались опухшими и чувствительными.

– Я хочу, чтобы ты сделал это, – подтвердила я, на случай, если ему понадобится устное согласие. Он просто уставился на меня, как на совершенно незнакомого человека.

– Я этого не сделаю, – сказал он после паузы, его голос звучал хрипло и странно.

– Не сделаешь чего?

Его ноздри раздулись, жилка на квадратной челюсти сжалась от раздражения.

– Что-нибудь из этого.

– Ты девственник? – пошутила я, приподняв бровь.

Он с отвращением фыркнул, отстраняясь от меня и вставая. Все произошло так быстро, что у меня не было времени расшифровать его реакцию. Он натянул черные джинсы, схватив свой телефон и сигарету с моей тумбочки. Очевидно, этот придурок устроился поудобнее, прежде чем разбудить меня. Снова.

Только на этот раз я не притворялась спящей. Нет, я позволила ему использовать меня в моей же постели.

Да, на этот раз ты действительно показала ему, Ленни.

Глупая, глупая девчонка.

Стыд затопил меня, когда реальность просочилась внутрь.

Я попросила его потрогать меня.

А он отказался.

Я села, скрестив руки на груди.

– Если ты придешь сюда снова, я нацелю нож на твою вену и надавлю гораздо глубже.

– Тебе больше достанется, чтобы высосать. – Небрежно пожал он плечами, прикуривая сигарету и затягивая шнурки на ботинках. Он даже не удостоил меня взглядом.

– Или, пожалуй, я просто убью тебя в следующий раз. Никто не будет скучать по тебе. Может, только твоя мама, – задумчиво произнесла я, сжимая губы.

– Сомнительно, – сказал он с зажженной сигаретой во рту, засовывая свою «Зиппо» в задний карман. – Но если ты убьешь меня, я убью тебя. Так что мы можем присоединиться к призракам Тиндалл. Разве не в твоей комнате она убила своего мужа? Как-то фигово, Джи-Джи.

Как он узнал о призраках?

Насчет моей комнаты?

Он был здесь только на летней сессии. Однажды. И он ни с кем не разговаривал.

Выражение моего лица, вероятно, выдало мой шок. Он улыбнулся своей редкой покровительственной улыбкой, которая могла довести меня до убийства.

– Фэрхерст как-то проболтался о маленькой игровой площадке твоего отца. Ты выросла здесь, но я знаю тайные места, которые ты и не мечтала сама найти. Если ты правильно разыграешь свои карты и докажешь, что умеешь сосать член, я могу показать тебе некоторые из них – при условии, что ты не станешь путать это с отношениями или ожидать, что я отстану от тебя. Я не доставляю другим удовольствие. Это другие доставляют удовольствие мне.

Он произнес эти слова так откровенно, что я почти подумала, что он шутит. Он направился к двери, спокойный и серьезный.

– Ты ждешь, что я заставлю тебя кончить, но не хочешь доставить мне удовольствие? – спросила я, когда он повернулся ко мне спиной, уже на пороге моей комнаты.

Я не могла понять, почему другая девушка согласилась бы на это. И тем не менее десятки девушек в Школе Всех Святых соглашались. Я сама была свидетелем этого.

– Медленно учишься, но наконец-то до тебя дошло.

Он не остановился, прежде чем захлопнуть мою дверь.

Глава 10

Вон

На следующий день мне удалось избавиться от родителей, которые приехали, чтобы помочь мне устроиться в Карлайле.

Отец отправился на охоту с кучкой своих богатеньких приятелей в окрестности Беркшира, где бы это ни было. Мама была занята обустройством моей комнаты и проводила время со своей лучшей-подружкой-навеки (лучшим другом-геем) Фэрхерстом.

Я начал свое утро в шесть часов с пробежки, чтобы выпустить пар. Дисциплина должна была стать ключом к выживанию рядом с этим придурком в течение шести месяцев, и у меня ее было предостаточно. Быстро приняв душ, выпив кофе и покурив, я взял два ключа от подвала, где продолжал свою работу, и отправился в студию. Кроме Эдгара, я не собирался никому показывать свою работу до того, как все будет сделано. Так не должно быть, если хочешь проходить престижную стажировку, но, черт возьми, я приехал сюда не для того, чтобы учиться.

Я приехал сюда, чтобы отомстить.

Попасть в мою студию было немного сложнее, чем проникнуть в Пентагон. Я создал целую систему, чтобы обеспечить полную конфиденциальность. Начнем с того, что раньше это подземное помещение было кладовой замка – холодной и сухой – идеальной пещерой для хранения мрамора и камня. Здесь было две двери, а значит, и два замка, так что никто не мог видеть, над чем я работаю.

И я чертовски усердно работал, чтобы быть уверенным в том, что мое произведение искусства было лучшим.

Я взял дрель и начал сражаться со скульптурой, каменная пыль собиралась у моих ног. Песня Metric «Help I'm Alive» звучала в моих наушниках, пока я работал. Форма статуи начала заостряться и приобретать трехмерные очертания. Я думал об этом творении больше, чем хотелось бы признавать, пока несколько недель этим летом валял дурака в Хэмптоне, изображая нормального парня перед своей большой семьей. В итоге я отправил скульптуру прямо в Англию, потому что не мог смотреть на нее, и понимал, что велика вероятность того, что кто-то сможет увидеть ее, если я буду работать там.

Я наносил карандашом контрольные метки, обрезал, высекал, придавал форму и полировал скульптуру весь день, зная, что Ленора, вероятно, где-то наверху, бесцельно бродит, пытаясь понять, где, черт возьми, я нахожусь. Она была свободна делать со своим утром и днем все, что ей заблагорассудится. Я не собирался пользоваться ее услугами, если только ее губы не считались услугами, когда они были готовы доставлять мне удовольствие каждую ночь.

Пока я следил за ней, она спокойно бродила и развлекалась со своим мусором.

Я попытался выкинуть прошлую ночь из своих мыслей – особенно ту часть, где она засунула мою руку себе в пижаму. Я думал, что справился с этим нормально. Хотя она и подозревала, что я девственник.

Черт.

Имело ли значение, как я с этим справляюсь? Она была долбаным никем. Почему меня это должно волновать?

Ладно, мистер Вагина МакКиска. Разберись с этим извечным вопросом после того, как закончишь работать.

Около шести вечера я услышал стук в наружную дверь подвала. Так было задумано, что там была мощеная лестница с дверью наверху и еще одной другой, когда вы спустились по лестнице. Вытирая пот и пыль со лба, я повернулся и выудил ключи из кармана. Я не надевал защитный костюм, защитные очки или маску во время работы над скульптурой. Если мои легкие должны были разрушиться в двадцать пять лет от наполнения камнем, сорняками и смолой, так тому и быть.

Я открыл первую дверь и, добравшись до верха лестницы, прижал локоть ко второй.

– Секретное слово? – зарычал я.

Если бы это была Хорошая Девочка, которая каким-то образом нашла меня, я бы приковал ее цепью к столбику кровати и заставить ее высосать галлон моей крови в качестве наказания, наблюдая, как она корчится от смущения, когда это делает.

– Отвали, – услышал я рычание Эдгара Асталиса с другой стороны. Секретным словом, о котором мы договорились, было «Микеланджело», но «Отвали» казалось более подходящим.

Я сказал старику, что он может следить за моей работой, когда мы договорились, что я возьмусь за это дело. Кто-то должен был убедиться, что я не собираюсь представлять двенадцатифутовый мраморный член в Тейт Модерн через шесть месяцев.

Я отпер вторую дверь, жестом приглашая его спуститься вниз.

Когда мы остановились перед скульптурой, он нахмурился.

– Я хотел бы прояснить одну вещь, – сказал он, глядя на общую фигуру, над которой я весь день работал как проклятый. – Я знаю, что ты усложнял жизнь Ленни в старшей школе. И по большей части я закрывал на это глаза, потому что считаю, что наша работа – прокладывать свой собственный путь в жизни. Но если ты попытаешься причинить вред моей дочери – или сделаешь это непреднамеренно, если уж на то пошло, – я позабочусь о том, чтобы ни одна галерея в Европе никогда не работала с тобой. Ты правильно понял?

– Совершенно. – Я засунул кулаки в карманы, абсолютно спокойный. Я принял его угрозу равнодушно – это было не обязательно, не потому что я не планировал причинять ей боль, а потому, что я не рассчитывал получить работу художника. Я лепил, так как мне это нравилось. Я мог бы работать кровельщиком и быть совершенно счастливым.

Он покачал головой.

– Головы непропорциональны. Композиция кажется неправильной. Возможно, тебе придется начинать с нуля.

– В задницу это.

– Следи за своим языком. И, как я уже сказал, ты мог бы. Это не соответствует тому, что я привык от тебя ожидать. Ты вложил в это свое мастерство, но где же остальное? Тебе нужно вложить свое сердце в этот кусок камня.

У меня нет сердца.

– Работаю над этим, – сказала я вместо этого, игнорируя тот факт, что он был прав.

Я стал небрежным не потому, что мне не хватало таланта или техники, а потому, что смотреть на эту статую было тяжело, и отдать ей должное было почти невозможно. Наверху воздух был разрежен. Чем более успешным ты был, тем более удушающими становились ожидания от твоей работы – еще одна причина, по которой художники были всегда подавлены.

Его глаза блуждали по скульптуре. Мне казалось, что он разрывает мне внутренности, тычет в мои органы.

Он покачал головой.

– Работай усерднее. Соединись с этой частью, – пророкотал он, его голос был таким же сильным, как и его тело. – Профессор Фэрхерст ищет тебя. Он наверху. О, и Вон?

Я повернулся к нему, чувствуя себя как на иголках.

– Ты испортил эту скульптуру и заставил меня пожалеть о том, что я дал тебе эту стажировку. Уверяю тебя, папочка Спенсер не спасет тебя на этот раз.

Это был не первый раз, когда кто-то угрожал, что моя фамилия не избавит меня от неприятностей.

Но это был первый раз, когда я поверил в это.

* * *

Без стука я толкнул дверь кабинета Гарри и прислонился к косяку, когда понял, на что наткнулся. У него был парень – по-моему, студент – согнувшийся, упершийся локтями в подоконник, со спущенными штанами, его молочно-белая задница висела в воздухе. Гарри сидел на краю стола с расстегнутыми брюками и поглаживал себя, наслаждаясь видом.

Заскучав, я достал телефон и проверил время, насвистывая песню «Убей Билла».

– Черт, – простонал Гарри, когда услышал меня, неторопливо засовывая свой наполовину отвисший член обратно в штаны, как будто я прервал его трапезу или что-то в этом роде.

Подросток у окна выпрямил спину и вздрогнул с удивленным визгом.

Я зевнул.

– Пожалуйста. Не останавливайтесь из-за меня. Вы так чертовски мило смотритесь вместе.

– Правда? – Молодой парень посмотрел на меня огромными зелеными глазами, вставая и нащупывая свои джинсы.

Мое имя в этом месте было на слуху из-за моей летней сессии, и такое кислое лицо, как у меня, было трудно не заметить. Он знал, кто я такой.

– Нет, – бесстрастно сказал я, входя. – А теперь убирайся отсюда и закрой за собой дверь.

Он так и сделал, все еще натягивая джинсы, когда закрывал дверь. Я повернулся к Гарри, который устроился за своим столом и разгладил рубашку, притворяясь, что соблюдает приличия.

– Хорошая поездка, – продолжая стоять, прокомментировал я.

– Прошу прощения?

– Ты вроде как катаешься на нем. – Я ткнул большим пальцем через плечо в сторону двери.

– А, это. – Он махнул пальцем в сторону двери, прочищая горло. – Он выпускник. Две недели назад исполнилось восемнадцать. Я даже не прикоснулся к нему…

– Поверь мне, – оборвал я его. – Меня это не заботит.

– Да. Верно. Так что… – Он схватил огромную папку на своем столе, пролистал ее. Он прекратил то, что делал, почесывая розовое ухо, и посмотрел вверх, открыв рот, прежде чем нахмуриться. – Господи, что там произошло? – Он указал на мою шею. – Любовный укус? – Он принюхался.

– Не порть особый момент таким грязным словом, как любовь. – Я насмешливо улыбнулся. – Почему я здесь, Гарри?

– Это касается Ленни. Хотел убедиться, что ты не был слишком суров с ней.

Нет, он этого не сделал. Ему было насрать на всех, кроме самого себя. Я достал свою «Зиппо» из заднего кармана и щелкнул ей. Я сказал Эдгару то, что мне нужно было сказать для того, чтобы получить работу, и тот передал Гарри, но ни одна часть меня даже слегка не сочувствовала ей.

Гарри тяжело вздохнул.

– У нас проблема.

Я снова взглянул на часы. Уже пропустил ужин, но я не волновался. Мама набила мини-холодильник в моей комнате какой-то нездоровой фигней.

– Это касается твоей матери.

Мои глаза резко поднялись.

– Слушаю.

– Как ты, возможно, знаешь, несколько недель назад она предложила мне стать партнером в ее галерее в Лос-Анджелесе. Это очень успешная галерея, поэтому с большим сожалением я буду вынужден сказать «нет».

Я моргнул, пристально глядя на него.

– Пожалуйста, скажи мне, почему меня это должно беспокоить, потому что я пытаюсь отсеять все причины, которые мне нужны, чтобы ты решил рассказать об этой скучной истории.

– Причина, по которой я не могу, по чистой совести, стать партнером в галерее, является чисто юридической. – Он откинулся на спинку своего исполнительного кресла, самодовольная улыбка тронула его губы. – Твоя мать, за отсутствием дипломатических формулировок, занимается контрабандой наркотиков.

– Ты что, блин, под кайфом? – Мои брови взлетели вверх.

Я знал свою мать. Она была самым честным человеком и никогда в своей жизни не нарушала закон. Кроме того, она была единственной святой в Тодос-Сантосе, она не нуждалась в контрабанде наркотиков. У нее было больше денег, чем у самих Виндзоров[44]. Она ежегодно жертвовала миллионы на благотворительность, только чтобы избавиться от зеленых.

– Мои картины попали в Лос-Анджелес благодаря сотням килограммов чистейшего порошка, ввезенных в Соединенные Штаты под полотнами, в присланных ею ящиках со всего мира. Очень жаль. Высокое положение в обществе, а занимается таким позорным делом. Скажи мне, Вон, сколько лет тюрьмы можно получить за эту кучу порошка? В Калифорнии? Думаю, что мы, возможно, говорим о пятидесяти-шестидесяти годах. – Он хмыкнул, постукивая длинными тощими пальцами по столу. – Возможно, даже больше, если они захотят сделать из нее пример для общества. О, ФБР и окружной прокурор будут заниматься делом Эмилии ЛеБлан-Спенсер. Какая легкая добыча, не так ли? Прекрасная возможность разорвать связи между Спенсерами и местной полицией, которая подчиняется каждому вашему капризу. И у твоего отца есть изрядная доля врагов, которые пошли бы на многое, чтобы увидеть, как его возлюбленную выбросят на помойку.

– Лжец. – Я оскалил зубы, хлопнув по его столу обеими ладонями. Но я знал, что у него что-то есть. Иначе он не был бы таким самоуверенным.

Он вздохнул, как будто ситуация опечалила его.

– Здесь повсюду фотографии. Неопровержимые доказательства. Думаю, она ведет дела не с теми людьми.

– Ты. – Мои глаза расширились. – Ты свел ее с поставщиками.

Это он был не тем человеком.

– Неужели? – Он прищелкнул языком. – Полагаю, ты не можешь это доказать?

Я не мог, но это была правда. Он сделал это. Конечно, он позаботился о том, чтобы она заказала полотна, которые прилагались к наркотикам, не сказав ей, и каким-то образом это сделало его неприкасаемым. Черт возьми, черт возьми.

– Они поймут, что она не имеет к этому никакого отношения, – я покачал головой.

– Это тот шанс, которым ты готов воспользоваться? – Он приподнял бровь. Он знал ответ на этот вопрос.

– Чего ты хочешь?

– Тебя, – съязвил Фэрхерст. – Тихого. Послушного. И чтобы ты отцепился от меня. Когда ты пришел сюда, то думал, что обладаешь какими-то рычагами давления на меня. Ты думал, я выбрал тебя из-за страха. Дорогой мой, непослушный мальчик, я выбрал тебя, потому что хотел положить конец твоим хмурым, коварным и глупым замыслам – напомнить тебе, что здесь командую я. Одно неверное движение, Спенсер, и твоя мама узнает несвоевременный ответ на вопрос – хорошо ли она выглядит в полоску? – Притворный дорогой друг моей матери мелодраматично развел руками.

– Я убью тебя, – выплюнул я, все мое тело гудело от ярости.

Он встал, обошел стол и направился ко мне, заложив руки за спину.

– Думаешь, я не подумал об этом? Ты – темная лошадка, как и твой отец. Вот почему в моем Dropbox есть файл, готовый для отправки моим хорошим друзьям в ФБР, если меня найдут преждевременно мертвым. Ты не тронешь меня, Спенсер. По крайней мере… – Он остановился, окинув меня взглядом с мерзкой улыбкой. – Не так, как ты хочешь трогать меня.

Я стиснул зубы, чувствуя, как из десен сочится кровь. Я укусил себя, сам того не заметив. Мне следовало держать себя в руках. Мама была единственной жертвой, на которую я не хотел идти в своем стремлении сжечь это место дотла.

– Как? – Я усмехнулся. Как такое могло случиться?

Он сделал еще один шаг вперед, наши груди почти соприкоснулись. Теперь я был выше и шире в плечах – больше, сильнее и с мускулами, которых в основном не существовало в его теле.

– Все эти годы я наблюдал, кем ты был на самом деле, Вон. Бессердечным принцем. Прекрасной мумией. Тебе не хватало основных эмоций: любви, ненависти, сострадания. Я подружился с твоей глупой, наивной матерью, чтобы обеспечить своему искусству место на мировой арене. А твой отец? Он чувствовал, что мне лучше не доверять. К счастью, он был слабаком, и им оказалось легко манипулировать через твою мать. Если ты пришел сюда для вендетты, то лучше выброси ее в окно. Наш секрет так и останется нашим. А теперь ты будешь держать себя в руках, мое дорогое дитя. Или я сам оборву твою жизнь.

Глава 11

Вон

– Войдите.

Я толкнул дверь в коттедж моих родителей. Папа стоял перед окном с видом на озеро, засунув руки в карманы охотничьего костюма, и хмурился. Все было в порядке. Хмурое выражение было его обычным выражением лица. Он улыбался только тогда, когда рядом была моя мать.

– Занят? – я попытался завязать светскую беседу.

Он повернулся, чтобы посмотреть на меня, сел в кресло у окна и налил коньяк из квадратной хрустальной бутылки в два бокала. Боже, благослови Великобританию, где мне по закону разрешалось пить.

– Прекрати любезничать. На нас это непохоже.

Он был прав. Мы оба ненавидели общаться, но я был на взводе. Я сел перед ним, наполовину благодарный, что мамы здесь не было. Потом я вспомнил, что она может быть с Гарри, и мой желудок скрутило от презрения. Я не был уверен, что с ним она в безопасности. И все же я был достаточно эгоистичен, чтобы не рассказать отцу о том, что только что произошло с Фэрхерстом.

Я напоминал себе паломника, потому что гибель Гарри Фэрхерста была моим личным путешествием к искуплению.

Если бы я все рассказал отцу, он бы сам разобрался с Гарри, и где же все веселье? Я приехал в Англию не просто так. Моя собственная книга «Ешь, Молись, Люби»[45].

Убийство, жертва, страсть.

– Хороший укус ненависти. – Папа указал на свою шею, но посмотрел на мою. – Она пыталась убить тебя?

– Не думаю.

Он сделал большой глоток своего напитка, выгнув бровь.

– Зная тебя, у нее, вероятно, были свои причины. Заканчивай, парень. Сделаешь нас с мамой бабушкой и дедушкой до выхода на пенсию, и весь ад вырвется наружу. Она захочет участвовать в воспитании ребенка.

– Я не хочу детей.

Он поставил свой бокал на стол, сцепив пальцы вместе.

– Ты слишком молод, чтобы определить это в девятнадцать лет. Сейчас самое время практики. С презервативом. Несколькими, если понадобится. Что тебя гложет и чем я могу помочь?

Я откинулся на спинку стула, выдыхая воздух. Папа всегда видел меня насквозь. У мамы было шестое чувство, она всегда знала, что мне нужно, когда мне что-то было необходимо, еще до того, как я сам это понимал. Но Барон Спенсер? Он читал меня, как винтажный Плейбой в приемной клинике по донорству спермы.

Я нахмурился, глядя на ковер.

– Скажем, у кого-то есть что-то на тебя, и ты не хочешь это раскрывать. Например, видео или доказательства того, что ты кое-то сделал. И ты понимаешь, что они не шутят. Без вариантов. Они сказали, что сохранили это в облаке и приготовили к отправке, и если я сделаю один неверный шаг… – Я вгляделся в его лицо, ища следы удивления или беспокойства. Их не было. – Как бы ты извлек эту информацию и как бы удалил ее со всех их носителей и убедился, что они не смогут сделать копии?

Некоторое время он ничего не говорил. Мне хотелось колотить кулаками по стенам, потом по нему, потом по себе. Схватив свой напиток, я сделал щедрый глоток.

Папа наконец открыл рот.

– Сынок, ты гей?

Я выплюнул коньяк, поперхнувшись коричневой жидкостью. Папа оставался спокойным, скрестив одну ногу на другой.

– Будь откровенен. Ты знаешь, что нам все равно, и мы поддержим тебя, несмотря ни на что. Нет ничего плохого в том, чтобы быть геем.

– В этом нет ничего плохого, все в порядке, но я не гей.

Он моргнул, ничего не говоря.

– Почему, черт возьми, ты так думаешь?

– Ты не большой фанат другого пола.

– Я не большой фанат человеческой расы.

– Я тоже. Но есть еще твоя мать. Я ее самый преданный фанат.

– Не шути о сексе с фанатками, – резко предупредил я. – Мне нравятся девушки.

Папа покачал головой.

– Не настолько, чтобы приводить их домой.

– В задней части моего грузовика так же удобно, и мамы там нет, чтобы предложить печенье. – Я почувствовал, как напряглась моя челюсть.

Его челюсть тоже дергалась. Мы были слишком похожи. Иногда мне казалось, что я ничего не получил от своей матери, но это было не так. Я унаследовал ее художественный талант. Папа не мог провести прямую линию с помощью линейки и моральной поддержки целого стадиона.

– Публичный минет – это твой способ что-то доказать? – Он нахмурился.

Какого хрена? У меня кончалось терпение. Не хочу говорить об этом. Не по этой причине я проделал весь путь от замка Карлайл до прямой кишки Беркшира пешком.

– Да. Это чтобы доказать, что мне плевать на взаимность, – невозмутимо ответил я. – Теперь мы можем продолжить?

– Осторожно, – ухмыльнулся он, похоже, довольный моей низкой терпимостью ко всякому дерьму. – И да. Значит, у кого-то есть что-то на тебя.

На маму.

– Вроде того.

– Насколько все плохо?

Я на мгновение задумался об этом.

– Представь наихудший из возможных сценариев, а затем продолжай.

– Можно попасть в тюрьму?

Я кивнул.

– В двузначных цифрах. Но не спрашивай, потому что я не скажу.

Он приподнял бровь.

Не спрашивай, не говори.

– Черт, папа, я обещаю, что если бы мне нравились члены, ты бы первым узнал об этом. В ненужных подробностях, просто чтобы нам обоим стало неловко.

– Я могу это исправить. – Он скрестил ноги и наклонился вперед, чтобы поймать мой взгляд. – Я управляю законным бизнесом, но когда возникает необходимость испачкаться, у меня есть свои способы. Назови мне их имена. Адрес тоже, если он у тебя есть. Хотя достаточно имени и фотографии.

Я покачал головой. Если бы он узнал, что это Гарри, это сорвало бы мое прикрытие и разрушило планы.

– Я здесь не за решением проблемы, а просто за советом.

Он секунду изучал мое лицо, сердито глядя на меня.

– Ты говоришь мне, что на кону твоя свобода, и думаешь, что я не позабочусь об этом сам?

– Именно это я и говорю.

– Дай мне поблажку, сынок.

Я заметил, что он не спросил меня, что я сделал. Это заставило мое сердце сильнее забиться в груди, и мне стало чертовски неловко.

Я покачал головой.

– Прости.

Он взял бокал, зажав его в руке так, что побелели костяшки пальцев.

– Я назову тебе имя моего человека. Ты можешь связаться с ним сам.

– Ты попросишь его раскрыть информацию. – Настала моя очередь скрестить ноги.

– Черт возьми, я так и сделаю. Ты мой сын, и твоя беда – моя беда.

– Не в этот раз.

Мы оба вскочили одновременно, хмуро глядя друг на друга, сжав кулаки.

Его бокал разбился об пол между нами, все еще наполовину полный. Наш язык тела отражался, как в зеркале. Папа первым сел обратно, делая успокаивающий вдох.

– Отлично. Он сделает это приоритетом. Я сам об этом позабочусь. Но если дерьмо выйдет из-под контроля, я ожидаю, что ты скажешь мне.

– Мне нужно твое слово. – Я остался стоять, глядя на него сверху вниз. – Что ты не будешь пытаться выяснить, кто этот человек.

Он слегка кивнул мне.

– В письменном виде.

Он ухмыльнулся.

– Ты хочешь, чтобы я подписал обязательный контракт, предоставил тебе доступ к моему человеку, заплатил за это сомнительное удовольствие, но не задавал никаких вопросов о твоем ублюдке?

– Как всегда остроумно, пап.

– Ну, будь я проклят. – Он рассмеялся. – Ты мой сын.

– А разве были какие-то сомнения?

Мама вошла как по команде, сжимая коричневый пакет с сельдереем и морковью, выглядывающими наружу. Папа встал. Он поцеловал ее в губы и взял у нее сумку, положив ее на кухонный стол открытой планировки, и я обнял ее, целуя в лоб.

– Если бы были сомнения, были бы жертвы. – Папа начал разгружать ее продукты.

Они снова поцеловались. Мерзость. Я был готов к тому, что они вернутся в Америку и оставят меня разбираться со своим бардаком без их «Семейки Брейди»[46] на заднем плане.

– Вон! – Мама выскользнула из туфель, облизала большой палец и потерла им мою скулу, чтобы убрать следы каменной пыли, как будто мне было пять лет. – Я столкнулась с Гарри, когда наполняла твой холодильник в Карлайле. Он сказал, что ты пропустил ужин. Останься. Я готовлю запеканку.

– Не голоден, – сказал я, проверяя время на своем телефоне. Черт. Уже девять вечера.

– Чепуха! Это быстро. – Мама бросилась к стойке, чтобы вымыть руки и порезать овощи.

– Я подвезу его, – вмешался папа. – У парня и так достаточно мозолей на руках. Может, если его ноги не будут так сильно разбиты, он наконец-то сможет забить[47].

Мама засмеялась и шлепнула папу по груди, а он притворился, что слегка кусает ее за подбородок. Гадость самого высшего уровня. Если они собирались забить первую базу[48] передо мной, я бы отвечал не за один мешок для трупов на этом острове.

Папа взял ключи от арендованного им «Рендж Ровера», и мы направились к двери. Десять минут езды прошли в полной тишине. Припарковавшись в засыпанном гравием тупике замка Карлайл, он заглушил двигатель и достал из кармана телефон.

– Его зовут Трой Бреннан. Живет в Бостоне, так что есть разница во времени. У него лучшие IT-специалисты в штате. Но тебе придется дать мне двадцать четыре часа, прежде чем ты свяжешься с ним. Сначала мне нужно проинструктировать его. – Он провел пальцем по экрану, и на моем телефоне появилось имя контакта.

– Понял, – сказал я.

– Я говорю твоей матери, что мы уезжаем завтра утром.

Я моргнул, глядя на него. Они должны были остаться на неделю.

– Тебе нужно разобраться с этим, – объяснил он, – и чем скорее ты это сделаешь, тем лучше.

– Спасибо. – Я отстегнул ремень безопасности.

Папа положил свою руку на мою, останавливая меня.

– Держи меня в курсе.

– Так и сделаю. – Я заколебался, нахмурившись. – Ты не собираешься спросить, что я сделал?

Технически я ничего не сделал. Это якобы была мама. Но меня интересовало, почему папа не совал свой нос в мои дела. Ему было пофиг или у него просто нет моральных ориентиров?

Он покачал головой.

– К сожалению, это не имело бы никакого значения. Я бы все равно спас тебя от беды. Но если ты кого-то изнасиловал, если причинил боль… – Он закрыл глаза, резко вдыхая. Он покачал головой. – Я просто хочу смотреть на тебя и видеть того, кем я горжусь. Всегда.

Я выдохнул.

– Я бы никогда этого не сделал, – сказал я. – Сделать с кем-нибудь вот такое. Нет, это слишком жестоко.

– Черт, спасибо и на этом.

Я открыл пассажирскую дверь.

– Еще кое-что. – Он сжал мое запястье. В его голосе слышалась угроза. – Я обещал не совать нос, но если узнаю, что кто-то делает это с тобой, ему придется иметь дело со мной.

Я долго и пристально смотрел на него. Я не планировал оставлять следов. Не собирался совершать ошибку. Папа никогда об этом не узнает. Я не проиграю в этой битве.

Я ухмыльнулся.

– По рукам.

Глава 12

Ленора

– Детка, я видел больше признаков интеллекта на заплесневелой булочке с сосисками, – фыркнул Поуп, лежа рядом со мной в моей кровати в темноте, облизывая пальцы от шоколадных пятен.

Мы рассказывали о нашем дне и наслаждались последними корзинами с шоколадом, которые Поппи прислала мне. Эта прибыла сегодня утром. Я отломила кусочек шоколада, отправила его в рот и насладилась сахаром и солеными крендельками внутри.

– Это глупо, да? – Я пошевелила бровями.

Я почувствовала, как Поуп рядом со мной покачал головой. Руку он подложил под голову. Мы уставились на потолок, будто это был кинотеатр на открытом воздухе.

– Не знаю, как ты терпела ее целый год. Эта Арабелла так сильно тупит, словно это ее гражданский долг. Она даже не знает, как смешивать краски. Нет. Вообще-то она даже не может отличить лак от чашки воды. Честно говоря, надо было дать ей это выпить. Таким образом, мне дали бы другого помощника. Как прошел твой первый день?

Поуп потрепал меня по плечу.

Почему я не могла увлечься кем-то вроде него? Хорошим, порядочным и хотя бы внешне здравомыслящим? Почему я должна была тайно пускать слюни на Вона Спенсера, который хотел, чтобы я сосала его кровь и еще кое-что, но не желал отвечать взаимностью? Парень, который исчез быстрее, чем персонаж Агаты Кристи, как только появился в этом замке, и заставил меня весь день гоняться за ним, как влюбленный щенок?

Мне было так стыдно сказать папе, что я не могу найти стажера, которому помогаю, что я даже не спросила его, где Вон. Вместо этого я спросила дядю Гарри, не знает ли он, где работает Вон над своим произведением. Он дал мне загадочный ответ, который в конечном счете навел меня на мысль, что никто не должен видеть работу Вона, кроме папы.

– Я не смогла его найти, – призналась я Поупу. – Я заглянула во все студии, в его комнату, спросила Гарри и Альму. Никто не знает, где он работает. – Я пожала плечами, пытаясь не обращать внимания, как сильно меня это задело – особенно после прошлой ночи, когда он отказался прикоснуться ко мне там, где я жаждала сильнее всего.

– Ну и придурок. – Поуп покачал головой.

«Не просто придурок», – меня так и подмывало поправить его. Он не доставил мне удовольствие.

– Ну, если ты не сможешь найти его завтра, мне определенно не помешала бы помощь.

– И кто-то с мозгами, – отозвалась я. Мы оба рассмеялись.

Поуп сказал, что Арабелла вышла из его студии через несколько минут после того, как не смогла отличить кисть от холста, чтобы отыскивать моего отца. Он сказал, что она казалась безумной. Может быть, она наконец поняла, что Вон не будет с ней, даже если она переедет за океан ради него.

– Поуп, – сказала я, мой голос стал серьезным. – О моем подарке на день рождения… Я знаю, чего я хочу.

– Расскажи.

Так я и сделала. Я сказала ему. Это был один из самых неловких разговоров за всю мою жизнь. К счастью, было так темно, что он не мог видеть мой ядерный румянец, и, к моему облегчению, он согласился. Часть меня думала, что он может рассмеяться мне в лицо и сказать, чтобы я отвалила. Но он отнесся к этому совершенно спокойно, сказал, что это не будет проблемой. Затем, чтобы заглушить неловкость, он повернулся и пощекотал меня за талию.

Я засмеялась, отталкивая его в угол матраса, к стене, пытаясь пощекотать его в ответ. Мы боролись на моей кровати, и я была благодарна, что стажеры и ассистенты не находились под строгим наблюдением персонала, как студенты, и я могла незаметно провести его внутрь. Мы захихикали, затаив дыхание, и мне удалось просунуть руку ему под мышку, отчего он вздрогнул. (Поуп был известен своей щекотливостью.) Он забрался на меня сверху и прижал мои запястья к матрасу, точно так же, как это сделал Вон прошлым вечером.

Я извивалась под ним, задыхаясь от веселья.

– Отвали.

– Хм, то, что ты на самом деле имеешь в виду, это продолжать, верно? – Поуп облизнул губы, его глаза озорно загорелись. – Потому что каждый здравомыслящий человек знает, что «нет» означает «да».

У меня болел живот от смеха. Он был забавным. Я притворился, что борюсь с ним, когда неожиданно Поуп слетел с меня, ударившись спиной о противоположную стену моей комнаты. Сначала показалось, что его отбросило мощным потоком воздуха или постарался невидимый монстр, как в кино.

Я вскрикнула, вскакивая в постели, но затем тень нависла над фигурой Поупа, как темный демон, и я точно знала, кто был этим монстром.

– Прикоснись к ней еще раз, и у тебя не будет рук, чтобы защитить свое уродливое лицо, ног, чтобы убежать от меня, или языка, чтобы выдать меня. Тебе, на хрен, все ясно, Рафферти Поуп? – Голос Вона пронзил воздух, как шипение змеи.

Рафф даже не успел ответить, как кулак Вона поднялся в воздух и нацелился ему в лицо. Я прыгнула на Вона, обхватив сзади его талию ногами и отдергивая его сжатый кулак назад.

– Ты идиот! – закричала я, падая на пол и ударяя Вона повсюду, куда могла дотянуться. По спине. Плечам. Голове. – Мы просто дурачились. Он не хотел причинить мне боль!

Что Вон вообще здесь делал? И с каких это пор его волнует, что со мной случилось?

Он повернулся, и его глаза напугали меня. Они были намного темнее, чем их естественный цвет, и наполненными. Полными ненависти, гнева и… страха? Клянусь, я видела за этими чувствами что-то искреннее.

– Ты спишь с ним? – выплюнул он.

– Моя сексуальная жизнь тебя не касается, – решительно сказала я, возвращая себе выдержку. Он преследовал меня весь день, а ночью вернулся, чтобы сделать… что именно? Но ответ был очевиден. Я. Или, по крайней мере, он хотел от меня того же, что получил от Арабеллы, Элис и своего гарема девчонок: полное подчинение и минет.

Он пришел не в то место.

– Ответь мне! – повысил он голос.

– Конечно, я занимаюсь сексом с Поупом. – Я мило улыбнулась, когда Поуп поднялся, глядя на Вона с еще большей ненавистью. – Посмотри на него, Вон. Поуп в десять раз талантливее тебя, адекватнее и красивее. Ты насмехался надо мной насчет того, что я девственница, весь наш выпускной год, но знаешь что, Спенсер? – Я поднялась на цыпочки, приблизила губы к уху Вона и понизила голос, чтобы Рафф не мог нас услышать. – Я думаю, что это тебе нужен урок или два. Стоять там, когда тебе отсасывают член, не требует особого мастерства, и я ни на секунду не верю, что ты не хочешь прикасаться ко мне. Ты просто не знаешь, как это сделать.

Потрясенный, он сделал шаг назад. Потом я увидела его дикие глаза, слегка расфокусированные, и поняла, что зашла слишком далеко.

– Все, что у вас с ним происходит, прекращается сейчас же, – объявил он. – Ты принадлежала мне в Тодос-Сантосе, и здесь ты, черт возьми, тоже принадлежишь мне.

– Ого… – Поуп рассмеялся за спиной Вона, заставив нас обоих повернуться к нему. Он смахнул пыль со своих брюк. – Кому-то нужно успокоительное и выпивка, а еще лучше – взглянуть правде в глаза. Она никому не принадлежит, приятель. В наши дни решение за женщиной. Радикально, я знаю.

– Заткнись, – огрызнулся Вон, поворачиваясь ко мне. – Я останусь здесь на ночь.

Я попыталась подавить свой истерический смех. И по большей части преуспела.

– Проваливай. – Я указала на дверь.

– У меня был действительно фиговый день, Хорошая Девочка, и я не в настроении ссориться. Но если ты выберешь этот вариант, тебе лучше знать, что ты будешь в проигрыше.

Глупо было задумываться о его чувствах, но даже в темноте Вон выглядел таким усталым и измученным, что я не хотела быть той, кто полностью сломит его. По какой-то причине, хоть мне и нравилось трепать ему нервы, я поняла, что больше не жажду его боли. И это беспокоило меня. Очень сильно.

Я выдохнула, слегка кивнув Поупу.

– Все в порядке.

– Ты уверена? – он нахмурился.

Я обошла Вона, чтобы обнять лучшего друга, понимая, что это, вероятно, был первый раз, когда Поуп и Вон встретились.

– Вон, Поуп. Поуп, Вон. Поуп – мой лучший друг. Вон… – Я замолчала, переводя взгляд между двумя парнями, стоящими друг перед другом. – Вон – сукин сын, – невозмутимо произнесла я.

– Арабелла сказала, что ты помог ей заполнить анкету, которую я по глупости принял. Спасибо, что обременил меня никчемным малограмотным помощником. – Поуп протянул руку, и Вон мгновение изучал ее, прежде чем неохотно пожать.

– Тронь Лен еще раз, и Арабелла будет наименьшей из твоих забот. – Вон вежливо улыбнулся, недружелюбно сжимая руку Поупа.

Поуп присвистнул, приподняв бровь.

– Лен.

Клянусь, Вон покраснел, но было слишком темно, чтобы сказать наверняка.

– А теперь беги, дружище, – предупредил Вон.

Как только мы остались одни, он повернулся ко мне. Я скользнула обратно в постель, игнорируя его присутствие. Я устала бродить по замку весь день, пытаясь найти его, и я не хотела драться. Я раскрыла свою книгу фэнтези и прислонила ее к стене, лицом к которой лежала, как будто я не была в кромешной темноте. Позади меня Вон сделал движение, чтобы лечь в постель.

Я подняла руку, даже не обернувшись.

– Даже не думай об этом. У меня все еще есть нож. На этот раз я порежу тебя глубже.

– Это будет уже третья отметина, которую ты оставишь на мне. На данный момент ты уже должна знать, что меня это не волнует.

Я заметила фиолетовый засос у него на шее, но понятия не имела, о каком еще шраме он говорил. Я повернула голову, чтобы посмотреть через плечо, мое любопытство взяло верх надо мной. Вон приподнял рубашку и показал мне шрам, оставшийся после того, как я зашила его в ванной. Очевидно, я проделала ужасную работу. Я все еще могла видеть, как рана зигзагообразно заживает, как настоящая молния. Его кожа вокруг нее зажила. Метка собиралась остаться такой навсегда.

Я снова вернулась к книге, повернувшись к нему спиной.

– Я оказала тебе услугу.

– Я не жаловался, – сказал он легко.

– Где ты был сегодня?

– Работал.

– Почему ты мне не позвонил?

– Потому что мне не нужна помощь.

– Почему ты предложил мне эту должность, если не хочешь, чтобы я тебе помогала? – Я все еще смотрела на ту же страницу, не в силах разобрать ни слова, не зажигая лампу.

Я спрашивала его о стажировке или обо всем остальном между нами? В одну секунду он был заинтересован – собственнический, неуравновешенный, бешеный – а в следующую он полностью проигнорировал меня.

– Потому что… – Его голос становился все ближе, и я поняла, что он навис надо мной, что он может коснуться меня в любой момент. От этой мысли по моей коже пробежала дрожь. – Я хотел держать тебя в поле зрения, а ты хотела быть здесь. Слушай, у меня был паршивый день. Я даю тебе полную свободу действий, чтобы ты работала над своим проектом следующие полгода. Не беспокойся о моей скульптуре. Она будет готова вовремя, и она будет восхитительна. Предложения о работе будут сыпаться от всех подряд.

– Ты никому не позволишь это увидеть, – сказала я.

– Нет.

– Даже моему отцу?

Ответа не последовало. Господи. Я повернулась к нему, со стуком захлопнув книгу.

– Он знал, что ты не позволишь мне это увидеть, и все равно позволил мне приехать сюда и потратить на тебя шесть месяцев моей жизни?

Вон сел на край моей кровати, разглядывая меня со спокойным любопытством.

– Ты хотела приехать сюда.

– Как стажер.

– Следовало уточнить.

– О, отвали. Я не занимаюсь благотворительностью.

– Никто и не говорил, что это так, – процедил Вон, теряя терпение. – Слушай, ты зарабатываешь себе репутацию, ничего для этого не делая. Я справляюсь со своими делами сам, и, обещаю, я устрою тебя на стажировку, когда мы закончим. Мне это подходит, Хорошая Девочка.

Что-то подсказывало мне, что он хотел прикоснуться ко мне, но не был уверен, как я отреагирую. Его руки неловко лежали на коленях. Вон не знал, что такое неловкость.

Откинув голову на подушку, я медленно выдохнула и стала изучать свой потолок.

– Я должна уйти.

– Перестань, скромница.

Очевидно, для него это всего лишь шутка.

– Я тебе не нужна, – заметила я.

Это правда, и она причиняла боль. Я с самого начала не хотела эту дурацкую должность ассистента, а теперь, когда со всем смирилась, то мне уже в ней отказывали. Все мое существование казалось бессмысленным. Вон ничего не сказал.

– Знаю. – Его голос раздался из ниоткуда, удивив меня. – Ты мне действительно нужна, только не для моей работы. – Он оскалил зубы, наконец-то взглянув на меня. – Счастлива?

– Что ты имеешь в виду? – Я села, протирая глаза.

Он опустил взгляд на свои колени, и после короткого молчания я проследила за его взглядом. Он был тверд. Мы даже не прикоснулись друг к другу. Мы даже не флиртовали. Но я догадывалась, что такие вещи случались, верно? Ему было девятнадцать. У парней этого возраста член вставал от чего угодно.

– Это. – Он убрал руки с колен, предлагая мне лучше рассмотреть его пульсирующую эрекцию под черными спортивными штанами. – Со мной такого не случается. Ну, иногда случается, но только когда я этого хочу, и это ощущается не так… когда я с тобой.

Он пробормотал всю фразу, как будто признавался в ужасном преступлении. Я облизнула губы, проглотив комок чего-то в горле. Волнение? Нет. Это было нечто большее. Я почувствовала… триумф.

– Что ты хочешь этим сказать?

Его взгляд скользнул прямо ко мне. Он злобно усмехнулся.

– Для чего, блин, ты думаешь, я говорю? Ты горячая штучка, и, наверное, я хочу подурачиться с тобой. Я не использовал никаких новых слов, Хорошая Девочка. Не нужно открывать словарь.

Опять этот засранец. Но я знала, что он боялся правды. По какой-то причине секс был для него щекотливой темой. И, может быть, я была права. Может быть, мы оба были девственниками. Я сказала это в шутку, но это имело большой смысл, когда я подумала об этом. Я никогда не видела, чтобы он на самом деле целовался с девушкой. Я никогда не видела, чтобы он флиртовал или с кем-то разговаривал.

Я никогда не видела, чтобы он целовал девушку.

Господи, я даже не думаю, что когда-либо слышала, чтобы он целовался с кем-нибудь.

Я спустила ноги с кровати и села рядом с Воном, бедром к бедру. Я задала свой следующий вопрос, не встречаясь с ним взглядом.

– Я стала первой девушкой, которую ты поцеловал?

Это означало бы, что первый поцелуй Вона был более или менее в восемнадцать лет. Догадка слишком нелепая, чтобы принимать ее всерьез. Ни одному парню не делают минет перед поцелуем, конечно.

Он фыркнул, качая головой.

– Отвали.

– Скажи мне.

– Нет, ты не стала моей первой, – безжалостно отрезал он.

Я ничего не сказала. Может быть, я все-таки ошиблась. Последовала пауза, прежде чем он снова открыл рот.

– Ты стала второй. Я поцеловал Луну Рексрот на предрождественской вечеринке у Коулов в прошлом году назло Найту, чтобы он наконец сделал шаг.

Мой пульс снова участился. За всю свою жизнь он поцеловал только одну девушку. Двух, включая меня. А первая даже не в счет. Это казалось не только нелепым, но и совершенно безумным. Даже я целовалась с четырьмя парнями. И у меня не было никакого опыта, о котором можно было бы говорить. Вон действительно не хотел иметь ничего общего с девушками, ему не хотелось быть с ними. Но почему?

– Может быть, я асексуален, – бесстрастно сказал он.

Я так не думала. То, как мы целовались… в этом чувствовалось волшебство. Дикая, необузданная похоть двух горячих, смертных тел, соединяющихся, взрывающихся и отчаянно пытающихся вырвать друг друга из кожи и слиться во что-то единое и интимное.

То же самое.

Вот почему я не могла устоять перед поцелуями Вона, или когда он запустил пальцы в мои волосы, или когда посмотрел на меня с другого конца комнаты. Когда мы соприкоснулись, мне показалось, что мы одно целое, и это напугало и взволновало меня.

– Я не хочу спать с тобой. Не хочу ублажать тебя, – серьезно сказал Вон, его горло подрагивало.

Сегодня вечером он был на грани прозрения. Что случилось, что сделало его таким?

– Но я хочу поцеловать тебя. Много раз. И везде. И… – Он нахмурился, со вздохом закатив глаза. – Я думаю, я не возражаю, если тебе в конечном итоге понравится, когда я это сделаю.

Я расхохоталась.

Он этого не ожидал. Он нахмурился еще сильнее, и его глаза расширились от раздражения. Казалось, он не мог понять, почему мне льстила и полностью развлекала мысль о том, что его так сильно влечет ко мне, что он был готов нарушить многие из своих правил. Он должен был смириться с тем, что заставляет кого-то другого чувствовать себя хорошо. Господи, с этим парнем мне нужно было быть осторожной. Такие моменты, как этот, заставляли меня любить Вона как личность, видеть за пределами личности. К счастью, таких моментов было немного, и я была неспособна влюбиться по-настоящему.

– Это не смешно.

– Так и есть. Ты прав, мне не следует уходить отсюда. Ты будешь делать работу за нас обоих, а я могла бы использовать это время для работы над своим проектом. Но что касается поцелуев, у меня есть несколько вопросов, прежде чем я приму решение относительно твоего предложения.

– Это не было предложением, – огрызнулся он, словно испугавшись, что я могу воспринять это как комплимент.

Я пожала плечами, указывая на дверь, на случай, если он забыл, как выйти.

Он тяжело вздохнул.

– Положись на меня.

– Ты будешь целоваться с другими девушками? – Я схватила подушку и прижала ее к животу. А именно, с Арабеллой.

– Нет. – Он почти вздрогнул, уставившись на меня, как на сумасшедшую. – Конечно, нет.

– Ты позволишь им делать тебе минет? – спросила я.

– Ты сделаешь мне минет?

– Нет, нет, если ты не набросишься на меня.

– Ну, тогда, я думаю, да. Я найду девчонку для минета в другом месте.

– Тогда сделки не будет.

– Ты серьезно? – Он отстранился, чтобы рассмотреть мое лицо.

Я пожала плечами.

– Я не прошу кольцо, Вон. Мы оба знаем, что это будет обычным дурачеством, и мне нравится целоваться с твоей кислой рожей. Теперь, когда мне нечего делать, кроме как работать над своим произведением, я думаю, ты мог бы быть хорошим развлечением, пока мы не выберемся отсюда. Но я не хочу иметь с тобой ничего общего, если ты продолжишь совать свой член в рот другим девушкам.

– Хорошо, – выплюнул он, его губы стали тонкими от ярости.

– Хорошо, – сказала я беззаботно и каким-то образом – каким-то образом – поняла, что мне удалось убедить себя во время этого разговора, что это была блестящая идея.

Что это замечательно, что Вон уделил мне столько свободного времени.

Что это прекрасно, что мы собирались целоваться, ласкать друг друга и, может, даже заниматься сексом.

На Земле не было ни единого шанса, что я почувствую что-то к Люциферу Младшему. Я не хотела влюбляться. Выходить замуж. Заводить детей. Вот почему я вытатуировала девиз Карлайла на внутренней стороне бедра.

Мне даже удалось убедить себя, что Вон, напрягающий свои мускулы перед Поупом, не доставит в будущем проблем, что я держу обоих парней под контролем.

На самом деле единственным горьким привкусом, от которого я не могла избавиться, было предательство папы. То, как он скрыл от меня правду о моей стажировке. Мне казалось, что мой отец скомпрометировал меня, чтобы помочь моему врагу, и я была зла на него.

Вон мне ничего не должен.

Но мой отец? О, он сделал это.

– И я имею в виду, что ты можешь причинять мне боль, – продолжил Вон, прочищая горло. – То есть кровь и другая хрень, если тебе это нравится.

Не знаю, почему меня так огорчило, что он предложил мне свою боль в знак нашей сделки. Мне нравилось причинять ему боль, когда он причинял боль мне. Но я не была знатоком боли, как он.

– Я этого не хочу, – осторожно произнесла я.

– Хорошо.

– Теперь, когда мы покончили с этим. – Я хлопнула себя по бедрам, отчаянно пытаясь выбросить из головы гнев и разочарование из-за моего отца. – Помнишь свой первый поцелуй с Луной?

– Смутно… – Румянец снова вспыхнул на его щеках. Он не смотрел на меня.

О, Вон.

– Я хочу, чтобы ты стер это из своей памяти. – Я встала над ним, согнув ноги в коленях, и обвила руками его шею. Медленно опустилась, обхватив коленями талию Вона. У него перехватило дыхание. Мое полностью остановилась. Воздух снова казался густым и влажным. Я устроилась на нем сверху, чувствуя, как его выпуклость прижимается ко мне.

– И все последующие со мной. Это твой первый поцелуй. – Мои губы порхали над его губами, когда я говорила.

– Лен. – Мое прозвище вылетело из его рта прямо в мой, страстно и отчаянно.

Веки Вона закрылись, несмотря на все его усилия держать себя в руках.

Но не мои. Я целовала и смотрела на него широко открытыми глазами.

Не было ничего прекраснее, чем наблюдать, как Вон Спенсер теряет контроль.

Глава 13

Вон

И вот.

Я, черт подери, сделал это.

Я поцеловал девушку, и мне это понравилось.

Слишком понравилось.

Это был не первый раз, когда я целовался с Ленорой Асталис. Но теперь у нас существовала договоренность, и я собирался выжать из нее все, пока не закончу эту чертову стажировку. Я собирался поцеловать ее, переспать с ней в конце концов, а затем выбраться из замка Карлайл человеком с нормальной сексуальной жизнью.

Может быть.

Ладно, скорее всего, нет.

После разговора с папой, когда он спросил, не гей ли я, я понял, что пора действовать и погрузить свой член не в одну киску. Люди начали замечать что-то неладное, и мне это не нравилось.

Следующие пару недель я провел, работая с семи утра до девяти вечера. Скульптура красиво преображалась. Теперь головы были пропорциональны, и я вырезал лица в деталях, вплоть до самой последней вены, морщинки и веснушки. Однако на то, чтобы привести в порядок каждый отдельный волос, ушли бы недели. Присутствие Леноры в студии, вероятно, сократило бы вдвое время, которое мне требовалось, но я не хотел ее помощи.

Хотя скульптура выглядела неплохо. Эдгар несколько раз приходил проверить эту штуку, бормоча ругательства всю дорогу от первой двери до второй, находящихся в моем подвальном помещении, о грибковом запахе и жуткой атмосфере. Но он сказал, что теперь моя душа отобразилась на скульптуре.

– Продолжай в том же духе, и ты получишь легкую продажу. Если бы ты мог ее продать. Как бы то ни было, это будет собственность Карлайла. Навсегда.

Держу пари, он не был бы таким самодовольным, если бы знал, что происходит после того, как я заканчиваю свою работу. Я убегал на мою вторую смену: заставлять его дочь, мою вторую половинку, каждую ночь стонать мое имя.

Хорошо, что в мои рабочие часы мне удавалось почти полностью избегать общения с людьми. Я просыпался каждое утро в пять тридцать, бегал трусцой, принимал душ, просматривал электронную почту, выпивая кофе, – отвечал папе, маме и Трою Бреннану, тому парню, который начал заниматься делом Гарри Фейрхерста – а затем запирался в подвале до начала занятий в восемь утра. Когда я заканчивал работу в девять вечера, люди уже расходились по своим общежитиям. Столовая была закрыта, и, кроме случайных панков, которые кланялись в моем присутствии, и случайной парочки, занимающейся петтингом, я не видел ни одного чертова лица.

Даже Арабеллу.

Определенно не Рафферти Поупа.

И, слава богу, не Гарри.

Я был уверен, что он держался настороже, несмотря на мое отсутствие в его жизни.

Он зашел так далеко, что подставил мою мать, чтобы убедиться, что я не стану мстить, так что я понял, что он не был таким тупицей, каким я его считал раньше. Хоть я и затаился на время, но это не означало, что я не работал над его уничтожением.

Потом были ночи с Хорошей Девочкой.

После душа и целой булки хлеба с маслом и ветчиной я проскальзывал в ее комнату и целовал ее в губы.

И шею.

И глаза.

И волосы.

Я был готов к большему – может быть, попробовать ее груди на вкус. Я к ним не прикасался, пока нет, но я думал о них с того самого дня, как она вышла из бассейна голой.

Лен заставляла меня сильно напрягаться, и это было одновременно нежелательным отвлечением и облегчением. Каждую ночь, после нескольких часов первой базы, я приползал в свою комнату с головокружением, потому что вся моя кровь приливала к члену, и дрочил до боли в руке, прежде чем отключиться в постели. Я кончал целыми галлонами. Я не часто кончал раньше, до того, как договорился о встречах с Хорошей Девочкой, и никогда так сильно. Мне пришлось забить это в поисковике, чтобы убедиться, что такое количество нормально.

По какой-то причине Ленора, казалось, была совершенно довольна тем, что выгоняла меня, как только мы заканчивали. Никто из нас не хотел ничего большего, так что я не умолял, мать вашу, о том, чтобы спать в обнимку. Лен не казалась мне навязчивой и не вела себя, как собственница, и мне это нравилось.

Я даже начал немного жалеть о том, что сорвал ее стажировку.

Ладно, не совсем так, если честно.

* * *

Моя привычка не видеть людей в замке, полном гребаных людей, закончилась на шестой неделе моей стажировки в Карлайле. Было десять минут восьмого утра, и я зашагал по коридору четвертого этажа, где жили все стажеры, ассистенты и персонал.

В основном все совершеннолетние придурки, которые могли бы развлекаться друг с другом без опасения, что их бросят в тюрьму.

Именно тогда я увидел, как Арабелла выскальзывает из комнаты.

Из комнаты Эдгара.

Она закрыла дверь с тихим щелчком, опустила подбородок и покачала головой. Она выглядела отвратительно – усталой, взволнованной, с покрасневшими от слез глазами. Когда она заметила меня, на ее лице появилась медленная, стервозная ухмылка.

Она вытерла слезы со щек.

– Я думала, ты будешь искать меня, Спенс. – Она выставила одно бедро, положив руку на талию. Она носила… что, черт возьми, на ней было надето? Какая-то красная кружевная ночная рубашка с халатом в тон. Она явно заплатила за этот светский визит. Скорее всего, на спине.

Я продолжал идти к комнате Лен, игнорируя Арабеллу. Она последовала за мной, преследуя меня по пятам, как отчаявшаяся чихуахуа, которой она и была. Хорошо, что у меня не было никакой привязанности к Леноре. Сообщение о том, что ее пятидесятилетний папаша спит с подростком, стало бы неловким началом для разговора.

А у нас их не было, слава богу.

Хотя я тоже не мог быть полностью уверен, что не скажу ей об этом. Кто, мать вашу, знал, что сорвется с моих губ, когда я встречу ее опять? Иногда мне хотелось погубить ее, иногда спасти, и в большинстве случаев я был равнодушен к ее существованию, за исключением того, что заставляло меня чувствовать ее глупое тело.

– Я говорила тебе, что всю мою одежду украли и сожгли на прошлой неделе? – Арабелла окликнула меня вслед. – Мне пришлось ходить в настоящей школьной форме, пока родители не отправили мне кое-какую одежду.

Я знал. Я был единственным, кто нес за это ответственность. Арабелла, казалось, совершенно забыла, что в последний раз, когда я ее видел, она подожгла дом Леноры и оставила меня там, чтобы спасти ее. Я подумал, что это был бы хороший способ поздороваться, не видя ее лица.

– Чертовски жаль. – Я двигался намеренно быстро, чтобы ей было трудно поспевать за мной. – С другой стороны, большую часть времени ты раздеваешься и стоишь на коленях, так что, держу пари, никто этого не заметил.

– Ты такой забавный. – Она похлопала меня по плечу, все еще следуя за мной. – Где твоя комната? – задыхаясь, спросила она.

Всего секунду назад она плакала, но теперь выглядела как стремный солнечный шар. Я ненавидел бездушных, прилизанных девушек, которые пытались усидеть на двух стульях. Миновав комнату Лен, я направился к себе. Не хотел, чтобы Арабелла что-то знала о моих делах.

– Пора перестать быть такой отчаянной, – съязвил я.

– Я не видела тебя поблизости, а мы ведь живем на одном этаже.

Пройдя мимо своей комнаты, я добрался до широкой лестницы, обогнул ее и спустился по другой лестнице на второй этаж. Она последовала за мной.

– Я работаю, – сказал я наконец.

– Ну, а я нет. – Она расхохоталась. – Бедный Рафаэль, или как там его зовут. Вампирша иногда помогает ему, но, честно говоря, он более одинок, чем девственница на концерте Panic! At the Disco[49]. Я каждый день езжу в центр города в поисках милой одежды и, типа, нормальной жизни. В этом районе нет ни одного торгового центра. Полная скука.

Значит, Ленора все еще тусовалась с этим придурком. Я сделал мысленную пометку напомнить им обоим, чтобы они держали свои руки при себе. Мой пульс забился у горла.

Долбаные лучшие друзья детства. Я видел, чем это закончилось между Найтом и Луной. Спойлер: их отношения перестали быть платоническими с тех пор, как она начала ежедневно глотать его сперму.

Я обогнул коридор, направляясь к последней лестнице. Арабелла едва могла дышать, так быстро я двигался.

– Давай, Спенс. Я чертовски одинока.

– Тогда уходи.

Это она умоляла меня дать ей шанс, когда я потащил ее в Индиану. Я даже не мог вспомнить, почему я подчинился – что-то связанное с тем, чтобы разозлить Лен, и осознание, что у меня будет постоянная девушка, которая будет сосать мой член в месте, полном несовершеннолетних. В то время это не казалось такой уж плохой сделкой…

– Я не могу, – надулась Арабелла, на самом деле топая ногой, как трехлетний ребенок. – Кое-что… вернее, кое-кто держит меня здесь.

– Тогда оставайся и заткнись. Вот твои два варианта.

– Мы когда-то были друзьями. – Она вцепилась в мою руку.

Я стряхнул ее с себя.

– Поправка: мы были дружны – это значит, что я не так сильно ненавидел тебя. Но путь от этого до того, чтобы понравиться мне, все равно был длиной и шириной в милю. Затем ты подожгла дом, пока я находился там, и оставила меня спасать Друзиллу. Это покушение на убийство немного испортило наши отношения.

Я дошел до первого этажа и остановился. Я не собирался спускаться в подвал и раскрывать, где работаю. Ее грудь поднималась и опускалась, и она пихала свои сиськи мне в лицо. Приподняв их, Арабелла обняла меня за плечи и ухмыльнулась. Мой член был таким мягким, что я мог месить его, как гребаное тесто.

– Я сделаю тебе хорошо. Помогу тебе расслабиться. Что ты на это скажешь?

Это был простой вопрос.

– Черт… нет, – я оттолкнул ее руки в сторону.

По какой-то идиотской причине мысль о том, что Лен пройдет мимо и увидит это, вывела меня из себя. Не то чтобы мне было не плевать, но мне не нужна была головная боль. И я действительно не собирался позволять Арабелле снова отсасывать у меня, так что любая секунда, потраченная впустую в ее присутствии, была временем, которое я не собирался терять, его можно было использовать для более приятных вещей, таких как почесывание пятой точки или разглядывание стены.

– Но я пойду тебе навстречу.

– Действительно? – Ее глаза загорелись.

– Если ты найдешь в себе силы перестать трахаться с Эдгаром Асталисом, я обещаю не вставлять твоей младшей сестре, когда вернусь в Тодос-Сантос.

Я не собирался возвращаться. Во всяком случае, навсегда. Но Арабелла не знала об этом, и в Тодос-Сантосе не было ни одного ублюдка, который позволил бы несовершеннолетней сосать мой член.

– Моей сестре едва исполнилось семнадцать, ты, больной придурок! – она нахмурилась.

Я пожал плечами.

– Станет законно в следующем году. Идеальное время. Мне бы не хотелось устраивать аншлаг, но твоя мама кажется легкой добычей, и знать, что вся твоя семья отсосала у меня, было бы незабываемо. Держись подальше от папочки Асталиса и найди кого-нибудь другого, с кем можно поиграть в школьницу.

– Ты думаешь, я сплю с Эдгаром Асталисом? – В ее глазах стояли слезы.

Может быть. Смотреть прямо ей в лицо казалось неразумным. Я еще собирался сегодня поесть.

Я изогнул бровь.

– Ты там играла в аэрохоккей?

– Господи, да ты просто подкаблучник. – Она фыркнула. – Она действительно забралась тебе в голову, да?

– Кто?

– Друзилла.

Кто, черт возьми, подумал, что это хорошая идея – научить Арабеллу говорить? Нужно подать в суд на ее няню.

– Ты под кайфом. Прогуляйся. – Я повернулся, чтобы уйти, но остановился, услышав ее голос, все еще стоя к ней спиной.

– Да. Асталисы оказывают такое влияние на людей. Ну, не Поппи. Поппи – неудачница. Но что-то в Друзилле и Эдгаре неотразимо, да? Они меняют людей.

Я ухмыльнулся, повернулся и посмотрел ей в лицо.

– Никто и ничто не изменит меня. Не вини других в отсутствии у себя индивидуальности и в том факте, что твоя мораль более свободна, чем шмотки. А теперь убирайся, пока твоя одежда не стала единственной вещью, пропавшей из твоей комнаты к концу сегодняшнего дня.

Арабелла ошеломленно уставилась на меня. Я оскалил зубы и щелкнул челюсть. Она сделала шаг назад, налетела на перила лестницы, развернулась и побежала в другом направлении.

Студенты начали выходить из кафетерия в коридор, и все они случайно увидели убегающую полуголую, психованную девушку в нижнем белье. Я развернулся и побрел в свой подвал, пока никто не догадался, чем я занимаюсь.

Перемены, черт возьми.

Я был все тем же ублюдком. И сейчас я избавился от ее задницы.

* * *

В обед я отправился в центр города, чтобы встретиться с дядей Джейми, лучшим другом отца и попечителем моего трастового фонда. Мои родители не хотели в это вмешиваться. Папа беспокоился, что мама даст мне все, что я пожелаю, поэтому он поставил своего друга во главе. Джейми прилетел из самого Тодос-Сантоса, чтобы встретиться со мной, и дело было не в том, что он работал по свободному графику. Джейми управлял хедж-фондом вместе с папой, отцом Найта и отцом Луны Рексрот. Дело в том, что я сказал ему, насколько это важно.

Эта часть была самой сложной, потому что мне нужно было довериться Джейми. К счастью, он был не из тех, кто доносит.

Мы встретились в местном ресторанчике Gregg's. Он заказал кофе, а я выбрал какую-то странную выпечку, которую не собирался есть. Я предпочитал делать это в одиночестве где-нибудь в тихом месте. Ненавидел, когда люди наблюдали, как я занимаюсь чем-то настолько обыденным.

– Йоу. – Я толкнул его плечом, и он схватил меня сзади за шею и рывком обнял.

– Привет – вот слово, которое ты хотел сказать, сопляк. Привет, крестник.

Мы уселись в свои кресла. У него были светлые волосы песочного цвета, почти такие же, как у Фэрхерста, но гораздо более дружелюбные черты лица. Его волосы были зачесаны близко к голове, и он выглядел как калифорнийский король, а не какой-нибудь британский придурок, использующий слова, значения которых никто не знает.

– Почему я здесь? – Джейми перешел к делу, сделав глоток своего американо.

– Мне нужно разбить копилку. Получить доступ к моим деньгам, – решительно сказал я.

Он чуть не облил меня своим кофе. Я остался сидеть, широко расставив ноги и глубоко засунув кулаки в карманы своей куртки-авиатора.

– Ты под кайфом? – спросил он вслух. – Мы говорим не о половине суммы, сынок. Это весь чертов сундук, и даже больше.

– Если бы ты знал, для чего мне это нужно, ты бы так не говорил, – спокойно произнес я, не сводя с него глаз все это время.

Он уставился на меня, застыв от ярости.

– Попробуй.

– Во-первых, ты должен пообещать, что не будешь стучать моим родителям.

Дядя Джейми ничего не сказал, как я и предполагал. Я достал из рюкзака контракт, который составил сам, и положил его на круглый пластиковый стол между нами.

– Вон…

– Они не могут знать, – оборвал я его слова, протягивая ему ручку. Я чертовски люблю контракты. Бумага пугала богатых людей до чертиков, гораздо больше, чем пистолет. – Просто прочти это, подпиши, и я расскажу тебе, в чем дело.

Часть меня была уверена, что он встанет, разорвет контракт в клочья и швырнет его мне в лицо. Я выдохнул с облегчением, когда он на самом деле подписал его. Потом дядя Джейми откинулся на спинку стула и спросил меня, в чем дело, и я рассказал ему о том, как Гарри шантажировал меня этой историей с мамой.

Я опустил другую, действительно крошечную часть о его убийстве – просто семантика, и все.

– Этот твой план, уверен, что он сработает? – Он нахмурился.

– Не совсем. – Я ухмыльнулся.

Дядя Джейми закрыл глаза и глубоко вздохнул. Он не был доволен. Мой трастовый фонд не был поводом для смеха. Восемь цифр. Такая сумма, о которой большинство людей даже не смели мечтать. И я нуждался в каждом пенни.

– Я буду сожалеть об этом? – Он потер скулу, указательный палец завис над экраном его телефона. Чтобы совершить такую сделку, нужно было тащиться к своему настоящему банкиру, но Джейми и был тем самым банкиром, так что он мог делать все, что хотел.

Я чувствовал, как слюна скапливается у меня во рту.

Сделай это, старина. Отдай эти дурацкие деньги.

– Ты поблагодаришь меня, когда все закончится, – спокойно сказал я, вставая и притворяясь, что мне все равно, переведет он деньги на мой счет или нет.

– Я уже проходил через это раньше, сынок, и все может очень быстро испортиться. Держи меня в курсе, хорошо?

– Положись на меня, дядя Джейми, – солгал я.

Я ушел, не попрощавшись.

* * *

Я вернулся в замок Карлайл пешком. Автобусов в замок и обратно не было, и я предпочел этот путь. Место было уединенным, все вокруг как будто замерло, это означало, что большинство студентов уехало на все выходные или занималось сексом. И это означало, что меньше придурков встанет у меня на пути.

Это был нелегкий путь, и я использовал его, отправляя папиному знакомому длинное зашифрованное электронное письмо о своем прогрессе в деле Фэрхерста. Я избегал художника, как чумы, но не всегда был рад этому. Я хотел пустить свой план в ход, но не раньше, чем мама окажется в полной безопасности. Дразнить его сейчас – значит поднять красный флаг. Мне нужно было сыграть по-умному.

Нажав кнопку «Отправить», я поднял глаза. Я находился на окраине центра Карлайл-Виллидж, собираясь перейти улицу и выйти на дорогу, окруженную густым лесом, которая вела к мосту, который должен был привести меня в Подготовительную школу Карлайл.

В конце этой дороги находилась небольшая шоколадная лавка. Витрина и дверной проем были выкрашены в один и тот же лягушачий зеленый цвет, там висели рождественские гирлянды и виднелись маленькие улыбающиеся фарфоровые куклы, одетые как средневековые шлюхи, расставленные среди кондитерского печенья и башен из пирожных и фруктовых пастилок.

Я остановился, уставившись на конфеты. Я не очень любил сладкое, но знал одну девушку, которая сделала своего дантиста очень счастливым и очень богатым. Кого-то, кто был бы чертовски признателен за кусочек этого десерта.

Кого-то, в чьи трусики я хотел в конце концов залезть.

Я покачал головой, взглянул на входную дверь и пересек улицу.

Не меняйся ради киски.

Глава 14

Ленора

Примерно в то время, когда я уже привыкла видеть вокруг студентов летней сессии, они разъехались, и учебный год в Подготовительной школе Карлайл начался с треском. Я и забыла, насколько здесь было раньше оживленно – коридоры всегда кишели людьми, повсюду болтали, соприкасались плечами. А вместе с разъехавшимися студентами наступила осень. Листья пожелтели и стали оранжевыми, а затем полностью опали с деревьев, оставив их голыми и незащищенными.

Я чувствовала себя подобно этим осенним листьям: хрупкой и скручивающейся по краям.

Странное совпадение: Поуп несколько недель с нетерпением ждал моего дня рождения. Я была рада этому – особенно учитывая то, о чем я его просила, – но это было странно, так как в прошлом году это событие едва ли заслуживало поздравительной открытки от кого-либо из моего окружения.

Он, казалось, был полон решимости изменить это.

Когда наконец наступил день, меня разбудил стук двери моей спальни, которая распахнулась и ударилась о стену.

Поуп ворвался в праздничной шляпе, небрежно дунув мне в лицо праздничным свистком.

– С днем рождения тебя. С днем рождения тебя. С днем рождения, дорогая Ленни, – пропел он, держа в руках два полных бокала и зажав под мышкой модную бутылку ликера.

Я покосилась на будильник на прикроватной тумбочке. Еще не было и восьми.

После драматической паузы он закончил.

– Счастли-и-и-вого дня рождения тебе.

Он упал рядом со мной на матрас, протягивая мне один из бокалов. Мы стукнулись ими, пробормотали «ура» и отправили жгучую жидкость себе в горло.

– Доброе утро, – сонно поздоровалась я, – на случай, если кто-то забыл…

– Разве? Все относительно, Ленни. Особенно время. Сейчас где-то пять часов вечера. – Он налил себе еще, указав бутылкой на мой пустой бокал.

Я покачала головой, садясь.

– Вообще-то, в Сиднее. Там сейчас пять часов.

Я была немного ботаником. Всегда жаждала информации. По большей части это работало мне на пользу. Например, вчера я работала над своим произведением и обдумывала, как вылепить разорванное сердце. Я хотела, чтобы оно выливалось из груди статуи, как лава, вытекающая из действующего вулкана. Иногда я посещала дневные занятия, когда мне было скучно, чтобы собрать больше вдохновение, и наткнулась на технику из папье-маше, которую Альма продемонстрировала на одном из занятий для старших классов. Бумага была хрупкой, морщинистой, тонкой; как только урок закончился, я направилась к газетному киоску через мост и купила стопку газет и клей.

Сердце оказалось восхитительно темным. Бумага вырывалась из мускулистой груди статуи, как фейерверк, взрываясь цветом и движением.

Рафферти толкнул меня локтем в ребра, возвращая в настоящее.

– Как мы проведем день?

– Будем работать. – Я фыркнула. – У тебя мало времени, чтобы закончить свою картину, и я тоже иду к своей цели.

– К черту мою картину. Не каждый день моей лучшей подруге исполняется восемнадцать. Давай веселиться в центре.

– В будний день? – Я моргнула, глядя на него. – До полудня?

Он щелкнул пальцами, указывая на меня.

– Нет лучшего времени, чем настоящее. Кроме того, никакой очереди в баре.

– Кроме того, никакого бара, потому что сейчас восемь утра. – Я рассмеялась.

Он закатил глаза, легонько подтолкнув меня. Моя голова откинулась на подушку.

– Хорошо. – Я притворилась, что вздыхаю, изображая раздражение. – Я думаю, мы могли бы сходить за несколькими пинтами пива и рыбой с жареной картошкой. И… шоколад. Много шоколада.

– Тебе нужно больше шоколада, как королевским особам нужно больше скелетов в шкафу. – Поуп вскочил на ноги, подошел к моему чертежному столу и склонил голову набок. – Кто этот поклонник?

– Хм? – Я подняла глаза, потягиваясь в постели.

На столе стояла огромная корзина с горой пирожных в индивидуальной упаковке и белым плюшевым мишкой с красной лентой рядом с ней. У меня сразу же потекли слюнки.

– Это, должно быть, Поппи. – Я сглотнула лишнюю слюну, протирая сонные глаза. – Ты же знаешь, она все время присылает мне шоколад. Видит Бог, у тебя хорошо получается уничтожать его вместе со мной.

– Поппи шлет тебе шоколад, а это пирожные. Не то же самое. И это выглядит намного дороже, – прокомментировал Поуп, потянув за черный атласный ремешок, скреплявший прозрачную упаковку вокруг корзины. Она раскрылась, и он взял кусочек пирожного, открыв одно, которое было завернуто в бумагу с тематикой Гарри Поттера.

Я покачала головой.

– Все равно это от Поппи. У меня нет никаких поклонников. Черт, я даже нашей домашней собаке не очень нравлюсь. – Я пожала плечами.

Поуп фыркнул.

– У тебя нет собаки. У твоей сестры аллергия. В любом случае эта ерунда безумно вкусная. Хочешь попробовать?

– Дай мне сначала почистить зубы.

– Наверное, ты хочешь уединиться?

– Это было бы здорово. – Я улыбнулась.

– Ты уже хочешь получить свой подарок на день рождения? – Он пошевелил бровями.

Я мгновенно покраснела, вспомнив, о чем просила друга.

– Ты можешь сказать «нет», – напомнила я ему.

– Я не хочу этого говорить. Это забавный подарок, который я могу тебе сделать.

– Тебе придется приходить сюда каждый день.

– С удовольствием, – он рассмеялся.

Я сжала губы, сдерживая улыбку.

Поуп вышел и направился к двери.

– Встретимся в десять в подвале, именинница.

Мой телефон зазвонил сразу после того, как Рафферти закрыл дверь. Поппи. Она позвонила, чтобы поздравить меня с днем рождения. Я поблагодарила ее за подарок, а она отмахнулась и сказала, что это ничего не значит.

– Как там дела? – спросила она, жуя батончик мюсли на другом конце линии. С тех пор как она начала учиться в Лондоне, она тусовалась со своими новыми, модными друзьями. Поппи любила общаться. По одному ее тону я поняла, что все сложилось так, как она планировала. В ее голосе слышались счастливые нотки.

– Хорошо, – солгала я. Вроде того. – А у тебя?

– Фантастика. Я просто в восторге. Папа сказал, что Арабелла получила у Рафферти стажировку? Как странно. Она доставляет тебе неприятности?

– Нет, – честно ответила я.

Я ничего не упоминала об Арабелле, когда мы с Поппи болтали, отчасти потому, что у меня не было возможности часто ее видеть. Время от времени я видела ее в другом конце коридора, но не утруждала себя вниманием к ней, и это было взаимно. Она проводила свои выходные в другом месте, а в будние дни где-то отсиживалась, и хотя я не говорила о ней с Воном, я доверяла ему, когда он говорил, что не тронет ее. Это напрашивалось на вопрос – что именно она делала в Подготовительной школе Карлайл? Казалось, у нее не было никаких связей с этим местом. Она не была художницей. Вон не хотел ее. И она, конечно, и вполовину не так усердно издевалась надо мной здесь, совсем не так, как в Тодос-Сантосе.

Почему она здесь?

– А как же Спенсер? Уже убил кого-нибудь?

– Поразительно, но нет. – Я упала обратно в кровать, уставившись в потолок с тихим смехом.

Я не хотела признаваться, что боялась своего дня рождения. Я прекрасно понимала, что Вон не придет на праздник. Поуп, скорее всего, собирается увезти меня вечером на интимный ужин вдвоем, поэтому у нас с Воном будет меньше времени для поцелуев. Еще я подозревала, что папа забудет об этом дне вообще, как он часто делал, когда дело касалось меня.

– Мы ладим, – объяснила я. – По большей части.

– Не забывай о его истинном облике, – предупредила Поппи. – Он состоит из оттенков черного. Вон тот же самый парень, который издевался над тобой в школе, затащил тебя в уборную, чтобы посмотреть, как ему делают минет, а затем сделал это снова в последний день занятий.

Я слишком хорошо помнила все эти вещи. У меня даже был план возмездия.

– Ну-ну, – протянула она. – Хорошего тебе дня, Ленни. Обними этого плюшевого мишку за меня, ладно? – поддразнила она, когда я не смогла произнести больше ни слова о Воне. – Люблю тебя и целую. Будь здорова.

Я повесила трубку и натянула свои черные джинсы-скинни, худи Anti Social Social Club и кроссовки Gladstone. Я направилась в офис своего отца, пока у меня хватало на это смелости.

Я не разговаривала с ним несколько недель – с тех пор, как узнала, что он был в курсе того, что я буду сидеть здесь и ничего не делать в течение шести месяцев, и все же рекомендовал мне принять эту должность. Он и Вон выставили меня идиоткой, и я боялась, что наброшусь на него. Но я решила, что если не пойду и не поговорю с ним, то мы вообще не будем разговаривать.

Мои ноги становились тяжелыми, как камни, с каждым шагом, который я делала по направлению к его кабинету.

Воздух, казалось, обжигал мои легкие. Логически я понимала, что имею полное право противостоять ему. Мне нужно было избавиться от странного представления о том, что мой отец был слишком важен, чтобы заниматься моими проблемами и чувствами. Разве не этим я всегда занималась? Вытолкнула себя из картины, чтобы облегчить ему задачу?

Все в порядке, папа, я останусь здесь, в Карлайле, чтобы ты мог сосредоточиться на своей работе в Америке.

Хорошо, что я не прошла стажировку. Я бы с удовольствием стала помощником Вона Спенсера.

О, не беспокойся обо мне. Я просто выйду замуж за свою работу, чтобы тебе не пришлось переживать из-за моего разбитого сердца или неприятной истории с каким-нибудь парнем, или вообще из-за всего, что может доставить тебе хоть малейший дискомфорт.

Внезапно я поняла, что не сильно отличаюсь от Поппи. Мы обе отошли на второй план в жизни нашего отца, чтобы убедиться, что ему комфортно. Поппи просто при этом выглядела как положено, в своих милых кардиганах с ухоженной внешностью, в то время как я делала наоборот, используя черную помаду.

К тому времени, когда я стояла перед дверью его кабинета, я была так взбешена, что огонь лизал стенки моего живота, поднимаясь к горлу. Я сжала кулак и поднесла его к деревянной двери, собираясь постучать, когда дверь распахнулась и вышла Арабелла.

Она выглядела взволнованной, красной, смущенной, когда закрывала ее за собой. Она протиснулась мимо меня и побежала по коридору.

Когда она поняла, кого оттолкнула, она остановилась, обернулась и подняла открытую руку, давая мне знак не разговаривать.

Она открыла рот, собираясь, без сомнения, сказать что-нибудь гадкое, когда дядя Гарри влетел в коридор из своего кабинета на противоположной стороне этажа, держа под мышкой толстую пачку папок. Немое выяснение отношений между нами заставило его задуматься, и он нахмурился.

– Дамы.

– Мистер Фэрхерст. – Я вежливо кивнула.

Не имело значения, что я выросла у него на коленях и проводила каждое Рождество и Пасху в его хартфордширском особняке. В школе я оказывала ему уважение, которого он заслуживал. Арабелла, однако, вызывающе зевнула, отказываясь смотреть ему в глаза.

– У нас здесь какие-то проблемы? – Он посмотрел на нас.

Арабелла одарила его одной из своих безупречных улыбок, которая была фальшивее, чем ее ресницы.

– Вообще никаких проблем.

Он развернулся и пошел по своим делам. Я повернулась к ней лицом.

– Что ты там делала? – указала я на папин кабинет.

Одно дело, что он продолжал выбирать Вона, а не меня. Но когда я представила, что отец так хорошо относится к Арабелле, что готов принимать ее в своем кабинете, у меня заболел живот.

Если только он не позвонил ей и не сказал, чтобы она собирала свое барахло и уходила.

Но почему-то я знала, что мне просто не повезет избавиться от нее.

Кровь закипела в моих жилах. Мне хотелось наброситься на нее и накричать.

– О, я думаю, мы оба знаем, что я там делала. – Она вызывающе приподняла бровь.

Мои глаза расширились так сильно, что я удивилась, как они не скатились на пол. На что именно она намекала?

– Если тебе есть что сказать, лучше произнеси это вслух.

– Я только что это сделала. Ты так яростно отрицаешь очевидное, что просто отказываешься слушать.

– Так разложи мне все по полочкам, – весело улыбнулась я, игнорируя ее язвительность. – И используй простые слова. В конце концов, румынский – мой родной язык.

Для вампира.

Хотя это была ее шутка, смысл пролетел над пустой головой Арабеллы, как воздушный змей. Я видела это по отсутствующему, как у куклы Барби, выражению ее симпатичного личика.

– Я сплю с твоим отцом.

Я стояла там, как идиотка, чувствуя, как раздуваются мои ноздри. Жалость к себе поглотила меня, и самая глупая мысль пришла мне в голову. Почему в мой день рождения?

Действительно, почему? Почему я узнала об этом в свой день рождения? Почему здесь, в том месте, где я выросла? Почему своего отца, на которого равнялась, я поставила на пьедестал и относилась к нему, как к богу? Стоило ли удивляться, что меня так тянуло к Вону Спенсеру? Может, в моей ДНК было заложено слепо влюбляться в тех, кто причиняет мне боль.

Арабелла подошла ко мне с важным видом, взяла прядь моих светлых волос и принялась рассматривать ее между пальцами.

– Господи, Ленни, разве твой парень, Вон, не говорил тебе, что поймал меня, когда я выскользнула из спальни твоего отца?

Что?

Я втянула в себя воздух, но промолчала.

Она пожала плечами и хмыкнула.

– Думаю, на повестке дня мало разговоров, когда его член весь вечер у тебя во рту.

Я убью… нет, уничтожу его.

Мой разум кричал снова и снова: расплата, расплата, расплата.

Но того, что я запланировала для него, было и близко недостаточно.

Я сглотнула, все еще взвешивая свои следующие слова. Она надулась, ее рука переместилась с моих волос на воротник моей толстовки.

– Мне так жаль. – Она мелодраматично вздохнула. – Я была уверена, что он, по крайней мере, предупредит тебя. Думаю, ты действительно просто очередная сезонная дыра, дорогая.

– Ты злишься, – прохрипела я, мой голос был слишком хриплым, чтобы его можно было узнать, – что он не с тобой.

Она сморщила нос, как будто я сказала что-то грубое.

– Ты думаешь, я хотела приехать сюда из-за Спенсера? Он всего лишь ребенок и настоящий социопат. Теперь мне нужен твой отец, это совсем другая игра. На самом деле наши отношения становятся довольно серьезными, так что, возможно, ты захочешь быть со мной повежливее. Ну, ты знаешь, для будущего твоего трастового фонда. Я уверена, что ты хочешь купить много вампирского дерьма, не говоря уже обо всех твоих дурацких книгах. Подожди, ты ведь не будешь против называть меня мамочкой, не так ли? – Она передразнила мой английский акцент.

Я проглотила язык.

Просто потеряла дар речи.

Схватив подол ее блузки с глубоким вырезом, я скрутила его в кулаке и ударила ее о стену напротив двери моего отца. Я зарычала ей в лицо.

– Ты лжешь.

– Неужели? Это две самые отвратительные встречи за сорок восемь часов. Выглядишь не слишком хорошо.

– Арабелла, – предупредила я.

– Для тебя – мамочка, – засмеялась она.

Моя рука перелетела с ее воротника на шею, сжимая ее. Я ничего не могла с собой поделать. Меня пугало, как мало я контролировала свои эмоции, свои действия. Я не могла поверить, что она произнесла это слово. Мамочка. Оно было так свято для меня. Что она знала о сиротах? Оба ее родителя были живы. Они купили ей дорогу сюда.

Я поняла, что Арабелла не перестала издеваться надо мной. Она просто играла здесь в другую, более разрушительную игру.

Переспала с папой.

Отсосала Вону.

Пыталась сжечь мой дом дотла.

Почему? Почему? Почему?

Я твердо верила в подход «плохой человек – веская причина». Чтобы проворачивать такие вещи, у нее должен быть мотив. Но сейчас была безжалостна.

– Знаешь, что самое лучшее? Я поняла тебя давным-давно. Ты притворяешься такой крутой и мрачной. – Арабелла оттолкнула меня, и я почти врезалась в дверь папиного кабинета. Почти. – Хочешь, узнать правду? Ты просто маленькая марионетка своего папочки. Ты никогда не пожалуешься ему на меня и вообще ни о чем не расскажешь. Ты его до смерти боишься. Посмотри, как он подставил тебя с этой стажировкой. Черт возьми, я имею в виду, – она покачала головой, фыркнув, – может, я и лежу на спине и занимаюсь сексом, но папочка Асталис точно тебя поимел из-за…

У нее не было возможности закончить предложение. Я схватила ее за волосы и потащила по коридору, туда, где отец не смог бы услышать нас через свою дверь.

Она не ошибалась, но вот-вот должна была ошибиться.

Я жаждала одобрения своего отца и боялась встретиться с ним лицом к лицу. Но ее откровение все изменило. Он не был мучеником, который отрекся от женщин после мамы. Он был совратителем малолеток, извращенцем, который спал с подростками.

Боже. Нет. Только не ты, папа.

Она протестовала, тихонько поскуливая, но к тому времени, как начала кричать, я втолкнула Арабеллу в кабинет дяди Гарри, который, как я знала, пустовал, и бросила ее на пол. Она была немного крупнее меня, но я была разозленной, и у меня было достаточно адреналина, чтобы убить троих взрослых мужчин.

Сидя на полу спиной к столу Гарри, Арабелла истерично рассмеялась. В ее глазах отражался безумный блеск. И печаль. Я чувствовала запах утраты, которую она испытала, с другого конца комнаты.

– Придется смириться с тем, что всем наплевать на тебя, детка. Твой парень даже не сказал тебе, что застукал меня с твоим отцом. Он бы, наверное, засунул свой член мне в рот, если бы моя челюсть не была занята тем, что ублажала папу Асталис. Твой отец предпочитает твоего парня тебе. Твоему лучшему другу Поупу пришлось умолять людей пойти на твою неожиданную вечеринку по случаю дня рождения, потому что ты никому не нравишься…

Она замолчала, точно зная, что делает, затем, прижав пальцы ко рту, она подняла брови в притворном смущении.

– Упс. Какая я глупая. Совсем забыла, что это секрет. Поуп попросил меня прийти на твою вечеринку-сюрприз сегодня вечером. Твоя сестра тащит свою задницу из Лондона, чтобы подсчитать количество пришедших тел. Все будут там. Я имею в виду, все четыре человека в твоей жизни. Включая меня, – хихикнула она, поднимаясь на ноги.

Я следила за каждым ее движением, стараясь не сказать или не сделать ничего такого, что могло бы посадить меня в тюрьму. Я не доверяла себе. И я знала Поупа достаточно, чтобы понять, почему он пригласил ее. У него действительно была слабость, когда дело касалось сумасшедших девушек – даже тех, кто, казалось, причиняли мне боль.

Арабелла разгладила юбку и с важным видом направилась к двери, делая вид, что зевает.

– В любом случае я ухожу, чтобы найти что-нибудь милое на сегодняшний вечер, чтобы я могла превзойти тебя.

Мгновение тишины. Она пробежала глазами по моей фигуре.

– Не то чтобы это было проблемой. Скажи своему папочке, что ты знаешь о нас, и я клянусь, что твоя жизнь закончится. Увидимся позже.

Я наклонилась над столом Гарри, пытаясь выровнять дыхание.

Я хотела убить папу.

Вона.

Арабеллу.

И я собиралась застрять в комнате со всеми ними сегодня вечером. Потом я вспомнила, что должна была встретиться с Раффом в десять. Было уже половина десятого.

Но он просто хотел занять меня до вечера. Он пытался быть милым, пока моя старшая сестра собирала вещи. Мои кулаки снова сами собой сжались, и я поняла, что сжимаю в руке листок бумаги. Я посмотрела вниз и расправила его, мое сердце колотилось о грудную клетку. Я могла испортить важный документ, принадлежавший дяде Гарри.

Я посмотрела вниз и прочитала слова на странице, написанные от руки моим дядей:

Список дел:

•Галерея в Милане/звонок Карле

•Аренда/арендодатель/квартира в Челси

•Проверить ВС (был тихим? мстительным?)

•Подарок на день рождения/Ленни

ВС

Вон Спенсер.

Я почему-то сразу поняла, что он говорил о Воне.

Казалось, что кусочки головоломки складываются вместе – но не на свои места. Я не могла получить ясного представления о том, что происходит.

Арабелла была здесь не просто так.

Вон тоже.

Ни один из них не был здесь из-за искусства.

Я положила бумагу обратно на стол, выпрямила спину и вышла за дверь как раз в тот момент, когда мой отец вышел из своего кабинета. Он закрыл за собой дверь, держа бумажный пакет с разноцветными вещами внутри. Когда он заметил меня, он запихнул его обратно в свою комнату, виновато улыбаясь.

Не нужно держать мою вечеринку в секрете. Ты уже преподнес мне один чертов сюрприз.

– Черт возьми, это какое-то совпадение. Я как раз собирался зайти в твою комнату, чтобы поздравить тебя с днем рождения, Ленни.

Это после того, как он избегал меня в течение нескольких недель. Да. К черту его. Не удостоив его взглядом, я прошла мимо него, задев плечом его бок, когда продвигалась к лестнице.

Он в замешательстве позвал меня по имени, но все, о чем я могла думать, это о папе, который держал Арабеллу в своих руках.

Тот момент, когда рот Арабеллы обхватил член Вона.

Как они оба предпочли ее мне – папа, зная, что он разобьет мне сердце, если влюбился в мою одноклассницу, и Вон, доказывающий свою глупую точку зрения своим глупым членом.

Она разрушала все отношения, которые у меня были с мужчинами в моей жизни.

И мне надоело сидеть сложа руки и смотреть, как это происходит.

Глава 15

Вон

– Они должны были быть здесь почти два часа назад. Я начинаю беспокоиться. – Поппи выпятила нижнюю губу, сидя за столом перед подносом с «Маргаритой».

Шикарные арбузные напитки для самой непритязательной девушки, которую я когда-либо встречал. Лен была цыпочкой, которая пила водку прямо из бутылки, и ее окружали странные люди, которые не понимали ее. Совсем как я.

Арабелла плюхнулась рядом с Поппи, рисуя лица на черном воздушном шаре серебряным маркером и дуясь.

– Вместо этого я могла бы на поезде поехать в Лондон за покупками. Что за неудача.

– Закрой рот, – рявкнула Поппи, хватая «Маргариту» и осушая ее одним глотком.

Эдгар почесал бороду, обдумывая ситуацию. Он весь день украшал комнату вместе с Поппи. Сказать, что он не выглядел счастливым, было бы преуменьшением целого тысячелетия. Я был удивлен, что из его ушей не валил дым.

Вечеринка должна была состояться во второй, меньшей кухне замка – заброшенной, которой никогда не пользовался персонал. Поппи и Эдгар проделали хорошую работу, украсив комнату. Повсюду были черные воздушные шары, перед дверью висела табличка «Ленни, с днем рождения», а также куча дерьмовой еды и алкоголь. Я решил опоздать, намеренно отнимая у них свое драгоценное время после того, как закончил работу, но, хоть я и появился через час после того, как было сказано в сообщении, Леноры все еще здесь не было.

– Ты пыталась позвонить ей еще раз? – Эдгар нахмурился, глядя на свою старшую дочь и пробегая лапами по своим диким серебристым волосам.

– Я звоню каждые пять минут. – Поппи встала, взяла с подноса второй напиток и подняла его в шутливом приветствии, прежде чем осушить его по пути к раковине, где она избавилась от пластикового стаканчика. – Мы уже много раз ей писали. Может, нам сообщить в полицию?

– Сообщить им о чем? Она, наверное, целуется под деревом с Рафферти Поупом. Вот с кем она ушла сегодня утром. – Стальной голос раздался от двери, когда вошел Фэрхерст, держа в руках сумку из бутика, которая сама по себе выглядела дороже, чем какая-нибудь первоклассная недвижимость в моем районе.

Подарок Хорошей Девочки, без сомнения. Я огляделся. В углу комнаты была небольшая гора подарков.

Конечно, черт возьми.

– Мы знаем, что она с Раффом. Таков был план, но он никогда бы не увел ее вот так, – Поппи покачала головой.

– Лучше бы ему этого не делать, – пробормотал Эдгар себе под нос, жестом приглашая Поппи и Арабеллу подойти к нему, возможно, чтобы придумать план Б.

Фэрхерст схватил две девчачьи розовые «Маргариты» и направился ко мне, прислонившись плечом к стене, на которую я опирался. Он протянул мне один из напитков, и я взял его, не сводя глаз с двери.

– Фунт за твои мысли? – хрипло спросил он.

Хорошо бы смотрелось чучело из твоей головы, висящее над моим камином.

– Ты не можешь позволить себе мои мысли, – невозмутимо произнес я, вертя свой напиток в бокале.

– Не будь так уверен. У каждого есть своя цена.

– Ты говоришь, как настоящая шлюха. Неудивительно, что твоя карьера катится в тартарары.

– Всегда такой дерзкий. – Он усмехнулся. – Перемирие? – Гарри наклонил свою «Маргариту» в мою сторону, его глаза прильнули к моей щеке.

– Пошел ты.

– Каждый день мы откладываем наши неизбежные переговоры. Могу я представить тебе первое предложение? – спросил он.

– О чем, по-твоему, ты торгуешься? – Я наблюдал, как Эдгар повышает голос на девушек и теряет самообладание. Хорошо. Я хотел, чтобы он разозлился настолько, чтобы схватить Рафферти за яйца, когда они с Ленни вернутся. Я был бы счастлив прикончить работу – и этого придурка заодно.

– Вон? – Гарри ткнул пальцем.

Точно. Засранец все еще находился здесь.

У меня все было под контролем, хотя он этого не знал. Я точно знал, где он хранил всю компрометирующую информацию о моей матери, а это означало, что на самом деле нужно было просто взломать устройство и удалить ее. Он мог бы отправить информацию другим людям, но в его записях электронной почты не было никаких удаленных элементов, нуждающихся в восстановлении, что означало, что ублюдок сохранил ее в облаке. Легко удалить без следа.

Элементарно, придурок.

– Моя свобода, – сказал он. Как просто и скромно.

– Разве я могу что-то с ней сделать? – я наконец обернулся, нацепив дерзкую ухмылку, которую позаимствовал у своего отца – такую, какую он использовал, прежде чем сокрушить своих противников. – Я всего лишь обычный ребенок. Не позволяй подростку стеснять свою жизнь.

– Ты кажешься спокойным, – он подозрительно прищурил глаза.

– Так и сеть.

Я был таким пять минут назад. До того, как стало очевидно, что Поупу наплевать на мое предупреждение, и Лен, возможно, целуется с ним.

Не то чтобы меня так уж волновало, что Ленора Асталис делала со своими губами – обеими парами. У меня не было к ней никаких чувств. Но мы заключили сделку, и я сдержал свою часть – не прикасаться ни к кому другому.

– Факты, какими бы они ни были, тебя считают опасным и способным, Вон, и я был бы глупцом, если бы притворялся, что это не так. Я думаю, что, возможно, я был немного резок, когда мы встретились здесь в первый раз. Я хотел, чтобы ты увидел полную картину. Теперь, когда у нас обоих есть рычаги влияния, я чувствую, что мы могли бы договориться и счастливо разойтись.

– Никто не покидает стол переговоров счастливым, – сказал я.

Конечная цель игры состояла не в том, чтобы быть счастливым, а в том, чтобы быть умным. Планируй заранее.

Я хмыкнул, качая головой, как будто он был новичком. Гарри сделал шаг ближе, пожалуйста, взгляни на меня. От него пахло отчаянием. Мой рот наполнился слюной, в предвкушении от его крови. Я практически мог, черт, попробовать ее на вкус.

– Все может пойти очень правильно или очень неправильно. Время раскрыть наши карты, Спенсер.

Я открыл рот как раз в тот момент, когда дверь распахнулась и вошел Поуп, Рука Лен закинута ему на плечо. Ее ноги шаркали по полу, и она волочилась, как тряпичная кукла. Ее глаза были полузакрыты, совсем не в фокусе. Я чувствовал запах алкоголя от ее дыхания с другого конца комнаты.

Я бы назвал ее цыпочкой с водкой.

– Ой, кажется, у нас тут небольшая проблема. – Поуп остановился у стола, пытаясь удержать Хорошую Девочку на ногах. Она рухнула в его объятия, скользя по его телу, как размазанное желе. Он держал ее прямо, нервно хихикая и глядя в сторону.

Она не была милой пьяницей.

Она даже не была грустной пьяницей.

Она была прямо-таки пьяна в стельку, и мое настроение мгновенно превратилось из кислого в убийственное.

Я шагнул вперед, оставив Гарри в подвешенном состоянии и протискиваясь мимо Арабеллы, скалившейся в злобной ухмылке, и Поппи, прижавшей руку ко рту, давая леди Макбет возможность исполнить свою роль в разыгрывающейся мелодраме.

Эдгар опередил меня и подошел к дочери, держа ее за руки, чтобы она не упала.

Потрясение заполнило каждую морщинку его лица. Наверное, он не привык, чтобы его младшая дочь так себя вела. Несмотря на всю черную чушь, которую она размазывала по лицу или носила, Ленора была неплохим ребенком. Отличница, которая ни разу не возразила, когда проходила через ад весь свой выпускной год. Никаких проблем с парнями. Никаких наркотиков или алкоголя.

Идеально, но не так скучно, как у ее сестры.

Ленора отшатнулась назад, прищурившись, чтобы попытаться сфокусировать взгляд на отце. Она ударилась спиной о стену, и Рафферти с ее отцом потянулись, чтобы помочь ей. Она отмахнулась от их рук.

– Ленни, ты что, пила? – спросил Эдгар.

– Не так много, как следовало бы, Шерлок.

Эдгар нахмурился. Арабелла хихикнула в углу, прикрывая веселье своими наманикюренными ногтями, которые не видели ни одного рабочего дня. Мои глаза оторвались от Лен и переместились к Арабелле, от Арабеллы к Эдгару, потом снова к Лен.

Вот же черт.

– Она опрокидывала шоты, пока я не видел, сэр, – сказал Поуп, освобождая себя от какой-либо ответственности.

Сломать ему нос должно было стать пиком моего года. Может быть, даже десятилетия.

– Ты совершенно не в себе. – Эдгар проигнорировал Рафферти, едва сдерживаясь, чтобы не встряхнуть Ленору.

Все отошли в сторону. Даже Поуп сделал шаг в сторону от дерьмового шоу, разворачивающегося перед нами. Я держался рядом, потому что был не в настроении доверять, особенно когда дело касалось ее отца.

– Ты весьма наблюдателен. – Хорошая Девочка зигзагом пробралась к главе стола и со вздохом опустилась в кресло.

Она потянулась за башней из треугольных блинов, сунула один в рот, не разжевывая. При этом она опрокинула три пластиковых стаканчика и горящую свечу. Поппи быстро подняла свечу, прежде чем она прожгла дыру в скатерти.

– Весьма, весьма наблюдателен. Думаю, это единственное, что я не унаследовала от тебя. – Она откинула голову назад и уставилась в потолок, ее любимое занятие.

Я сделал мысленную пометку спросить ее, почему она все время смотрит на потолки, черт возьми.

– О чем ты говоришь? – Эдгар моргнул, его поза все еще оставалась напряженной. Он уставился на свою дочь, как на сумасшедшую.

И она была такой, как я понял.

Из-за него.

Я взглянул на Арабеллу: лицо побледнело даже под тремя фунтами тонального крема, румянами и дурацкой фальшивой улыбкой.

– Я говорю о том факте, что ты свинья. – Лен подняла глаза и ей каким-то образом удалось выдержать взгляд отца, прежде чем ее глаза непроизвольно закатились, а затем и вовсе закрылись.

В комнате все дружно вздохнули. Я подошел к ней, схватил ее за руку и потащил к двери.

– Шоу окончено. Пойдем.

Она оттолкнула меня, сильно шлепнув по руке.

– Не смей прикасаться ко мне! – закричала она.

Я обернулся и уставился на нее. Мои зубы сжались от гнева, и я сделал глубокий вдох, прежде чем прошипеть:

– Сейчас тебе нужен душ, вода и булка хлеба. Ты несешь чушь, о которой завтра пожалеешь. Если только у тебя нет под рукой машины времени, я бы настоятельно посоветовал тебе позволить мне разобраться с этим.

Она бросилась на меня, и, вероятно, если бы не была пьяна, как моряк XVIII века, все бы заподозрили, что мы занимаемся сексом, но она так накачалась, что они наверняка списали нашу близость на опьянение.

Она прошептала мне на ухо:

– Ты знал и не сказал мне. Между нами все кончено, Спенсер. Иди и найди другую невзрачную девушку, которая высосет твою кровь и лишит тебя девственности. Я ни за что не прикоснусь к тебе.

Мои глаза вспыхнули от ярости при ее словах. На себя самого, за свою собственную глупость.

Сосчитай до десяти, услышал я в голове умоляющий мамин голос.

Потом до ста. Потом до тысячи. Не реагируй.

Хорошая Девочка развернулась и, спотыкаясь, вышла из комнаты, но в ту минуту, когда она обогнула коридор, я схватил ее за руку и втолкнул в боковую дверь.

Я захлопнул дверь, услышав, как люди снаружи ищут нас. Гарри устраивал мне длительные экскурсии по этому месту, когда мне было тринадцать, я знал его наизусть. Эта дверь была спрятана под нишей и выглядела как часть деревянной стены. Они никогда не найдут нас.

Я зажал ей рот ладонью, чтобы она не могла позвать на помощь, и потащил ее вниз по лестнице в кладовку, пока она сопротивлялась, брыкаясь ногами и пытаясь укусить меня за ладонь. В воздухе витал запах старой еды, которую они обычно держали здесь – мешков с картофелем, приправ и консервов, хотя место было совершенно пустым. Плесень также была крупным игроком в аромате, от которого тошнило. Под лестницей была еще одна потайная дверь. Я достал швейцарский нож из ботинка и воткнул его острие в замок, со знанием дела открыв дверь локтем. Я впихнул все еще брыкающуюся Лен внутрь и закрыл за нами дверь. Это был самый глубокий оттенок темноты, какой только существовал: кромешная тьма. Она ничего не видела.

Я тоже не мог ничего рассмотреть, но я знал, где мы находимся. Что там было.

– Где мы находимся?

Она икнула, но ее голос звучал значительно более трезво и менее обозленно. Ощущение опасности обострило ее чувства, может быть, потому, что мы официально находились под землей, ее семья и друзья были наверху, и никто не мог ее услышать.

Может быть, потому, что они говорили, что в этом месте водятся привидения, и они не ошибались.

Так и было.

Мои собственные призраки, например.

Это было как-то странно – знать, что она лежит на холодной, влажной каменной скамье, а я стою, нависая над ней. Это была моя любимая поза в любой встрече, независимо от того, с кем.

Но мне было особенно хорошо, когда это была Лен, потому что она была единственным человеком, который не съеживался от страха, даже когда об этом говорил язык ее тела. Мне никогда не удавалось поставить ее передо мной на колени, и черт знает, как сильно я пытался.

– Что все это значит? – Я проигнорировал ее вопрос.

– О, давай посмотрим. Мой отец спит с моим заклятым врагом – с подростком – и она сказала мне это в лицо сегодня утром. С днем рождения меня! И она добавила, что ты знал о них и не сказал мне. Почему?

Потому что это было не мое дело.

Потому что причинение ей ненужной боли не стояло на первом месте в моем списке дел.

Потому что у меня не было ни одного долбаного шанса это сделать.

Это было самое худшее. Она чертовски злилась на меня за то, чего я не сделал, прежде чем у меня появился шанс решить, собираюсь я это сделать или нет.

– У меня нет преданности тебе, – холодно сказал я, следуя своему инстинкту ни перед кем не отчитываться. Я был не из тех, на кого можно давить.

– Ты тоже ничего не имеешь против Арабеллы. И это она виновата.

Верно, но зачем мне портить тебе день, потому что твой папа – рогатый пес, а Арабелла постоянно бьет рекорды Гиннесса, как самый дрянной человек на свете?

– Я не обязан тебе ничего объяснять.

– Она тебе нравится? В этом причина? – спросила она.

Трезвая Ленора никогда бы не спросила об этом.

– Чертовски влюблен в нее, – огрызнулся я.

Я не контролировал свои чувства, и это раздражало меня до чертиков. Часть меня хотела закричать, что она одновременно самое глупое и умное существо, которое я когда-либо встречал, а другая хотела извиниться за… за… Господи, черт возьми, почему меня выворачивает наизнанку из-за этого?

Вина. Я чувствовал себя виноватым. Что за фигня.

– Меня бы это не удивило, – усмехнулась Лен. – Вы сделаны из одного теста.

– Не буди зверя, – предупредил я.

– Этот зверь начал первым! Он разорвал меня в клочья. Арабелла жаждет моей крови.

Мы говорили не об одном и том же звере, это точно.

– Да, но, по крайней мере, она сосет член, – невозмутимо ответил я.

Лен захлопнула рот. Я услышал, как ее тело пошевелилось, вставая в темноте. Она пошатывалась, но гудела от горячей энергии, от которой мне захотелось сорвать с нее одежду. Я услышал, как она ударилась о стену, и через несколько секунд, извиваясь, ей удалось вытащить телефон из кармана и включить фонарик. Ее светлые волосы сияли, как обугленное золото, а лицо в белом свете казалось еще моложе. Она передвинула телефон, изучая, где мы находимся.

– Господи, – выдохнула она, круговыми движениями направляя телефон к потолку, ее глаза расширились.

– Хороший выбор слов. – Я скользнул ей за спину, одной рукой обхватив ее за живот, а другой взяв ее телефон. Я направил свет в угол потолка, где виднелся ряд ржавых кривых крючков. По всей дубовой балке виднелись следы веревки, которая в некоторых местах была полусгнившей, сырой и влажной.

– Это замок девятисотлетней давности. Ты, наверное, знаешь, что за этим стоит история. Секреты.

Слово «секреты» тяжело давило на мой язык, и мы оба знали почему.

Она ничего не сказала. Мой набухший член болезненно пульсировал, умоляя наказать ее за симпатию к Поупу, и я прижался к ней сзади. Я даже не думал, что она заметит. Она была слишком очарована местом, в котором мы находились.

– Что здесь произошло? – прошептала она, ее сердце бешено и дико билось у моей руки.

– Легенда гласит, что замок стоял на тропе паломников, ведущей к Лондону. Супругам Тиндалл, у которых не было детей и которые до смерти ненавидели друг друга, приходилось искать способы скоротать время. Не помогло и то, что Тиндалл промотал все наследство мадам на азартные игры и выпивку. Они отчаянно нуждались в наличных, и как можно скорее. Они зарабатывали деньги, сдавая первый этаж в аренду паломникам, которые использовали его для судебных разбирательств. Сюда доставляли преступников, признанных виновными в тяжких преступлениях. Есть идеи почему?

Мои губы затрепетали над ее ключицей. Воздух был прохладным и влажным – не таким, как в подвале, в котором я работал, отремонтированном и оснащенным кондиционером, чтобы поддерживать в хорошем состоянии статуи мамонтов, хранящиеся там Эдгаром Асталисом. Это помещение казалось настоящим и старым. Жутким и средневековым.

Ее горло дернулось под моими губами. Ее дыхание все еще пахло жидкостью для снятия лака (чертова водка), и я все еще хотел убить Поупа, но теперь она была моей, а это означало, что я больше не был так сильно раздражен.

– Они казнили их здесь? – прохрипела она.

Я кивнул в ее кожу.

– Здесь погибло четыреста человек. По общему мнению.

– Ого. – Она вздрогнула, ее кожа порозовела под моими губами и пальцами.

Это ее возбуждало. Я просунул руку ей под рубашку, двигая пальцами вверх-вниз по ее животу. Она была такой горячей, а мне было так холодно, и это было так чертовски неправильно, что я подумал о том, что сейчас кончу в джинсы.

Мы никогда не сможем быть вместе за пределами этих стен, а этот период закончится уже через несколько недель. Ленора неизбежно нашла бы мужчину, который подарил бы ей весь мир, а я бы уехал отсюда и попытался разрушить этот мир, потому что это было единственным, что я умел.

Она была совершенством, а я был ничем, набором недостатков.

Кроме того, ей не нужен чертов парень, напомнил я себе. И ты не поклонник моногамии.

Однако моя маленькая история заняла ее и отвлекла от мыслей об Арабелле и Эдгаре.

– Чувствуешь смерть, витающую вокруг нас? – Я накрыл ладонью фонарик ее телефона, так что мы снова оказались в кромешной тьме. Я провел губами и щетиной по ее чувствительной коже. – Ты возбуждаешься от этого?

– Ты веришь в привидения? – спросила она, игнорируя мой вопрос. Ее голова склонилась набок, давая моим губам лучший доступ к путешествию вдоль ее ключицы.

Я кивнул в изгиб ее плеча.

– Действительно?

– В призраков нашего прошлого.

– О.

– Которые заставляют нас быть теми, кто мы есть. Чтобы делать то, что мы делаем.

Она задрожала, когда моя рука скользнула в ее эластичный спортивный лифчик. Ее грудь были еще теплее, чем все остальное тело. Шелковистые и нежные. Я облапал сотню девушек за свою жизнь, но ни к одной не прикасался так. Меня не должна была удивлять мягкость ее груди. В конце концов, анатомически женская грудь состоит в том числе и из жировой ткани.

Я представлял, как она выглядит.

Наконец-то я почувствовал это. У Лен она была впечатляющей. Я сжимал ее, дыша через нос, чтобы сдержать возбуждение. Хотел заставить ее забыть, что у Поупа был член. Или у кого-нибудь еще, если уж на то пошло.

– Ты ничего не подарил мне на день рождения, – пробормотала она, позволяя мне поцеловать ее в шею и двигаться вверх по подбородку, в то время как мой большой палец нашел ее твердый сосок.

Еще одна вещь, которую она никогда не сказала бы в трезвом состоянии. Я замер, мои губы зависли над ее кожей, мое дыхание стало неровным.

– Если честно, я ничего не ждала. Даже открытки. Но поздравления с днем рождения, да. Я ожидала хотя бы этого.

Я ничего не сказал. Моя рука все еще находилась у нее под лифчиком, но я не двигался. Не был уверен, злюсь ли я на нее или на себя, и это было еще одно совершенно новое чувство.

Просто поздравь ее с днем рождения, настаивала маленькая, крошечная и чертовски сумасшедшая часть меня. Манеры – это не слабость. Засунь свою чертову гордость себе в задницу.

Но я не мог заставить себя сделать это. Это напоминало битву за власть, и по какой-то причине Ленора всегда одерживала верх, даже если сама этого не знала.

Лен чувствовала себя недосягаемой, и мне захотелось придушить ее.

Я покачал головой. Она высвободилась из моих объятий. Моя рука выскользнула из-под ее рубашки. Холод комнаты сразу же окутал ее. Лен повернулась ко мне лицом, взяла свой телефон из моей руки и полностью выключила фонарик.

– Знаю, что пьяна и что я пожалею о том, что сказала сегодня вечером, но я, честно говоря, не верила, что сделаю это. – Ее голос звучал твердо. Ровно. – Я устала быть внимательной к своему отцу. Он определенно безразличен ко мне. Что касается тебя… – Она замолчала.

Я ждал. С каких это пор я стал ждать, когда люди скажут мне, что они обо мне думают?

Нет, никогда этого не будет.

Кого это волнует?

Она была просто еще одним ротиком – даже не особенно хорошим. Ленора слишком много наглела и доставляла мне неприятности.

– Закончи это гребаное предложение. – Я ненавидел себя за то, что дал ей еще больше власти, желая знать, что она хотела сказать.

– Наша договоренность закончена. Не приходи в мою комнату. Не разговаривай со мной, если увидишь меня в коридоре. Не лезь в мои дела. Все кончено. Ты никогда не спрашиваешь меня – знаю, знаю, тебе все равно. – Я услышал, как открылась древняя дверь и Лен сделала шаг наружу. – Ты спрашивал, почему я верю в привидения. Вот тебе мой ответ: я верю по той же самой причине, что и ты. Я не верю в призраков в буквальном смысле, но я убеждена, что наше прошлое выпускает на нас адских псов, и они гонятся за нами, заставляя нас бежать. Двигаться. Жить.

Я ничего не сказал, на самом деле я был не в настроении поправлять ее и говорить, что я не спрашивал, верит ли она в призраков или нет, потому что я уже знал ответ. Именно это делало ее присутствие терпимым. Когда мы были вместе в комнате, все наши призраки ждали по ту сторону двери. Я мог их слышать.

– Мой призрак – это моя мама. Я потеряла ее, когда была очень юной, и поклялась никогда никого не любить так сильно, как любила ее, чтобы мне вновь не пришлось испытывать боль от потери. Потеря мамы почти сломила меня. Но поскольку я больше не привязываюсь к людям, я не побоялась лечь в постель с самим дьяволом. Я понимаю, что не смогу влюбиться в тебя, но это не значит, что я должна уделять тебе время, – она сделала паузу.

Я мог разглядеть очертания ее головы, когда она покачала ею.

– Так уж получилось, что мне действительно не следует этого делать. А теперь отведи меня в мою комнату и запри за собой дверь. Не хочу видеть своего отца.

Я сделал, как мне было сказано.

Я оставил ее с бутылкой воды, двумя таблетками болеутоляющего и хмурым взглядом.

– До свидания, Спенсер, – сказала она, наблюдая со своей кровати, как я запираю ее дверь и возвращаю ключ обратно в ее комнату, защищая ее от себя.

Да, скатертью дорога, мать твою.

* * *

Парень тихо похрапывал, когда я вошел в его комнату.

Он лежал на верхней двухъярусной кровати в общежитии для мальчиков на третьем этаже. Нижний ярус не был занят, так что я предположил, что его сосед по комнате куда-то ушел. Найти этого парня было до неловкости легко. Фэрхерст сохранил его имя в списке контактов своего телефона вместе с фотографией неряшливого ублюдка, и теперь у меня был доступ ко всем деталям телефона Фэрхерста.

Я чувствовал себя немного расстроенным и очень возбужденным после моей встречи с Лен ранее сегодня вечером, но я сомневался, что это была причина, по которой я чуть не оторвал голову парня от позвоночника, когда я вцепился ему в горло и приблизил это лицо к своему. На мне была толстовка с капюшоном, черная бейсболка и черная бандана на нижней части лица.

Его глаза испуганно распахнулись в темноте, как будто он только что увидел привидение.

– Поднимайся, – прошипел я.

Я не горел желанием использовать слишком много слов. Он не должен был уловить мой американский акцент. Я сжал его шею сзади, показывая свои намерения. Он отчаянно кивнул, с глухим стуком опустился на пол и схватил толстовку со спинки стула, стоявшего у стола. Он скользнул в свои слайды и стал ждать инструкций. Я приставил свой нож ему в спину сзади и открыл перед ним дверь, как чертов джентльмен. Как только мы вышли в коридор, я последовал за ним по пятам. Четыре утра или нет, но права на ошибку у меня не было.

Мы поднялись по лестнице на четвертый этаж, в спальню Фэрхерста. Я знал, что он останется в Лондоне сегодня вечером, потому что он сказал это после того, как я спустился вниз из комнаты Леноры и извинился за нее. Эдгар выглядел разбитым, Арабелла торжествовала, а Поппи рыдала. Гарри сказал, что положит подарок Леноры у ее двери и пригласит ее на ужин, когда она почувствует себя лучше.

Про себя я сказал ему, что умру тысячью смертей, прежде чем позволю им провести время один на один вместе.

Когда мы с парнем добрались до комнаты Гарри, я взломал замок, вломился внутрь и закрыл за нами дверь. Я открыл двойные двери гардеробной Гарри и жестом пригласил мальчишку войти.

– З-залезть в шкаф? – пробормотал он, потирая руки. Было даже не холодно.

Я коротко кивнул.

– Ч-что ты со мной сделаешь? Я просто… я не… Мы не вместе и ничего такого. Я не знал, что у него есть парень. – Он остановился.

Конечно. Вот почему он был здесь. Потому что я хотел, чтобы член Фэрхерста принадлежал только мне.

– Залезай, – рявкнул я, прижимая нож к горлу парня.

Он юркнул в шкаф, обернулся и выжидающе посмотрел на меня. Я знал, что он был старшеклассником. Я знал, что его зовут Доминик Мейплз, родом из Эдинбурга, и спал он с Фэрхерстом уже в течение года, начиная с того момента, когда это еще считалось незаконным. Конечно, говорить сейчас об этом в лицо своему врагу было бесполезно.

Я не хотел причинять вред.

Я желал полного уничтожения.

И просто запереть кретина Гарри в тюрьме было недостаточно.

Как только Доминик оказался внутри, я использовал свои руки в перчатках, чтобы положить его ладони на полки гардеробной, меняя его положение и раздвигая ноги.

– Раздевайся, – хрипло сказал я.

– Почему… как…

Вместо того чтобы ответить на его незаконченные вопросы, я сам стянул с него спортивные штаны. Он послушно сбросил их вместе со слайдами, затем снял толстовку и рубашку.

Он повернулся, чтобы посмотреть на меня, и именно тогда я заметил, что он был возбужден. Его чертов член был прижат к ящику, фиолетовый и набухший. Да. Он действительно был парнем Гарри. Они оба были больны.

Как только Доминик оказался совершенно голым, я взял баллончик с жидкой краской для граффити и побрызгал ему на спину. Он вздрогнул, когда холодная жидкость плеснула на его кожу, впившись зубами в один из свитеров Гарри, чтобы не шуметь, но его чертов член все еще был прижат к зеркальному ящику, и он все еще был прямым, как стержень.

Когда я закончил с черной краской, то отбросил банку в сторону, достал телефон парня и сунул его ему в лицо, стоя за спиной.

– Разблокируй.

Он уставился в экран, используя функцию распознавания лиц. Я сфотографировал спину парня, отправил фото Фэрхерсту через телефон Доминика и сунул телефон к себе в карман.

Шоу начинается, ублюдок, и у тебя место в первом ряду.

Глава 16

Вон

Я обдумывал, как сообщить Лен, что уезжаю из города, но потом решил, что это не имеет смысла, потому что она не хотела меня слышать.

Она не оставила места для размышлений – наши отношения закончились.

Ленора не смогла бы выразиться яснее, даже если бы сделала татуировку на лбу «Собственность Поупа» (которого я все равно собирался убить, потому что пошел он куда подальше).

Это даже хорошо. Она была глупа, думая, что я никогда не дарил ей подарков на день рождения, поэтому у меня действительно не было ни малейшего интереса к ней.

И все же.

И все же.

Я собирался послать еще одну долбаную корзину в ее комнату сегодня утром, как делал это каждый день с тех пор, как Арабелла отсосала мне в последний день в школе. Сначала я послал шоколад, потому что не хотел, чтобы это было слишком очевидно, но подумал, что она все же догадается, откуда взялись пирожные в ее день рождения, когда я отправил их. Они были ручной работы и разной формы, для ее развлечения. Облака, единороги, звезды, животные, буквы. Что угодно, только не сердце – таково было мое тщательное наставление шоколатье. Каждое пирожное было индивидуально завернуто в обложки книг фэнтези: «Властелин колец», «Песнь льда и пламени», «Гарри Поттер», «Северное сияние».

Это стоило немного дороже, но что-то нестоящее было не в моем стиле.

Дело было не в желании переспать с ней или, боже упаси, не в том, чтобы заставить ее чувствовать себя лучше. Я даже не оставил записки. Я просто знал, что она любит сладкое с того самого дня за фонтаном, и жалел ее, потому что она была сиротой, без друзей и в полной жопе.

Вот и все. Жалость.

Я позвонил в шоколадную лавку, и женщина оттуда узнала меня по моему акценту и тому факту, что я пользовался их услугами уже несколько недель. Кроме того, я, вероятно, был единственным идиотом, который позвонил до их открытия, когда они только начинали свой рабочий день.

– Еще одна корзина? Настойчивый парень. – Она хихикнула.

Я закатил глаза, наблюдая, как английская сельская местность проносится мимо первого поезда в Хартфордшир. Было без четверти шесть. Даже птицы все еще спали.

– Может быть, на этот раз вам стоит придать корзине индивидуальность? Ей явно нужно немного оттаять. Вы посылаете их уже довольно давно.

Записка была плохой идеей. Она бы подумала, что мне не все равно, но, черт возьми, мне было наплевать на нее. Было жестоко притворяться, что это не так. Особенно сейчас, когда все было кончено.

– Пустая записка – это нормально, – отрезал я.

– Правильно, – пропела она нараспев. Так чертовски бодро для утра. – Это все?

– Да.

– Много шума на заднем плане. Вы направляетесь в какое-нибудь особенное место? – Она попыталась разрядить обстановку.

Могу ли я вычесть чаевые за то время, которое она потратила впустую, пытаясь пообщаться со мной?

Потому что притворяться, что ей не наплевать, казалось выше ее зарплаты.

– Хартфордшир, – сказал я. – Святой Олбанс.

– Вы должны посетить Лондон, если вы еще этого не сделали. Это довольно близко.

– Отличная идея.

Я бывал в Лондоне больше раз, чем вы, леди, когда-либо гадили.

Я отключил звонок, откинулся на спинку сиденья и постучал себя по колену. Гарри Фэрхерст сделал именно то, что я думал, как только я отправил ему фотографию его голого любовника с граффити на спине и заднице с надписью «ГАРРИ ФЭРХЕРСТ – РАСТЛИТЕЛЬ МАЛОЛЕТНИХ».

Он схватил ключи и помчался обратно в Подготовительную школу Карлайл, где Доминик все еще был заперт у его в шкафу, потому что – да ладно, оцените иронию – его любовник-гей был заперт в шкафу.

В попытке спасти свою задницу (и, возможно, задницу Доминика, хотя я и не был заинтересован в подобном), он забыл свой ноутбук у себя дома. Я знал это, потому что я установил небольшой маячок на вещь этого придурка, когда однажды пробрался в его кабинет, и теперь мог следить за его передвижениями в любой момент.

И знаете что? Кто-то просто случайно перекрыл шоссе, по которому он ехал в Карлайл, на случай, если до него дойдет, что меня там нет, и он решит вернуться домой.

Этому кому-то хорошо заплатил ваш покорный слуга – более чем достаточно, чтобы заменить паршивую «Альфа-Ромео» 2001 года, которой он врезался прямо в грузовик «Сейнсбери», чтобы остановить движение.

Да благословит Господь хедж-фонды.

Что касается ключей от дома Гарри? Что я могу сказать? Я сделал копии в тот день, когда поставил жучок на ноутбук Фэрхерста, это было так просто, все равно что отнять конфету у ребенка.

Поезд остановился на станции Святой Олбанс, и я вышел, чувствуя себя свежим, как маргаритка, если не считать тупой головной боли, которую вчера доставила мне Хорошая Девочка. Но это, вероятно, было ничто по сравнению с тем адом, через который она прошла тем утром.

Я написал женщине из шоколадной лавки и добавил к своему заказу две бутылки воды. Почему бы и нет? Лен все еще думала, что шоколад присылает кто-то другой.

Посмотрев вниз, я увидел три пропущенных звонка от отца.

«Он может подождать», – подумал я, продолжая действовать без всякой осторожности.

* * *

Мне не нужно было взламывать ноутбук.

Но как только я просмотрел файлы, имеющие отношение к маме – все ложь, все фотографии, все свидетельства, ее письма, которые она никогда не писала, заказы, насчет которых она понятия не имела, тем более что внутри рам от картин было что-то спрятано – я считал, что это мой маленький, финальный, сгори-в-аду прощальный подарок.

Как только я удалил все из облака Фэрхерста, сняв на его камеру уничтожение улик, я врезал ботинком в ноутбук и положил его на аккуратно застеленную кровать Гарри.

Я закончил тем, что обоссал всю его кровать и ноутбук, на случай, если он плохо разбирался в намеках.

После этого все еще оставалось несколько часов до моего следующего поезда в Беркшир. Папа звонил еще пару раз. Мама тоже, но мне не хотелось разговаривать с ними из дома Фэрхерста. Я был слишком взвинчен, когда отец беспокоился.

Я ограничился тем, что устроил себе экскурсию по дому Гарри. Я никогда не был там раньше. Я взял на себя смелость отключить его холодильник и открыть морозилку, дать мясу оттаять. Затем открыл заднюю дверь на случай, если какие-нибудь дикие животные захотят угощения. Я закончил тем, что взял несколько его дорогих фирменных часов, чтобы это выглядело как обычная кража со взломом.

Конечно, я позаботился о том, чтобы отдать часы Rolex и Cartier на вокзале бездомному, сидящему снаружи и выпрашивающему пенни, вот такой долбаной благотворительностью я занимался.

К тому времени, как я вернулся в замок Карлайл, меня ждали два электронных письма.

От: noneofyourbusiness@gmail.com

Кому: pleasedonttalktome@gmail.com

Вон!

Я проверил облако его другого аккаунта. Отбой. Твой отец сказал, что оплатит счет за эту работу. Удачи и дай мне знать, если тебе понадобится какая-либо дополнительная помощь по этому вопросу.

Т.

От: Baronspencer@fiscanheightsholdings.com

Кому: pleasedonttalktome@gmail.com

Сынок!

Или ты берешь свой чертов телефон и отвечаешь мне, или я пойду туда. Спойлер: тебе не понравится, если я это сделаю.

Твой отец.

Джейми рассказал ему о деньгах трастового фонда? Или мама узнала, что я сделал с Гарри, через своих друзей-придурков? Я стиснул зубы и убрал мой телефон, зная, что я еще не совсем закончил со своей многомиллионной задачей.

Папа мог подождать.

Он должен был.

Глава 17

Ленора

– О боже…О боже. О боже. О боже. Я проснулась в своей постели, ощущая свои веки настолько неподъемными, как будто к ним было прижато нечто тяжелое. Я больше никогда не собиралась пить. Определенно.

Если только выпивка не избавит от головной боли. В этом случае я была полностью готова к тому, чтобы напиться до комы.

Комната попала в фокус по частям. Сначала я увидела кучу завернутых подарков, лежащих в углу. Кто-то принес их, пока я спала. Я сделала быстрый, хотя и болезненный подсчет. Один от Поппи (вероятно, самый длинный; она знала, что меня интересует конкретная акварельная картина для моей комнаты). Один от Гарри (возможно, модная сумка, в которой был такой же модный практичный свитер, который я никогда бы не надела), крошечная упаковка от папы (без сомнения, драгоценности) и большая коробка, небрежно завернутая в бумагу. Это было на сто процентов делом рук Поупа. Он знал, что мне нужны новые инструменты, и подарил их.

От Вона ничего. Я не позволяла себе зацикливаться на этом факте.

Все действительно закончилось, как и должно было случиться. С самого начала это была ужасная идея. Не валяйтесь в постели с тигром или не удивляйтесь потом, когда проснетесь с ранами в форме когтей. Урок усвоен.

Попытавшись перекатиться на кровати, я с грохотом упала на пол. Меня почти не удивило, что я даже не почувствовала удара. Проведя целую минуту, уставившись в потолок и мысленно подбадривая себя, чтобы не утонуть в жалости к себе, я перевернулась на живот и поползла на четвереньках к своей двери.

Потом я поняла, что на самом деле у меня не было плана. Кому я собиралась звонить? Официально я не разговаривала со своим отцом (а он вообще разговаривал со мной?), Поппи, вероятно, уже давно уехала в Лондон, я бы ввела Поупа в достаточно неудобную ситуацию, украв его время, и Вон – не то чтобы у него была хоть капля человечности во всем его теле – заботился о моем благополучии так же сильно, как и о паутине под моей кроватью. Особенно теперь, когда мы завершили наши отношения.

Кем бы мы ни были друг другу.

Господи, я была хороша в том, чтобы портить свою личную жизнь. Хотела бы я получать за это деньги.

Каким-то образом я открыла свою дверь. Меня ждала еще одна корзина, полная шоколада, пирожных и двух бутылок холодной воды, а также чашка дымящегося кофе, который выглядел свежим.

Мне удалось улыбнуться, несмотря на головную боль. Поппи.

Затащить корзину внутрь и отрыть бутылку с водой потребовало огромных усилий, но после нескольких глотков и прилива сахара от пирожного я, пошатываясь, поднялась на ноги и поплелась в душ. У папы и преподавателей были шикарные спальни с душевыми и встроенными шкафами, и в такие моменты, как сейчас, я мечтала о папиной личной ванной комнате, но, конечно, не ценой принятия перемирия.

Я не могла смотреть на его лицо, не представляя себе Арабеллу, лежащую под ним, мурлычущую, как кошка, и мне было страшно думать, что наши отношения окончательно испортились. Я все еще не говорила об этом с Поппи, но понимала, что она заслуживает того, чтобы знать, и что она будет так же расстроена, как и я, если не больше.

Выйдя из душа, выпив еще кофе и угостившись еще одним неземным пирожным, я встала перед своей незавершенной работой и уставилась на нее, выдерживая ее мертвый взгляд. Моя работа выглядела знакомо, но я не могла понять, в чем дело. Что-то в хмуром взгляде скульптуры заставило мое сердце сжаться от боли. Я продолжала работать над ней весь день, не делая даже перерыва для ванной, пока кто-то не постучал в мою дверь.

– Кто это? – спросила я. Вероятно, это был Рафферти, который проверял меня. Я повернулась к двери и пошла открывать ее, когда за ней раздался слишком серьезный голос.

– Твой отец.

Я застыла на месте, как статуя, высеченная изо льда. Мне потребовалась секунда, чтобы прийти в себя.

– Я не хочу с тобой разговаривать

– Честно говоря, именно поэтому мы должны поговорить прямо сейчас.

Честно говоря, ты пятидесятидевятилетний извращенец, и у меня твоя ДНК. Я мечтаю избавиться от всего, что меня роднит с тобой.

Я развернулась и направилась обратно к статуе, подбирая иголку и нитки для ткани, которую я пришила к плечам статуи.

Но я не ожидала, что он ворвется в мою комнату.

Не ожидала, что он так сильно распахнет дверь, что в стене останется вмятина.

Эдгар потрясенно втянул воздух позади меня.

– Ого.

Сначала я подумала, что он произнес это, потому что я выглядела, как нечто, выползшее из канализации. Но я обернулась и заметила, что папа смотрит не на меня.

Его взгляд привлекла моя скульптура-ассамбляж.

– Ты сделала это? – выдохнул он, его глаза были широко раскрыты и изучали мою работу.

Я фыркнула от смеха. Теперь он был впечатлен моей работой? Как чертовски удобно. И маловероятно.

Я вернулась к шитью, игнорируя его слова.

– Ленни, это…

– Блестяще? Это довольно странное совпадение, учитывая, что ты не дал мне стажировку, о которой я мечтала с пяти лет, и эти слова ты говоришь менее чем через день после того, как я публично назвала тебя свиньей. Ты пытаешься загладить свою вину или пытаешься прикрыть свою задницу, чтобы я не ходила и не рассказывала людям, что ты за человек? Потому что, будь уверен, папа… – я выплюнула это слово. – Я не хочу, чтобы люди узнали, насколько ты испорчен.

Прозвучали грубые слова, но время, как я обнаружила, имело два противоположных эффекта. Либо оно притупляло боль и испаряло гнев, либо позволяло тебе кипеть в ярости, умножая ее. Чем больше я думала о своей встрече с Арабеллой вчера утром и вспоминала, как она выскользнула из комнаты моего отца, тем больше я злилась на него. Она призналась мне в их романе, и Вон подтвердил это. На самом деле, по словам Арабеллы, Вон поймал их с поличным. Это были неопровержимые доказательства.

Папа положил руку мне на плечо, разворачивая меня лицом к себе. Я отмахнулась от его руки.

– Прикоснись ко мне еще раз, и я вызову полицию.

Он уставился на меня, смущенный и обиженный, морщины вокруг его глаз стали глубже, чем я помнила. У него были темные круги под глазами. Он выглядел уставшим и невыспавшимся. Бледный, как призраки его замка. Держу пари, что это Арабелла не давала ему спать по ночам, а не ссоры со мной.

– Дорогая, в чем дело? Ты меня до смерти пугаешь. Это не похоже на тебя – расстраиваться без причины. И определенно не похоже – напиваться. Что случилось вчера? – Его слабый голос задрожал, как кружащий на ветру осенний лист. Мой отец не был жестоким человеком, но он был занятым, нетерпеливым – этакий кроткий великан.

Я могла сказать, что он был искренен, но то, что он сожалел о том, что причинил мне боль, не давало ему оправдания.

– Может быть, мне наскучило быть хорошей. – Я приподняла одно плечо, думая о ласкательном имени Вона для меня. – Может быть, мое решение на восемнадцатый день рождения состояло в том, чтобы быть самой собой. И ты мне сейчас неприятен. Ты опозорил маму, меня и Поппи. Я знаю, тебе было очень удобно, когда я ходила в черной одежде и с пирсингом. Я получала хорошие оценки, выполняла свою волонтерскую работу, держалась подальше от неприятностей. Но знаешь что, папа? Все это не сработало. Тебе было плевать на меня.

Он уставился на меня в шоке.

– О чем, черт возьми, ты говоришь?

Его вопрос только еще больше разозлил меня. Я ничего не могла с собой поделать. Я слегка подтолкнула его к двери. Отец был крупного телосложения, да, но он понял мой непрозрачный намек и сделал шаг назад.

– Я говорю о том, что ты никогда не спрашивал меня о моем искусстве. О моей жизни. Мама умерла, а ты ничего не сделал для того, чтобы мы не чувствовали себя одинокими и знали, что нам есть с кем поговорить. Мне повезло, что Поппи взяла на себя роль матери. Но что, если бы она этого не сделала? Ты всегда был чертовски занят для меня. До сих пор. – Я покачала головой, взяла первое, что попалось мне на глаза – подарок Поппи, все еще завернутый, – и метнула его, как стрелу. Отец увернулся, сделав еще один шаг назад.

– Ты не понимаешь…

– О, я все понимаю. – Я улыбнулась, чувствуя себя как-то легче, теперь, когда все было сказано.

Конечно, я всегда стеснялась и чувствовала себя неловко, отнимая у отца время. Я не хотела его беспокоить. Но я до сих пор до конца не осознавала, насколько сильно злюсь на него.

Я взяла еще один завернутый подарок и направила его в сторону отца.

– Мне все совершенно ясно. Вон важнее меня. Арабелла важнее меня…

– Они не важнее тебя, – в отчаянии воскликнул отец, всплеснув руками в воздухе. – Вон прошел стажировку, потому что он это заслужил.

– А Арабелла? – Я приподняла бровь, склонив голову набок и ожидая его объяснений. – Роман, – многозначительно произнесла я.

– Арабелла… – Он глубоко вздохнул, его щеки покраснели. – Я совершил ошибку. Я не могу исправить это прямо сейчас.

Конечно, ты не можешь, папа.

Это было полное признание. Я произнесла слово «роман», и отец не стал отрицать.

Я закрыла глаза, умоляя слезы не пролиться. Я не хотела, чтобы он видел, что сделал со мной, какие чувства его безразличие всколыхнуло во мне.

– Уходи, – прошептала я во второй раз менее чем за двадцать четыре часа.

У меня не было Вона. У меня не было папы. Очевидно, я официально не ладила с противоположным полом. Хорошо, что у меня еще есть Поуп.

– Ленни…

Я бросила в сторону отца второй подарок и на этот раз попала ему в грудь. Прежде чем он успел собраться с мыслями, я взяла один из своих инструментов для лепки и бумерангом запустила его в отца. Зная, что он играет роль живой мишени, отец развернулся, подошел к двери и захлопнул ее за собой.

Я рухнула на пол, рыдания вырывались у меня изо рта.

Я не смогла остановиться, пока не наступила ночь.

* * *

Вон не пришел навестить меня ни в ту ночь, ни в следующую.

Но Поуп сделал это, как и обещал.

Мы играли в настольные игры, пили дешевое вино в коробках и говорили о философии, искусстве и знаменитостях, с которыми хотели бы переспать (он сказал, что Руни Мара[50] была девушкой его мечты, в то время как мне нравился Машин Ган Келли[51]). Он рассказал мне о прогрессе, которого добился со своим произведением, а еще признался, хотя и неохотно, что снова видел, как Арабелла прокрадывалась в кабинет моего отца.

Забавно, мой отец был совершенно доволен, оставив меня в покое, и все еще встречался с Арабеллой.

Блестяще.

На шестую ночь, наступившую с того момента, как я перестала разговаривать с Воном и папой, я показала Поупу свою скульптуру. После этого он посмотрел на меня странным взглядом, как будто я сделала что-то не так. Очевидно, в моей скульптуре что-то сбивало с толку, но Поуп и папа молчали об этом.

– Почему у тебя такое лицо? – нахмурившись, спросила я. – Если это плохо, просто скажи мне.

Он решительно покачал головой.

– О, это абсолютная противоположность плохому. Я имею в виду, с точки зрения мастерства и техники, это невероятно впечатляюще, Ленни.

– Тогда в чем проблема? – Я нахмурилась.

– Э-э… – он потер щеку. – Я имею в виду… неужели ты действительно этого не видишь?

– Нет! – Я раздраженно вскинула руки в воздух.

Он посмотрел на меня с жалостью.

– Дорогая, это же Вон Спенсер. Статуя выглядит в точности как он. Ну, то есть не совсем, – исправился он, склонив голову набок, чтобы рассмотреть мою работу более внимательно. – В твоей скульптуре больше жизни, чем в Воне. Она выглядит более доброжелательно, и я, вероятно, доверил бы этому Вону ребенка или оружие массового уничтожения. Но в остальном – точно в точку.

Я взглянула на свою статую, мои глаза расширились, и я поперхнулась слюной.

Твою ж мать.

Это был он. Конечно, он. Острые, как бритва, скулы. Безжизненные глаза. Постоянная угрюмость. Сердце, вырывающееся из груди, как струи воды из фонтана. Я сделала это. Увековечила Вона Спенсера своими собственными руками. Эта идея пришла мне в голову, когда я еще находилась в Тодос-Сантосе, в тот день, когда Арабелла отсосала у него, когда Поппи начала присылать мне шоколад. Он унижал меня, а я, в свою очередь, в какой-то степени боготворила его.

Мои липкие ладони вцепились в подол рубашки. Пальцы дернулись. Часть моего мозга – по-видимому, здравомыслящая часть – говорила мне не делать этого, что это не имеет значения, что произведение было красивым и завораживающим и могло открыть для меня много дверей. Но остальная часть меня не слушалась.

Я набросилась на статую, с криком разрушая ее руками. Сшитые плечи, бумажное сердце, терновый венец. Единственное, что я не смогла сломать и испортить, – это лицо, потому что оно было сделано из металла. Мужественное и высокомерное, оно холодно смотрело на меня, пока я разрушала все остальное.

Вона даже не было здесь, но он все еще следил за каждым моим шагом, высмеивал меня, издевался надо мной.

Когда я сломала у статуи плечи и вырвала сердце из груди, то почувствовала, как чьи-то руки обхватили меня за талию, и прежде чем поняла, что происходит, я стала брыкаться, рычать и орать во всю мощь своих легких.

Я попыталась вырваться, но Поуп швырнул меня на кровать, как мешок с песком, достал что-то из кармана брюк и прижал мои запястья к металлической спинке кровати. Я зарычала, как раненое животное, продолжая брыкаться и пытаясь пнуть его.

Он приковал меня наручниками к моей собственной кровати. Придурок!

– Сними их. Немедленно! – потребовала я.

Честно говоря, я злилась на себя, а не на Поупа, который просто пытался сделать так, чтобы в истерике я не испортила всю свою работу, над которой так долго трудилась. Но все же.

Сумасшедшая, подумала я мрачно. Все в моей скульптуре указывало на то, что это был Вон. Как стыдно, что до меня это дошло только сейчас.

– Нет, – сказал Поуп спокойно, выпрямившись и уперев руки в бока, рассматривая меня так, как будто я была диким койотом, за которым он наблюдал через закрытую клетку. – Не пойми меня неправильно, но ты немного не в себе.

Он сказал «немного» из вежливости. Правда заключалась в том, что ты не можешь быть наполовину безумным, точно так же, как не можешь быть наполовину мертвым. Сумасшествие проявлялось в полной мере, что я и продемонстрировала.

– Думаю, он тебе нравится, – мягко сказал Поуп.

Я не ответила. Не хотелось подтверждать его теорию, но было бы глупо ее отрицать. Вон занимал мои мысли больше, чем следовало. Даже подсознательно. Я превратила его в статую, сама того не желая.

– У тебя был план. Почему мы его не выполнили? – спросил Рафферти.

– Потому что он так и не появился в моей комнате, – надулась я. Боже, я вела себя, как ребенок, и во всем виноват Спенсер. Он превратил мои мысли в желе. Я стала той, с кем Арабелла прекрасно бы поладила.

– Тогда напомни ему, что ты существуешь, – произнес Поуп, не отступая. – Ты помогаешь ему легко забыть себя. Ты весь день работаешь в своей комнате. Вы оба такие отшельники, запираетесь в своих углах этого замка. Он не мог забыть тебя, когда ты училась в старшей школе, и я очень сомневаюсь, что он сможет сделать это здесь. Разница в том, что ты не болтаешься у него перед носом. Запретный плод сладок. Напомни ему обо всем, чего он хочет. Будь этим плодом, – сказал Рафферти, стиснув зубы в дразнящем укусе. – Напомни ему, что он хочет съесть тебя.

Я сглотнула. Рафф был прав. Вон сейчас держался в стороне. Но в то же время мой друг ошибался.

Потому что Вон определенно вернется. На этой неделе, на следующей или через несколько лет.

Будет он лежать в кровавой ванне или однажды ночью склонится надо мной. По какой-то причине его потребность находиться рядом была сильнее, чем он сам.

Мне придется подождать. Считать минуты.

Если он действительно хочет меня, то придет сюда снова.

И я буду ждать.

Полностью заряженная и готовая к ответному выстрелу.

Глава 18

Вон

Он приходил к ней в комнату каждую ночь.

Не то чтобы я следил за ними или что-то в этом роде.

Я просто находился по соседству, когда это случалось.

И под «по соседству» я имею в виду, что прятался в коридоре недалеко от ее комнаты.

И под «прятался в коридоре» я подразумеваю, что мне явно не помешает профессиональная помощь психолога, чье-нибудь вмешательство и вообще хоть намек на свою личную жизнь. Я обнаружил, что стою за статуей Луизы Буржуа по несколько часов в день, ожидая Ленору, как какой-то бешеный фанат Джастина Бибера.

Конечно, у меня имелись на то свои причины. Во-первых, Ленора стала единственной, кто напомнил мне о существовании понятия «влюбленность», независимо от того, насколько я презирал это слово (или девушек). Во-вторых, я стал чувствовать себя собственником по отношению к ней, особенно теперь, когда она раздвинула ноги перед Рафферти Поупом, который, согласно слухам в Карлайле, работал над чертовски хорошей картиной.

Самое жалкое было то, что я хотел увидеть ее.

Ленора не хотела меня видеть. Но я, как известно, был совершенно не заинтересован в том, чего хотели люди. Я бы пришел к ней раньше, но не сделал этого, просто потому что меня не было в замке Карлайл.

Вскоре после того, как я навестил своего маленького друга Гарри Фэрхерста, я оставил на столе Эдгара Асталиса письмо, в котором сообщал ему, что меня не будет до конца недели и я отлучаюсь на поиски вдохновения. Это, конечно, была чушь с большой буквы. Мне не нужно было вдохновение. Моя работа была почти закончена на несколько месяцев раньше запланированного срока, и, безусловно, это была самая близкая к совершенству вещь, которую я когда-либо создавал.

Что мне было нужно, так это выиграть время, пока я не полу деньги, которые Джейми выделил из моего трастового фонда. У меня было очень четкое представление о том, как я хотел использовать свое отсутствие в замке, также было важно, чтобы Фэрхерст считал, что в течение этого периода времени меня невозможно отследить.

Кроме того, мне следовало залечь на дно на случай, если парни в форме нанесут визит в замок Карлайл после того, что я провернул с любовником Фэрхерста. В последующие дни никто не подавал заявлений, но жизнь любила удивлять меня, особенно когда речь шла о Фэрхерсте.

Гарри не сообщал ни о каких пропавших вещах из своего дома. Должно быть, он ждал нашего давно назревшего разговора или разрабатывал какой-то план.

Теперь, когда я сделал то, что должен был, я хотел немного помучить Гарри, дав ему время понервничать до понедельника. Но находиться так долго от Леноры на расстоянии оказалось сложнее, чем я думал, поэтому сегодня – в пятницу – нам придется с ним встретиться.

Первым делом с утра я без стука распахнул дверь в кабинет Фэрхерста, направился прямо к столу и уселся в его кресло. В руке я держал чашку дымящегося кофе – вторую чашку за сегодня, первую каждое утро я оставлял рядом с комнатой Лен, но все же она ничего не заслуживала от меня.

Устроившись поудобнее, я достал сигарету и засунул ее в уголок рта. Технически в Великобритании это считалось незаконным, но мне было плевать. Я мог бы наложить кучу на стол Гарри, и он бы ничего не сделал. Фэрхерст знал, что я держу его за яйца.

Он вошел в кабинет, разговаривая по телефону. Когда Гарри заметил меня, он извинился перед человеком, с которым разговаривал, повесил трубку и бросил телефон на стол. Я положил ноги на его письменный стол, скрестив их. Откинувшись назад, я наслаждался видом бледнолицего Фэрхерста, ожидающего объяснений.

Я уставился на него с дьявольской ухмылкой.

Наконец, он наклонился вперед, сцепив пальцы вместе, в попытке выдать себя за ответственного, рационального человека, которым он не был.

– Как? – Его лицо исказилось от отвращения.

По крайней мере, я оценил его стремление к знаниям. Я лишил его рычагов давления, уничтожил его ложные улики, обоссал весь его дом – в прямом смысле – и украл его ценности. А он спрашивает меня, как я это сделал.

Однако любопытство было тщеславием. Мы хотели знать некоторые вещи, чтобы иметь возможность их контролировать.

– Следующий вопрос.

– Что заставляет тебя думать, что Доминик Мейплз не будет выдвигать обвинения? Я буду только рад подтвердить, что это ты стоял за той шуткой в моей гардеробной.

– А я буду рад объяснить, почему сделал это. И, кстати, я уверен, что ты будешь держать рот на замке ради своего любовника.

Гарри захлопнул рот, стиснув челюсти. Я стряхнул пепел на пол и оглянулся по сторонам. Это был прекрасный кабинет, перед столом висела одна из его картин.

– Никаких файлов. Никакого ноутбука. Никакой камеры. Никаких рычагов давления. – Перечисляя, я загибал пальцы. – Не хотел бы я оказаться на твоем месте, Гарри. Часть тебя, вероятно, хотела бы, чтобы ты осуществил свой замысел и поимел мою мать, прежде чем я смогу что-то сделать. Знаешь, я никогда не расскажу ей о твоем идиотском плане. Ее сердце не заслуживает того, чтобы его разбивали. Ты ей действительно нравишься.

Черт возьми, мама.

Он отвел взгляд, вероятно, обдумывая свой следующий шаг. Мои ноги сейчас находились на уровне его уродской головы, но он все равно без усилий мог прочитать торжествующее выражение на моем лице.

– Полагаю, ты пришел сюда, чтобы изложить свои требования. Ты же знаешь, что я буду сотрудничать. Не забывай, что благодаря мне ты получил стажировку.

Он пытался мне что-то предложить, потому что я его шантажировал.

Я пожал плечами.

– Все, что ты можешь дать, меня не интересует.

– Действительно? – Он приподнял одну бровь, выпрямляясь. – Ты был бы удивлен. Деньги, секс и власть говорят сами за себя. Я предлагаю все перечисленное в большом количестве.

– Между богами и смертными не может быть сделок. Ты встанешь передо мной на колени, и, как мы оба хорошо знаем, тебе это чертовски понравится.

Я встал с кресла. Гарри оценивающе посмотрел мне в лицо, воздерживаясь от каких-либо движений. Я оставался спокойным, непреклонным и безмятежным. Он обогнул свой стол и встал передо мной, затем начал опускаться на землю – акт доброй воли.

Прежде, чем его колени коснулись пола, я развернулся на каблуках и повернулся к нему спиной, подойдя к картине в стиле 1950-х годов, висевшей у него на стене – той, которую я не мог снять, – и затушил свой окурок прямо о глаза симпатичной итальянской девушки с идеальным летним загаром.

Он молча смотрел на меня со своего места на полу.

– Как идут дела, Гарри? – спросил я непринужденно, глядя на девушку.

У нее были темно-каштановые волосы, печальное лицо, а теперь вместо глаз два ожога от сигареты. Техника рисования глаз Гарри Фэрхерста сделала его знаменитым. Они выглядели настолько реальными, что иногда приходилось опускать свои глаза, чтобы избежать зрительного контакта. Я знал это лучше, чем кто-либо другой, потому что я хорошо научился избегать нарисованных им глаз, которые смотрели на меня отовсюду в моем собственном доме.

Он также любил рисовать грустные лица. Мне всегда казалось, что в его искусстве есть что-то садистское. Я постоянно удивлялся, почему мама этого не замечала.

– Хорошо, – нетерпеливо отрезал он, вставая и спеша ко мне, прежде чем я испортил что-то еще в его драгоценном творении. Его искусство. Его картина. Я сделал знак V пальцами, направляя их в глаза девушки. Холст был дорогим и толстым, краска на нем была сухой и стойкой, но мне удалось проделать глубокие отверстия, испортив лицо девушки двумя ударами пальцев. Теперь картина была полностью испорчена.

– Какой я неуклюжий. – Я обернулся, одарив его улыбкой. – Ты что-то говорил? Все в порядке? Тебя плохо слышно.

– На самом деле… – Он прочистил горло, сцепив пальцы за спиной. Было видно, что он пытается сохранить хоть какую-то гордость, стоя передо мной. – Это был очень успешный год. Почти все мои картины недавно были куплены частным куратором. Я предполагаю, что кто-то собирается открыть выставку, возможно, даже музей.

– Я бы на это не рассчитывал, – спокойно сказал я.

Он нахмурился, но ничего не сказал.

– Видишь ли, это я тот самый инвестор, и я уже нашел предназначение для твоих картин, – сказал я, доставая телефон из заднего кармана и проводя большим пальцем по экрану. – Это потребовало некоторых усилий. Мне даже пришлось взломать свой трастовый фонд, но я заполучил их в свои руки. Все сто девяносто три картины. Хочешь угадать, что я собираюсь с ними сделать? – с весельем в голосе спросил я и принял уверенную позу.

Гарри побледнел. Его кадык опустился, когда он с усилием сглотнул.

– Не сдерживай себя, Фэрхерст. Ты не такой. – Я сунул свой телефон ему в лицо, показывая, чем именно занимался в течение нескольких дней после взлома и проникновения в его дом. Все картины были отправлены экспресс-почтой на адрес Найта, что обошлось мне в десятки тысяч долларов. После этого мой лучший друг развел костер из этих картин на местном пляже и затем наблюдал, как пламя поглощает дорогие холсты, испачканные искусной краской. Пепел, оставшийся от них, смешался с песком, и океан смыл его.

Фэрхерст схватил мой телефон и усмехнулся, просматривая видео, в котором подростки прыгают через костер, смеются и льют бензин в пламя. Через несколько секунд он бросил телефон мне обратно.

– Ты мертв! Ты точно мертв. Я убью тебя!

Я засунул телефон обратно в карман, зевая, пока он ходил по комнате взад-вперед. Вся его карьера буквально оказалась в огне.

Он резко остановился посреди комнаты.

– Ты уничтожил их все, но не ту, которую ты хочешь уничтожить больше всего на свете – ту, что висит перед входом в твою комнату. – Его голос сочился ядом.

Я рассмеялся, не обращая внимания на тупую боль в груди.

– Уже работаю над этим.

– Ты не осмелишься.

– Не осмелюсь? – Я потер подбородок. – Или не должен этого делать? Это две совершенно разные вещи. Я мог бы убить тебя прямо сейчас, и ты бы даже не остановил меня. Потому что, если я расскажу обо всем дерьме, что знаю о тебе, ты все равно будешь мертв. Заключен в тюрьму, лишен своих денег и престижа. Ты будешь жить в одиночной камере, иначе твои сокамерники будут пытаться убить тебя.

– Я буду отрицать все, что ты говоришь. Каждое слово. Я начну с нуля. Я могу… я могу писать новые картины! – кричал он мне в лицо. – Буду работать в два раза усерднее.

Я нахмурился.

– Это будет немного сложно.

– Почему? – Он снова заглотил наживку.

Я схватил его левую руку, приносящую большие деньги руку – забавно, но мы оба были левшами – застрахованную на два миллиона долларов, и нашел на ней болевую точку, сильно нажимая на нее. Он закричал от боли, по его щекам потекли слезы. Я прижал его руку к своей груди, вытягивая вперед, пока не услышал треск ломающихся костей большого пальца. Удовлетворение пронзило меня насквозь. Месть.

Наши взгляды встретились, и в его глазах я увидел столько потрясения и испуга, что задумался, что же он почувствует, когда я приставлю свой нож к его горлу. Затем я свернул его запястье под углом девяносто градусов. Поставив свое предплечье на его локоть, я надавил, пока не услышал, как хрустнула его рука. Он заорал во всю глотку прежде, чем я прижал его к стене и позволил ему осесть на пол. Всхлипывая, он уставился на свой вывернутый большой палец и поврежденное запястье. Я бросился к его столу, схватил свою нетронутую чашку кофе и вылил его на пол рядом с Гарри.

– Упс, – безэмоционально сказал я. – Лучше быть осторожнее. Ты можешь поскользнуться и сломать другую руку тоже. Что еще хуже, ты можешь попасть в аварию со смертельным исходом. Вот это было бы просто ужасно.

Его глаза наполнились слезами, тело сотрясалось и извивалось от боли. Когда ты существуешь ради мести и наконец находишь ее, потом ты спрашиваешь себя: стоит ли это того, наступает ли то удовлетворение, к которому ты стремился?

Ответ – да.

Теперь я был готов напомнить Леноре о себе. Я развернулся, оставив Гарри под кайфом, разоренным на весь следующий год или даже больше, оставив его без своих картин.

– Расскажешь кому-нибудь о случившемся, и сгниешь в тюрьме до конца своей жизни, – напомнил я ему, захлопывая за собой дверь. Вопль, вырвавшийся из его глотки, разнесся по всему замку, и все, о чем я мог думать, было то, что когда-то я плакал так же сильно, но теперь не пролил ни одной гребаной слезинки.

* * *

Я провел остаток дня за работой, не обращая внимания на сирену машины «скорой помощи», приехавшей за Гарри, чтобы срочно доставить его в больницу. Когда часы пробили семь вечера, я вернулся в свою комнату, принял душ и направился прямиком к Хорошей Девочке, пропустив ужин. Я чувствовал себя на пределе. Каждый день, что мы не разговаривали, оставлял в моей душе какую-то пустоту. Если бы я знал, что она обидится на меня, то я бы засунул подальше свою гордость и поздравил бы ее с днем рождения.

Тот день вышел просто ужасным.

Мысль о том, что Ленора может проводить время вместе с Поупом, пришла мне в голову, но это меня не остановило. Поуп был постоянной проблемой, но я мог с ним справиться.

Я уже находился у двери Лен, когда мой телефон зазвонил в тысячный раз за сегодняшний день.

Папа.

Что он хочет мне сказать? Я разговаривал с мамой три раза с тех пор, как вломился в дом Гарри, ожидая при этом, что она скажет, что папа хочет поговорить со мной, но она так и не сказала этого. Однажды она попыталась дать ему телефон, но отец сказал, что позвонит мне позже.

Тот факт, что он что-то скрывает от своей жены (папа никогда ничего не скрывал от мамы), заставил меня встревожиться. Поэтому я не хотел участвовать в предстоящем разговоре.

Я не планировал игнорировать его сегодня вечером, но, черт возьми, не собирался сейчас поворачиваться и уходить, отвечая на звонок. Мне нужно было увидеть Хорошую Девочку, чтобы моя долбаная жизнь стала чуть менее несчастна.

Я постучал в ее дверь, прекрасно понимая, что сейчас не подходящее время, чтобы врываться без стука. Она уже не была той девушкой, что шесть лет назад. Хотя, честно сказать, обе ее версии мне нравились.

Милая и невинная.

Дерзкая и сумасшедшая.

Комбинация, которая заставляла меня хотеть заняться с ней сексом, несмотря на мои страхи и желание держаться подальше от всего, что хоть отдаленно напоминало интимную близость.

– Войдите, – позвал ее сладкий голос.

Я начал открывать дверь, когда мне пришло в голову, что приглашение, скорее всего, предназначалось Поупу, который часто ее навещал, а не мне.

Что, если она голая?

Ей же лучше, чтобы это было не так. В противном случае я не смог бы сдержаться и тупо шлепнул бы ее по попке.

Но я испытывал нечто странное и необычное для меня, называемое сдержанностью. Мне не хотелось, чтобы она вышвырнула меня из комнаты, как остатки китайской еды навынос.

– Это Вон, – сказал я как можно более сухо, ожидая, что она прогонит меня.

Прошло несколько секунд, прежде чем она ответила.

– Ну? Чего ты ждешь? – вежливо сказала она.

Чего я, мать вашу, ждал? Черт возьми.

Я толкнул дверь, надеясь застать ее за работой, чтением или за обращением в другую веру, где она может заниматься сексом только с людьми по имени Вон Спенсер. Вместо этого она сидела напротив чертежного стола в одежде, которую я никогда не видел на ней прежде, – в шелковой черной ночной рубашке, с завязанной под грудью розовой лентой и с разрезами по бокам, открывающими ее молочную кожу.

Она встала передо мной, как Афродита, поднимающаяся из моря. Ленора представляла собой божественное совершенство. Уверенная. Великолепная. Приятная и возбуждающая.

И знание, что в ней была неуверенность, которую она скрывала, делало ее еще более желанной.

– Черт. – Слово прозвучало с благоговением.

Я нахмурился, ожидая, пока она закончит предложение, но затем понял, что это я, тот жалкий ублюдок, который произнес это.

Она скрестила ноги в лодыжках, странно глядя на меня.

– Если хочешь, можешь поднять свою челюсть с пола, Спенсер.

Я моргнул, борясь с желанием сказать что-нибудь оскорбительное и отвратительное. Это был всего-навсего инстинкт, но я понимал, он точно не проложит путь к ее киске, которая была моим конечным пунктом назначения сегодня вечером. Ну и что с того, что она нахамила мне за то, что я хотел ее трахнуть?

Мне пришла в голову мысль – и притом тревожная. А именно, заняться с ней полноценным сексом. И, наверное, даже насладиться этим. Она была той девушкой, которая никогда не будет смеяться надо мной, если что-то пойдет не так – например, если я случайно засуну свои причиндалы не туда. Не говоря уже о том, что она тоже была девственницей.

Может быть.

Надеюсь.

Черт.

– Вон? – Она наклонила голову, ожидая признаков жизни с планеты под названием Мой Проклятый Мозг.

Я коснулся своего подбородка рукой, притворяясь, что возвращаю челюсть на место.

– Счастлива?

– Очень. – Она оттолкнулась от стола и направилась ко мне.

Я стоял неподвижно в ожидании подвоха. Она сказала мне больше не приходить сюда, и я знал, что лучше не спрашивать себя, почему она передумала. Ленора была много кем. Но чудачкой она не была.

– Закрой за собой дверь, – прошептала она мне в губы, когда мы оказались достаточно близко. – А после ложись в мою постель.

Я просто подчинился, как глупый, возбужденный идиот, которым и являлся.

Глава 19

Ленора

– Я уже говорила, что если ты толкнешь меня, то я в ответ толкну тебя сильнее. – Прищелкнув языком, я направилась к Вону в своем сексуальном нижнем белье. – На самом деле впервые я сказала это много месяцев назад, когда мы были еще выпускниками, помнишь?

Сейчас я исполняю свое обещание.

Вон уселся на мою кровать. Круглое изголовье с тонкими металлическими прутьями позади него идеально подходило для моего плана. Я взяла наручники, которые Поуп достал из ящика своей тумбочки и вручил мне, – я не осмелилась спросить, откуда они у него, – и оседлала стройный живот Вона, чувствуя, как его пресс напрягается под футболкой, когда он втягивает воздух.

Его горло дернулось, но губы остались поджатыми и угрюмыми. Он обладал одним потрясающим качеством, которое не мог купить ни один новоиспеченный мужчина, – наглостью богатенького мальчика, от которой появлялась сладкая ноющая боль между ног.

Во всяком случае, у меня.

Он наблюдал за мной сквозь прищуренные хищные глаза, вероятно, думая, что мой план состоял в том, чтобы приковать его к изголовью кровати и встать перед ним на колени, как и все остальные. Он был предсказуем и слишком привык получать то, что хотел.

Но то, чего мы хотим, не всегда является тем, что нам нужно. Вон нуждался в напоминании о том, что он не правит миром. Он должен был приблизиться к реальности. Больше всего ему надо было узнать кое-что об интимной близости.

– Наконец-то обхватишь губами мой член? – усмехнулся он. Его голос от возбуждения прозвучал хрипло и напряженно.

Мы все еще не затронули тему нашего последнего разговора. Тогда я велела ему оставить меня в покое. Казалось, он совершенно забыл об этом. Совсем не похоже на наблюдательного и остроумного Вона. Он что, даже не спросит, чем я занималась тут в сексуальной ночной рубашке? Зачем хотела приковать его наручниками к своей кровати? И почему я передумала насчет своих слов?

Твои чувства не имеют к этому никакого отношения, отругала я себя. Ты просто преподашь ему урок.

Моя скульптура, частично спасенная, но в основном уничтоженная – только лицо осталось совершенно нетронутым – была накрыта простой бежевой тканью и стояла в углу моей комнаты. Забавно, но я чувствовала себя такой же разрушенной, как моя скульптура.

В ответ на вопрос Вона я лишь пожала плечами.

– Есть только один способ выяснить это, верно?

Я взяла его руку в свою. Она была мускулистой, но расслабленной, готовой подчиниться, и дрожь пронзила мой низ живота, отозвавшись в сердце.

Пристегнув его первое запястье к изголовью кровати, я наклонилась к нему, моя грудь касалась его рта через ночную рубашку. Пока я работала над другим его запястьем, мое тело гудело от сладкой боли. Вон не пытался прикоснуться ко мне. Он казался зачарованным, следя за каждым моим движением остекленевшим взглядом.

Бедняга.

– Не волнуйся, Хорошая Девочка. Я дам тебе несколько советов. Это не так уж трудно – сделать минет.

– Полагаю, это будет уроком для нас обоих, – усмехнулась я, вставая и поворачиваясь к нему спиной.

Сексуальной походкой я направилась к двери, мое сердце билось так быстро, что я чувствовала его в горле. Атмосфера в комнате изменилась. В воздухе витали опасность и предвкушение.

Сомневаюсь, что ты будешь называть меня Хорошей Девочкой после сегодняшнего вечера, Спенсер.

– Куда ты собралась? Тащи свою задницу обратно.

В его тоне послышалась угроза. Но он ничего не мог мне сделать, находясь в таком положении. Вон лежал беспомощный, прикованный цепью к металлическому изголовью кровати. В этом и была вся прелесть ситуации – полное отсутствие его власти.

Я распахнула дверь и отступила в сторону. В комнату вошел Поуп, все еще одетый в свои серые испачканные брюки и грязную белую рубашку. От него пахло краской, лаком и потом.

– Спенсер, приятель. Странно видеть тебя в таком компрометирующем положении. – Он провел рукой по лицу.

Я наблюдала за тем, как Вон извивается на матрасе со сцепленными над головой руками. Он потянул их и сдвинул кровать на дюйм. Хотя Вон и не поморщился, я знала, что наручники, вероятно, болезненно впились ему в запястья.

– Иди ешь коровье дерьмо, Поуп.

– О, я лучше обращу внимание на Ленни. Она кажется гораздо более съедобной. Тем более гигиена, сам понимаешь. – Он щелкнул пальцами, указав на Вона и подмигнув ему.

Глаза Вона расширились, сверкая от ярости. Это был первый раз, когда он выглядел по-настоящему встревоженным. Подавив смешок, я подошла к своему чертежному столу, прислонилась к его краю и обхватила пальцами столешницу. Поуп направился ко мне, стягивая с себя грязную рубашку и бросая ее на пол в полушаге от меня.

– Что это, черт возьми, такое? – Вон вскипел от злости, не оставляя попытки снять наручники.

Это была та самая кровать, на которой когда-то лежала я. Слабая, юная и испуганная. Тогда он стоял надо мной. Все поменялось местами, как я и обещала.

И знаете? Похоже, Спенсеру не нравилось быть на моем месте.

Поуп остановился примерно в футе от меня, ожидая дальнейших инструкций, повернувшись мускулистой спиной к Вону. Мы говорили с ним об этом еще до моего дня рождения. Это было то, чего я хотела. Мой подарок. Расплата. Я мечтала, чтобы сердце Вона обливалось кровью так же, как мое в тот последний день в школе.

Хотела, чтобы он чувствовал себя так, словно кто-то вырвал когтями его сердце и бросил на пол, позволив толпе наступать на него со смешками, издевками и радостными возгласами.

Я повернулась лицом к своему врагу и серьезно посмотрела не него.

– Я же обещала тебе, что будут последствия. Ты позволил Арабелле отсосать тебе перед всеми в последний школьный день. Ты улетел в Индиану на семейный праздник, взяв Арабеллу с собой, прекрасно осознавая, что слухи об этом распространятся и дойдут до меня, и я узнаю, что ты пригласил поехать с собой моего врага, мою мучительницу. А потом ты привез ее сюда. И теперь у нее роман с моим отцом – моим единственным родным человеком, не считая Поппи и Гарри. Это действительно сработало, Вон. Ты играл с огнем, и сейчас ты обожжешься.

Бог он или нет.

Но я желала пробудить в нем что-то человеческое, дикое и постыдное. Нужду. Плотскую похоть.

Он был девственником, даже если и не признавался в этом напрямую. И я не понимала почему, но секс явно вызывал у него отвращение. Близость пугала его. И все же по какой-то безумной, извращенной причине мне хотелось, чтобы он стал моим первым мужчиной. Я знала, что Вон был неспособен влюбляться, но я хотела украсть у него кое-что. Его время. Его талант. Его слова. Его улыбки. И да, его девственность тоже. Я желала похитить все, чем обладал Вон Спенсер.

Он был полностью неприкасаем. Полубог. Нереальный.

– Ты была слабой, – усмехнулся Вон, его голос был сухим и спокойным, его бицепсы отчетливо прорисовывались даже в этой позе с прикованными к кровати руками. Они подчеркивали его мужественную фигуру. – А я сделал тебя сильной. Сделал выносливой. Сделал тебя одной из нас. Теперь ты не миришься ни с чьим дерьмом – даже с моим. И все это в течение одного года. Ты больше не нуждаешься в черных волосах и всей этой готической чуши. Все стали бояться тебя и уважать. Я лишил себя силы и отдал ее тебе, потому что каждый раз, когда ты неуважительно относилась ко мне, бросала мне вызов, ослаблял меня. Я старался для того, чтобы ты могла постоять за себя. Я спас тебя, Асталис, и уже не в первый раз.

На мгновение воцарилась тишина.

Что он имел в виду? Когда еще он спасал меня?

Конечно, Вон на самом деле верил в свою странную логику: каждый раз, когда проявлял ко мне грубость и жестокость, он оправдывал это тем, что закаляет меня.

Я улыбнулась.

– Ну, мастер, я думаю, что вы слишком хорошо поработали. Оказывается, я тоже неравнодушна к публичным сексуальным играм.

– Тогда мы не были вместе, – огрызнулся он, прежде чем я успела произнести последнее слово.

Он прав. Мы не были. Но я все равно чувствовала, что он принадлежал мне не меньше, чем он утверждал, что я принадлежу ему.

– Мы и сейчас не вместе, – возразила я.

Он рассмеялся, как будто все это было шуткой.

– Мы можем быть вместе по-настоящему.

– Сейчас не время говорить об этом. Сейчас самое время поквитаться.

С этими словами я приблизилась к Поупу. Наши лица находились совсем рядом, дыхание смешалось, сладкое и теплое. Его рука обвила мою талию, а пальцы собственнически обхватили поясницу. Другой рукой он скользнул между нами, обхватив мое лицо.

– Нет, – прорычал Вон диким голосом.

Поуп прижался своими губами к моим, нежно целуя меня, просовывая язык в мой рот так, чтобы предоставить Вону возможность насладиться этой сценой.

Действительно, самым горячим в этом поцелуе было чувство, что Вон наблюдает – не то чтобы Поуп плохо целовался, но я едва ощущала его присутствие в комнате. Месть была сладкой и острой, и от нее у меня запульсировало между ног.

Я чуть не умерла, наблюдая, как Арабелла делает Вону минет. Но и не могла отрицать, что меня это немного заводило.

– Не смей позволять ему сделать то, о чем я думаю, Хорошая Девочка. Я уничтожу твоего дружка-вундеркинда и даже не оставлю прах для его семьи, чтобы развеять его по родному Кантвиллу.

Мое сердце разрывалось от того, что до этого дня Вон не испытывал настоящей, неприкрытой ревности. Он считал, что ненавидит меня, но не мог отпустить. Он всегда искал меня. Это сводило его с ума, когда меня не было рядом, и чертовски раздражало, когда я подбиралась к нему слишком близко. У его чувств ко мне было название, и я собиралась заставить Вона произнести его. Даже если это станет последним, что я сделаю.

Даже если я никогда не смогу полюбить его в ответ.

Мой поцелуй с Раффом стал глубже, и в этот момент я подняла свою черную ночную рубашку так, чтобы были видны мои кружевные трусики в тон. Обычно я выбирала эластичное белье из хлопка – удобный вариант, – но сегодня мне хотелось подразнить Вона. Я услышала, как наручники звякнули о металлические прутья, как кровать сдвинулась на дюйм в нашу сторону, затем еще на дюйм. Я улыбнулась в ответ на поцелуй Раффа.

– Я убью тебя. Ты же знаешь, что я так и сделаю, – прошипел Вон, его глаза превратились в две ледяные щелочки. – Сделай шаг назад, и я ограничусь всего лишь двумя фингалами и предупреждением. Позволь мне спасти тебя от самого себя, Поуп, потому что прямо сейчас ты совершаешь непоправимую ошибку.

Рафф на мгновение отстранился от меня, с нежной улыбкой поглаживая мое лицо. Он был хорошим другом, потому что согласился на это. У него не было выгоды в этой игре, кроме как помочь мне вернуть гордость и власть в этой запутанной борьбе, которую начал Вон.

– Но Спенсер, приятель, она такая офигенно милая.

Поуп начал спускаться вниз по моему телу, прокладывая дорожку из поцелуев между грудями и вдоль живота через ночную рубашку.

– Хватит, – прорычал Вон. – Ленора, ты высказала свою точку зрения. Мне уже несколько месяцев никто не делал минет. Отцепи меня.

Я проигнорировала его. Судя по всему, Вон и правда вел себя целомудренно с момента прибытия в замок Карлайл, за исключением наших встреч. Но в моем представлении именно на нем лежала вина за то, что Арабелла появилась на пороге моего дома. Она была здесь из-за него.

К тому же у меня имелась немного безумная теория, которую я втайне лелеяла с самого детства: что между нами существовала особая, чувственная, связь, начавшаяся с того момента за фонтаном, когда мы разделили дурацкую, наполовину растаявшую плитку шоколада под палящим солнцем.

Но с тех пор Вон позволил десяткам девушек отсосать у него.

Он предавал меня каждый раз, когда позволял кому-то прикасаться к себе после того дня, когда угрожал поцеловать меня, после того, как показал мне первые признаки своей человечности, после того, как мы посмотрели друг на друга и поняли – осознали – что кто-то другой, третий, станет ужасной ошибкой. Мы не были случайностью. Мы были судьбой. И наши тела – хотя и не наши души – принадлежали друг другу. Но он нарушил договор. Много раз.

Вон был не единственным, кому позволялось совершать ошибки.

Если мы собирались простить друг друга, то мне тоже следовало согрешить.

Он много раз обижал меня. Я никогда не обижала его в ответ. До сих пор.

Ему тоже нужно было простить меня.

Этим я помогу нам стать напарниками.

Я почувствовала прикосновение холодного воздуха к своей обнаженной коже, когда Поуп стянул с меня трусики. Я отшвырнула их в сторону, и они отскочили к стене. Рафф опустил лицо между моих бедер и сделал долгий, жадный вдох.

– Хм, – вздрогнул он, прижимаясь ко мне.

Вон молча наблюдал за происходящим. Я оторвала взгляд от копны непослушных светлых кудрей Раффа и посмотрела, как Вон разглядывает нас. Он перестал сопротивляться наручникам. Он просто наблюдал. На его лице играли желваки.

– Что мне сделать, чтобы заставить тебя остановиться? – прорычал он.

Переговоры. Бог, который спустился на Землю и попытался заключить сделку со смертным.

– Чего ты хочешь, Ленора? Верность? Свидания за ужином? Чтобы я вернул твою драгоценную стажировку?

– Извинение, – сказала я без улыбки.

Поуп пока еще сдерживался. Его губы уже так близко приблизились ко мне, что я практически чувствовала их у себя между ног.

– Для начала, – добавила я.

– Приношу свои извинения. – Вон выплюнул последнее слово так, будто оно было ядовитым, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к его вкусу.

– За что? – непринужденно спросила я.

– За то, что позволял случайным телкам отсасывать у меня, когда ты была за океаном или всего в нескольких футах от меня. Прошу прощения за то, что привез сюда Арабеллу. Я рассчитывал, она станет просто еще одной пешкой в нашей игре. Понятия не имел, что она будет спать с твоим отцом. Что-то еще?

Я почесала свой подбородок, притворяясь, что его слова ничего не задели внутри меня.

– Больше не обращайся со мной так, будто я твоя собственность. Мы оба знаем, что я тебе ровня.

– Хорошо, – выплюнул он, казалось, желая продолжить выполнение плана. – А теперь врежь ему по морде, пока я не сделал этого с другого конца комнаты.

Я медленно покачала головой, уже мысленно готовясь к следующему шагу. Понятно, что он не мог отдать мне свою стажировку, но все остальное, о чем я просила, он уже отдал. Вот почему он продолжал возвращаться. Он не мог мне отказать.

Но мне нужно было что-то еще. Что-то более значимое.

– Хочу увидеть твою секретную скульптуру, – добавила я. – Твой таинственный шедевр.

Вон закрыл глаза, прерывисто вздохнув. Это выглядело так, словно его ударили по лицу. Слишком далеко зашла, мелькнула у меня мысль.

– Что-нибудь еще, Лен? – тихо сказал он. – Для тебя все, что угодно.

– Нет.

Он зажмурил глаза от страданий, которые испытывал, его грудь поднималась и опускалась.

Когда он снова открыл их, выражение его лица стало мертвым и пустым. Его действительно было трудно понять – и этим он переворачивал мой мир с ног на голову.

– Сделай это быстро, – сказал он, смирившись.

– Держи глаза открытыми, в стиле «Заводного апельсина»[52].

– Пошла ты.

– Это приглашение? – усмехнулась я.

– После сегодняшнего вечера? Тебе повезет, если я просто плюну в твою сторону, Асталис.

И после этого губы Раффа исчезли у меня между ног. Я откинула голову назад, потрясенная горячим, влажным ощущением его языка, уверенно скользнувшим внутрь меня. Он простонал, схватив меня за обе ягодицы. Прислонившись к столу, я стала наблюдать, как он наслаждается мной.

Стон вырвался у меня изо рта, когда Поуп провел языком по кругу, коснувшись моего клитора. Он повторял это движение снова и снова. Я дрожала, мои соски затвердели, а груди набухли и стали чувствительными. Я ощущала в них легкую боль от желания. Схватив одну из них, я сжала ее, представляя, что это Вон, и задаваясь вопросом, совершит ли он когда-нибудь нечто подобное – сделает мне приятно, ничего не попросив взамен.

– О мой бог, – пробормотала я.

– Жестокий бог, – издалека прошипел Вон металлическим голосом. – Просто помни, что я делаю это с тобой, а не он. Мы оба это знаем. Вот кого ты представляешь, Лен. Меня. Прошлое. Настоящее. Будущее. Это всегда буду я.

Я обхватила бедром плечо Поупа, запустив пальцы в его шелковистые волосы. Удовольствие нарастало во мне, подобно урагану, сметающему все на своем пути. Каждый дюйм моего тела горел от возбуждения.

– Точно так же, как ты отсасывала у меня тысячи раз. – Он продолжал говорить, отвлекая меня от Поупа. – С первого и до последнего минета я видел только тебя.

Рафф продолжал ласкать меня.

– С того дня за фонтаном мы хотели, чтобы у нас все получилось. Мы просто не могли объяснить это. Но теперь можем.

Я испытала невероятный оргазм, мне казалось, я вижу звезды. Мое тело сотрясала дрожь, и хотя это Поуп доставил мне удовольствие, мне захотелось выкрикнуть имя Вона. Наслаждение волнами прокатывалось по мне. Я посмотрела вниз и увидела, как мой лучший друг дьявольски улыбается мне своими распухшими и блестящими губами.

– Восхитительно. – В последний раз он провел большим пальцем между моих бедер, не сводя с меня глаз.

Поуп был похож на прекрасно сложенную поэму. Вы могли бы читать ее каждый день и все равно находить что-то новое, вызывающее восхищение. Однажды какая-нибудь счастливая девушка приберет к рукам этого талантливого, великолепного парня, и ей безумно повезет. И это уж точно буду не я, потому что, несомненно, я одержима одним Воном, самым сложным и неоднозначным парнем в истории.

Я посмотрела на Спенсера. Он молчал, не сводя с меня пристального взгляда. Конечно, я не ожидала никакого особенного проявления эмоций, но полное отсутствие реакции вообще не укладывалось в моей голове.

– Поуп, убирайся к чертовой матери, – отрезал он.

Мой друг вопросительно посмотрел на меня, когда встал, и я кивнула, приподнявшись на цыпочки и нежно поцеловав его в губы. Он заправил прядь моих волос за ухо, повернулся и подошел к двери. Там он остановился, постучав по дверному косяку, стоя спиной к нам.

– Я не боюсь тебя, Спенсер, и твои милые речи в стиле «я тебя уничтожу» меня не колышат. Как и раньше, я буду спать, как младенец. Но раскрою тебе правду, у меня нет романтических чувств к твоей девушке. Она моя подруга. А это значит, что она всегда будет рядом со мной. Также это означает, что, если ты сделаешь ее счастливой, у нас с тобой не будет проблем. Но если ты причинишь ей боль… – он замолчал, с усмешкой покачав головой. – Твой длинный язык и богатый папочка не смогут спасти тебя от моей мести. Спокойной ночи, детишки. – Он закрыл за собой дверь.

Вон уставился на меня с такой яростью, что его всегда безупречно гладкая кожа покрылась морщинками вокруг сведенных бровей и поджатых губ.

– Сними наручники, – приказал он.

Я схватила ключи с тумбочки и вставила их в замок, отчего пришлось наклониться к Вону. До сих пор между ног ощущался тупой, пульсирующий жар от оргазма, подаренного Рафферти, и это заставило меня еще раз содрогнуться над Воном, который сжал свою напряженную челюсть так, что чуть не треснула кость, и даже не осмелился взглянуть на меня. Как только я освободила его, он встал, затягивая шнурки на ботинках.

Он собирался уходить.

Я притворилась, будто мне плевать, бросилась на матрас и взяла книгу фэнтези с прикроватной тумбочки, вынимая закладку с того места, где остановилась. Если он хочет вести себя как лицемерный ублюдок, то пожалуйста, но только не со мной.

Мне казалось, он выйдет за дверь и вернется после того, как остынет, а это случится примерно через десять лет, судя по его настроению. Вместо этого он бросился в угол моей комнаты, схватил чертежный стол и ударил его о стену, сломав пополам. Затем схватил рубашку Поупа, все еще валявшуюся на полу, открыл окно и выбросил ее. После этого Вон повернулся к стене и ударил по ней кулаком. Я услышала хруст костей и вскочила, подавив вопль.

Его рука.

– Что ты делаешь? – в отчаянии воскликнула я. – Ты же навредишь себе и не сможешь работать.

Не обращая на меня внимания, Вон подошел к скульптуре, скрытой бежевой тканью. Окровавленной рукой он поднял тряпку и отбросил ее в сторону, обнажив мою величайшую слабость.

Скульптуру.

Испорченную. Разрушенную. И все же каким-то образом остававшуюся по-своему совершенной.

Он стоял перед ней, задрав подбородок и тихо насвистывая. Его самообладание возвращалось в норму.

– Кто-то поддался чувствам и закатил гребаную истерику, – выпалил он, в его голосе не слышалось ни капли удовольствия.

Я подбежала к нему, схватила с пола ткань и набросила ее обратно на статую.

– Ты не имел права. – Я толкнула его в грудь.

– Правда? – Он горько рассмеялся мне в лицо, отталкивая меня назад.

Это был первый раз, когда Вон был груб со мной физически. Первый раз, когда я услышала, как он повысил голос.

– Там какой-то чувак разгуливает по коридору с твоим запахом и блестящими губами, потому что ты терлась о его лицо, и ты говоришь со мной о правах? Ты сумасшедшая. – Он покачал головой, будто не мог поверить, что связался с кем-то настолько ненормальным.

Я пожала плечами.

– Кстати, о двойных стандартах. Как поживает Арабелла? Видел ее недавно? Ну, знаешь, не сверху?

Спала ли она только с моим отцом? Господи, лишь от одной мысли об этом мне становилось тошно.

Вон провел рукой от скулы к подбородку, раздраженно потирая кожу. Он размазал кровь со своих раненых костяшек по всему лицу.

– Откуда, черт возьми, мне знать? Я обменялся с ней шестью словами за всю свою жизнь, включая поездку в Индиану. Ты встречаешься с этим парнем каждый божий день. Хорошо попрактиковалась за все эти ночи?

Я склонила голову набок и моргнула.

– Как ты узнал, что он приходил сюда каждую ночь?

Его щеки очаровательно покраснели, отчего он показался таким юным. Затем Вон посмотрел в сторону и нахмурился.

– Это была ошибка.

– Тогда исправь ее. Уходи.

Он повернулся к двери, и у меня сжалось сердце.

Не слушай меня. Не уходи.

Вон направился к выходу, но остановился и вдруг резко обернулся ко мне.

– Не могу, – прорычал он, стоя совершенно неподвижно, как те статуи, над которыми он ежедневно трудился. – Черт возьми, я не могу уйти!

– Говоришь, как оскорбленный парень. – Я подавила улыбку.

– Поверь, и ощущаю себя так же. – Он издал многострадальный вздох. – То, что происходит между нами… – он махнул рукой. – Это напоминает неудачную пересадку органов. Мое тело каждой клеткой отвергает то, что я чувствую. Это чуждо и странно. Но так и есть. Это похоже на рак, что распространяется по всему моему организму. Я хочу избавиться от этого. Хочу избавиться от тебя, Ленора. Ты не даешь мне покоя, и мне это чертовски мешает.

– Разве я больше не Хорошая Девочка? – Истерика уже пыталась вырваться наружу, но внешне я оставалась спокойной. Пока сложно было определиться, хочу ли я сохранить такой статус или нет. Для Вона это прозвище имело какое-то особое значение, отчего я испытывала необъяснимую гордость, но в то же время меня задевало это унизительное ласкательное прозвище.

– Ты всегда будешь Хорошей Девочкой.

– Даже после этого шоу? – Я пошевелила бровями, пытаясь поднять настроение.

Он застонал – такой обычный человеческий звук, который я никогда от него не слышала.

– Ты была Хорошей Девочкой не потому, что ты примерная, добрая и порядочная. Я называл тебя так из-за того, что ты слишком хороша для меня, и нам обоим следовало помнить об этом.

– Что заставляет тебя так думать? – удивленно спросила я. Казалось, он не испытывал недостатка в уверенности в себе. Я шагнула вперед, положив руку ему на плечо. – Не думаю, что многие люди согласились бы с такой оценкой. У тебя больше таланта и денег, больше перспектив, а внешность просто потрясающая.

– А еще множество неприятностей, проблемы с управлением гневом и враги. То, на что я способен… – Он сделал шаг в сторону от меня, отчего моя рука повисла между нами. – Ты не должна быть с тем, кто способен на то, что я собираюсь сделать.

Я вообще не представляла, о чем шла речь, и все же сразу поверила, что он не преувеличивает. У меня давно поселилось такое чувство, что однажды Вон кого-нибудь убьет. Впервые эта мысль промелькнула у меня в голове в ту ночь, когда он пришел ко мне в комнату после того, что я увидела в фотолаборатории. Уже тогда я боялась, что он перережет мне горло.

– Я могу о себе позаботиться.

– У нас есть прошлое и настоящее, Лен. Но нет никакого будущего.

– Я никогда не просила тебя о будущем, – проговорила я, слова прозвучали уверенно, но на самом деле я не чувствовала никакой уверенности.

– Чертовски обидно, – хмыкнул он.

Я понятия не имела, чего он от меня хочет. Иногда казалось, что ему нужно все, а иногда – что у него вообще нет никаких желаний.

На мгновение воцарилась тишина.

– Тогда не делай этого, – прошептала я. – Будь достаточно хорош для меня.

О чем я прошу, кричал мой разум. Я даже не хочу отношений.

Но это не было связано со мной. Внезапно появилось такое чувство, что Вон никогда не отступится от того, что собирался сделать.

Он покачал головой.

– Я должен.

– Почему?

– Потому что я поклялся в этом самому себе.

– Нарушь свое обещание, – огрызнулась я.

Он сделал шаг ко мне. Бесконечное танго Вона Спенсера и Леноры Асталис. Я ощутила его прикосновение к моей щеке. Не знаю почему, но происходящее казалось мне похожим на расставание.

– Если мы продолжим в том же духе и между нами что-то произойдет, прощание будет слишком тяжело пережить. Я уже готов разорвать мир на части, когда кто-то другой прикасается к тебе.

– У каждого болезненного прощания есть прекрасное начало, – грустно улыбнулась я, прислонившись к его ладони, чувствуя, как мои глаза блестят от непролитых слез.

Его грудь сжалась, и он сделал прерывистый вдох, притягивая меня к своему телу.

– Я не знаю, как обращаться с прекрасными вещами. Я всегда держался от них подальше. Ты убиваешь меня, Асталис.

Ты убил меня раньше, когда мне было двенадцать. Ту мою часть, которой должны были нравиться другие парни. Ты взял ее с собой.

Я посмотрела на него снизу вверх, вне себя от злости, что он заставлял меня испытывать чувства, которых не должно было быть, и прошептала:

– Тогда умри.

Он схватил меня за затылок, запустил пальцы в мои волосы и притянул к себе в карающем поцелуе, обжигая меня горькой, горячей ревностью. Его угрожающее шипение, прозвучавшее, когда наши языки впервые соприкоснулись, убедило меня, что он не простит мою маленькую выходку с Поупом.

– Моя. – Он схватил мой подбородок, целуя так глубоко, что я подумала о том, что сейчас задохнусь.

Он заявлял свои права на меня, но от этого ни один из нас не почувствовал себя удовлетворенным. Он прижал меня к стене и, когда я коснулась ногами холодного бетонного пола, снова потянул за ткань, покрывавшую статую, склоняя меня к ней и заставляя смотреть на нее.

– Видишь это?

Я молча сглотнула.

– Это больно, – сердито сказал он.

Боль. До сих пор я сомневалась, что он способен испытывать это чувство и тем более признаваться в этом.

– Почему?

– Потому что ты лучше меня. И это чертовски убивает.

Мое сердце будто воспарило, бабочки принялись кружиться вокруг него кругами. Он никогда раньше не признавал мой талант.

– Что ты использовала? – Он отпустил мой подбородок.

– Консервные банки, – выдохнула я, когда он просунул руку между моих ног, поглаживая кожу бедер дразнящими движениями и не доставляя мне удовольствия.

Но он это обязательно сделает. Я была уверена, что, несмотря ни на что, он сотрет Поупа из моей памяти, прежде чем уйдет отсюда.

– Что же случилось со мной? – спросил он, указывая на статую.

– Ты уничтожен.

– Как проницательно. – Его пальцы нашли чувственное место, и внезапно я снова стала влажной.

Я захныкала, когда он убрал руку, но затем Вон уверенно и умело погрузил в меня свои пальцы, удивительно, учитывая отсутствие у него практики. Я сжала его пальцы, прикусив нижнюю губу, зная, что он не хочет, чтобы я кончила – он хочет лишь показать мне, что я принадлежу ему.

Он ласкал меня пальцами медленно и глубоко, останавливаясь, когда достигал чувствительного места, и вновь дразня меня легкими прикосновениями. Мои соски затвердели, когда я с благоговением смотрела на его отстраненное, холодное выражение лица. Ноги ослабли, колени дрожали, но я знала, что он не позволит мне устроиться поудобнее.

– Почему ты никому не показываешь свою статую? – спросила я с вожделением в голосе. – Разве все идет не так хорошо?

Он ухмыльнулся мне, как будто я задала глупый вопрос. Но он больше не мог меня одурачить. Я проникла ему под кожу и сделала удивительное открытие. Его кровь была такой же красной, как и моя.

И теплой.

Самой обычной, как у всех людей.

– Тогда почему? – настаивала я.

– Потому что, – сказал он, оставив меня в подвешенном состоянии.

Его глаза блуждали по моему лицу. Этот взгляд сулил неприятности. Я не понимала, смогу ли выдержать нечто большее, чем то, что чувствовала сейчас.

– Я собираюсь заняться с тобой сексом. – Он стал ласкать меня быстрее. Я застонала, прислонившись головой к стене. – Отодрать тебя, пока этого не сделал он. Чтобы ты, черт подери, всегда помнила, что я был первым. Поиметь тебя так же, как ты имела меня, снова и снова, с тех пор, как мне исполнилось тринадцать.

После этих слов я испытала сильный оргазм, всхлипывая от экстаза. Это было совсем не так, как с Поупом. Ставки стали выше. Мне было не все равно. Мне было не наплевать, что он подумает, когда посмотрит на меня в этот момент. Я мечтала, чтобы ему понравилось происходящее. Желала доставить ему удовольствие, и это меня беспокоило.

Вместо того чтобы облизать пальцы, как это сделал Рафферти, Вон вытер их о мою щеку, все еще глядя на меня с презрением.

– К твоему сведению, – произнес он в тот самый момент, когда я собиралась сказать ему, чтобы он не рассчитывал на многое, я не буду спать с тем, кто относится ко мне так, как он, и неважно, как сильно мне этого хочется. – Я не рассказал тебе об Арабелле и твоем отце, потому что мне не представилось возможности. Хотя я не могу сказать, что сделал бы это наверняка. Втягивать себя в семейные драмы – это больше по душе твоей сестре. Но это не было планом по причинению тебе боли. Что касается твоего подарка на день рождения, моя милая… – Он наклонился к моему лицу и с ухмылкой провел пальцами, которыми доставил мне удовольствие, по моим губам. – Разберись с этим сама. Ты уже большая девочка. Жду тебя завтра. В семь вечера в подвале.

Он ушел, не сказав больше ни слова.

Глава 20

Вон

На следующее утро я снова обмотал руку марлей и усмехнулся, увидев состояние своих разбитых костяшек.

Я не злился на себя за то, что пробил бетонную стену. На самом деле я был очень доволен, что она стала единственным предметом, который я ударил, находясь в той комнате. Убийство Поупа занимало важное место в моих сегодняшних планах. За то, что он все еще дышит, мне должны были вручить Нобелевскую премию.

Выйдя в коридор, я убедился, что на горизонте никого нет, прежде чем нанести недолгий визит в его комнату. Он все еще спал. Я толкнул дверь и вошел так, будто это долбаное место принадлежит мне.

– Доброе утро, ублюдок, – поздоровался я, вежливо улыбаясь, склонившись над ним.

Он открыл глаза и рот, чтобы ответить, но, конечно, это было не так просто, потому что я уперся локтем ему в горло.

Глаза Поупа расширились, когда до него дошло, что я перекрыл ему доступ к воздуху, наклоняясь так близко, словно собравшись поцеловать его. Брови Поупа сошлись вместе, и он покраснел.

– Вчера ты сказал, что не боишься меня, но я не понимаю, какое мне до этого дело. Я бы насладился твоим страхом, если бы планировал разбрасываться пустыми угрозами. Как бы то ни было, я выскажу все, что у меня на уме, так что слушай внимательно. Вчера ты тронул то, что принадлежит мне. Независимо от того, придумали ли вы себе какое-нибудь дурацкое оправдание или нет, это произошло. И я не обрадовался тому, что увидел. Но также я понимаю, что Лен любит тебя и не хочет твоей смерти. Я прекрасно понимаю это. И приму во внимание. Я не безрассудный человек.

Хотя, учитывая то, что его красное лицо постепенно приобретало приятный фиолетовый оттенок, я не был уверен, что он согласится с моими последующими словами. Я нажал посильнее, зная, что у меня осталось всего несколько секунд, чтобы насладиться его испугом и яростью. Я собирался остановиться, пока он не задохнулся до смерти. Я мало что знал о девушках, но убийство их лучшего друга не входило в список необходимых вещей для ухаживания.

Не то чтобы я ухаживал за Ленорой.

Мне не терпелось переспать с ней, взять то, в чем я нуждался, и просто свалить.

– Ты никогда больше не прикоснешься к Леноре – ни во время моего пребывания здесь, ни после. Никаких поцелуев. Никаких ласк. Даже не дернешься в ее сторону, как вчера. И ты определенно не приблизишься к ее груди или киске, если хочешь, чтобы твой язык оставался у тебя во рту, а не был засунут тебе в задницу. Ты можешь быть ее другом, ее обычным другом – тем, у кого нет доступа к ее телу. Кроме того, у нас никогда не было этого разговора. Я понятно выразился? Моргни дважды, если это так, и один раз, если ты согласен на приятную поездку в отделение скорой помощи и на использование кислородной маски в течение следующей недели или двух.

Он дважды моргнул, и я отпустил его. Уверен, ему было, что мне сказать, но так получилось, что у меня не осталось ни времени, ни желания его слушать.

Я вышел из его комнаты, спустился к себе в подвал и закрылся там до конца дня, чтобы поработать.

Я почувствовал странный голод и нетерпеливую жажду жизни, которые обрушились на меня, подобно торнадо. Это было странно, ново и неожиданно. Я наконец-то понял эту песню Игги Попа[53]. Но чтобы почувствовать жажду жизни, сначала нужно стать живым. Я не был уверен, что жил до того дня, пока Ленора не переехала в Тодос-Сантос.

Это было какой-то непонятной фигней. Что со мной не так?

Я не чувствовал себя живым.

Я просто был возбужден. Вот и все. Просто хотел порадовать свой член.

Я закончил рабочий день немного раньше, чем планировал, – в три тридцать. Запер за собой подвал и отправился в центр города, протискиваясь мимо студентов и профессоров, которые умоляли показать им свою работу.

Я купил пирожные, вино и цветы, а затем выбросил все в мусорное ведро, прежде чем вернулся в замок. Я разрывался между желанием произвести на Ленору впечатление и желанием убить ее.

Пока я продолжал злиться на себя за то, что в очередной раз позволил девушке поиметь меня, зазвонил мой телефон. Я думал, что это отец, но нет, звонил Найт. Я взял трубку.

– Что?

– Не говори со мной так, будто я прерываю твой чертов график, имеющий только один пункт, по которому ты даришь свои хмурые взгляды местам, людям и твоему собственному отражению. Ты написал, чтобы мы с Хантером приехали в Лондон. Все в порядке?

Его голос звучал трезво, что означало, что он продолжает над собой работать. Я часто общался с ним по скайпу, но все равно меня удивило, что я вновь разговариваю с Найтом, находящемся в ясном уме.

– Беркшир, и да, все идет по плану. Просто нужна поддержка.

– Личная?

– Именно.

– Хорошо. Турагент Хантера сейчас бронирует нам билеты. Как дела у Друзиллы?

Я услышал улыбку в его голосе и сжал челюсти. Он, черт возьми, что-то знал? Признание в том, что у нас с ней что-то есть, только вызовет нежелательные вопросы, когда я осуществлю свои план. Я ни за что не собирался тащить ее в темную кроличью нору, в которую собирался нырнуть.

– Между нами ничего нет, – сказал я ему.

– Черт возьми, Спенсер. Я думал, что это я романтик. Оказывается, ты потащился через весь мир ради девушки.

– Это не имеет к ней никакого отношения. Я приехал сюда на стажировку.

Он покатился со смеху, но я не стал обращать на это внимание.

– Конеееечно. И я по вторникам не ем мясо, потому что обожаю киноа, а не из-за моей девушки-вегетарианки. Ты сам прячешь голову в песок, но слишком горд, чтобы попросить кого-то помочь вытащить тебя.

– Очевидно, Луне ты нравишься за твой член, а не за твою способность составлять дурацкие сравнения. Держись подальше от написания стихов.

– Ясно. – Снова смех. Когда он наконец успокоился, то выдавил: – О, и хорошо, что ты не слишком увлечен Асталис, потому что ходят слухи, что твоя мама хочет нанять ее для работы в своей галерее в Лос-Анджелесе, когда она закончит стажировку. А ты объявил всем, что никогда не вернешься в Калифорнию, верно?

«Что?» – чуть не закричал я, стоя сейчас перед замком. Меня чертовски бесило, что мама приняла это решение, не посоветовавшись сначала со мной. Особенно учитывая, что она даже не знала Ленору.

С другой стороны, именно поэтому она мне и не сказала. Я никогда не говорил маме о своих чувствах к Асталис.

Ты ничего не чувствуешь к Асталис, тупица.

Было без четверти семь, и я чувствовал себя на пределе. Расхаживая взад-вперед по лужайке перед замком, я покачал головой.

– Мама может нанять ее. Это не мое дело.

Найт снова захохотал, как сумасшедшая гиена, на другом конце провода.

– Чувак, у тебя ушло десять минут на то, чтобы сказать это. Просто признайся, что ты веришь в любооооовь, – пропел он. – Кстати, это был тест. Твоя мама ничего такого не говорила. Но приятно знать, что ты на самом деле чувствуешь. Увидимся в Англии, ублюдок. Оставайся в безопасности.

Он повесил трубку.

Я посмотрел на время на своем телефоне. У меня было пятнадцать минут, чтобы принять душ. Моя комната находилась на третьем этаже, общие душевые находились внизу, в добрых десяти минутах ходьбы оттуда. У меня не было ни малейшего шанса успеть к назначенному времени. Поэтому было два варианта: дождаться ее и пригласить подождать в моей комнате, пока я приведу себя в порядок, или оставить ее ждать меня в подвале.

Ночь была не особенно холодной. И она действительно заставила меня смотреть, как она кончает от ласк другого парня…

Дело в том, что я больше не хотел ее наказывать.

Не хотел, чтобы ее боль и неуверенность в себе заставляли ее страдать.

Я стоял и ждал ее двадцать минут, а в пять минут восьмого, когда она появилась, я подошел к ней сзади и поцеловал в плечо, наблюдая за удивлением и восторгом на ее лице, когда она повернулась и посмотрела на меня.

– Ух ты, – усмехнулась она.

– Мне нужно принять душ. Подождешь в моей комнате? – спросил я, как абсолютно нормальный человек или кто-то похожий на него.

Она улыбнулась, сказав что-то столь же обычное.

– Конечно.

* * *

Я нашел ее лежащей в моей постели, она листала мои книги по анатомии и скульптуре. В моей комнате не было никакой атмосферы или индивидуальности – я предпочитал именно такой способ обстановки. Я остановился в дверях и наблюдал за ней. На мне было только полотенце, обернутое вокруг талии.

Я испытывал незнакомые чувства, наблюдая за ней, лежащей в моей постели, которая пахла мной. Удовольствие от увиденного было неожиданным. Незнакомым. Моя грудь сжалась, и я попытался сделать глубокий вдох, думая, что, может, я просто потянул мышцу диафрагмы.

Тем не менее я не мог набрать достаточно воздуха, чтобы вдохнуть полной грудью.

– О, привет. – Ее голос прозвучал хрипло. Скрипуче.

Я вошел, притворившись, что не слышал ее. Схватил пару сложенных черных джинсов из своего шкафа, чтобы натянуть на себя за небольшим креслом в углу комнаты.

– Спасибо за новый чертежный стол. – Она отложила учебники по анатомии в сторону.

– Я сломал твой, и тебе нужно на чем-то работать, – напомнил я ей.

Вряд ли это можно назвать благотворительностью.

– Сбрось полотенце, – внезапно сказала она.

Я поднял глаза, половина моей ноги уже была в джинсах. Она села на моей кровати, опершись на локти, легкая улыбка коснулась ее лица. Я не мог этого объяснить, но чувствовал ее запах с другого конца комнаты: лаванда, хлопок и моя собственная смерть.

– Сбрось его, – повторила она. Озорная и… милая. Да. Согласен. Она была милой и хорошенькой. Многие были такими.

– Для чего?

– Чтобы я могла тебя увидеть, – она пошевелила бровями. – В конце концов, ты уже видел меня голой несколько раз.

– Я собираюсь погрузиться в тебя по самые яйца меньше чем через пятнадцать минут, если на то будет моя воля, – сказал я. – Обнаженным.

– Вряд ли это то же самое. – Она облизнула губы, ее причудливые глаза сверкали, как шарики. – Есть что-то уязвимое в том, чтобы стоять голым перед кем-то.

– Вот именно. – Я усмехнулся. – Зачем мне ставить себя в уязвимое положение?

Она выдержала мой пристальный взгляд, ее голос стал серьезным.

– Потому что я попросила тебя об этом.

На мгновение потеряв дар речи, я посмотрел на нее. Она говорила серьезно. Я вышел из-за кресла, сбросил полотенце и выпрямился во весь рост, уперев руки в бока.

Совершенно, блин, голый.

В первый раз я предстал обнаженным перед кем-то с тех пор, как… Неважно.

Совершенно голый. И я даже не мог понять, почему потакал ей.

Тишина окутала нас, и я позволил ей сделать это. Между нами все стало странным, и это была вина Леноры.

– Тебе стыдно. – Она склонила голову набок, на ее лице появилось любопытство.

Я фыркнул. Верно. Ей повезет, если она увидит более красивое тело на обложке журнала о здоровье.

– Чего ты стыдишься, Вон?

Я усмехнулся. Это не имело значения.

Она встала и подошла ко мне, обхватила мое лицо своими крошечными руками. Это почти напоминало материнский жест.

– Ты прекрасен. – Она поцеловала меня в кончик носа, закрыв глаза. – Такой красивый, – прошептала она.

По ее щеке скатилась слеза. Я не понимал, что происходит, и все же почему-то не удивился, когда она заплакала. Мне просто, твою ж мать, не хотелось этого видеть.

Я обнял ее, пытаясь утешить, потому что она… что? Пожалела меня? Ох, черт, это ужасно, но, очевидно, я зашел так далеко только для того, чтобы оказаться внутри нее. Мой план был так близок к исполнению.

Но я не мог его осуществить.

И не из-за недостатка попыток.

Мы обнимались – я стоял голый, а она поливала слезами мое плечо – казалось, минут десять, прежде чем она отстранилась и поцеловала меня в губы.

– Спасибо, – сказала она.

– За что?

– За то, что позволил себе единственный раз побыть беззащитным мальчиком. И за то, что позволил мне увидеть это.

* * *

Внизу, в своем подвале, я закурил сигарету и передал ей одну из двух банок пива, которые взял из холодильника Гарри. Он все еще лежал в больнице, его перевели в отделение в центре Лондона, так что пить пиво здесь, ему не светило в ближайшем будущем.

Лен открыла банку и поднесла ее к губам, не делая ни глотка. Ее глаза блуждали по темному, холодному помещению.

– Это идеальное место для тебя, – сказала она.

– И это говорит вампирша. – Я ответил ей, держа во рту сигарету, и бросил свою зажигалку Zippo на скамейку рядом с ней. Эта скамейка была сделана из мощеного камня. Средневековье, черт возьми. Моя скульптура, теперь почти полностью готовая, стояла в центре комнаты и была накрыта двумя простынями, так что Ленора не могла ее видеть.

– Ты пригласил меня войти.

– Как обычно, – серьезно сказал я. – Будь умнее и в следующий раз откажись.

Она ухмыльнулась, ставя свое пиво на стол. Я сел рядом с ней, чувствуя себя на грани. Я подавил желание потереть бедра, как делала мама, когда нервничала, пригвоздив свои руки к скамье.

– Почему ты не пьешь? – обычный светский разговор. Я начал вести светскую беседу. Удивительно.

– Потому что я чуть не умерла в свой день рождения от алкогольного отравления.

– Точно. – Я подтолкнул банку пива в ее сторону.

Она внимательно изучала мое лицо, затем так быстро допила пиво, что я подумал, мне это показалось. Ленора откинулась на спинку стула, уставившись на накрытую статую.

– Я знаю, что ты не собираешься показывать ее мне, и я согласна с этим. Потому что придет время, и я увижу ее в Тейт Модерн. Знаешь, Вон, мы не можем скучать по чему-то, пока не потеряем это навсегда.

Она больше не говорила о моей скульптуре, и мы оба это знали.

– Ты скучаешь по ней, – сказал я. Черт, да.

Она кивнула.

– Каждый день. Потерять ее было хуже, чем потерять руку или ногу. Я пообещала себе никогда больше так не привязываться. Это опасно, понимаешь? Лучше держать людей на расстоянии вытянутой руки.

– Ты уже это сделала. – Я облизнул губы. – Привязалась, я имею в виду.

– Нет, неправда, – запротестовала она, но ее лицо покраснело.

– Так ты просто случайно выпила мою кровь? Позволила вылизать себя, когда я лежал, прикованный наручниками к твоей кровати? Для чего ты это делала? – Я ухмыльнулся. – Ты либо привязалась ко мне, либо по-настоящему свихнулась. Выбор за тобой, Хорошая Девочка.

– Ни то, ни другое. Я просто обычная девушка, с нормальными потребностями. – Она вздернула подбородок. – Ты издевался надо мной в старшей школе, и поэтому да, в один безумный момент я выпила твою кровь. В другом случае я хотела, чтобы Поуп сделал это. Поэтому это ничего не значит, Вон. Я не сумасшедшая.

Я фыркнул.

– Черт бы тебя побрал. Тебя бы здесь не было, если бы ты была нормальной.

– Потому что я бы и близко не подошла к твоей берлоге? – Она склонила голову набок, схватила мое недопитое пиво и сделала глоток.

– Потому что ты добровольно не пришла бы ко мне, – огрызнулся я. Во всяком случае, не после всего, что она знала обо мне.

Я поднял с пола стамеску, зацепил бретельку ее топа и медленно потянул ее, зная, что могу порвать ткань в любой момент, если прижму к ней заостренный кончик.

– Я нормальная. – Она облизнула губы, глядя на свои руки. Ее набухшие соски было видно сквозь топ. Ленора свела ноги вместе, отказываясь смотреть мне в глаза.

Не-а.

– Конечно, так и есть. Ты не любишь кровь, – поддразнил я ее.

Превосходная лгунья. К счастью, я не возражал против небольшого обмана. Люди были одержимы правдой, будто они, черт подери, могли ее принять. Что касается меня, то мне нравились грязные игры, где я мог все контролировать.

Она покачала головой, все еще разглядывая лезвие в моей руке.

Я отвел стамеску от Леноры и приложил ее к верхней части своего запястья, а затем, даже не дрогнув, сделал неглубокий горизонтальный разрез. Лен слегка вздохнула, ее дыхание участилось. Я ухмыльнулся, вставая так, чтобы расположиться между ее ног, и поднося свое раненое запястье к ее лицу.

– Это тебя не заводит?

– Нет. – Но я не поверил ее ответу, потому что голос прозвучал хрипло от желания.

– А если я сделаю так? – Я прижал заостренную часть стамески к одному из ее затвердевших сосков через рубашку. Это было так возбуждающе, что она ничего не могла с собой поделать. Ленора закрыла глаза, и стон сорвался с ее прелестных розовых губ. Я провел лезвием вокруг ее соска, наблюдая, как она дрожит.

– Нет. – Она зажмурилась, тяжело дыша. – Нет.

– Ты всегда можешь уйти, – бросил я с вызовом, зная, что она этого не сделает. Не сможет. Каждая наша встреча, начиная с самого детства, вела к этому моменту. Мы наконец-то показали друг другу наши темные стороны – мрачный, извращенный карнавал наших душ, на который никого никогда не приглашали.

Это был золотой билет, лично врученный нашим собственным Вилли Вонка[54]. Мы… наедине. Где нас никто не сможет найти.

Она видела это так же ясно, как и я.

– Пошел ты, Вон. – Ее голос задрожал.

Уже в третий раз она говорила мне эти слова.

И каждый раз у меня был подготовлен новый ответ.

– С радостью, Хорошая Девочка.

С невинной улыбкой на лице я сорвал с нее топ одним быстрым движением, сделав порез. Небольшая неточность могла привести к серьезной травме. Она взвизгнула, зажмурила глаза и, откинувшись назад, схватилась за живот: ее дрожащие пальцы искали рану. Через несколько секунд Лен открыла глаза и посмотрела вниз, осматривая повреждения.

Ее кожа цвета молока и меда казалась невероятно гладкой, как свежевыпавший снег. Она моргнула и посмотрела на меня.

– Все еще не завелась? – спросил я.

– Нет. – Она произнесла это слово с насмешкой, ожидая, что я сделаю дальше.

Я рассмеялся. Она тоже. Безумный, лишенный юмора смех двух людей, которые прекрасно понимают друг друга, застряв в мире, не имеющем для них смысла. Никогда не думал, что разделю подобное с девушкой. Или парнем. Или с любым человеком, если уж на то пошло. Даже мои родители не до конца меня понимали.

Я легко толкнул ее в плечи, заставив лечь на скамейку.

Поднеся стамеску к ее джинсам, я использовал ее, чтобы расстегнуть три пуговицы. Свободной рукой я начал стягивать джинсы с бедер Леноры. Все еще глядя ей прямо в глаза, я разрезал ее трусики с обеих сторон, позволяя ткани обнажить ее тело, и приставил заостренный конец долота к ее киске, ожидая, когда она остановит меня.

– Не возбуждаешься из-за этого клинка, детка?

– Ни капельки. – Ее глаза встретились с моими, бросая мне вызов.

Покажи мне побольше своего безумия. Моя кровь гудела от возбуждения. Это меня безумно заводит.

Я так затвердел, что у меня даже не осталось времени беспокоиться о том, что я собирался с ней сделать. С ней.

Взглянув вниз, я снова заметил ее татуировку.

Ars Longa, Vita brevis. Наконец-то я смог прочитать надпись. Теперь я понимал, почему она набила ее именно туда. Что-то вдохновило меня поцеловать это местечко. Она вздрогнула.

– Будут и другие удовольствия, за которыми стоит гоняться, и они не будут иметь ничего общего с искусством, – прошептал я, уткнувшись ей в кожу, не в силах оторваться от нее.

– Покажи мне, – прохрипела она.

Я скользнул стамеской в ее киску, остановившись на полпути. Я не хотел причинить ей боль, как бы сильно она этого ни жаждала. Она была горячей, влажной и готовой. Промокшей насквозь. Ее киска издавала влажные звуки, которые сводили меня с ума и делали мой член таким твердым, что у меня закружилась голова от недостатка крови в других частях моего тела. Малейшее движение ее руки, и я кончу, как сломанная спринклерная система[55] в загородном клубе. Это не будет двадцатиминутным сеансом возвышенной любви. Мне повезет, если я успею снять свои чертовы джинсы.

Лен оперлась на предплечья и со страстью в глазах наблюдала, как стамеска в моей руке скользит внутрь, но при этом проникает в нее не слишком глубоко. Ленора закрыла глаза, запрокинула голову и задрожала, все ее тело покрылось мурашками.

Я обхватил ее раненой рукой за шею, притягивая ближе, целуя медленно, горячо и глубоко, сводя с ума от проникновений. Губами она скользнула по моему запястью, и, как я и думал, ее глаза закатились, как только она приникла к моей ране.

– Боже… – Ее голос надломился от невероятного возбуждения.

– Боже, что?

– Боже… займись со мной сексом.

– Боюсь, так не пойдет, – усмехнулся я. – Скажи волшебное слово.

– Пожалуйста?

– Черт, нет. Трахни меня.

Я выигрывал время, чтобы не опозориться раньше времени до того, как я спущу свои трусы до лодыжек. Она закрыла глаза, прерывисто вздохнув. Я скользнул долотом на полдюйма глубже в нее. Она была такой мокрой, что я сомневался, что ей этого было достаточно. Она не могла обхватить его и стиснуть внутри себя. Нет. Только мой член подходил для этого, и мы оба это понимали.

– Пожалуйста, трахни меня. – Слова слетели с ее губ, которые на вкус казались такими же солеными и теплыми, как моя кровь. Я снова поцеловал ее.

– Почему? – спросил я, мои губы скользнули вниз по ее шее, покрывая поцелуями. – Ты не возбуждена. И твоя просьба кажется довольно бессмысленной.

– Вон, – простонала она.

Она уже так приблизилась к оргазму, что я вдруг понял, что хочу этого. Хочу, чтобы она ушла отсюда удовлетворенной.

Не из-за моего инструмента для лепки. А благодаря моему члену.

Я отстранился от Леноры, вытаскивая стамеску из ее киски. Затем поднялся, наблюдая, как она с глухим стуком опустилась на скамейку, уставившись на меня ясным взглядом и приоткрыв рот.

– Ты говоришь, что не любишь кровь, но я почувствовал ее на твоих губах – ты маленький демон. Ты далека от любой нормы. Я думаю, что мы с тобой похожи на книжки-раскраски, в которых испорчен каждый оттенок. Я уже видел это, когда подарил тебе тот брауни много лет назад. Но самой большой ложью, которую ты говоришь сама себе, является то, что ты не моя. Получай подсказку, Асталис. – Я бросил инструмент к ее ногам, развернулся и вышел из подвала, оставив Ленору там одну.

Я ни на секунду не беспокоился, что она собирается взглянуть на мою работу.

Она была лгуньей, да, но она была моей лгуньей.

Я не нуждался в проверке на доверие.

Лен помчалась за мной в коридор. Она развернула меня за плечо и нахмурилась.

– Ты займешься со мной сексом сейчас же, Вон Спенсер, или, клянусь Богом, я покину это место завтра утром, и ты меня больше никогда не увидишь.

– Вот она, – пробормотал я, – та девочка, с которой я сидел у фонтана, совсем взрослая.

Я прижался губами к ее губам, приподнял за колени и прижал к стене, не разрывая поцелуй. Лен широко распахнула свою разорванную рубашку и полностью обнажила тело, затем потянулась к моим джинсам.

– Презерватив, – пробормотал я ей в рот, потянувшись к заднему карману, чтобы схватить бумажник.

Я поверил отцу, когда он заявил, что разорвет меня на части, если я сделаю их бабушкой и дедушкой раньше времени, поэтому неделю назад я посетил местную Boots[56], чтобы запастись резинками.

Кроме того, я тянул время.

Ладно, в основном тянул время.

– Без презерватива, – взмолилась Ленора в наш поцелуй и, как только стянула мои джинсы, к моему удивлению, она крепко схватила член через боксеры. Девушки обычно вели себя более робко, не так, как она. – Я принимаю таблетки.

Я отстранился и нахмурился.

– Это твой первый раз, верно?

– Да, – выдохнула она, ее губы невероятно распухли и порозовели от наших обжигающих поцелуев. – А у тебя?

– Тогда почему ты принимаешь таблетки?

Я вроде как надеялся, что придушу только одного Рафферти Поупа, но был уверен, что прикончу каждого больного ублюдка, кто посмел прикоснулся к ней. Если мне не понравится ответ, который слетит с ее языка…

– Чтобы отрегулировать месячные, придурок. – Она раздраженно закатила глаза.

Я рассмеялся, когда наши губы снова встретились, и углубил поцелуй, уже ни о чем не думая.

Не ожидал, что буду так громко стонать ей в рот. Как будто молясь на нее.

Лен оказалась такой восхитительной внутри, такой теплой и влажной. Это было намного лучше, чем чей-то рот или мой кулак. Дрожь пронзила все тело, и я ощутил, как яйца сжались так сильно, что даже напряглись мышцы моей задницы.

О. Мой. Чертов. Бог.

Я сосчитал до пяти Миссисипи, пока находился внутри нее, и сделал несколько успокаивающих вдохов, чтобы отрегулировать пульс и не взорваться раньше положенного, а затем начал двигаться, зажмурившись от нахлынувшего болезненного желания.

Внутрь. Наружу. Внутрь. Наружу. Как могли такие простые движения приносить столько удовольствия? Это не имело смысла. Она застонала мне в рот, и я притянул ее за локоны золотых волос, чтобы открыть для поцелуев шею, но потом решил, что красивое и возбужденное лицо Лен меня ужасно отвлекает, и перевернул ее так, чтобы она оказалась спиной ко мне.

Я направил свой влажный, твердый член в нее, погружаясь снова. Гораздо лучше.

– Ох! – воскликнула она, хотя я медленно вошел в нее и прижался губами к ее плечу, с неимоверным усилием удерживаясь от поцелуя.

– Мне следует быть помедленнее?

– Я умру, если ты это сделаешь. Я думаю, что уже скоро кончу. Просто немного больно.

– Мне жаль. – По какой-то причине я все еще не любил произносить эти слова.

– Я ожидала этого. – Ленора будто разговаривала со стеной, упираясь в нее руками, и я почувствовал себя таким идиотом, что развернул ее.

Я продолжал двигаться, осознавая, что сейчас взорвусь. Оттягивать оргазм стало мучительно больно, пытаясь сдержаться на полпути.

– О, черт, Лен…

– Хм… – Она так увлеклась, прижимаясь своей попкой к моему паху, и всем своим телом умоляла меня о большем.

– Продолжай. Я уже близко.

– Не могу, детка. Мне очень жаль. – Я был разочарован. Что… сейчас произошло? Всего три минуты? Когда я был наедине с самим собой, меня хватало на гораздо большее время.

– Черт. – Моя голова откинулась назад, когда я в последний раз вошел в нее, выплеснув все три галлона спермы в ее сладкую киску. Я не осознавал, как сильно мне нужно было прижаться к ней своим телом, пока не кончил.

Мы стояли так, оба лицом к стене, всего секунду, прежде чем я развернул ее. Она смотрела на меня своими сине-зелено-карими глазами, которые всегда выводили меня из себя, как ничьи другие.

– Мне очень жаль, – сказал я ей.

– Да, ты уже говорил это. – Она одарила меня озорной улыбкой.

Она не выглядела сердитой. Я имею в виду, не то чтобы она должна была быть такой. Но она не кончила. Мне хотелось, чтобы она испытала оргазм.

– Я заглажу свою вину перед тобой. – Черт, я ненавидел себя все больше с каждым извинением.

– Ты можешь начать с того, что достанешь мне салфетку. Я вся мокрая.

Она слегка раздвинула ноги, и в тусклом, слабом свете я увидел, как моя сперма стекала по внутренней стороне ее бедра, вдоль татуировки. Там виднелись и следы крови.

Я сглотнул.

– Тебе было очень больно? – Я посмотрел на нее. Вряд ли она парилась по этому поводу. Ленора любила боль.

Она покачала головой.

– Нет. По большей части мне это понравилось.

По большей части.

Молча я поднял ее на руки, обхватив за талию. Затем я осторожно уложил Ленору на скамейку так, чтобы ее попка оказалась на самом краю.

Я раздвинул ее ноги и встал перед ней на колени, используя большие пальцы, чтобы раскрыть ее нижние губки. Из нее вылилось еще немного белой жидкости, которую я стер большим пальцем.

– Что ты делаешь? – ахнула она, глядя на меня сверху вниз со смесью ужаса и предвкушения на лице.

Спасаю свою долбаную гордость.

Я дотронулся языком до ее киски. На вкус она была соленой и теплой – моя сперма, кровь и ее сок смешались в восхитительном коктейле. Это было не совсем похоже на Джамба Джус[57], но я не мог жаловаться. Кроме того, сам этот процесс был своего рода удовольствием. Все было розовым, мягким и теплым. Неплохое развлечение. Я начал покусывать ее губы, проводя языком до клитора.

Если бы я не был таким идиотом, то спросил бы Найта или Хантера, как доставить девушке удовольствие. Или даже посмотрел бы пару видео. Но нет. У меня никогда не возникало ни малейшего интереса к тому, как ублажать цыпочку.

И все же сейчас я занимался этим.

И все же Ленни стонала, извиваясь передо мной с закрытыми глазами. Мне хотелось быть лучше Поупа. Глупо, знаю, но вчера его рот находился здесь, и когда она кончала, то стонала достаточно громко. Так громко, что могла разбудить мертвых.

Я потер ее клитор пальцем, погружаясь в киску языком и касаясь ее упругих стенок. Ее стоны усилились, и она запустила пальцы в мои волосы.

Так лучше.

– Скажи мне, как сделать тебе приятнее, Хорошая Девочка, – пробормотал я, не останавливаясь и вылизывая ее дочиста.

Признаю, что это было неприемлемо более чем для 90 процентов населения, но я всегда был бунтарем и любил выделяться. Я знал, что ей это понравится, что мы были на одной волне.

Она замурлыкала.

– Сожми мой клитор.

Я сделал, как она сказала.

– Сильнее, – выдохнула она, ее дыхание стало резким и учащенным.

Я массировал ее набухший клитор круговыми движениями, работая языком, пока не соскользнул им к ее попке. Вот тогда она по-настоящему застонала. Точно. Ее увлекла игра с попкой. Я перенастроил свой внутренний навигатор и начал водить кончиком языка по ее задней дырочке.

– Как это безумно приятно. – Ее слабый голос звучал хрипло и чувственно. Мне хотелось поцеловать ее в губы и пообещать, что я всегда буду делать это для нее. Но я понимал, что сейчас не лучшее время для французского поцелуя.

– Давай, Лен, кончай.

Это случилось сразу после моих слов, ее бедра сжали мое лицо, и все ее тело сотрясла дрожь. Это была самая прекрасная вещь, которую я когда-либо видел, а я много чего повидал за свою недолгую жизнь. Ленора кончила от моих ласк, ее клитор все еще был у меня под большим пальцем.

Прошло три минуты, прежде чем она оправилась от оргазма. Мы долго смотрели друг на друга. Я все еще стоял на коленях, а она до сих пор лежала с раздвинутыми передо мной ногами.

Мы начали смеяться.

Она соскользнула вниз, держась за живот и хохоча до истерики. Мы катались по полу, покрываясь каменной пылью, а Лен вытирала в уголках глаз слезы веселья. Я даже не знал, над чем мы смеялись. Я был не из тех, кто любил веселиться. В принципе здесь и не было ничего особенно смешного. Но, думаю, мы были просто… счастливы.

– Тебе нужно вымыть рот, прежде чем ты снова поцелуешь меня. – Она закашлялась, но после наконец-то успокоилась.

Я искоса взглянул на нее.

– Почему?

– Потому что от тебя пахнет моей попкой.

– Я бы расцеловал тебя до умопомрачения, если ты когда-нибудь попробуешь мою задницу.

– Интересный выбор слов. – Она постучала себя по подбородку. – Ты хочешь, чтобы я попробовала твою задницу? – Ее глаза расширились скорее от удивления, чем от ужаса.

Я верил, что она это сделает. Знал, что эта сумасшедшая сделает все, что угодно. И мне следовало успокоиться, потому что мне в голову уже начали приходить идеи. Невероятные идеи, такие, как взять Лен с собой в путешествие, чтобы побывать на каждом острове Италии, Франции и Греции. Вместе посещать европейские музеи, прыгать с тарзанки и нырять с аквалангом – все то, чем я хотел заняться в одиночку после того, как мой задуманный план будет выполнен.

Потому что заниматься этим с Лен казалось намного веселее.

– Не особенно. – Я покачал головой, поцеловал ее в щеку и обнял за плечи. Мы все еще лежали на холодном полу. Не хотелось быть слишком категоричным на случай, если у нее действительно появится странный, необъяснимый интерес к моей пятой точке, но все-таки меня это не привлекало.

Я некоторое время смотрел на нее.

– Спасибо, – сказали мы одновременно.

Нам не нужно было объяснять, за что мы благодарим друг друга. Слишком очевидно.

Я стал у нее первым.

А она стала первой у меня.

* * *

Ночь казалась слишком хороша, чтобы быть правдой, это точно.

Тем не менее я отогнал дурные предчувствия на задний план, подумав, что, может, карма была так занята наказанием Фэрхерста, что просто забыла обо мне.

Мы с Лен поднялись в мою комнату, где я взял зубную щетку и полотенце. Мы пошли в общий душ, я почистил зубы, а потом мы вместе приняли душ. Я не стал приставать к ней снова: она еще испытывала боль, но мы много целовались, и я покусывал ее соски, проверяя, как далеко могу зайти, прежде чем ей станет неприятно (чертовски далеко, как оказалось).

Как только мы оба вымылись, она сказала, что возвращается в свою комнату.

– Отлично. Пойдем, – услышал я свой голос.

Даже несмотря на то, что я уже забил на каждое правило, которое установил сегодня вечером по поводу противоположного пола, я осознавал, что если мы проведем ночь вместе, то я забью последний гвоздь в крышке гроба для конченого подкаблучника, то есть для меня.

Она надела ботинки, не глядя на меня, и спросила:

– Ты имеешь в виду, проводишь меня до моей комнаты?

– Я имею в виду… – Сжав челюсти, я разозлился на нее за то, что она заставила меня это произнести. – Улечься спать в твоей комнате. Твоя кровать и весь этот гребаный джаз[58].

Она с улыбкой подняла глаза, бросая мне пачку жевательной резинки, которую нашла под моей кроватью.

– Мило.

– Я не собираюсь устраивать с тобой обнимашки, Хорошая Девочка.

– Иди ты, – засмеялась она. – Признайся, ты думал о том, чтобы пообнимать меня.

– Не ставь себя в неловкое положение.

Да, я смутился. Я радовался, что Найт не обладал способностями к чтению мыслей. Он припоминал бы мне это до старости, если бы узнал, что я задавался вопросом, каково это – спать в обнимку с Лен.

Мы прошли по коридору к ее комнате. Если не считать уханья сов снаружи и потрескивания огня в камине, здесь было тихо. Мы завернули за угол, ведущий в зону для работников школы, где жили Эдгар, Гарри, Альма и остальные преподаватели. Лен медленно скользнула ладонью к моей руке и переплела наши пальцы. Затем она внезапно застыла на месте, ее ноги буквально вросли в пол.

Я посмотрел на нее. Она кивнула в сторону комнаты ее отца, и мы прислушались. Из-под закрытой двери доносились голоса.

– Арабелла? – одними губами спросила она.

Я подошел к двери, прижав к ней ухо. Она сделала то же самое рядом со мной. Слишком рискованно, но мне нечего было терять.

Я уже не был так увлечен стажировкой.

Уже приблизившись к осуществлению своего плана с Гарри, я не боялся разозлить Эдгара – человека, спавшего с теми, кто младше его на пару десятков лет.

Мы услышали сопение, скулеж и шарканье, а затем жуткий громкий стон Арабеллы.

– Дорогая, – сказал Эдгар, его голос звучал одновременно нежно и грубо.

Арабелла снова застонала.

– Слезь с меня, пожалуйста.

Я отодвинулся от двери, взял Лен за руку и потащил ее прочь. Она изо всех сил боролась со мной, упираясь ногами в пол и пытаясь высвободиться. Она шлепнула меня, когда я крепче сжал ее.

– Оставь меня в покое! – шепотом крикнула она.

Я зашипел на нее, оскалив зубы.

– Чтобы ты причинила себе еще больше боли? Ничего подобного.

– Вон.

– Лен.

Мы постояли так еще мгновение, прежде чем я подхватил ее, схватив за живот, перекинул через плечо и зашагал по коридору, как пещерный человек. Она стучала своими маленькими кулачками, впиваясь ногтями в мою спину через рубашку.

– Оставь меня!

– В последнее время достаточно людей сделали это. Думаю, что продолжу быть голосом твоего разума. И мое первое самое верное решение – это свалить отсюда.

– А как насчет моего отца?

Моего отца. Чертовы аристократы. Она очень редко называла его папой. Каждый раз, когда она называла его папой, я вспоминал мюзикл Оливера Твиста, на который меня однажды затащили родители.

– Я разберусь с ним.

– Он – моя проблема. – Она усмехнулась, все еще лежа у меня на плече, когда я обогнул коридор и направился к ее комнате.

– Ну, теперь наша.

– Отпусти меня, Вон. Я серьезно.

Ленору уже переполняли эмоции от гнева, и мне не хотелось, чтобы она чувствовала себя более беспомощной, чем сейчас, поэтому я опустил ее на пол. Она отвернулась, не позволяя мне увидеть ее слезы. Я погладил ее по обеим щекам, наслаждаясь тем, какой маленькой и хрупкой она была в моих руках.

– Посмотри на меня.

Она неохотно подняла на меня глаза, не обращая внимания на слезы, стекающие по лицу. Я прижался к ней губами так нежно, как только мог.

Ленни уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но раздавшийся позади голос прервал ее.

– Ну-ну, бессердечный принц не только живет после девятнадцати, он еще и любит. Какой неожиданный поворот в истории, просто удивительно. – Гарри Фэрхерст шагнул вперед, поднялся по лестнице и остановился перед нами. Его загипсованная рука висела на перевязи через плечо. У него виднелись темные круги под глазами, и выглядел он еще более худым, чем обычно, даже истощенным. В его голосе не слышалось никакого юмора, лишь злобная усмешка.

Но по-настоящему поразили меня слова, которые он тщательно подобрал.

Принц.

Бессердечный.

Живет.

Любит.

Ублюдок помнил каждую нашу встречу. Каждую фразу. Впрочем, мне не стоило удивляться.

Я нахмурился. В мои планы совсем не входило то, что он увидит эту сцену.

Ленора обернулась, одарив его улыбкой.

– Дядя Гарри! Ты вернулся из больницы. Как ты себя чувствуешь? Больше никакого тебе кофе, растяпа, – пошутила она, подбегая к нему и обнимая его за плечи.

И тут я кое-что осознал. Во-первых, Лен действительно нравился ее дядя, и здесь я ничего не мог изменить. Во-вторых, она никогда не простит меня за то, что я собирался сделать.

Прислонившись к стене и засунув руки в карманы, я наблюдал, как он поцеловал Лен в обе щеки и непринужденно взмахнул ее светлым хвостиком, как будто он проделывал так уже тысячу раз. И почему меня должно это удивлять? Он ведь был ее дядей.

– Кстати, спасибо тебе за новый джемпер. – Она сделала шаг назад, казалось, уже совсем забыв об Эдгаре.

Конечно, она выросла здесь, в этом замке, и это означало, что они с дядей были довольно близки. Я просто не подумал об этом.

Черт, черт, черт.

– Ты никогда не наденешь его, – он снова дернул ее за хвостик.

Перестань прикасаться к ней.

Ленора пожала плечами.

– Вероятнее всего.

Они оба рассмеялись. Гарри перевел свои холодные глаза с меня на нее, обнажив зубы в злобной ухмылке.

– Итак, Ленни, можно тебя поздравить? Является ли талантливый Вон Спенсер твоим новым кавалером?

Она нахмурилась и собралась отрицать это, и честно сказать, в данной ситуации отрицание было как раз мне на руку. Фэрхерст не должен заподозрить, что у него есть шанс надавить на меня. Особенно из-за девушки. К сожалению, я знал, что он причинит ей боль лишь для того, чтобы добраться до меня. Мне следовало дать ему понять, что она вне пределов досягаемости.

Я приблизился на шаг.

– Да, я ее парень. Рад снова видеть вас, мистер Фэрхерст. О, подождите… – Мой взгляд опустился к его гипсу. – Вы не можете пожать мне руку. Не берите в голову.

Ленора повернула голову и встретилась со мной взглядом. Ладно, я объявил нас парой, не посоветовавшись с ней. Но на самом деле мы занимались сексом только друг с другом и всякий раз устраивали скандалы, когда кто-то из нас просто посмотрит в сторону другого человека. По-моему, мои слова не были странными.

– Неужели это действительно так? – Гарри приподнял бровь.

Я уже видел, как крутятся колесики в его голове, как он пытается обернуть это в свою пользу.

– По-другому и быть не может, – остроумно сказал я. – И было бы хорошо, если бы ты помнил об этом.

И снова я бросился в огонь, чтобы спасти ее, каким бы тупицей при этом себе ни казался.

– Мило, – сказал он, поняв намек.

– Раньше мне такого не говорили, но спасибо. – Я перебросил руку через плечо Хорошей Девочки, снова направляясь в свою комнату.

Лен обернулась, чтобы посмотреть на дядю, а затем в замешательстве взглянула на меня.

– Что все это значит?

Я проигнорировал ее вопрос.

Это был один из секретов, который я унесу с собой в могилу.

Глава 21

Ленора

Я проснулась одна.

Тепло Вона испарилось вместе с его мускулистым телом. Я стряхнула остатки сна и села прямо, пытаясь не думать, как папа что-то шептал Арабелле прошлой ночью. Невозможно было неправильно истолковать то, что там происходило. Он велел ей слезть с него. Это означало, что она сидела на нем сверху – и, по-видимому, не для того, чтобы устраивать бой подушками.

Я потянулась, стараясь не беспокоиться о том, что означала прошлая ночь с Воном. Он назвал меня своей девушкой, но Вон – искусный манипулятор, и у него очень много причин говорить такие вещи – множество причин, не имеющих ничего общего с его настоящими чувствами.

Я встала и открыла дверь, зная, что найду дымящуюся чашку кофе и корзинку с чем-нибудь сладким. На этот раз это был поднос с кексами. В воздухе витал аромат бананового хлеба и черники, и у меня потекли слюнки, когда я схватила корзинку и кофе, неся их к своему новому чертежному столу. Я была благодарна сестре за то, что она сохраняла свою ежедневную традицию. Я поставила все на стол и набрала ее.

– Привет, – сказала я после того, как она взяла трубку.

– Привет! Как дела? Я собиралась позвонить вчера, чтобы проверить, как ты. – Она говорила так, словно шла по центру города. Немного запыхавшись.

Я провела рукой по столу, мысленно перебирая все «за» и «против» спасения моей статуи.

«За»: Это великолепное произведение. С его помощью мне бы удалось оставить след в искусстве. В этом было что-то знаковое и необычное.

«Против»: Выставить эту скульптуру на всеобщее обозрение означало обнажить свою душу. А я пообещала себе, что никогда не признаюсь в своих чувствах к Вону.

– Как там Лондон? – спросила я.

Голос Поппи дарил мне спокойствие. Я не представляла, как смогу разбить ей сердце, рассказав об отношениях папы и Арабеллы. Но я понимала, что должна это сделать.

– Замечательный, хотя и мрачный. А Карлайл?

– То же самое. – Я усмехнулась, снимая невидимую ворсинку со своей пижамы. – Послушай, я знаю, что ты занята, но мне просто хотелось поблагодарить тебя за шоколад и выпечку, что ты присылаешь. Кроме диабета второго типа, который я обязательно заработаю к концу семестра, это все очень приятно. Благодаря тебе я знаю, что кому-то не наплевать на меня, что кто-то думает обо мне каждый день.

На другом конце провода воцарилась тишина.

Должна ли я была поблагодарить ее раньше? Возможно. Прошло несколько месяцев с тех пор, как стали приходить эти «сладкие» подарки. Мне не хотелось смущать ее этими разговорами. Наверное, это была ошибка. Это тот жест, о котором лучше не говорить.

– Послушай, мне… – начала я, но Поппи прервала меня.

– Это не я, – выпалила сестра.

– Что? – удивилась я.

– Это не я посылала тебе сладости.

– Но я поблагодарила тебя в свой день рождения. И ты не возразила.

– Да, я послала тебе плюшевого мишку и планировала подарить тебе настоящий подарок позже тем же вечером. Но я никогда не посылала тебе сладости, Ленни. Сейчас до меня кое-что дошло. Ты получала много подарков, которые, по-твоему, были от меня, но это не так. Ты можешь предположить, от кого они?

Могу ли я?

Это не Поуп и не папа. Они оба слишком заняты своей жизнью, и в любом случае это не в их стиле. Мы с дядей Гарри, конечно, хорошо общались, но не настолько. Это требовало внимательности. Преданности. Дисциплины и осторожности. Я не знала таких людей, которые были способны на подобные вещи и смогли бы держать все в секрете, не упоминая об этом.

Вообще-то я знала одного такого человека.

Но в этом не было никакого смысла. Это началось со времени моего пребывания в Тодос-Сантосе. Невозможно. Но потом…

«Что касается твоего подарка на день рождения, моя милая…» – воспоминание о его голосе захватило каждую частичку моего тела. Это звучало как намек.

– Ленни? – поинтересовалась Поппи. – Кто бы это мог быть?

Внезапно что-то, лежащее на краю чертежного стола, укололо мой большой палец. Я нахмурилась, посасывая кровь, и наклонилась вперед, чтобы рассмотреть получше.

Терновый венец. Замысловатый, искусно сплетенный и совершенно идеальный во всех отношениях. Для моей разрушенной скульптуры. Господи, он, вероятно, работал всю ночь, чтобы сотворить такое. Он вообще спал?

– Мне нужно идти. – Мой голос задрожал от эмоций. – Прости, Поппи. Я действительно должна. Поговорю с тобой позже.

– Хорошо… Ты ведь не сердишься, да? – спросила она.

Я рассмеялась. Ничего не могла с собой поделать. А ведь я собиралась сообщить ей плохие новости, но у меня больше не оставалось сил на это.

– Нет, Поппи. На самом деле я самая счастливая на свете.

* * *

Я пробежала по коридору и спустилась в подвал. Мне придется признаться Вону в том, что я теперь знаю обо всем, и спросить его, почему он все это делал для меня. Было десять утра, и все сидели в классах. Стук моих ботинок глухо отдавался в пустом коридоре. Я добралась до первой из двух дверей, что вели в подвал Вона, и я подняла уже руку, чтобы постучать, как услышала знакомый голос, доносившийся изнутри.

– …никогда не простит тебя. Я знаю свою племянницу, и она добрая. Хорошая. Чистая. Ее талантливую натуру нельзя принимать за безумие, как в твоем случае.

Легко было предположить, что мой дядя и Вон стояли на лестнице, ведущей ко второй двери подвала. Неудивительно. Вон никому бы не показал свой шедевр.

– У нее не будет возможности узнать, – ответил Вон.

– О, я позабочусь о том, чтобы у нее появилась такая возможность. Это довольно простая задача, поверь мне, с моим ноутбуком или без него. Я могу пойти к ней прямо сейчас.

– Насрать, – отрезал Вон после некоторого молчания.

О чем они говорили? Я почувствовала, как вчера при нашей встрече воздух между ними потрескивал от странного напряжения, но не хотела вмешиваться.

– Нет, тебе не насрать, – сказал дядя Гарри с улыбкой, которую можно было услышать. Его голос звучал тихо. Насмешливо. – О, как пали сильные мира сего. Вон Спенсер. Влюбился. В робкую английскую розу, ни больше ни меньше.

Мое сердце бешено колотилось в груди. Они говорили обо мне. Дядя Гарри отзывался обо мне пренебрежительно, как будто я была недостойна любви Вона – и это очень отличалось от того дяди Гарри, которого я всегда знала. Того родного человека, который водил меня по галереям и носил на плечах в детстве.

Вон издал горький смешок.

– Я не влюблен в твою племянницу.

– Ты просто случайно поцеловал ее при всех?

Мне казалось, я услышала, как Вон пожал плечами, когда произнес:

– Я встречаюсь со многими девушками, при всех или нет, неважно.

– Ты просто позволяешь им отсасывать тебе. Вчера ты испугался, что я причиню ей боль. – Еще одна насмешка слетела с губ Гарри. – Не притворяйся, что мы не следили друг за другом все эти годы. Я точно знаю, чем ты занимался и с кем. Но Ленни другая. Кроме того, ты не единственный, кто любит быть в курсе всего, – я немного познакомился с содержимым твоей прикроватной тумбочки, пока ты играл во французского любовника. Более двенадцати тысяч фунтов шоколада и пирожных за последние несколько месяцев? Ты пытаешься ее убить? – Он невесело усмехнулся.

Мой желудок скрутило. Все внутри меня кричало, чтобы я постучала в дверь и потребовала ответов.

Но в то же время я знала их обоих и не сомневалась, что мне не удастся выпытать их секреты, если я внезапно появлюсь, как в плохой театральной постановке.

– Держись подальше от своей племянницы. Я серьезно.

– Я не подчиняюсь твоим приказам. И я тоже говорю серьезно.

– Пошел ты, Гарри.

– Почти получилось, парень. Почти получилось. Кстати, еще не слишком поздно. Обожаю огонь в твоих глазах.

– Когда я поимею тебя, – угрожающе прорычал Вон, его низкий и властный голос проникал прямо до костей, – пострадает не твоя задница. А твой позвоночник.

Внезапно со стороны лестницы раздался грохот. Гарри застонал от боли, а потом его тело рухнуло на каменный пол.

Я закрыла глаза и прерывисто вздохнула, когда кусочки головоломки наконец встали на свои места, окончательно скрепившись друг с другом.

Украденная стажировка. Угрозы. Ненависть. Насмешки. Секрет, который, по мнению Вона, мы оба храним.

Оказывается, у нас были абсолютно разные представления о том, что произошло тогда в той темной комнате.

Я повернулась и побежала, дважды спотыкаясь, прежде чем, в конце концов, добралась до своей комнаты.

Нет, дядя Гарри, с горечью думала я. Если бы Вон убил тебя, я бы не стала его винить.

* * *

Вон пришел ко мне спустя три ночи.

В четвертую ночь он забрался ко мне в кровать, пока я притворялась спящей, и поцеловал в губы. Это напоминало прощание. Может, для него так оно и было. Но не для меня. Я открыла глаза в середине поцелуя и взглянула на него в ответ. Он отстранился, его выразительные глаза расширились от удивления.

– Ого. С тобой нельзя быть ни в чем уверенным. Сумасшедшая.

Я усмехнулась, потягиваясь, чтобы ослабить напряжение в плечах. История Вона и Гарри многое объясняла в его поведении. Мое сердце разрывалось от одной мысли об этом, поэтому я дала ему время, в котором он нуждался, и позволила ему прийти ко мне, когда он будет готов. Последние несколько дней я провела в попытках сдержать слезы.

– Поцелуй меня, придурок, – потребовала я, постукивая пальцами по губам.

Вон наклонился и послушно чмокнул меня.

– Ты ухмыляешься. Почему ты ухмыляешься? – Он нахмурился.

В самом деле, почему? Мой отец был полным извращенцем, дядя – растлителем малолетних, а я по глупости влюбилась в парня, которого поклялась ненавидеть.

В парня, которого я никогда по-настоящему не ненавидела.

В парня, которого я хотела ненавидеть для того, чтобы мне никогда не пришлось столкнуться с чувствами, которые я испытываю прямо сейчас: с безумным страхом, что он вырвет мое сердце из груди и растопчет его своими армейскими ботинками.

– Потому что я кое-что поняла за то время, пока тебя не было.

– Но… – начал Вон, но я не дала ему закончить, приложив палец к его губам.

Я не нуждалась в извинениях.

Он облокотился на мою подушку и пристально посмотрел на меня сверху вниз, надув свои идеальные губы.

– Я слушаю.

– Это ты каждое утро присылаешь мне шоколад, пирожные и кофе.

Он продолжал смотреть на меня, будто ждал от меня еще каких-то слов. Я сглотнула. Что, если я все неправильно поняла? Но, конечно, это был он. Даже Гарри признался, что видел квитанции об оплате.

Я обхватила его голову, снова привлекая Вона к себе и страстно шепча ему в губы:

– Чем я заслужила эти утренние подарки, Вон Спенсер?

Его дыхание стало неровным и прерывистым, когда он схватил меня за подбородок, наклоняя мое лицо к себе.

– Я связан с адом, а ты послана мне небом. Ты первая девушка, на которую я посмотрел и подумал… Я хочу поцеловать ее. Хочу владеть ею. Я хотел, чтобы ты смотрела на меня так, как смотришь на свои книги фэнтези – с благоговейным трепетом, предвкушением и теплом. Тогда у фонтана я подарил тебе пирожное в надежде, что ты будешь вспоминать обо мне каждый раз, когда будешь есть такой десерт. До сих пор помню твой взгляд, когда ты увидела, как я убивал медуз. Я не хочу, чтобы ты так смотрела на меня еще когда-нибудь.

– Не буду. – Я покачала головой, слезы катились по моим щекам. – Я бы никогда больше так на тебя не взглянула.

Он облизнул губы.

– Но все-таки ты так делала. На протяжении целого года. Но каким-то образом мне удалось это вытерпеть. Похоже, так я пытался доказать самому себе, что ты не стоишь усилий, направленных на борьбу за наше будущее, что мы обречены с самого начала.

– Но мы не обречены, – настаивала я, не смея произнести слово на букву «Л», хотя оно все время норовило слететь у меня с языка.

Не хотелось его пугать, но я уже это чувствовала. Ощущала всем телом, как это чувство гудит внутри, угрожая вырваться наружу.

– Так и есть. – Он покачал головой и прижался своим лбом к моему. Наши носы соприкоснулись. – Черт возьми, так и есть, и скоро я стану недостаточно хорошим для тебя. Но сейчас? Сегодня вечером я смогу убедить себя, что я все еще достоин тебя.

– Расскажи мне обо всем. Я хочу знать. – Слезы не переставая текли по моим щекам.

Я поцеловала его в кончик носа. Уголки его губ. Щеку. Лоб. Глаза. Все в нем внезапно напомнило беззащитного мальчика, и то, что, я думала, никогда не смогу ему простить: как он вел себя по отношению ко мне, как позволил Арабелле отсосать у него, как украл у меня из под носа стажировку, – теперь казалось таким незначительным.

Он покачал головой, прикасаясь своими горячими губами к моим. Его глаза сияли. Даже в темноте я видела, как он был близок к тому, чтобы выпустить наружу все свои чувства.

– Я бы никогда не поставил тебя в такое положение.

– Я сама прошу тебя об этом.

– Давай притворимся, что завтра никогда не наступит.

Я уже собиралась возразить, но Вон накрыли мои губы своими. Я обняла его за шею и медленно провела ногтями по напрягшимся мышцам, когда он снимал с меня топ и пижамные штаны.

Дождь забарабанил по окнам моей комнаты. Осень в этом году выдалась на удивление сухой, и пока зима постепенно окутывала замок, я ожидала новых ливней. Но сейчас все казалось пугающе тихим. Будто сама природа затаила дыхание в предвкушении, так же, как и мы. Карты вот-вот откроются, люди пострадают, а грозовые тучи прольются дождями.

Вон провел дорожку поцелуев от моих губ к подбородку и вниз к шее, а затем коснулся губами моего соска. Я обвила ноги вокруг его талии.

– Черт, ты прекрасна, – простонал он в мой сосок, проведя по нему языком. – Забавная, – пробормотал он, прижимаясь к моему телу. Его губы отстранились от меня, пока он стягивал брюки. – Невероятно талантливая. – Его рот опустился в ложбинку между моей шеей и плечом, пробуя меня на вкус. – И моя, – закончил он, входя в меня одним движением, так глубоко и чувственно, что я выгнула спину и вскрикнула. – Тысячу раз моя. Навсегда.

Он двигался внутри меня плавными, непрерывными толчками, отчего я стала царапать его спину со все возрастающим безумием. Это казалось восхитительным и было совершенно непохоже на наши предыдущие встречи. Это был не тот случай, когда Вон вымещал свой гнев на мне или когда мы вместе потеряли девственность. Так он извинялся за прошедшие годы и за то, что еще ждало нас впереди.

И я смирилась с тем, что не сумею удержать его.

Я не могла просить его не совершать того, что он задумал. Мне просто нужно было смириться с этим до того, как он уйдет. Потому что он исчезнет. Все это время я верила, что он украл стажировку мне назло. Оказывается, у него существовал гораздо более грандиозный план. А я была просто сторонним наблюдателем.

Еще одной потерей. Сопутствующим ущербом.

После того, как он вышел из меня и перевернулся на спину, уставившись в потолок, я нашла его руку под одеялом и сжала.

– Почему ты всегда так делаешь? – прохрипел он. – Смотришь в потолок. Что в нем такого интересного? Всегда хотел спросить.

Мое сердце согрелось от его внимательности. Вона удивлял мой маленький пунктик. Я грустно улыбнулась.

– Там я храню свои воспоминания о ней. Они написаны на всех потолках, во всех помещениях по всему миру. – Я указала на пустой потолок своей комнаты. – Ночью я выбираю воспоминание, наслаждаюсь им, проигрываю его, как видео, а затем возвращаю обратно. Они у меня никогда не заканчиваются.

– Ты, – нежно прошептал он, целуя меня в щеку, – такая необычная.

Это был самый большой комплимент, который кто-либо мог мне сделать. Я повернулась к нему лицом.

– Я знаю, что ты собираешься сделать. Мне просто нужно услышать твою историю.

Он сглотнул.

– Как только все будет сделано, я уйду. Ни в коем случае не позволю тебе провести свою жизнь с кем-то вроде меня. Ты заслуживаешь большего, и если неприятности когда-нибудь все же до меня доберутся, это уж точно тебя не коснется.

С некоторыми вещами нам нужно просто смириться: потерять друг друга еще до того, как у нас появился шанс быть вместе. И я перестала сопротивляться этому.

– Расскажи мне, – прошептала я. – Я хочу знать, почему ты уходишь.

И он сделал это.

Глава 22

Вон

В первый раз это случилось, когда мне было восемь.

У меня всегда имелась склонность к исчезновению. Я никогда не стоял на месте, вечно в движении.

Мама называла меня Гудини, потому что я за считаные секунды мог исчезнуть из поля ее зрения, куда бы мы ни пошли: парки, торговые центры, загородные клубы, рестораны, Морской мир[59], Диснейленд. Она сжимала мою ладонь почти до хруста, приговаривая, что вещи, которые мы любим больше всего, на самом деле норовят ускользнуть и поэтому их трудно уберечь.

Она звала меня своим маленьким исследователем, говорила, что из-за меня она поседеет, но все-таки я того стою. Мир тогда казался мне огромной пиньятой полной дерьма, которое я хотел изучить.

Однако в тот день мне следовало держаться рядом с родителями.

Мы приехали на выставку в Париж. Галерея носила причудливое название из пяти слов, которое я не мог запомнить, не говоря уже о том, чтобы произнести. По галерее бегали несколько детей, и все они не отходили от суровых на вид гувернанток с темными кругами под глазами. Там устраивался открытый аукцион для каких-то уникальных произведений искусства, который коллекционеры и кураторы со всего мира ждали с нетерпением. Проблема состояла в том, что его проводили прямо в середине летних каникул. Мама очень хотела вернуться домой с новым шедевром для своей галереи, поэтому и потащила нас с папой с собой.

Если бы понадобилось, мы бы отправились с ней в ад, причем без солнцезащитного крема.

Тогда у нас работала няня, в чьи обязанности входило присматривать за мной и следить, чтобы я не умер с голоду. Я почти не проводил с ней время, а когда такое случалось, то лишь в те редкие часы, когда маме приходилось заниматься чем-то очень важным – например, участвовать в этом аукционе. Мэгги, пятидесятипятилетняя пожилая женщина, похожая на леди Тремейн из «Золушки», отвела меня в ресторан на первом этаже галереи и купила «полезную» выпечку, по вкусу напоминавшую дерево, и коробку неаппетитного органического шоколадного молока без сахара.

Галерея славилась своими размерами и множеством комнат, которые мне не терпелось осмотреть. Я намеренно выдавил шоколадное молоко на свою белую рубашку, оставив огромное пятно.

– Черт, – криво усмехнулся я, выжимая оставшуюся жидкость на руки. Я просто обожал липкие кончики пальцев.

– О, дорогой, не беспокойся об этом. Подожди меня здесь. – Няня встала, похлопав меня по колену. – Я просто возьму несколько салфеток, хорошо?

– Конечно.

Как только Мэгги повернулась и пошла к стойке, я спрыгнул со стула и бросился в ближайшую открытую комнату через коридор. Она была большой, белой и неуютной – полной скульптур мамонтов, притаившихся, как чудовища. Камни, из которых их высекли, были сухими и приятными на ощупь. Я прикоснулся к одному из них, наслаждаясь его текстурой. Неподвижные, похожие на людей статуи напомнили мне о смерти, и смерть очаровала меня, потому что была сильнее меня. Даже сильнее моего отца.

Я не мог представить, как что-то может быть сильнее моих родителей.

Я легко шагал, перебирая пальцами, прикасаясь, проводя ногтями по дорогим предметам, желая оставить вмятину. Послышался голос Мэгги, доносящийся из комнаты, откуда я ускользнул. Я слышал, как она искала меня, ее быстрые шаги и истерику в голосе. Укол печали сжал мое сердце, но это была не первая моя вылазка. Я решил, что уберусь отсюда до того, как мои родители освободятся, и вернусь к ней, как делал это много раз раньше.

Никто не должен был знать.

В частности, была одна скульптура, которая удерживала все мое внимание. Я провел рукой по ее лицу и впервые задрожал от возбуждения. Меня взволновала ее жестокая красота. Смелая, грозная, но спокойная. Надпись под скульптурой гласила: «Посмертная маска Тутанхамона» Эдгара Асталиса. Она смотрела на меня с намеком на улыбку.

Я улыбнулся в ответ.

– Знаешь, – прогремел голос позади меня. Английский акцент. Мужчина. Старый, по крайней мере, для ушей восьмилетнего ребенка.

Я не стал оборачиваться. Ненавидел доставлять людям удовольствие, когда они получали от меня ту реакцию, которую желали. В данном случае – сюрприз.

– Это один из фараонов Древнего Египта. Он умер в нежном возрасте девятнадцати лет.

Никто и никогда раньше не говорил со мной о смерти, и я хотел раскрыть эту тему, выплеснуть наружу все секреты и факты. Куда мы отправимся потом? Будет ли больно? Когда это случится? Могут ли мамы тоже умереть? Я знал маму Найта, тетю Рози, и она всегда болела. Я не представлял свою жизнь без родителей, но я понимал, что смерть рано или поздно схватит каждого за горло. Какая-то часть меня хотела посмотреть ей в глаза и плюнуть в лицо.

Позже это принесло бы мне звание сорвиголовы – безрассудного, смелого, беспечного хулигана.

Я молчал, повернувшись к незнакомцу спиной, но слышал, как его голос становится громче, как его ботинки легко и уверенно стучат по гранитному полу.

– Они сделали ему золотую облицовку и назвали Посмертной Маской, установили ее на его голове перед погребением. Оригинальная маска полностью состоит из золота. Она была изготовлена менее чем за девяносто дней. Ее создание чудесно и является настолько выдающимся в мире искусства, что некоторые считают, что Посмертная Маска вообще не предназначалась для Тутанхамона.

Я не знал, зачем он мне это рассказывает. Он казался умным. Не такой холодный и пугающий, как мой отец. Не то чтобы мой отец был таким со мной, но я знал, что он пугал некоторых людей, и я понимал почему.

Страх приравнивался к ограничению. Сдерживание людей, контроль над ними привлекали меня. В них была дикая, необузданная сила. Бесконечные возможности.

– Как тебя зовут? – Мужчина теперь стоял рядом со мной со сцепленными за спиной руками, мы оба смотрели на статую.

– Вон, – сказал я.

Вон означает малыш, или младший по-валлийски. Мама призналась в том, что, когда впервые обняла меня после моего рождения, я был точной маленькой копией своего отца. Так поразительно похож, что ее сердце чуть не треснуло и не разорвалось от любви.

Мама всегда предупреждала меня о том, что нельзя разговаривать с незнакомыми людьми, а тем более сообщать им что-то личное, но я не испугался. Мужчина выглядел безобидно: высокий, худой, как щепка, и тихий. На нем был эксцентричный костюм – зеленый с желтым, мне это очень запомнилось.

– Я Гарри. Ты знаешь, что такое мумия, Вон?

– Конечно. – Я усмехнулся, проведя пальцем по носу статуи. – Тутанхамона мумифицировали, верно? Потому что он был египтянином.

– Какой умный ребенок.

Я не мог оспорить очевидное, поэтому пожал плечами.

– Но Тутанхамона мумифицировали очень необычным способом. Он был единственной из когда-либо найденных мумий, у которой не было сердца. Египтяне никогда не вынимали сердце, когда хоронили своих королевских особ. Но они сделали это с ним.

Оглядываясь назад, теперь я понимаю, насколько неуместным был этот разговор – речь идет о смерти, удалении внутренних органов и мумифицировании тел. Тем не менее я был очарован. Он рассказал мне больше о настоящем Тутанхамоне, и я жадно проглотил информацию, изо всех сил стараясь сохранить скучающее и бесстрастное выражение лица.

Только когда он сделал вдох, я понял, что он стоял слишком близко ко мне, что с каждым интересным фактом, о котором он мне с воодушевлением рассказывал о молодом принце, он делал шаг, приближаясь ко мне. Его бедро теперь было прижато к моей руке. Я отступил на шаг и взглянул на него прищурившись.

– Соблюдайте личное пространство, пожалуйста, – язвительно заметил я.

Его лицо вытянулось от удивления. Люди не привыкли к сарказму со стороны детей моего возраста.

– Прости, – пробормотал он и отошел.

– Я хочу, чтобы меня мумифицировали без сердца. – Я указал на скульптуру, меняя тему.

– В девятнадцать лет? – Он посмотрел на меня сверху вниз с ухмылкой.

Казалось, я его развлекаю, а это было непривычно. Люди обычно говорили, что я болтливый и неуправляемый.

Я пожал плечами. Конечно. До девятнадцати, кажется, пройдут целые столетия.

– А как насчет твоих родителей? Им будет грустно, если ты умрешь таким молодым.

– Им наплевать, – солгал я. Не знаю, почему я так сказал. Наверное, просто хотел выглядеть взрослым и независимым.

– Уверен?

– Ага. Кстати, кто ты такой? – Я прищурился, глядя на него.

– Я владелец этой галереи. А ты, мой маленький друг, в большой беде. – Его тон стал ледяным, когда он схватил статую Тутанхамона и бросил ее на пол. Статуя разлетелась на три части.

Я уставился на него широко раскрытыми глазами, разинув рот.

Что. За. Хрень.

– Эта статуя продается с аукциона наверху за шесть миллионов долларов, – сказал мужчина тем же монотонным тенором, которым можно было бы обсуждать погоду. – Самое знаменитое творение моего кузена. И ты только что уничтожил его.

– Я этого не делал! – ахнул я.

Впервые в жизни я почувствовал что-то чужеродное, сильное и острое. Ненависть. Она была такой густой, и я чувствовал, как она скапливается у меня на языке. Мерзавец собирался повесить это на меня, и люди поверили бы ему, потому что он был старше и носил костюм, даже если в нем выглядел забавно. Я был просто ребенком, который ничего не мог с собой поделать и бросил свою няню – и не в первый раз. Я чувствовал, что у меня возникли проблемы.

– Да, ты сделал это. Я видел тебя.

– Это ложь! – Я в отчаянии пнул воздух, мое горло горело. Я был так зол, что хотел ударить его, но знал, что не смогу.

Я услышал голос Мэгги, отчаянно зовущей меня по имени. Мужчина тоже ее услышал и улыбнулся.

– Они оставили тебя с помощницей по хозяйству. Как чертовски банально. – Он покачал головой, посмеиваясь про себя.

В то время я не знал, что он имел в виду. Теперь я знал. Он думал, что мои родители почти не интересовались моей жизнью. Что я был легкой добычей – украшением, которое они вырывали из рук кормилицы иногда вечером, чтобы показать своим друзьям и коллегам, что у них есть наследник.

– Твой отец ударит тебя, если узнает обо всем? – спросил он меня.

– Что? – выплюнул я, удивленный даже самой этой идеей. – Нет. Нет, он никогда такого не сделает.

– Но он будет в ярости, что ты что-то сломал. У него вообще есть деньги, чтобы заплатить за это? – посмотрел он на меня.

Голос Мэгги стал ближе. Она приближалась. Твою ж мать. Она обязательно донесет на меня, и мои родители наговорят мне столько всего. Если папе придется платить за это, думаю, он ее тоже уволит. Мэгги была чьей-то бабушкой, и ее внук сильно болел. Я не знал, что было у этого мальчика, но я знал, что его зовут Джонни и что Мэгги отчаянно нуждалась в этой работе. Моя мама посылала цветы ему в больницу, где он лечился, и частенько навещала его, но никогда не брала меня с собой, потому что ей не хотелось, чтобы я сталкивался с некоторыми вещами раньше времени.

Внезапно надо мной разразилась настоящая катастрофа. Я понятия не имел, что жизнь может сделать такой крутой поворот за долю секунды.

– Ты лжец! – заорал я ему в лицо, толкая его изо всех своих несуществующих сил. Мои лапшеобразные руки комично отскочили назад, ударившись о мой живот. Я был восьмилетним худощавым ребенком.

Он схватил меня за запястья и прижал их к своему животу, посмеиваясь низким, хриплым голосом.

– Может, заключим сделку, малыш?

– Нет! – Я пытался сопротивляться, пиная его по яйцам, но он был быстрее, уклоняясь от моих ударов. Я был вне себя от гнева, брыкаясь без результата.

– Я могу решить твою проблему. Принять на себя вину. Забыть обо всем и поговорить с моим двоюродным братом. При одном условии.

Я перестал сопротивляться, застыв. Каждая косточка в моем теле говорила мне не принимать то, что он мог предложить, но голос Мэгги стал еще ближе. Он звучал все более неуверенно. Теперь она была в слезах и в панике шмыгала носом, произнося мое имя.

Черт, черт, черт.

– Все, что мне нужно от тебя, это… – Он замолчал, взяв одно из моих запястий и прижимая ладонь к своему паху. – Засунь свою маленькую ручку мне в брюки и сожми мой член. Это все. Совсем чуть-чуть.

Я прикасался к себе тысячи раз. Конечно, не для того, чтобы дрочить, но мы с моим другом были в хороших отношениях. С другой стороны, мои родители говорили мне, что мои интимные места принадлежат мне, и больше никто не должен их трогать.

Хотя они никогда ничего не говорили о том, что мне нельзя прикасаться к чужим.

– Нет. Это отвратительно, – сказал я, отстраняясь. – Ты старый. Кроме того, мне нравится только мой собственный член.

– Мой тебе понравится больше за шесть миллионов долларов, малыш. – Он рассмеялся, расстегнул молнию на брюках-сигаретах, но не стал их снимать.

Мэгги уже была близко к комнате, и я был вне себя от адреналина. Все может сложиться так плохо. Моя мать будет очень расстроена, если узнает, что я снова улизнул. Мой отец будет в ярости, когда ему придется оплачивать счет. Я не хотел, чтобы они были разочарованы.

А Мэгги – что, если они ее уволят? Мама бы не стала. Но папа мог и сделал бы это. Даже мама не смогла бы убедить его в обратном. Это был не первый, не третий и даже не пятый раз, когда я убегал, находясь с Мэгги.

– Хорошо, хорошо, – выдохнул я, засовывая руку ему в штаны. Его член был толстым и большим. Это было странно и неестественно. Недавно съеденный десерт стоял в горле. Меня затошнило.

– Теперь сожми, – приказал он со своим легким английским акцентом.

И я сделал, как он сказал. Сжимал его снова и снова, как мячик для стресса, желая причинить ему сильную боль. Но чем больше я старался сделать ему больно, тем больше мне казалось, что ему это нравится. Все произошло очень быстро. Ровно десять секунд. Его глаза закатились, закрывшись, и он вздрогнул.

Он оттолкнул меня внезапно резко. Я грохнулся на пол и смотрел, как он достал из нагрудного кармана разноцветный носовой платок и засунул руку в расстегнутую молнию. Когда платок появился снова, он выглядел мокрым и липким.

– Черт возьми, – тяжело выдохнул он, вытирая лоб. Выражение его лица, когда он заметил меня на полу, уставившимся на него во все глаза, сменилось с растерянного на сердитое.

– Теперь на ноги. – Он дважды хлопнул в ладоши.

Я вскочил, как только Мэгги вошла в комнату. Она была не одна. Мама и папа тоже были с ней. Один взгляд на них троих, и все мои сожаления о том, что я сделал с этим человеком, исчезли. У мамы и Мэгги на глазах были слезы. Со лба Мэгги капал пот. Папа выглядел так, словно собирался кого-то убить. Если бы они подумали, что я улизнул, чтобы разбить произведение искусства за шесть миллионов долларов, мне было бы несладко.

– Вон! – Мама заплакала от облегчения. Она подбежала ко мне, подхватила на руки и крепко обняла, как будто я был ребенком. Мои конечности беспомощно задергались. Я почувствовал, как ее сердце бешено колотится рядом с моим собственным. На моей левой ладони остался липкий след.

– Боже, я так волновалась. Что мне с тобой делать, малыш Гудини?

– Судя по всему, заковать его в цепи за лодыжки и бросить в подвал, пока ему не исполнится восемнадцать, – пригрозил папа, подходя к нам и выхватывая меня из ее рук. Он опустил меня на землю и присел на корточки на уровне моих глаз, его лицо было грозным.

– Кто этот человек? – Он склонил голову набок, указывая на мужчину, попросившего меня коснуться его члена, но при этом все еще пристально глядя на меня.

Я только открыл рот, когда мужчина проворковал:

– Эмилия ЛеБлан-Спенсер! Наконец-то мы встретились. Я ваш огромный поклонник.

– Гарри Фэрхерст. То же самое можно сказать и о тебе. Я только что приобрела одну из твоих картин. – Мама уже оправилась от своей истерики, но пока еще не сводила с мужчины подозрительного взгляда.

Она взглянула на меня, ожидая подсказки. Папа встал и нахмурился. Ему тоже что-то не нравилось в этой сцене, но он не мог понять, что именно.

Но мне было стыдно.

Стыдно, что я облажался.

Убежал.

Попал в западню к этому человеку.

Я чувствовал себя глупым, юным и более ответственным за свое поведение, чем когда-либо, потому что на кону стояла работа Мэгги.

Она могла потерять работу, а папа мог заплатить шесть миллионов за мою глупость. И в любом случае я больше никогда не увижу этого засранца.

– Что мой сын делал с тобой в этой комнате, Фэрхерст? – напрямую спросил отец.

Мэгги подхватила меня на руки. Мама повернулась к мужчине по фамилии Фэрхерст, ее тело напряглось.

– Гарри?

Он смотрел на них всех, кроме меня. В его глазах сверкнуло что-то отчаянное, но я не знал, что это было. Он указал на разбитую статую у своих ног, и мое сердце екнуло.

Ублюдок не посмеет.

– Я случайно уронил это, – небрежно объяснил он, и улыбка вернулась в его голос. – Вон услышал грохот и ворвался внутрь. Он предложил мне свою помощь. Я сказал ему, что в этом нет необходимости и что ему нужно вернуться к тому, кто его зовет.

Ложь. Но я подумал, что она пойдет мне на пользу, поэтому держал рот на замке.

Папа повернулся ко мне.

– Это правда?

Гарри Фэрхерст не осмеливался дышать в течение всего промежутка между папиным вопросом и моим ответом. Мама отступила на шаг от Фэрхерста, в ее глазах было что-то дикое, чего я не мог прочесть – не просто беспокойство. Она была ошеломлена. Я не мог так поступить с ними, не тогда, когда я знал, что у Гарри все еще была салфетка с этой слизью в нагрудном кармане.

– Да, – наконец ответил я. – Я хотел посмотреть, что случилось.

– Ты можешь сказать нам правду, – тихо сказала мама. У нее был такой взгляд, будто она собиралась заплакать.

– Так и есть, – усмехнулся я. – Я говорю правду.

В тот день я сделал два удивительных открытия:

1. У меня была возможность уничтожить своих родителей. Все, что мне было нужно, – это сказать им правду. Чувство вины и перспектива того, что я буду в полном дерьме из-за этого, сделают все остальное.

2. Я бы скорее умер, чем уничтожил их.

Однако Гарри Фэрхерст был прав в одном пророчестве. Я стал похож на Тутанхамона. В девятнадцать лет у меня больше не билось сердце. Я носил маску смерти везде, куда бы ни шел, и жаждал мести.

Ради его крови.

Существовала только одна маленькая проблема, о которой я не мог знать заранее.

А именно его племянница, Ленора, которая засунула сердце обратно мне в грудь.

Теперь, когда оно снова начало биться, я не знал, что с этим делать.

* * *

Фэрхерст оскорбил меня еще два раза.

В следующий раз это случилось спустя несколько лет после инцидента в галерее – во время того отпуска на юге Франции, когда я подарил Леноре пирожное. В туалете на частном пляже.

Я вышел из кабинки как раз в тот момент, когда он в нее вошел. Мы оба были в плавках. Гарри схватил меня за руку, сжал ее и улыбнулся. Я подумал, что он, наверное, был благодарен мне за то, что я никому не рассказал о произошедшем.

В конце концов, много лет назад, в галерее, он выглядел так, словно был готов обоссаться, когда вошли мои родители и он понял, кто я на самом деле такой.

Но теперь, когда он знал, что я не собираюсь доносить на него, я вскоре понял, что он задавался вопросом, сойдет ли ему это с рук во второй раз.

– Как поживаешь, Тутанхамон? – Его большой палец скользнул по моей щеке.

Бессердечный принц, подразумевал он. Мумия с пустой грудью.

Я высвободил руку, поворачивая лицо в другую сторону. Меня больше не заботило, что он разговаривал и обращался со мной, как со взрослым. Он был тем же самым придурком, который угрожал рассказать моим родителям, что я сделал то, чего не делал. Я двинулся к двери, каждая клеточка моего тела дрожала от ярости.

– О, Вонни-бой, я бы на твоем месте этого не делал, мой дорогой мальчик.

Я остановился, но не обернулся. Безусловно, я изменился за годы, прошедшие с тех пор, как он потребовал, чтобы я сделал то, что произошло на выставке. Изменения во мне происходили постепенно, но неумолимо. Я перестал чувствовать все: ревность, любовь, сострадание, счастье, – и поэтому мне нужно было больше страдать.

Я начал затевать драки в школе. Меня трижды отстраняли от учебы. Я делал порезы на теле, где никто не мог их увидеть – верхняя часть бедер, живот, грудь. Это позволяло мне что-то чувствовать, а чувствовать хоть что-то было лучше, чем не чувствовать ничего.

Так уж получилось, что мне нравилось истекать кровью, а Лен нравился вкус крови. Мы, даже не подозревая об этом, отлично подходили друг другу, в худшем и лучшем из возможных вариантов.

Все это время Найт подшучивал над моими выходками и черствостью, но я знал, что ни круг общения, ни девушки, готовые ради меня на многое, не могли скрыть тот очевидный факт, что я не могу ничего почувствовать.

– Отвали, – сказал я, не оборачиваясь, чтобы посмотреть на Фэрхерста. Я сделал еще один шаг к выходу из ванной, но его следующие слова заставили меня остановиться.

– Твоя мать будет очень разочарована, если узнает, что я внес ее в черный список всех своих галерей и отказался с ней работать – особенно сейчас, когда она готовится к важной сделке, ведь такой шанс выпадает раз в жизни.

Я обернулся и ошеломленно уставился на него. К этому времени я уже прекрасно понимал, что моя мать обожала землю, по которой он ходил. По ее мнению, он был невероятно талантлив – как и по мнению многих людей. Это придавало ему неприкасаемый блеск, которого для меня не существовало.

– Я расскажу им о том, что ты заставил меня сделать, – сказал я низким и ровным голосом. На самом деле я не решился бы на это.

Он улыбнулся, поправляя пояс своих плавок, намекая. Он и сам немного повзрослел за последние несколько лет. Его эксцентричный стиль сменился типичным обликом миллионера, который добился всего сам.

– Я бы хотел посмотреть, как ты попытаешься, особенно спустя два года после того, как это произошло. Тем более сейчас твоя мама пытается записать тебя в Подготовительную школу Карлайл на летнюю сессию. Будет очень напоминать мальчика, который кричал «Волки!», – он театрально надул губы.

– Меня это не волнует.

– Но ты все же заботишься о своей семье? Об их репутации?

На этот раз единственное, о чем он попросил, – это чтобы я разделся перед ним в одной из кабинок. Он не прикасался ко мне, но, казалось, проделывал такое уже не в первый раз. Развернув меня к стене, он дрочил за моей спиной. Интересно, со сколькими парнями он так поступал в Карлайле?

В последний раз, в тринадцать лет, это случилось в фотолаборатории.

Как раз в это время Лен и поймала нас с поличным, а я желал умереть, потому что из всех учеников всех тех школ, в которых я когда-либо учился, она была единственным человеком, от которого я не хотел никакой жалости.

Она вошла именно в тот момент, когда его губы обхватили мой член. Я никак не мог уговорить свой вялый член хоть немного напрячься, чтобы наконец покончить с этим. Мы с Гарри прятались в тени комнаты, моя рука упиралась в стену.

Я не был тверд, когда она вошла.

Но, когда она выбежала, это сразу случилось.

Я представил, что Гарри – это она, схватил его за волосы и безжалостно трахнул в рот. Я был безумен до такой степени, что все, что я видел, казалось красным. Он принял это с тихими, беспомощными, радостными стонами, и я дал ему пощечину, заставив его замолчать, чтобы я мог притвориться, что он – Ленора. Он кончил вместе со мной.

В тот раз Фэрхерст пообещал мне стажировку в Подготовительной школе Карлайл, когда я окончу среднюю школу. На тот момент я уже знал, что хочу с ним сделать, когда придет время. Тогда я был слишком мал, чтобы осуществить мой план, но я поклялся, что вернусь и отомщу за то зло, что он причинил мне.

За то, что он сделал со всеми другими.

Я заметил, что эта темная комната была занята каждую ночь.

Мальчики из Подготовительной школы Карлайл всегда выглядели усталыми, разбитыми, с покрасневшими глазами.

Привидениями. Призраками. В отличие от меня.

Я планировал убить этого ублюдка и убедиться, что он больше никогда никого не тронет. Но когда его губы обхватили меня, я подумал о Леноре Асталис.

О девушке, которая подглядывала за мной каждый день во время летней сессии и не замечала, что я тоже украдкой слежу за ней, просто мне лучше удавалось это скрывать.

Вот чего я никогда не говорил Лен. Того, что она была единственной причиной, по которой я позволял другим девушкам делать себе минет.

Потому что эти моменты напомнили мне о том дне, и это был неудачный способ отомстить за то, что она увидела.

За то, что она, должно быть, подумала обо мне.

Милая, красивая девушка, занимавшая мои мысли с нашей встречи на юге Франции, отрастила острые дьявольские рога, и меня это вполне устраивало. Если я ненавидел ее, мне было все равно, что она обо мне думает.

Все просто.

Я провел остаток своих подростковых лет, пытаясь доказать всем и самому себе, что меня не пугают человеческие прикосновения. Что я был натуралом. Что я осознаю и принимаю свою сексуальность. Мне делали публичные минеты, и я постоянно говорил о сексе.

Никто не мог представить себе невозможную правду.

Что я был девственником.

Что я вообще не хотел заниматься сексом.

Что каждый раз, когда у меня твердел член, мне на ум приходило только одно – начиная с той ночи в темной комнате.

Убийство Гарри Фэрхерста.

Глава 23

Ленора

Вон ушел от меня через некоторое время после того, как я заснула, измученная тем, что узнала о том, что с ним произошло, и при этом старалась не развалиться на части. Он поцеловал меня в лоб, и это место все еще было теплым. Это станет единственным напоминанием о наших последних минутах, проведенных вместе.

На следующее утро я даже не встала с постели. Мне хотелось плакать целую вечность. Я свернулась калачиком, раскачиваясь взад-вперед, пока рыдания сотрясали меня. Оказалось, что Вон, нависший надо мной и угрожающий моей жизни, был и вполовину не таким ужасающим, как то, что я услышала от него. Это ужасное событие заставило его захотеть убить меня – и весь остальной мир – в первую очередь.

Я позволила себе большую половину дня проваляться в одиночестве и выплеснуть все эмоции, которые не могла ему показать. Затем я встала, взяла себя в руки и наконец закончила свою статую.

То, что я собиралась сделать потом, шокировало бы всех.

Включая и меня саму.

Вон

Вместо того чтобы вернуться в свою комнату на следующее утро, я направился прямо к Эдгару. У меня заканчивалось время, чтобы успеть сделать все, что я хотел. Нужно было позаботиться о Леноре, прежде чем дерьмо попадет в вентилятор. Довериться ей до жути походило на то, чтобы вручить ей свои яйца в красивой подарочной упаковке, но, как ни странно, это было мне необходимо.

Все, что у нас есть, умрет завтра вместе с Гарри Фэрхерстом, а уже сегодня вечером Хантер и Найт приземлятся в Хитроу.

Я ворвался в кабинет Эдгара без стука, игнорируя тот факт, что Арабелла сидела перед его столом. Они были поглощены серьезным разговором, наклонившись вперед и обмениваясь словами на повышенных тонах. Уперев руки в бока, я дернул головой, указывая в сторону двери.

– Убирайся отсюда, – рявкнул я. Не нужно было быть ученым-ядерщиком, чтобы понять, с кем я разговариваю.

Арабелла повернула голову, чтобы посмотреть на меня, вытирая щеку – от слез или спермы, любое предположение было бы возможным.

– Ты не босс м…

– Убирай. Свою. Задницу. С. Этого. Стула. – Каждое мое произнесенное слово сочилось пренебрежением. – Прежде чем я потащу тебя за волосы, и поверь мне, Арабелла, я не стану думать дважды, прежде чем срывать эти дорогие наращенные волосы – и настоящие волосы – с твоей пустой головы.

Это была ложь, но все-таки довольно правдоподобная. Она повернулась лицом к Эдгару, ожидая, что он вступится за нее, но его слишком ошеломило мое появление, чтобы хоть как-то на него отреагировать. Он просто наблюдал за мной. Она неохотно встала, отодвинула стул и медленно подошла к двери. Арабелла остановилась, когда ее плечо коснулось моей руки.

– Я знаю, что-то тебя беспокоит, Вон. Все это знают. И ты не единственный человек, которого по какой-то причине считают ужасным. Я не дьявол, – прошептала она.

– Нет, конечно, ты не такая, – прохрипел я себе под нос. – Дьявол умен и расчетлив. В тебе нет этого. – Я захлопнул дверь у нее перед носом.

– И чем ты занимаешься, по-твоему? – Я хмуро посмотрел на Эдгара, как только мы остались наедине, наклонившись вперед и положив руки по обе стороны его стола.

Он был завален всякой ерундой: эскизами, документами, монетами, фотографиями улыбающихся Леноры, Поппи и их матери. Лицемерный ублюдок уже несколько недель не приходил проведать свою дочь.

– Прошу прощения? – Он откинулся на спинку стула и моргнул. – Кем ты себя возомнил, Спенсер? Я настоятельно советую тебе прийти в себя, прежде чем тебя вышвырнут из этой школы. Меня не впечатляют ни твои манеры, ни твой профессионализм…

Я прервал его.

– К черту мой профессионализм. Ты спишь с врагом своей дочери. – Я одним резким движением очистил его стол от всего, что на нем было, едва сдерживаясь, чтобы не бросить все это ему в лицо.

Он отстранился и закашлялся, казалось, удивленный моей вспышкой гнева.

– Враг твоей дочери-подростка, – добавил я. – Так что не читай мне лекций о манерах. Лен даже не разговаривает с тобой, и вместо того, чтобы все уладить с ней, ты проводишь время с этой дрянью? Что с тобой не так? – Я выпрямился, обеими руками схватив себя за волосы, и стал расхаживать по комнате.

Он встал, его голос прогремел так громко, что задребезжали стекла в окнах.

– О чем ты говоришь, глупый мальчишка?

Я резко повернулся к нему лицом.

– Не прикидывайся идиотом. Арабелла сказала и мне, и твоей дочери, что у вас с ней роман. Как долго это продолжается? С тех пор, как ты приехал в Тодос-Сантос? Она вообще была совершеннолетней, когда это случилось впервые?

– Я… я… подожди, – он нахмурился. – Ленни правда думает, что именно этим мы занимаемся, когда я встречаюсь с Арабеллой? – Настала его очередь провести рукой по копне своих седых волос. – Она считает, что я занимаюсь сексом с Арабеллой?

По тому, как он произнес слово «секс», я понял, что его привлекает это слово так же сильно, как привлекало и меня, пока мы не стали заниматься этим с Лен. Другими словами, он предпочел бы быть разрубленным на куски и выброшенным в океан, чем заняться сексом с Арабеллой.

Тогда что же он все это время делал с ней наедине? Она не подходила для интеллектуальных разговоров.

– Ты хочешь сказать, что это не так?

– Нет! – Он с ревом хлопнул ладонью по столу.

– Тогда просвети меня. Почему ты проводишь с Арабеллой времени больше, чем с обеими своими дочерьми, вместе взятыми?

– Я облажался, ясно?! – Эдгар сильно оттолкнул свой стол, отчего тот заскользил по полу, едва не задев меня. Отец Лен затрясся так, будто годами копил ярость. – Я все испортил в Тодос-Сантосе, но не так, как ты думаешь. У меня никогда не было романа с Арабеллой. Я завел роман с ее матерью, Джорджией, – первой женщиной, с которой я был с тех пор, как умерла мать Ленни. Я увлекся, не подумав. Не думая, что она замужем, что у нее есть дети, что я разрушаю другую семью, пытаясь сохранить свою. Однажды Арабелла застала нас на месте преступления и рассказала обо всем своему отцу. Следующий год моей жизни вышел из-под контроля. Очевидно, Джорджия боролась с зависимостью от обезболивающих и алкоголя, и я стал ее ошибкой, неверно принятым решением. Она обвиняла меня в изнасиловании, чтобы спасти свой брак. А меня втянула в закулисную судебную тяжбу с Арабеллой и ее отцом, который хотел отомстить за неосмотрительность Джорджии. Он увез жену в так называемый отпуск, но на самом деле это оказалось длительной реабилитацией, в то время как Арабелла осталась в Калифорнии со своей сестрой. Именно тогда ее мать призналась, что у нее был роман со мной и она хочет развестись. Когда ее муж пригрозил провести ее через неприятный бракоразводный процесс и помахал перед ней брачным контрактом, она попыталась перерезать себе вены, но безуспешно. Арабелла с сестрой были раздавлены, а меня поглотило чувство вины, поэтому я решил помочь их семье пережить этот болезненный период. Когда я узнал, что Арабелла нашла способ приехать сюда, я понял, что она жаждет мести. Вот почему я отдалился от Ленни. Чем меньше я втягиваю ее в это, тем меньше у Арабеллы шансов добраться до нее. Она превращала каждый мой день в настоящий ад. Наверное, по ее логике, если она разрушит мою жизнь в ответ, ей станет легче.

– Именно это происходит сейчас?

– Да. Она врывается в мой кабинет и комнату без предупреждения, бросает мне в лицо обвинения. Заявилась на два свидания, которые у меня были с тех пор, как я приехал сюда. Разбила две мои скульптуры. И то, что она сделала с Ленни и Поппи, конечно, ужасно. Я знал это. Обо всем знал. Вот почему я держался от них на расстоянии. Я говорил себе, что все закончится через несколько месяцев и все вернется на круги своя.

– Чушь собачья. Мы с Ленни слышали вас у тебя в комнате, – возразил я. – Ты сказал ей слезть с тебя. Вы занимались сексом.

– Она пыталась соблазнить меня! – закричал Эдгар. – У нее случаются приступы сумасшествия, когда она пытается заняться со мной сексом, но я всегда отталкиваю ее. Я несколько раз звонил ее отцу. И ее сестре тоже. Они сказали, что я заслужил это за то, что сделал с их семьей. Она мученица, которая протаскивает меня через каждый грех, который я совершил.

– Тогда почему ты позволяешь ей проводить с тобой так много времени? – Он не казался человеком, способным переспать с подростком, но я все еще сомневался в его словах.

Он с трудом сглотнул.

– Проводя с ней больше времени, я отвлекаю ее от Ленни. Дети не должны страдать за проступки своих родителей. Я потакаю разрушительной стороне Арабеллы, пока ее время здесь не истечет. Но я не прикасаюсь к ней, и я в ужасе от того, что моя дочь может так думать. Неужели она совсем меня не знает?

– Ты находил время, чтобы узнать ее ближе в последние годы? – спросил я.

Его голова бессильно повисла, как приспущенный флаг.

– Она поделилась этим с Поппи? – вздохнул он.

Я покачал головой. У Лен не хватило сил расстроить старшую сестру. Когда ты заботишься о ком-то – а в этот момент не было смысла отрицать, что я заботился о Леноре, – ты действительно не хочешь сообщать этому человеку плохие новости.

– Слава богу.

– Не благодари Бога, благодари свою дочь. Ты должен загладить свою вину перед ней. – Я предостерегающе ткнул в него пальцем с другого конца комнаты.

– Я не знаю, Вон. Воспитание детей – это чертовски тяжело, понимаешь?

Эдгар вытер пот со лба, прижимаясь своей широкой спиной к стене, и присел на корточки. Я сделал то же самое, присев напротив него, с другой стороны комнаты.

– Правда в том, что дети не приходят с инструкцией. Я не всегда понимаю, когда она капризничает, потому что ей нужно выплеснуть эмоции, а когда ведет себя серьезно. Ленора всегда была хорошим ребенком. Обе мои дочери действительно такие. Но у Ленни масса здравого смысла и огромная выдержка. Поэтому я никогда не беспокоился за нее. Я думал, что причина ее бунта заключается в стажировке.

Стажировка. Я едва не поморщился. Это было на моей совести.

– Тебе нужно поговорить с ней сегодня начистоту. Расставить все по своим местам. Расскажи ей, в чем дело.

Он кивнул.

– Что касается стажировки… – продолжил я, слова сами собой слетали с языка. – План изменился. Мне нужна твоя помощь кое в чем.

Эдгар нахмурился.

– Ты все еще собираешься показать скульптуру, верно?

Конечно. Эдгар так сильно любил Лен. Вот чего она не знала. Она думала, что то, что он дал мне стажировку, говорило о его пренебрежительном отношении к ней. Она не знала, что он принес ради нее величайшую жертву. Это я обманул их. По крайней мере, сначала.

Я сказал Эдгару, что заставлю его дочь влюбиться в меня и избавлю ее от эмоциональной травмы. Что я буду ухаживать за ней, любить ее, заботиться о ней и стану ей настоящим другом. Он, в свою очередь, продал ее мечты о стажировке, чтобы купить ее счастье. Со мной.

Мы оба солгали, чтобы получить то, что хотели, и это взорвалось у нас перед носом, как бомба замедленного действия.

– Я не буду показывать свою статую. – Я щелкнул своей «Зиппо», позволяя пламени скользнуть вверх, а затем затушил его кончиком языка. Секрет тушения огня языком – это много слюны. И очень мало долбаного здравого смысла. – Но мы обязательно покажем им кое-что интересное.

* * *

Моя встреча с Эдгаром каким-то образом затянулась до позднего вечера. Я дал ему подробные инструкции о том, как вести себя с Лен. Это походило на то, как если бы вы отдали своего малыша в безответственные руки необученной обезьяны. Но я понимал, что мне нужно убираться из Карлайла к чертовой матери и быстро, после того, как я выполню свой план.

Когда я в конце концов вернулся в свою комнату, все, чего мне хотелось, это скинуть ботинки, закрыть глаза и притвориться, что сегодня будет просто еще одна ночь, когда я проберусь в комнату Хорошей Девочки.

Но, конечно, это было не так.

В моей спальне меня ждал сюрприз, который не имел никакого отношения к двум моим друзьям-придуркам.

– Добрый вечер, сынок. – Мой отец повернулся в кресле у окна в своей плавной и непринужденной манере. В зубах у него была незажженная сигара, а в руке – стакан с чем-то крепким.

– Что ты здесь делаешь? – Я почувствовал, как моя челюсть дергается от раздражения.

Поговорим о неудобном времени. Последнее, в чем я сейчас нуждался, – это еще одно отвлечение моего внимания. С моей удачей, моя мать, наверное, тоже была здесь, вместе со всей своей чертовой семьей.

– Сядь вон туда. – Он дернул подбородком в сторону моей незаправленной кровати.

– Или? – Я оперся рукой о стену, бросая вызов.

– Это легко, – усмехнулся он. – Или я встану и заставлю тебя чувствовать себя чертовски неловко, если обниму тебя. Потому что это то, что тебе сейчас нужно, не так ли, Вон? – Он склонил голову набок. – Итак, обнять?

Я сел, положив один ботинок на подлокотник его кресла, стоявшего в этой небольшой комнате. Я обнимал своего отца чаще, чем гребаное дерево в Вудстоке[60], но было что-то такое в выражении его лица, что сбило меня с толку. Он что-то знал.

– Вот. Сажусь. Спрошу еще раз – что ты здесь делаешь?

– Ты игнорировал мои звонки.

– Я разговаривал с мамой каждый день. Ты никогда не брал трубку. Должен отдать тебе должное. Ты умеешь вести себя так, что тебя трудно достать.

Это было самое странное во всем взаимодействии с отцом, но также и то, что заставляло меня не отвечать на его звонки. Он что-то замышлял, и что бы это ни было, он не хотел, чтобы мама это услышала.

Папа откинулся на спинку стула, но при этом он не выглядел самодовольным. Беспокойство сжало мою грудь. У него всегда был вид человека, который только что отымел твою жену, опустошил твой сейф и нагадил тебе в постель. Но теперь он выглядел на удивление мрачным. Мрачность означала неприятности.

– Нам нужно было поговорить наедине, – сказал он.

– Это очевидно. – Я вгляделся ему в лицо в поисках хоть какой-то подсказки.

– Я все понял, сынок. Мне жаль. Мне. Так. Чертовски. Жаль. – Его голос прервался на полуслове, и он отвернулся, стиснув челюсти, как и я. У него перехватило дыхание.

Нет.

Нет.

Я уронил голову на руки, уперев локти в колени, и покачал ею.

– Трой Бреннан? – спросил я. Должно быть, это был тот посредник, с которым он меня свел. Как, черт возьми, еще отец мог обо всем догадаться?

– Нет. Я дал обещание и сдержал его.

– Значит, Джейми? – Я фыркнул в притворном веселье. Наверное, он сказал папе, что у меня какие-то неприятности. У меня даже не осталось сил злиться на него. Это был логичный поступок. Все равно чертовски неприятно. Он подписал контракт.

– Нет, – сказал папа, вставая и приближаясь на полшага ко мне.

Я не хотел ничего из того, что он собирался предложить: ни жалости, ни боли, ни стыда, ни чувств, которые сопровождали все это. Тем не менее он сел рядом со мной на кровать.

– Наверное, Джейми планировал рассказать мне об этом постфактум. Но однажды ночью я вошел в свою спальню, а твоя мама заснула с включенным светом, и под мышкой у нее был полуоткрытый художественный журнал. Я подоткнул ей одеяло и уже собирался выключить свет, когда взял журнал и увидел заметку о том, как все картины Гарри Фэрхерста купил какой-то тайный коллекционер. Я удивился, почему к нам не обратились по поводу картин в нашем доме – в конце концов, ко всем остальным обратились, – но ответ был прост. У тебя имелся доступ в наш дом и ко всем картинам. Я выбросил журнал, чтобы она не узнала, не стала бы сама подсчитывать. Я ломал голову, пытаясь понять, зачем тебе понадобились все картины этого ублюдка. А еще сильнее меня интересовало, как ты смог себе это позволить. Поэтому я проверил твой трастовый фонд, и, конечно же, он был пуст.

Я молча сглотнул. Это дело было шито белыми нитками. Все, о чем я думал в тот момент, – это конечная цель, и это снесло мне голову.

Папа положил руку мне на спину, мы оба сгорбились, сидя на кровати. Мое лицо все еще было закрыто руками. Я чувствовал себя глупым ребенком и ненавидел каждую минуту этого момента.

– Что может заставить человека купить целую коллекцию картин со стоимостью из восьми цифр, которые ему даже не нравятся? – Голос моего отца плыл в воздухе, как дым, смертоносный и удушающий. – На ум приходил только один ответ – месть.

Я встал и подошел к окну, отказываясь смотреть ему в лицо.

Он знал.

Ленора знала.

Мой секрет больше не был только моим. Все вырвалось на свободу. Правду мог узнать каждый. Я уже ничего не контролировал. Вероятно, все из моего ближайшего окружения были в курсе.

– Ты хочешь, чтобы о нем забыли, – мягко сказал папа позади меня.

Я был благодарен ему за то, что он не произнес вслух то, что Гарри сделал со мной. Это каким-то образом делало ситуацию не такой невыносимой. Я фыркнул, игнорируя это заявление.

Хотелось забыть, что Гарри Фэрхерст когда-либо существовал, но я знал, что это невозможно. Поэтому я решил стереть его из памяти остального мира.

Ars Longa, Vita brevis.

Но не в том случае, если все твои картины порваны, сожжены и плавают в Атлантическом океане. Тогда ты просто еще один смертный.

Папа встал и подошел ко мне сзади. Он положил руки мне на плечи. Я уронил голову на грудь. Он не пилил меня за то, что я преследовал Гарри целую вечность.

…или потратил отвратительную сумму на произведения искусства, которые потом сжег.

– Позволь мне сделать это, – прошептал он.

– Хм? – Я развернулся, мои брови поползли вниз.

– Я знаю, что ты задумал, и прошу тебя позволить мне это сделать. Не для тебя, для меня. Когда мы говорили о твоей проблеме раньше, я сказал тебе, что не стану совать нос в чужие дела, но если бы я узнал, кто в этом замешан, я бы сам с ним разобрался. И ты согласился. Мы пожали друг другу руки. Для тебя многое поставлено на карту, сынок. Позволь мне взять на себя твою ношу. Пусть это будет на моей совести, а не на твоей. В конце концов, это я облажался. Я позволил этому случиться. Я был тем, кто не понял этого в той проклятой парижской галерее, идиотом, который отправил тебя в Подготовительную школу Карлайл, когда ты был всего лишь маленьким мальчиком. Мой провал. Моя ошибка. Моя расплата.

Я оценил, как даже сейчас он не втянул маму в эту мерзкую катастрофу вселенского масштаба, связанную с Гарри Фэрхерстом. Папа взял на себя всю ответственность как глава семьи. Некоторые люди думали, что цветы и сердце – это романтично. По мне, быть крутым парнем, который взял на себя вину за всю свою семью и взвалил себе на плечи все их грехи, было намного лучше. Не то чтобы действительно вина за это лежала на моих родителях. Они подталкивали меня к разговору, просили, умоляли и задавали вопросы. Они обеспечили мне великолепное детство, и я сейчас совсем не о материальной стороне.

– Спасибо, – коротко сказал я. – Но нет.

– Ты не знаешь, что убийство человека делает с душой.

– А ты знаешь?

Он снова сжал мое плечо, воздерживаясь от ответа. Интересно.

– У тебя есть девушка. – Папа сменил тему. – Разве она не его племянница? Это все усложнит.

– Мы не останемся вместе. – Я проглотил ком в горле. Это было бы ужасно неловко теперь, когда она знала о моих планах в отношении ее дяди.

Я выдал ей все свои секреты.

Я доверял ей тогда и доверяю ей сейчас.

Она никогда и никому не рассказывала о моем секрете. И, как оказалось, даже не знала, что видела тогда. Когда я рассказал ей о жестоком обращении Гарри со мной, она призналась, что увиденное ею было совершенно другим.

«Я не видела голову Гарри под тобой. Я просто подумала, что это была девушка. Я ничего не знала об оральном сексе. Думала, ты просто молод, зол и делаешь то, чего не должен делать. Мне было жаль тебя. В тринадцать лет тебе не нужны секс, выпивка и минет, чтобы чувствовать. В тринадцать ты только учишься чувствовать. Это как учебная езда, понимаешь?»

Я ничего не знал. Гарри не дал мне шанса узнать, каково это – чувствовать.

– Кроме того… – я обошел папу, меняя тему разговора. – …откуда ты знаешь о ней?

– Найт отправил семейный бюллетень[61], – как ни в чем не бывало ответил он.

– Ублюдок, – одними губами произнес я.

– Следи за своим языком.

– Я говорю, как есть. Как ты думаешь, чем он занимается с Луной? Играет в покер? – Я плюхнулся на кровать, уставившись в потолок. Впервые за целую вечность я чувствовал себя настоящим подростком. Мой отец занимался моими делами, предлагая вытащить меня из дерьма, в которое я вляпался. У меня были проблемы с девушкой. Я шутил о сексе в аккаунте моего лучшего друга.

Папа стоял посреди комнаты, выглядя немного потерянным – на самом деле, впервые в жизни.

– Это необязательно должно так закончиться, Вон. Тебе не нужно ее терять. Тебе не нужно ничего терять.

– Это уже решенное дело, папа. Брось это.

– Сын…

Я повернулся, чтобы посмотреть на него.

– Что бы ты ни делал, не говори маме. Это уничтожит ее.

Он выдержал мой пристальный взгляд и серьезно кивнул. Он все понял. Понял, почему мне нужно сделать это самому.

– Не буду, – пообещал он. – Я этого не сделал, когда увидел статью. Это остается между тобой и мной. То, что произошло, не должно диктовать тебе, как жить дальше, слышишь меня? Когда-то давным-давно я тоже хранил темную тайну. – Он наклонился, убрал мои чернильно-черные волосы со лба и нахмурился. Зеркальное отражение отца и сына с разницей почти в три десятилетия.

– Чем это закончилось? – я моргнул.

Он поцеловал меня в лоб, как будто я был малышом, и улыбнулся.

– Убийством.

Глава 24

Эмилия

Меня воспитывали так, чтобы я во всем находила красоту.

Мы выросли в Вирджинии, и у нас не было никаких денег. Мы использовали ведра, как небольшие бассейны в жаркое, влажное лето и мешки для мусора, чтобы собирать апельсины и персики весной. Старая скатерть превращалась в красивое платье, как только переставала служить по своему назначению. Две пустые консервные банки становились рациями на близком расстоянии. Вечер без электричества быстро превращался в ночь, полную страшных историй и игр в стиле «правда или вызов».

Годы спустя, после того, как я вышла замуж за своего мужа-миллиардера, я наткнулась на статью в «Нью-Йоркере», в которой рассказывалось, ведут ли бедные более осмысленную жизнь.

Я не могла полностью согласиться с этим, потому что теперь я чувствовала себя счастливее – счастливее с любовью всей моей жизни, с моим прекрасным сыном, в окружении друзей, с которыми я принимала бы гостей и проводила время. Но, опять же, я не была по-настоящему богата, не так ли?

Даже с миллионами на счету я всегда бы оставалась Эмилией ЛеБлан, которая носила подделки и дрожала от предвкушения, открывая новые тюбики с краской. Было что-то нереальное в недоступной, недостижимой покупке новых принадлежностей для рисования, с которыми я выросла, что теперь каждый раз распаковка нового оборудования приводила меня в настоящий экстаз. Я никогда не теряла радости, которую находила в мелочах.

Вот почему я влюбилась в картины Гарри Фэрхерста в тот момент, когда увидела самое первое его творение. Он изобразил одинокую фигуру, бредущую по переулку, здания вокруг нее расплывались, готовые проглотить человека, который осмелился пройти по этому пути. Независимо от его точной техники и поразительного исполнения, это просто казалось грустной картиной грустного человека.

Когда я встретилась с ним и узнала, что он гей и что над ним издевались за это в школе, то сразу прониклась к нему симпатией. Но что-то всегда таилось на заднем плане, что-то темное и волнующее, чего я не могла точно определить.

Он пару раз спрашивал меня, когда мы встречались во время отпуска в одном городе или на одном острове, не нужно ли мне немного отдохнуть от Вона, не хотела бы я, чтобы он посидел с моим ребенком. Мой ответ всегда звучал категорично – «нет». Но когда я спросила Вона об этом, он стоял на своем: все в порядке, Гарри ему нравится и в той галерее тогда ничего не произошло.

Я поверила ему. В конце концов, мой ребенок всегда был очень откровенен, когда что-то не ладилось.

Теперь, когда я бесцельно бродила по своему огромному пустому дому, а мой муж отправился далеко, в Англию, в деловую поездку, я решила немного заняться уборкой. Я отправила наших сотрудников пораньше, удивив их билетами в Гамильтон в Сан-Диего, и начала мыть полы на кухне. Это оказывало на меня странное действие, похожее на эффект от терапии, – вероятно, потому, что я привыкла помогать своей матери убирать большую кухню Спенсеров в детстве, когда она работала у них.

После этого я вынесла мусорные баки. Но прежде я открыла их, чтобы убедиться, что никто ничего не положил не на то место. Калифорния славилась замечательными возможностями для переработки отходов, но, похоже, наш район был практически одержим этим. Я была солидарна с нашими соседями. Я всегда беспокоилась за тот мир, что мы оставим нашим внукам.

Когда я заглянула внутрь, все выглядело, как обычно. В коричневом мусорном ведре, предназначенном для переработки, лежал журнал по искусству, который я так и не успела дочитать. Меня это озадачило. Я не могла припомнить, как выбросила его.

Что-то подтолкнуло меня сунуть руку в мусорное ведро и вытащить журнал. Сбитая с толку, я начала листать его. Я так сильно нахмурилась, отчего все мое лицо заболело. Это совсем не походило на Ронду и Луми, наших домработниц, они бы ни за что не выбросили такую вещь, не спросив сначала у меня. Я не злилась. Мне просто стало любопытно.

Я остановилась, когда дошла до последней страницы, до раздела о новых сделках в сфере искусства, совершаемых по всему миру. Страница выглядела более помятой, чем остальные. Глазами я пробежала текст, а после мое сердце остановилось в груди.

Журнал выпал у меня из рук, и я почувствовала, как у меня пересохло во рту.

Несмотря на все моменты, что я пропустила за свою жизнь, а их было немного: случайный день рождения друга, свадьба и пара благотворительных мероприятий, на которых не могла присутствовать, я никогда не пропускала что-то настолько важное.

Все картины Фэрхерста были проданы тайному покупателю.

Почти каждая из них, кроме моей.

Я побежала обратно в дом, вверх по лестнице, в главный коридор на втором этаже. Остановилась у своей самой любимой картины Гарри, той, что висела перед комнатой Вона.

Бессердечный принц.

Фэрхерст сказал мне, что назвал эту картину так, потому что она являлась точной копией Посмертной маски Тутанхамона. Но глаза на ней производили такое впечатление, будто тебя ударили током. Они выглядели такими совершенно человеческими и восхитительными, испуганными, потрясенными и паникующими одновременно, цвета льда и небесной голубизны, как в самый яркий летний день.

Что-то опасное начало бурлить в моей крови. Я ошеломленно уставилась на картину и не успела опомниться, как все мое тело затряслось от гнева, а к горлу подступила тошнота. Я почувствовала, как у меня начинается крапивница. Я посмотрела вниз: моя кожа покрылась красными пятнами, волоски на моих руках встали дыбом.

Мой муж улетел в Англию.

Журнал валялся в мусорном ведре.

Мой сын отличался от других мальчиков – всегда отличался, но особенно он изменился после нашей поездки в Парижскую галерею.

Это совпадение неслучайно.

Вон, Вон, Вон.

Мой драгоценный сын, которому приходилось видеть эту картину месяцами, изо дня в день. Придется посмотреть правде в глаза, набраться храбрости, преодолеть это. Мой мальчик, с холодной внешностью и с огнем в сердце. Совсем как его отец. Я так долго ждала, когда он влюбится и превратится в мужчину, которого я видела за его гневом и болью.

Даже подумать не могла, что мой сын-хищник станет чьей-то добычей.

Я набросилась на картину, разрывая толстый холст голыми руками, чувствуя, как ломаются ногти, как течет кровь. Краем глаза я заметила, как несколько ногтей отломились от пальцев, но меня это не остановило. Как кошка, лишившаяся когтей, я упорно рвала ткань. Я поняла, что кричу, только когда мое горло начало гореть. Когда картина оказалась на полу в лохмотьях, я начала пинать ее ногами.

Когда уже не осталось никакой возможности различить, что было на картине, когда глаза полностью исчезли, я сползла на пол, тяжело дыша, и зарыдала. Не в силах опомниться, я дрожащими пальцами вытащила телефон из кармана платья и заказала билет в Хитроу, рейс с пересадкой, вылетающий менее чем через час.

Мой сын не был бессердечным принцем, спокойным, красивым и безжизненным.

Он был непонятым, необузданным и живым.

И у него была мать, причем очень злая.

И Гарри Фэрхерсту не следовало переходить ей дорогу.

Глава 25

Вон

– Готов поспорить, это место холоднее, чем сердце Вона, – пожаловался Найт, притворяясь, что потирает руки, хотя на нем было теплое модное пальто, вероятно, стоившее намного больше, чем картина Фэрхерста.

Хантер, родом из Бостона, был одет в легкую куртку-бомбер и снисходительно ухмылялся, когда катил единственный чемодан, что они привезли с собой.

– Ты привез то, о чем мы с тобой договаривались? – прошипел я, щелкая ключами от арендованной машины, на которой забрал их из Хитроу.

Папа спросил, хочу ли я, чтобы он взял все на себя, – отец жил в том же коттедже, который они с мамой сняли после моего переезда сюда, – но я ответил ему, что не хочу, чтобы он вмешивался. В отличие от Найта и Хантера, он задавал вопросы. Мои друзья – это совсем другая история. Найт уничтожил произведения искусства стоимостью в миллионы долларов, сжег их дотла и даже не удосужился спросить почему. Вот именно по этой причине они идеально подходили для этого дела.

Автоматические двери аэропорта открылись, и мы направились к «Воксхолл Астре», что нас ждала. Мои друзья посмотрели на серебристую машину со смесью отвращения и ужаса.

– Черт, приятель, ты действительно не хочешь здесь ни с кем заниматься сексом. – Хантер покачал головой. – Ты имеешь что-то против британских девушек или?..

– Это прокат, – рявкнул я, хватая его чемодан и швыряя его в открытый багажник машины. – И погоня за телками – это не олимпийский вид спорта для меня, как для тебя. А теперь я спрошу еще раз – ты принес его?

Он точно знал, что я имею в виду. Это было совсем на меня непохоже, чтобы покупать нечто подобное здесь, в Великобритании. Меня могли вычислить, а это уже было очень рискованно: я не мог пойти на это. Хантер, с другой стороны, без проблем купил его у одного мутного канадского типа, который проехал весь путь до Бостона, чтобы вручить ему эту вещь лично. Невозможно отследить.

– Конечно, мы принесли его, засранец. – Найт рассмеялся, постучал по крыше машины и уселся на пассажирское сиденье. – Иначе зачем бы мы взяли с собой полупустой чемодан? Чтобы делать покупки в чертовом Примарке?[62]

Я скользнул на водительское сиденье и пристегнулся. Хантер сел назад.

– Скажи мне, что ты ничего не покупаешь в Примарке, – немного помолчав, сказал Найт абсолютно серьезно.

Я пожал плечами.

– У них хорошие носки и джинсы.

– Господи, – простонал Найт и надавил ладонями на глаза, а Хантер рассмеялся и сказал:

– Твою ж мать, ты так изменился.

Мы провели остаток пути, наверстывая упущенное. Найт казался по-настоящему счастливым, что меня совершенно не удивило, потому что он наконец-то получил то, чего всегда хотел, – Луну Рексрот. Хантер жил в Бостоне, учился в колледже и вел себя очень загадочно. Я знал, что у него было свое дело, он работал в семейном бизнесе сразу после окончания школы, и что его будущее было написано кровью в день его рождения, но Хантер никогда не говорил об этом. И, естественно, я был не из тех, кто лезет, куда его не просят.

Когда мы добрались до их квартиры в Рединге, забронированной на Airbnb[63], все было готово. Камеры видеонаблюдения уже работали, мигая красными точками и все записывая. Я незаметно пробрался в гараж, достал из их чемодана то, что мне было нужно, и поехал обратно в Карлайл.

Я не мог не заглянуть в комнату Леноры. Я добрался до двери, прижался к ней лбом и глубоко вздохнул.

Просто я не видел никакого смысла встречаться с ней снова.

Это только усложнило бы дело.

Я знал, что она находилась по другую сторону двери.

Одна. Нежная. Красивая. Моя, но только на данный момент.

Я повернулся и пошел прочь, впервые почувствовав, как сердце в груди разрывается на части.

* * *

Гарри Фэрхерст не вчера родился.

Вскоре после того, как я сломал ему руку, он заказал билет в Бруней, в Юго-Восточную Азию, известную своими прекрасными пляжами, экзотическими тропическими лесами и возможностью скрыться там без следа – идеальное убежище для растлителя малолетних. К счастью, я просчитал его действия, какими бы быстрыми, стремительными и продуманными они ни были. Прямо сейчас он все еще находился в своем доме в Сент-Олбансе, собирал вещи и готовился к отъезду в аэропорт.

Первое, что я сделал сегодня, это подсунул письмо под дверь Лен. Я не был настолько глуп, чтобы обсуждать мои планы в упомянутом письме, – я доверял ей, но откуда мне было знать, что его не перехватит кто-нибудь другой? Затем я отправился в свой подвал и притворился, что работаю, как будто ничего не случилось.

Когда часы пробили три, я отправился в квартиру Хантера и Найта, пройдя мимо камер видеонаблюдения и убедившись, что мое лицо будет видно на записи. Идеальное алиби. Оказавшись внутри, я выпрыгнул из заднего окна, перебежал улицу к другой арендованной машине – на этот раз «Киа» – и поехал к Гарри.

Я припарковался на окраине района, где дома стояли в окружении лесов, достал то, что Хантер для меня купил, и прошел остаток пути до дома Гарри пешком. Вместо того чтобы открыть дверь ключом, который я раздобыл, я ударил локтем в одно из окон, чтобы это выглядело как кража со взломом. Я перешагнул через осколки стекла, в точной копии Посмертной маски Тутанхамона на лице и плечах – в маске, которую мои друзья привезли из США, – в перчатках и с оружием в руках.

Гарри стоял в коридоре, окруженный тремя чемоданами.

– Господи! – взвизгнул он, изо всех сил вжимаясь в стену.

Он казался такой легкой добычей. Если бы я не был таким юным, таким впечатлительным и таким идиотом, то, возможно, все это удалось бы предотвратить еще в моем детстве.

Может, у меня бы сейчас была возможность быть с Ленорой, как мне этого хотелось.

Может, мне бы светило не такое уж мрачное будущее.

– Вон? – пробормотал он. – Это ты? Как ты заполучил в свои руки эту маску? Это… О боже. О боже.

– Бог тебя не спасет. – Я щелкнул языком, прекрасно осознавая, как жутко я выглядел в маске.

Это походило на финальную сцену, о которых часто пишут в книгах. Если уж на то пошло, великий Гарри Фэрхерст, создатель самых выразительных человеческих глаз в истории искусства, скоро попрощается со своей известностью и гениальностью.

– Что у тебя в руке? – выдохнул он, заметно поморщившись. – Господи, я не хочу умирать. Вон, это ошибка молодости. Я совершил несколько ужасных поступков, но я… я… остановился. Ты же знаешь, что я это сделал. Ты видел меня с Домиником Мейплом. Я не делал ничего дурного целых пять лет.

Я поднял хопеш – египетский серповидный меч – и осмотрел его со всех сторон. Я сам выковывал его в своем подвале после работы. Мне потребовались недели, чтобы сделать все правильно. Он был маленьким и острым. Я посмотрел вниз, изучая его через прорези маски и чувствуя, как от жара и пота горит лицо.

– Давай поговорим о бессердечном принце, – сказал я с ледяным спокойствием, которого на самом деле не ощущал. Не убивать его не было подходящим вариантом. Этой расплаты я ждал с восьми лет. Но все оказалось не так грандиозно, как я себе представлял.

Он вспотел и дрожал, прислонившись спиной к стене, но видеть его страх не доставляло мне такого удовольствия, как видеть лицо Лен, когда она открывала мне дверь.

Как раз в этот момент Гарри обмочился. Он даже не мог прикрыться, потому что одну руку он вытянул вверх в умоляющем жесте не причинять ему вреда, а другая его рука, все еще в гипсе, висела на перевязи. Тоже моих рук дело.

– Я просто сказал, не подумав. Я не имел в виду их… – начал он.

– Помнишь наш разговор в тот день? – Я решительно направился к нему, игнорируя его слова. – Потому что я все помню, и очень хорошо, черт возьми. По словам одного исследователя, посмертная маска изначально предназначалась кому-то другому, а не молодому принцу. Художественная точность и мастерство настолько искусны, что людям трудно поверить, что ее сделали в такой спешке. – Я сделал еще один шаг, наблюдая, как он рухнул на пол, прислонившись к стене. – Они считают, что маска создавалась для его мачехи, королевы Нефернеферуатен. Так что на самом деле кому-то надо было умереть и надеть маску.

Я осторожно снял свою маску с лица, ожидая, когда начнется тошнотворное удовольствие.

Но оно так и не приходило.

Я прижал маску к талии. Мои волосы прилипли ко лбу, и, когда я опустил взгляд и увидел, как Гарри рыдает, все, что мне хотелось сейчас сделать, это с размаху ударить его по лицу, развернуться и отправиться прямо к Леноре.

У меня возникло такое чертовски неприятное чувство, потому что не было ничего другого, чего я жаждал бы больше, чем пережить этот момент. Я планировал его более десяти лет.

Я надел маску ему на лицо, и он был так напуган, что даже не попытался сопротивляться. Закрыв лицо руками, он зажмурился, истерично всхлипывая.

– Пожалуйста. Я знаю, что ты не убийца. Пожалуйста, Вон, прошу тебя.

Я уставился на него, сжимая свое оружие и отгоняя мысль о том, как могу перерезать ему горло и оставить истекать кровью. Но я собирался сделать все так, чтобы это напоминало кражу со взломом. Я действительно обеспечил себя идеальным алиби.

– Ленора возненавидит тебя, – выплюнул он, пробуя новую тактику.

– Ленора знает, – поправил я. – Она понимает меня.

Он невесело рассмеялся, хотя его до глубины души сотрясала дрожь.

– Но это не значит, что она когда-нибудь станет смотреть на тебя, как раньше. Ты думаешь, она захочет, чтобы к ней прикоснулся хладнокровный убийца? Целовал преступник? Считаешь, она выйдет замуж за такого человека? Согласится родить от него детей? Ты правда веришь, что моя милая, прекрасная племянница способна влюбиться в человека, который убил ее дядю?

Когда я промолчал, размышляя, уместен ли вообще этот вопрос, Гарри воспринял это как признак моей слабости и даже приободрился, вернув себе немного уверенности.

– Мы можем покончить со всем этим. Я отсосал твой член и кончил тебе в руку. Большое, блин, дело. Я не насиловал тебя. Мы не спали. Другим парням было намного хуже, Вон, так что перестань вести себя, как телка. Позволь мне уехать, и я обещаю остаться в Брунее на всю оставшуюся жизнь. У меня есть средства, чтобы там обжиться.

– Ты просто будешь приставать к другим мальчикам.

Вот еще одна причина, по которой я хотел убить его. Не только из-за всего, что он сделал со мной, но и из-за вероятности того, что он повторит это с другими. Он заверил меня, что ни к кому не прикасался без взаимного согласия в течение пяти лет. Но у меня не осталось причин верить ему на слово.

– Не смогу. – Он яростно замотал головой, вероятно, от этого она у него закружилась. – Только не в Брунее. Я даже не смогу завести отношения. Там к этому относятся строго. Они убьют меня, если узнают, что я гей.

– Ты не гей, ты педофил.

– Все равно там это незаконно. – Он не пытался ничего отрицать.

Я знал, что глупо стоять здесь и слушать его. Если он не выполнит свои обещания, я окажусь по уши в дерьме за покушение на убийство, каким бы надежным ни было мое алиби.

Кроме того, я мечтал о его смерти.

Я доведу дело до конца.

Я просто не хотел, чтобы Ленора втайне боялась меня, и я не понимал, почему меня это так волнует. Я знал, что она поймет, но я уже ощущал ее разочарование повсюду. Это обжигало мою кожу.

Казалось, я не способен заставить свое сердце не желать ее, как не мог заставить его перестать биться. У меня было подходящее слово для того, что я сейчас чувствовал, но я все не решался его произносить. Подумай об этом. Хорошенько поразмысли над этим.

Любовь. Я был влюблен в Ленору Асталис. С самого начала, черт возьми.

Я предложил ей пирожное, потому что хотел с ней поговорить.

Последовал за ней в ее комнату в Карлайле после того, как она вошла в фотолабораторию, потому что желал ворваться в ее жизнь с грязным договором. С выгодной сделкой. С молчаливым контрактом.

Я издевался над ней, потому что любил ее.

Я любил ее, потому что она была единственной девушкой, которая смотрела на меня и не видела мои деньги, статус, тягу к насилию или бессердечного принца.

Она видела только меня.

Я сделал шаг назад. Гарри ухватился за это. Я ненавидел себя за то, что предпочел любовь ненависти. Презирал себя за то, что позволил поменять себя, за то, что не смог решиться на это из-за девушки.

Но она была не просто очередной девушкой, не так ли?

– Вот и все, парень. Вот и все. Поступи правильно.

Как только он это произнес, входная дверь открылась и тут же захлопнулась за моей спиной. Я обернулся, мои глаза расширились от ужаса при одном взгляде на непрошеного гостя.

Лицо моего отца напоминало безжизненную маску смерти.

– Вон, возвращайся в Беркшир и позвони моему секретарю по дороге домой. Скажи ей: нужно, чтобы кто-нибудь пришел починить это окно. Сегодня, – произнес он твердым голосом.

Я вздернул подбородок.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты вмешивался… – начал я.

Отец выхватил оружие из моей руки и прижал его прямо к вене на моей шее.

– Мне все равно, чего ты хочешь. Иди.

И я сделал то, что следовало сделать, когда мне было восемь.

Когда мне было десять.

Когда мне было тринадцать.

Впервые в жизни я позволил отцу позаботиться обо мне. Разобраться с моим дерьмом. Помочь мне.

Я закрыл за собой дверь, качая головой.

Семья – это судьба.

Глава 26

Вишес

– Ты сказал моему сыну, что он не получит девушку, если отомстит. К счастью, мне повезло, у меня уже есть девушка. У меня будет и то, и другое.

Я сократил расстояние до Гарри Фэрхерста в два шага, намеренно наступив ему на кончики пальцев. С криком он выгнул спину. Как раненое животное. Я снял маску с его лица, чтобы он мог наблюдать за тем, что я собирался с ним сделать.

– Барон, – захныкал засранец, его лицо покраснело, опухло и покрылось пятнами от паники и страха. – Слава богу, ты здесь. Вон явно нуждался в голосе разума.

Хорошая попытка, ублюдок.

Я присел на корточки, впиваясь каблуком в пальцы его здоровой руки, и встретился с ним взглядом. Послышалось, как его кости хрустнули под моими блестящими лоферами. Как только Гарри увидел, что скрывалось у меня в глазах, его лицо посерело. Я находился здесь не для того, чтобы заключать с ним сделку или избавлять от трагической судьбы.

Я пришел сюда, чтобы взыскать долги.

Отомстить.

За гордость моего сына. За жизнь моего сына.

И это уже давно назревало.

– Ты не можешь… ты не знаешь… л-люди узнают…

– Узнают? – С презрительной усмешкой я закончил за него фразу, вздернув его подбородок и заставляя выдержать мой пристальный взгляд. – Вообще без шансов, если учесть, что в настоящее время ты находишься на грани самоубийства.

– Но я не…

Схватив его за светлые волосы, которые он дорого подстриг и подкрасил, чтобы скрыть седину, я потащил мерзавца к обеденному столу и усадил на стул. Его щеки и лоб стали ярко-красными. Я сорвал блокнот со списком покупок и ручку с холодильника, положил их на стол и уселся напротив него. Кинжал сына будто раскаленным железом прожигал мою руку.

– Начинай писать.

Десять минут спустя его предсмертное письмо лежало передо мной. Написано оно было от руки, поэтому никто не смог бы придраться – все законно. И у него появилась отличная причина, чтобы сотрудничать со мной: я предоставил ему право выбора, а он не мог отказаться.

– Напиши письмо, проглоти таблетки и уйди спокойно. Не пиши письмо, и я перережу тебе вены в твоей собственной ванне и буду смотреть, как ты истекаешь кровью. В любом случае ты умрешь еще до обеда, и это будет выглядеть как самоубийство. Какой путь ты выберешь: отвратительный и неаккуратный или мирный? Решать тебе.

Он выбрал таблетки.

Закончив писать, Гарри оторвал взгляд от блокнота и выжидающе посмотрел на меня. Его глаза стали красными, пустыми, бездушными. Не хотелось думать о том, что они видели, когда этот подонок оставался наедине с моим сыном. Не хотелось сейчас думать о многих вещах. Моей жене – моей прекрасной жене, которую я любил больше самой жизни и которая придавала смысл моему существованию, – понравились работы Гарри, и я впустил его в свою жизнь. В свой дом.

Если она когда-нибудь узнает, то сама убьет его. А затем бросится с крыши. Я знал Эмилию ЛеБлан-Спенсер лучше, чем она сама себя знала.

Существовал только один человек, которого она любила больше, чем меня.

Наш сын.

– Аптечка? – Я приподнял бровь. Громкие речи были не для меня. Я хотел поскорее покончить с этим. Послышались звуки паркующегося у дома грузовика, а следом чьи-то шаги, и я понял, что это стекольщик, который пришел починить окно. Нам пришлось быстро ускользнуть с первого этажа. К счастью, Фэрхерст слишком погрузился в собственные мысли и не заметил, что потенциальная помощь оказалась на расстоянии вытянутой руки.

– Н-наверху, – заикаясь, пробормотал он. От него пахло мочой и отчаянием.

Спасибо, мать твою.

– Ну что, пошли.

Стекольщик вошел в полуоткрытую дверь ровно через секунду после того, как мы поднялись по лестнице. Проскользнув в ванную комнату Гарри, я запер за нами дверь. Опустошил полки шкафа и схватил все, что оказалось под рукой. Там было много разных лекарств, я не знал наверняка, для чего они предназначаются, но я уж точно не собирался жаловаться: они с большой вероятностью могли убить лошадь при неверной дозировке.

Я высыпал таблетки на серую мраморную поверхность возле раковины и кивнул в их сторону.

– Какие-нибудь последние слова?

– Я… – начал он.

– Шучу. Мне плевать.

– Нет, ты не понимаешь. У меня нет воды. – Он искоса взглянул на меня, надув губы, пятно мочи на его штанах высохло и воняло по всей ванной комнате. Я слышал, как парень работал внизу и насвистывал себе под нос, и знал, что он понятия не имеет, что мы находимся наверху. Его работу, без сомнения, уже оплатил мой секретарь. Что касается Гарри, он остался совершенно один.

– Мы в долбаной ванной, – возразил я.

– Но я не пью воду из-под крана.

– Ты сейчас умрешь, идиот. – Я схватил его за затылок и ударил о зеркало над раковиной, не забыв заранее включить кран. Кровь потекла у него по лбу, когда он снова поднял голову. Зеркало перед ним разбилось вдребезги.

– Эти семь лет безнаказанности. Твоя смерть не могла наступить в более подходящий момент, – весело проговорил я.

Я начал запихивать таблетки ему в рот. У меня было мало времени. Следовало позвонить сыну и убедиться, что с ним все в порядке, поговорить с женой и заверить ее, что все хорошо и ей не о чем беспокоиться.

После того, как у него изо рта уже начали вываливаться таблетки, я засунул его голову под воду, тем самым предложив ему все проглотить или задохнуться. Я повторил этот фокус три раза, пока не убедился, что Гарри уже съел достаточно для того, чтобы убить дракона из «Игры престолов». Кровь Фэрхерста скоро станет такой же ядовитой, как после катастрофы в Чернобыле в 1986 году.

Когда мы с этим разобрались, Гарри сел на край своей большой ванны, вцепившись в ее бортики так, что побелели костяшки пальцев. Я прислонился к раковине, с нетерпением наблюдая за его медленной смертью.

– Так вот как все закончится? – потрясенно спросил он и огляделся вокруг.

Я скрестил руки на груди. Вряд ли было разумно ожидать от меня светской беседы после того, что он сделал.

– Ты когда-нибудь задумывался, на что это похоже? – Гарри рассеянно потер щеку. Не думаю, что он заметил, как дрожит его рука. – Я имею в виду смерть.

– Нет, не задумывался, – ответил я. – Я пережил это в подростковом и юношеском возрасте, так что да, я точно знаю, каково это.

– Ты веришь в загробную жизнь?

– Так же, как верю в единорогов. – Я задумался над этим. – На самом деле единороги потенциально могут существовать. Какой-нибудь тупой ученый тысячелетие спустя обязательно заставит лошадь отрастить рог и розовый пушистый хвост. Конечно, тебя уже здесь не будет, чтобы это увидеть. Я бы отправил фотографию, но, к сожалению, USPS[64] не доставит ее в ад.

– Я всегда думал…

– Шшш, – я прижал указательный палец к губам. – Твои мысли меня не интересуют. Ты – педофил. По крайней мере, имей достоинство умереть молча.

Он молчал ровно две минуты, а затем провел следующие десять, навязчиво болтая о своем мрачном детстве – с бросившей его матерью и пьющим отцом. Еще десять минут я провел, спокойно изучая ногти и проверяя время на своих наручных часах. Когда минутная стрелка на них показала, что прошло уже двадцать минут с тех пор, как этот засранец проглотил практически всю аптечку, и я услышал, как уезжает грузовик, а вместе с ним и стекольщик, я поднял кинжал Вона.

– Что ты делаешь? – Гарри поднял на меня взгляд и медленно моргнул. Он выглядел таким разбитым, словно часть его уже была мертва. Он смирился с неизбежным. Хотя меня неприятно удивил и расстроил тот факт, что этого до сих пор не произошло.

– Оказывается, таблетки действуют недостаточно быстро, как мне бы этого хотелось, – сказал я, грубо поднимая его за шею.

– Ты обещал, что не позволишь мне истечь кровью. Мы же заключили сделку.

Усадив его обратно на край ванны, я схватил Гарри за запястье и нанес глубокую рану. Разинув рот, он перевел тревожный взгляд со своего запястья на другую руку – ту, на которую наложили гипс.

Я еще глубже разрезал его запястье, кровь потекла быстрее. И он даже не попытался меня остановить, потому что мой сын сломал ему другую руку.

Поэтично. Точно. Идеально.

– Сделку? Нет, я не веду переговоров с растлителями малолетних, тем более с теми, кто причинил вред моему ребенку. Счастливой смерти. – Толкнув его в грудь, я стал наблюдать, как засранец, рухнув в ванну, беспомощно дергается и корчится, как выброшенная на берег рыба.

Я обхватил полотенцем бритву, чтобы не оставить отпечатков, вынул лезвие и бросил его в ванну, не потрудившись закрыть за собой дверь.

Чувствовал я себя намного тяжелее, чем когда вошел в этот дом.

Вот так я осознал, что поступил правильно по отношению к своему сыну.

* * *

Несколько часов спустя я припарковался перед коттеджем, который снял в центре города недалеко от замка Карлайл. Вон не отвечал на звонки, а я был готов сжечь весь мир дотла. Я бы взвалил на свои плечи миллион смертей, чтобы защитить его и Эмилию. Все, о чем я просил – все, о чем я, мать вашу, просил, – это знать, что они в порядке, каждую долбаную секунду времени.

Я вошел в коттедж, бросил ключи на кухонную столешницу в деревенском стиле, гармонировавшую с открытым пространством интерьера, и только тогда заметил свою жену, сидящую со скрещенными руками на диване, с огнем в голубых глазах, всегда напоминавших мне павлиний узор.

Эмилия встала и бросилась ко мне. Эта женщина так на меня влияла, что даже ее вид уже непроизвольно превращал мои внутренности в желе. Я уже открыл рот, чтобы произнести:

– Милая. Я собирался…

Пощечина раздалась из ниоткуда. Это был не первый раз, когда Эмилия меня ударила. Но на этот раз я не понимал, чем заслужил это. Присмотревшись внимательнее, я заметил слезы в ее глазах, темные круги под ними и неестественную бледность на лице.

– Детка… – прошептал я, когда она упала на колени и закрыла лицо руками. Я опустился к ней на пол, пока мой разум пытался осознать ее действия. Слово «нет» врезалось в каждую клеточку моего мозга.

Она никак не могла узнать.

Я выбросил журнал, и в последнее время она не общалась с Гарри.

– Почему я оставалась такой слепой? – всхлипывала она.

Она знала.

– И как ты мог спрятать журнал от меня? Чем, по-твоему, это должно было кончиться? Боже, я допустила это. Я сделала это со своим собственным сыном. Как он вообще мог смотреть на меня? – Она шмыгнула носом. – Я повесила картину с его печальными глазами перед его комнатой. Я чудовище.

– Ты не чудовище. – Со всей нежностью, на которую был способен, я обхватил ее руками, поцеловал в лоб и запустил пальцы ей в волосы. – Ты самое далекое от чудовищ создание. Ты их исцеляешь. Ты разжигаешь в их сердцах огонь и делаешь так, чтобы все плохое исчезало. Вон очень тебя любит. И я тоже. Вот почему мы не могли тебе рассказать. И я сам только недавно узнал об этом.

– С ним все в порядке? – Ее вопрос прозвучал приглушенно.

Меня совсем не удивило, что моя рубашка промокла от ее слез. Все внутри бурлило от того, что я видел ее в таком состоянии. Мне бы не составило труда убить еще нескольких Гарри Фэрхерстов голыми руками, если бы это означало сделать ее хоть чуточку счастливее.

– С ним все в порядке, – сказал я с убежденностью, которой не чувствовал, потому что где он, черт возьми, пропадал? – У него все хорошо. Он творит. Он здоров. Он влюблен.

Буря, бушевавшая в ее теле, немного утихла. Так что я определенно находился на правильном пути.

– А Гарри? – Она подняла голову от моего плеча и моргая посмотрела на меня.

Я всегда удивлялся тому, как ее глаза влияют на мой пульс. Она – мой бескрылый ангел, божественный и святой, но вовсе не в неприкасаемом смысле. При одном только взгляде на нее я жаждал грязно овладеть ею, просто чтобы доказать, что она не идеальна.

Я провел большим пальцем по ее губам.

– Скажем так, мы договорились, – сказал я.

Она закрыла глаза и прерывисто вздохнула.

– Неужели Вон…

– Нет. Это моих рук дело. – Я не дал ей закончить фразу, зная, как ей больно даже думать об этом. – Вон вернулся к своей девушке, Ленни. С ним все в полном порядке. – Ложь. Кто, черт подери, в курсе, где сейчас мой сын? – Мы не рассказали тебе, потому что знали, что ты возьмешь вину на себя.

– Это я во всем виновата. – Она покачала головой.

Я заставил ее замолчать обжигающим поцелуем.

– Нет. Это Гарри Фэрхерст несет ответственность. Ответственность за жестокое обращение с детьми лежит на насильнике. Вон всегда был окружен первоклассными нянями в тех редких случаях, когда пропадал из виду. Мы посылали его в лучшие учебные заведения. Ты дала ему все, что в твоих силах. Несмотря на то, что с ним случилось, он вырос тем парнем, который до безумия обожает свою мать, так сильно, что даже не попросил ее убрать эту дурацкую картину напротив его двери. Это след, который ты оставила у него в душе, Эм. Не те десять минут, когда мы искали его повсюду. И не то время, когда он уехал на лето в замок Карлайл после того, как сам умолял нас отправить его туда. Ты не могла знать.

И как только произнес эти слова, я понял, что тоже не сумел бы ничего предотвратить.

В случившемся не было моей вины, я пытался защитить своего сына со свирепостью тысячи пылающих солнц. Я знал это, потому что сам подвергался насилию.

Совсем иначе, но тем не менее.

– Лучшее, что мы можем для него сделать, – это притвориться, что этого никогда не происходило, что ты все еще ничего не знаешь. Позволь ему сохранить достоинство, Эм. Это самое важное, что может быть у молодого человека. А теперь давай поедем домой и оставим двух голубков разбираться между собой. Нам все равно придется сюда вернуться, чтобы посмотреть его выставку.

Я поднял ее на руки и понес в спальню.

Моя награда.

Моя девочка.

Мое сердце.

Мое все.

Глава 27

Ленора

Весь двор был полон ими.

Плакатами с изображением моего улыбающегося дяди Гарри Фэрхерста, с подписью: «Разорви меня, если я причинил тебе боль».

Идея заключалась в том, чтобы позволить людям высказаться, не ожидая, что они выйдут вперед и признаются в том, что все еще считается постыдным и унизительным в нашем обществе. Для меня признание себя жертвой сексуального насилия считалось довольно смелым шагом, но я понимала, что это личное дело каждого, как он справляется со своей трагедией.

Распечатав сто пятьдесят копий плакатов, я развесила их по всей школе Карлайл. Уже к следующему утру многие плакаты были разорваны на части. Некоторые поступили иначе: добавили к портрету Гарри гитлеровские усы, рожки или прыщи на лице.

Всю ночь я развешивала эти плакаты. Уже на рассвете я пешком отправилась в центр города, взяла себе кофе и выпечку и вернулась в замок. Вот тогда я и увидела, что сделали с плакатами студенты.

Я заглядывала в классы, спускалась в подвал, распахивала двери офиса на главном этаже, где работали сотрудники.

Гарри Фэрхерста нигде не было видно.

Как и Вона Спенсера.

Мое сердце бешено колотилось в груди. Я завернула за угол в сторону кабинета Гарри, несмотря на то, что он пропустил свой урок, и уже собиралась открыть дверь, когда чьи-то пальцы сомкнулись на моей руке. Я оглянулась ровно в тот момент, когда меня втолкнули в пустой кабинет. Дверь захлопнулась. Передо мной стояла Арабелла, на ней все еще была пижама, а ее волосы в беспорядке разметались по плечам.

– Привет, мусор, – пропела она своим фальшивым веселым голосом.

Арабелла выбрала не то место и не то время, чтобы связываться со мной. Я и так находилась на грани, воевала с отцом, ужасно беспокоилась за Вона и за то, что он собирался совершить, и кипела от ярости из-за моего дяди. Она только что подлила масла в огонь, который уже вовсю полыхал и вышел из-под контроля.

– Подумала, это прекрасная возможность сказать тебе, что я решила уехать до того, как начнется эта дурацкая выставка. Рафаэль надоедает мне до смерти, твой отец просто отстой в постели, а Вон просто исчез… – Она хотела закончить предложение, но я не позволила ей.

Я набросилась на нее, как дикая кошка, выпустив когти и толкая ее на пол. Она упала с глухим стуком, крик сорвался с ее пухлых губ. Я села на нее сверху, как Вон делал много раз, когда хотел обездвижить меня. Арабелла потянулась к моему лицу, и я прижала ее запястья к бокам. Я не могла поверить в то, что способна на такое, но я действительно сделала это. Мне всегда удавалось избегать драк (если не считать разборок с самой Арабеллой). Я могла только представить, что подумали бы мои родители по этому поводу.

Но твоих родителей здесь нет, чтобы осуждать тебя. Их уже давно здесь нет.

Мама умерла, а папа стал человеком, на которого у меня не осталось совершенно никакого желания производить хорошее впечатление. К тому же это было так давно. Арабелла постоянно издевалась надо мной, не упуская возможности, в течение последних полутора лет.

Я наклонилась и задышала ей в лицо, пытаясь – и преуспевая в этом – выглядеть свихнувшейся. Возможно, я всегда танцевала на невидимой грани между безумием и отчаянием.

– Только закричи, и я заставлю тебя пожалеть, что ты родилась со ртом.

Арабелла плюнула мне в лицо. Я чувствовала, как ее теплая густая слюна стекает с моего подбородка на шею. Отпустив запястья, я обвила пальцами ее шею и выпрямила спину, откинувшись назад, чтобы она руками не могла дотянуться до моего лица или шеи.

Я сжала ей горло, адреналин бурлил в моей крови, подобно наркотикам.

– Все срываются, Арабелла. Даже – и особенно – очень рассерженные вампиры. А теперь расскажи мне, почему ты так сильно меня ненавидишь?

Она открыла рот, но я смогла услышать только приглушенное бульканье. Ее лицо покраснело, а глаза заслезились. Я хотела перестать душить ее, но не могла. Внезапно я поняла, как сильно Вон ненавидел дядю Гарри. Я не имела права винить его за то, что он собирался сделать с человеком, лишившим его невинности, когда тот был всего лишь маленьким мальчиком.

– Ответь мне! – Я ударила Арабеллу головой об пол.

Раньше она била меня. Но я никогда не отвечала ей. Никогда не сопротивлялась. Если быть честной, я просто дерзила и заставляла ее чувствовать себя умственно неполноценной. Как будто ей было не наплевать. Это не принесло мне никакой пользы.

Арабелла отчаянно пыталась оторвать мои пальцы от своей шеи. Наконец, я отпустила ее, снова прижимая ее руки к полу. На ее шее уже проступили фиолетовые и черные, как у далматинца, пятна. От кончиков моих пальцев. Я сглотнула, отказываясь думать о том, что это моих рук дело.

– Почему?! – закричала она мне в лицо, извиваясь, как змея, и пытаясь вырваться. – Потому что у твоего придурка отца был роман с моей матерью, и теперь моя семья разваливается, и мы вот-вот потеряем все! Вот почему! Потому что однажды он приехал к нам в дом, чтобы просто подвезти Поппи, но так и не вышел оттуда. Моя мать сейчас на прямом пути к самоубийству. Отец убрался куда подальше, и я не знаю, где он. У сестры никого не осталось. И все из-за тебя и твоей дурацкой семьи. Тебе следовало остаться в Англии! – взревела она, запрокинув голову и рыдая изо всех сил.

Слишком потрясенная, чтобы точно разобрать слова Арабеллы, я отпустила ее. Я расслабилась, и она, воспользовавшись моим удивлением, оттолкнула меня назад.

Она покачала головой.

– Ты такая отвратительная. Можно подумать, я когда-нибудь смогу прикоснуться к твоему отцу. Но я хочу, чтобы вы с Поппи горели в аду. Ты пришла с этим своим дурацким акцентом, одеждой и всякой другой хренью и разрушила все, что я знала и любила. Ты уничтожила мою семью. Поппи украла Найта. Ты – Вона. А с чем осталась я? – Арабелла снова толкнула меня в грудь, теперь намного сильнее. – Ни с чем!

– Значит, вы с моим отцом?.. – Я попыталась осмыслить услышанное, дать себе время, чтобы все это уложилось в голове.

– Нет, – выдавила она, вскидывая руки в воздух. – Твой отец и я – ничто. Но я довольна своей работой здесь. Он несчастен. Ты сходишь с ума. Поппи потеряла Найта – единственное, что ее волновало в Америке. Что касается Вона? Ты сумасшедшая, если веришь, что он не бросит тебя, конечно, если он уже этого не сделал. Вон устроен по-другому.

Я наблюдала, как она поднимается с пола. Арабелла вытерла лицо, потрогала свою шею и поморщилась, почувствовав синяки.

– Мне жаль, что твоя семья разваливается, Арабелла. – Честно говоря, я и правда так считала. Сострадание не стоило ни пенни. Я знала, каково это, когда на твоих глазах рушится семья, и ты ничего не можешь с этим поделать. Я никому этого не пожелаю – даже своим врагам.

Так много информации навалилось, что потребуется время, чтобы ее полностью осознать.

Папа не прикасался к Арабелле.

В конце концов, он отпустил маму и завел роман.

И правда, прозвучавшая в словах Арабеллы о том, что Вон отличается от других парней, что он бросит меня, ударила под дых. Честно говоря, он уже сделал это.

– Как скажешь, Ленни. Мне не нужна твоя жалость. – Она встряхнула волосами, как делала всегда, притворяясь, что не расстроена, и фыркнула.

Ленни. Не Друзилла и не Вампирша. Что-то новенькое.

– Ты понятия не имеешь, каково это – быть мной, – добавила она.

– Разве? – Я встала, опираясь на край письменного стола дяди Гарри. У меня кружилась голова от всего, что произошло за такой короткий промежуток времени.

– Я потеряла маму за неделю до того, как у меня начались первые месячные. Мне не с кем было поговорить об этом. Поппи была так расстроена, что не выходила из своей комнаты в течение четырех месяцев после случившегося. Я каждый месяц заправляла в трусики туалетную бумагу, чтобы впитывать кровь, пока однажды не нашла гигиенические прокладки Поппи. Я просыпалась каждое утро в течение года, ожидая увидеть свою маму, прежде чем вспоминала, что она умерла. Какое-то время я втайне ненавидела своего отца за то, что он не был тем, кто должен был умереть. Он был тем, в ком я нуждалась меньше всего.

Она сглотнула и отвернулась, уставившись на голую стену, где когда-то висела картина Гарри.

– Я осталась здесь и позволила отцу с сестрой уехать, потому что в день смерти мамы наша семья распалась, и мы стали просто мужчиной и его двумя дочерьми. Казалось, уже ничто больше не имело значения. Я не чувствовала ни с кем никакой связи.

Арабелла втянула воздух.

– Прости, – пробормотала она.

– Это не твоя вина. Я пришла в Школу Всех Святых, уже открыто конфликтуя с Воном Спенсером. У нас уже имелась общая история. – Я воздержалась от подробностей. – За черной подводкой для глаз, за темными волосами, пирсингом и за всеми этими дикими историями о поездках в Бразилию я старалась спрятаться, как за ширмой. Очевидно, мне это не удалось.

– Очевидно. – Она закатила глаза, и я усмехнулась.

Мне следовало выбираться отсюда поскорее. Чтобы найти Вона и дядю Гарри. Поговорить с моим отцом. Убедиться, что мне не грозят ужасные неприятности из-за того, что я расклеила повсюду эти плакаты.

Приблизившись к Арабелле, я провела пальцами по ее руке. Она удивленно подняла глаза, из ее истерзанного горла вырвался рваный вздох.

– Я надеюсь, что у тебя все получится, когда ты вернешься, – несмотря на все, мрачно сказала я. – Думаю, нам обеим пришлось нелегко, и чувствую, что мы со всем справимся. Я верю, что мы сможем, Арабелла. Лучшее еще впереди.

– Надеюсь… – Она замолчала, закрыв глаза. – Я надеюсь, что с тобой тоже все будет в порядке, или что-то в этом роде.

Я засмеялась, качая головой.

– Я принимаю это.

Мы одновременно направились к двери и вышли из кабинета в разных направлениях.

Следующий час я провела в поисках Вона. Я пыталась дозвониться ему по сотовому. Гудки сразу отправили меня на голосовую почту. Измученная, я еле доползла до своей комнаты, бросилась на кровать и закрыла глаза.

– Не так быстро, – прозвучал чей-то голос. – Нам нужно поговорить.

* * *

– Папа? – прошептала я.

Он вышел из тени, на его лице отражалась глубокая печаль. Отец выглядел сейчас намного старше, чем до моего дня рождения. До нашей ссоры. До того, как мы разъехались по разным уголкам мира, игнорируя существование друг друга.

Теперь я видела, что он не догадывался о причине моей злости, и не понимала, почему он не пришел ко мне раньше, умоляя о прощении.

Все это стало огромным недоразумением, и мы могли бы поговорить и все выяснить, но мы не разговаривали. Никогда. Разговор по душам никогда не был нашей сильной стороной, особенно с тех пор, как умерла мама, и теперь мы расплачиваемся за это.

Я почувствовала, как моя кровать прогибается под его весом, и затаила дыхание. Внезапно вспоминания о множестве ночей, когда он сидел рядом со мной, чтобы прочитать мне сказку или рассказать греческую легенду, затопили мой разум. У меня перехватило горло от эмоций.

– Ленни.

Я втянула воздух, стараясь не заплакать.

– Мне следовало прийти раньше, дорогая.

Я ощутила, как подо мной зашевелился матрас, когда отец покачал головой. Все в нем казалось массивным, впечатляющим, не от мира сего – даже его скульптуры. Может, в этом и состояла проблема. В моих глазах отец всегда выглядел намного грандиознее и внушительнее, чем был на самом деле, и мне пришлось свести его значимость на нет, прежде чем я смогла посмотреть на него, как на сложного человека с собственными недостатками и слабостями. Как на равного себе. Как на самого обычного человека.

Не говоря ни слова, я начала перебирать пальцами, просто чтобы чем-то занять свои руки.

– Я хотела, чтобы ты знал, то, что ты сказал… о чем ты говорил… с мисс Гарофало…

– Я ошибся с семьей Гарофало. – Отец выдохнул в темноту, и я почувствовала, как его плечи поникли.

– Знаю. Арабелла уже ввела меня в курс дела. Замужняя женщина, да? – Мои суждения не выдерживали никакой критики. Меня охватили отчаяние и усталость.

– Будет ли иметь значение, если я скажу, что мне стало очень одиноко? – спросил отец.

В его словах ясно слышалось поражение. Я снова покачала головой, зная, что он поймет это по движению матраса под нами.

– Я опустошен принятым мною решением.

Решение, я отметила его выбор слов. Это не ошибка. Дьявол скрывался в деталях, и мой отец все еще верил, что ему было нужно, чтобы то, что там произошло, случилось на самом деле – может, чтобы снова почувствовать себя человеком, а не просто художником.

То, что он сделал, выглядело ужасно, но это не было непростительно. Во всяком случае, для меня. Его дочери. У меня не оставалось выбора. Я не была его женой. У него не было жены. Он предал не меня.

– Это не единственное разрушительное решение, которое я принял с тех пор, как переехал в Тодос-Сантос.

– О? – удивилась я.

Он подвинулся, прижимаясь спиной к изголовью. Мое лицо вспыхнуло в темноте, когда я подумала о том, что эта кровать видела в последнее время. Вон в наручниках. Мы с Воном занимаемся сексом. Эта комната была пропитана им, каждая трещина в деревянном полу напоминала о Воне. Его освежающий запах все еще ощущался в воздухе. Его редкие улыбки были написаны чернилами на моем потолке. Меня интересовало, чувствует ли папа, что Вон здесь, с нами.

– Видишь ли, я устроил Вона на стажировку не потому, что он этого заслуживал. Я отдал ему это место, потому что знал, ты не хочешь влюбляться – никогда не хотела влюбляться – думая, что так безопаснее, и что ты станешь счастливее. Я не хотел расстраиваться, наблюдая за тем, как ты ведешь одинокую жизнь. Я одинок, и это убивает меня, Ленни. Поэтому я пригласил его сюда.

Я поперхнулась собственным вдохом и закашлялась.

– Ты…

– Нет, не надо. Пожалуйста, не ругай меня и не спрашивай, почему именно Вон. Было что-то в вас двоих, когда вы были рядом, неважно где, в любой момент вашего детства. Это что-то заставляло воздух электризоваться за секунды до того, как вы дотрагивались до материала и создавали шедевр. Там царствовала магия, и она словно переплетала вас невидимыми нитями. Твоя мать тоже заметила это в тот день, когда Вон тайком принес тебе пирожное.

От изумления я приоткрыла рот. Я увидела, как приподнялись уголки рта моего отца, хотя в комнате до сих пор царила темнота.

– Она всегда следила за тобой, как ястреб, Ленни.

– Да, – прошептала я. – Боже, это действительно так.

– Я так по ней скучаю. Именно в момент слабости я и подумал, что сумею отвлечься с кем-то другим, чтобы заглушить ноющую потребность в ней, от которой хотелось кричать. Это стало худшим выбором, что я когда-либо делал, после решения выбрать Вона только для того, чтобы вы двое могли приехать сюда и влюбиться. Но, как оказалось, не все потеряно.

Я терпеливо ждала, когда он сбросит бомбу. У меня не осталось никаких сомнений, что сейчас это произойдет.

– Для тебя появилось место на выставке Тейт Модерн. Вон бросил учебу, – произнес отец.

Я словно утратила способность дышать.

Ощущение было каким-то чуждым, нежеланным. Я попыталась вдохнуть воздух в легкие, но мне ничего не удалось. Мое тело будто отвергало это. Казалось, оно противилось самой идее впустить в себя немного кислорода.

– Вон рассказал мне о твоей скульптуре в технике ассамбляж и признал, что она великолепна и гораздо более достойна, чем любой другой кусок камня. И я согласен с ним в этом вопросе. Он собрал свои вещи и покинул школу сегодня рано утром. Мне ужасно жаль, дорогая.

– Куда он уехал? – Я вскочила с кровати и, подбежав к отцу, вцепилась ему в плечи.

Папа лишь покачал головой.

– Вон ничего не сказал. Не думаю, что он хочет, чтобы его нашли, Ленни. Но я нашел это письмо у тебя под дверью, перед тем как войти. Должно быть, оно от Вона.

Отец полез в карман и протянул мне конверт. Мне хотелось кричать.

Как он мог позволить ему уйти?

Как он мог позволить – нет, заставить меня – влюбиться в Вона, а потом наблюдать, как тот бросает меня?

Но он ведь никогда не собирался отпускать Вона?

И тут меня осенила мысль, одновременно неминуемая и тяжелая, подобно тем камням, с которыми сражался Вон, чтобы создавать свои скульптуры.

Я влюбилась в него, не так ли?

Он был настоящим психопатом, неуравновешенным, эксцентричным и совершенно непривлекательным во всех отношениях… но именно это заставляло меня полюбить его еще сильнее. Потому что я понимала, насколько он обречен. Как сильно нуждался в этом чувстве.

Наша любовь была намного сильнее, чем обычная любовь. Она лишила нас гордости, гнева, ненависти и неуверенности. Мы чувствовали себя обнаженными, прекрасными и чистыми, когда находились рядом.

А теперь он ушел.

Я сжала письмо в кулаке, моя рука дрожала, как и все мое тело. Я теряла самообладание.

Папа встал и поцеловал меня в лоб.

– Все эти месяцы я давал тебе время разобраться в себе, Ленни. Но я никуда не уходил. Я всегда оставался здесь. Всегда любил, надеялся и молился. Лучше любить и потерять, чем вообще никогда не любить. Я люблю тебя. Любил и всегда буду любить.

* * *

Лен!

В первый раз, когда я тебя увидел, ты читала книгу, прислонившись спиной к фонтану. Это стало важным моментом в моей жизни. Не потому, что ты была хорошенькой (хотя ты была очень хорошенькой, но и очень юной – не думаю, что мы тогда нравились друг другу так, как сегодня), а потому, что я отчетливо помню, как меня ужаснула обложка.

Ты держала книгу в жанре фэнтези. Поэтому обложка пестрила множеством цветов, силуэтов и лиц. Композиция выглядела совершенно неправильно и бессмысленно. Помню, как смотрел на нее и хмурился. Меня это поразило до глубины души. Думаю, именно в этот момент до меня дошло, что я хочу создавать симметричные, красивые вещи.

Именно тогда я понял, что буду художником, как моя мама.

Потом я поднял глаза и увидел твое лицо: и снова оно не было симметричным (надеюсь, ты не обидишься).

Твои глаза казались огромными, а все остальное – маленьким, что придавало тебе почти младенческий вид. У тебя были острый носик и тонкие губы. Твои светлые волосы, закрученные в локоны, не были идеальными или тщательно расчесанными. И все же каким-то непостижимым образом ты выглядела прекраснее любой красивой девушки, которую я когда-либо видел за всю свою жизнь.

Позже я наткнулся на строчку Эдгара Аллана По, где нашел смысл всего этого: нет превосходной красоты без какой-то странности в пропорциях.

Это объясняло, почему мне следовало непременно поговорить с тобой, хотя это и было не в моем стиле – разговаривать с кем-то, когда встреча происходит совершенно спонтанно. Я приблизился к тебе, отбрасывая тень на твое лицо и загораживая солнце. Прекрасно помню тот момент, когда ты подняла глаза и уставилась на меня: как только ты поймала мой взгляд, я уже не мог отвести глаз от тебя.

Это нельзя было назвать приятным или волнующим чувством. Это было ужасно. Я дал тебе брауни, потому что мне нужно было что-то сделать. Но когда дело дошло до того, чтобы начать есть свою часть, я не смог этого сделать.

Я слишком нервничал, чтобы есть.

С того дня я вообще перестал есть на людях.

Меня всегда интересовало, где ты, встретимся ли мы снова, и, как бы безумно это ни звучало, мне постоянно казалось, что такая вероятность существовала.

Но мы так и не встречались.

До тех пор, пока это наконец-то не произошло.

Пока ты не появилась в выпускном классе моей школы.

Я бы солгал, если бы сказал, что меня не удивило то, что ты не переехала с Поппи и Эдгаром. Я воспринял это как личное оскорбление. Неужели я был недостаточно хорош? Был тебе неинтересен или даже противен?

Ты выглядела такой чистой, красивой, талантливой, ты пряталась ото всех в своем собственном богатом мире искусства, книг и музыки. Я же был уничтожен за много миль отсюда, в богатом пляжном городке. Я презирал ребенка внутри себя, который видел и чувствовал гораздо больше, чем был способен выдержать.

Часть меня хотела, чтобы наши миры столкнулись, чтобы я мог разрушить твой мир и разорвать его на куски, а другая хотела, чтобы мы никогда больше не видели друг друга.

А потом появилась ты.

Дерзкая, приводящая в бешенство и совершенно не поддающаяся моему контролю.

Ты доводила меня до исступления в то время, когда меня уже ничто не трогало.

Ты должна понять, Лен, что ненависть – это самая естественная движущая сила природы. Она бесконечна, постоянна и совершенна, она подпитывает людей гораздо лучше, чем любовь. Только подумай о количестве войн, которые начались из-за ненависти, и о количестве войн, которые начались из-за любви.

Одна.

В мировой истории существовала лишь одна война, начавшаяся с любви.

Это Троянская война из греческой мифологии.

Что возвращает нас прямо к началу.

Вот с такой логикой я имел дело, и, твою ж мать, это сработало.

Я ненавидел тебя, потому что был обязан что-то чувствовать к тебе, а о противоположности ненависти не могло быть и речи. Не в этой жизни. Влюбиться в девушку, которая ненавидела меня, которая думала, что я монстр, убивший медузу, и имела родственные связи с мужчиной, о котором я не желал вспоминать? Нет, спасибо. Одно твое лицо заставляло меня чувствовать себя беззащитным, поэтому пришлось проявить творческий подход. Чтобы выиграть в нашей войне.

Мы оставались незаконченным и очень личным делом друг для друга и всегда ходили по натянутому канату от ненависти до любви.

Но мы всегда были кем-то друг для друга, Лен.

Всегда будем.

Ты можешь двигаться дальше и выйти замуж за кого-то другого, родить ему детей и жить долго и счастливо, но ты никогда полностью не расстанешься со мной. И я оставлю этот маленький кусочек счастья и позволю себе насладиться им. Это моя половина пирожного. Мой единственный, идеальный летний момент на юге Франции, когда я впервые наблюдал за лицом девушки, которую буду любить вечно.

Потому что, Ленора Асталис, это любовь. Это всегда было любовью. Любовью со множеством маскарадных масок, извращенных поворотов судьбы и неприглядных уродливых истин.

Не знаю, куда я пойду дальше, но мне бы хотелось, чтобы ты была там.

Стажировка всегда принадлежала тебе.

Я шантажировал Гарри за то, что он сделал в той темной комнате. Поскольку у твоего отца был решающий голос, я убедил Гарри сказать ему, что дам что-нибудь взамен. Ты всегда являлась любимицей Альмы. Она выбрала тебя, но Гарри и Эдгар были большинством.

И поэтому мне кажется правильным, если ты согласишься выставить свою скульптуру в Тейт Модерн, поскольку стажировка должна была достаться именно тебе.

Твоя работа достойна и прекрасна, как и ты.

Хотел бы я быть достаточно сильным, чтобы не делать того, что необходимо.

Хотел бы я заполучить самую лучшую девушку на свете.

Потому что, Лен, она – это ты.

Ты и есть эта самая девушка.

Мое лучшее время.

Мое асимметричное, неидеальное, счастье.

Мое стихотворение Эдгара Аллана По.

Ты – мои Smiths и моя любимая книга фэнтези, мой брауни и летние каникулы на шикарном курорте. В моей жизни никогда не будет никого, похожего на тебя.

Именно поэтому ты заслуживаешь того, кто будет лучше, чем я.

С любовью, Вон.

Глава 28

Ленора

Недели перед выставкой были такими напряженными, что я иногда удивлялась, как это я не забывала дышать. На еду и сон я, конечно, наплевала.

Папа и Поппи все время поддерживали меня и находились рядом, отрываясь от своего собственного расписания. Словно видели огромную дыру, которую Вон оставил в моем сердце, когда собрал свои вещи и исчез. Никто из них не упоминал о нем. Его образ просто висел в воздухе, подвешенный на нитях жестокой надежды и трагической невозможности. Разбитое сердце имело особенный привкус, и он оказывался у меня во рту каждый раз, когда я пыталась выдавить улыбку.

Я работала на автомате, вносила последние штрихи в свою сборную скульптуру. Встречалась с кураторами, дизайнерами и координаторами выставок. Подписывала контракты, улыбалась перед камерами и рассказывала о своей работе людям, которые не скрывали собственного восхищения. У меня, так же как у Поупа и других подающих надежды молодых художников, брали интервью для журналов, местных газет и даже для Би-би-си.

Мы встречались с Поупом практически каждый день, он приходил в испачканной краской одежде и с выражением триумфа на лице.

Его творение было прекрасно.

По-настоящему прекрасно.

Мы ели шашлык, выпивали Айрн-Брю и обсуждали наши совместные планы на будущее. Участниками выставки объявили самых многообещающих молодых художников мира, и я была рада быть среди них. Но, сколько Поуп ни убеждал меня, что это место мое по праву, сомнение грызло меня каждый раз, когда я смотрела на свою работу.

Я не должна была участвовать в выставке.

Я стала заменой в последнюю минуту, второй в списке претендентов.

И это оказалась не единственная причина, по которой я постоянно чувствовала пустоту в душе.

Через три дня после того, как Вон разорвал мое сердце на куски своим письмом, пришло известие, что Гарри Фэрхерст покончил с собой в своем особняке в Сент-Олбансе.

Эту смерть встретили с холодным, тревожным молчанием все его коллеги, близкие друзья и поклонники. Незадолго до того, как тело профессора нашли в ванной, плавающим в луже собственной крови, несколько бывших и нынешних студентов в Подготовительной школе Карлайл осмелились выступить и обвинить его в сексуальном насилии.

Доминик Мейплз, нынешний выпускник, возглавил петицию против него.

Очевидно, плакаты, что я развесила повсюду, в сочетании с травмирующим опытом, связанным с моим дядей, подтолкнули Доминика к этому решению. Он объяснил в новостях, будто разглядел в этом нечто зловещее и освобождающее, когда наблюдал, как лицо Фэрхерста на бумаге гнулось, мялось и пачкалось краской почти до неузнаваемости. Это сделало его менее могущественным, менее человечным. Мне пришло в голову, что многие смертные были обременены ложным статусом бога и почти никто из них не пользовался этой божественной силой.

Вон Спенсер, например.

В то время как Поппи не верила растущему количеству улик против нашего дяди и настаивала на том, чтобы присутствовать на его скромных, семейных похоронах, мой отец, казалось, кипел от ярости и испытывал отвращение к своему кузену. Он наотрез отказался говорить о нем. Мы оба отказались от любых почестей и поминальных мероприятий, посвященных Фэрхерсту.

Отец не был дураком. Вероятно, он соединил все факты, ведущие к исчезновению Вона. Тем не менее папа никогда не ставил под сомнение так называемое самоубийство Гарри.

Но я знала.

Знала, что Гарри Фэрхерст не покончил с собой.

Чтобы решиться на подобное, нужно сначала почувствовать острое сожаление, вину или несчастье. Я выросла рядом с этим человеком. И никогда он ни о чем не беспокоился и не жалел, находясь под своей двуличной маской.

За неделю до выставки мою скульптуру вместе с картиной Поупа отправили в Тейт Модерн. Я собрала все свои вещи и в последний раз попрощалась с замком Карлайл. Вернула ключ миссис Хоторн, подарила цветы преподавателям, уничтожила свой студенческий билет и пропуск в кафетерий и выбросила форму. Осознание завершения этого этапа напугало меня до смерти. Я никогда больше не буду здесь жить. Возможно, я стану приезжать в гости, но нечасто, и уж точно не буду бродить по коридорам с такой уверенностью, как раньше. Однако у меня не было никакого желания возвращаться сюда, чтобы работать учителем. Эта мысль поразила меня. Я не хотела преподавать, я мечтала творить.

Папа отвез меня в наш дом в Хэмпстед-Хит, где я планировала остановиться, пока не найду себе работу. Как и многие художники, я не стала выбирать высшее образование. У меня были инструменты, которыми я пользовалась во время учебы в Подготовительной школе Карлайл, и я верила в собственные силы. Я хотела работать в галерее, возможно, пройти стажировку у какого-нибудь творческого и терпеливого наставника, если мне повезет.

Раньше у меня было столько планов, но сейчас появилось какое-то странное чувство – как будто пытаешься бежать под водой.

– Скажи мне три вещи: что-то хорошее, что-то плохое и то, чего ты с нетерпением ждешь, – попросил папа посреди дорожной пробки, барабаня пальцами по рулю своей винтажной AC Cobra. Я посмотрела в сторону, постучав по краю окна. Трудно было думать о чем-то, что не касалось Вона. Он проник во все мои мысли, не оставляя места для всего остального, на чем бы мне хотелось сосредоточиться.

– Что-то хорошее? Я с нетерпением жду завтрашнего дня. Что-то плохое? Боюсь завтрашнего дня. Чего я жду с нетерпением… – Я замолчала.

Чтобы Вон вернулся.

Но я знала, что это не произойдет. Он дал понять, что исчезнет после того, как убьет Гарри Фэрхерста, что, как только у него на руках окажется кровь, он не собирается пачкать ею меня или что-то еще в моей жизни. Он всегда был человеком слова. Мне следовало просто смириться с этим. Хотя он, конечно, сумасшедший, если думает, что я правда смогу провести жизнь с кем-то другим.

– Я ничего не жду с нетерпением, – тихо закончила я.

На самом деле ничто теперь не имело большого значения. Жизнь без Вона ничего не стоила. Я хотела, чтобы он бросал вызов каждому моему действию, чтобы держал меня в напряжении. Сводил с ума. Дарил мне свой смех, свои мысли, свою кровь.

Это не означало, что я собиралась пустить свою жизнь на самотек. Но послевкусие пустоты, которое я ежедневно ощущала последние пару недель, будет преследовать меня до самой смерти. Больно было это осознавать.

Ничто уже не станет таким вкусным, как эти пирожные с шоколадом.

Мне следовало догадаться, что они были божественными не из-за какого-то уникального рецепта – Вон присылал их из разных мест, даже из разных стран. Они обладали восхитительным вкусом потому, что я подсознательно знала, что эти подарки от него.

Вон не перестал присылать мне шоколад и пирожные после своего исчезновения, но я больше не забирала их к себе в комнату. Честно говоря, было облегчением переехать туда, куда он теперь не мог их отправлять. Он не знал моего адреса.

– Грустно это слышать. – Папа вздохнул, проводя большим пальцем по рулю.

С тех пор как Арабелла уехала, мы с ним проводили много времени вместе и вели душевные беседы. Я видела из своего окна, как отец Арабеллы при встрече поднял ее на руки и как они долго обнимались со слезами на глазах. Надеюсь, он чувствовал себя намного лучше и мог находиться рядом со своими дочерьми и поддерживать их. Я знала, как это бывает после душевной травмы: мой папа не мог прийти в себя после смерти мамы.

– Я вернусь в свою колею, – солгала я, почувствовав непреодолимое желание опрокинуть бутылку джина. Теперь я понимала алкоголиков. Опьянение было самым лучшим средством от боли.

– Я знаю, что ты это сделаешь. – Он кивнул и заговорил о погоде.

Откинув голову на спинку сиденья, я закрыла глаза и расслабилась.

* * *

Сегодня я надела черное шерстяное платье-бюстье с одним плечом из драпированного тюля с кружевом. Оно красиво ниспадало по всему телу. Его отправила мне специальной доставкой Эмилия ЛеБлан-Спенсер вечером накануне выставки, и в коробке лежала записка, от которой у меня зачесались пальцы позвонить ей и спросить о значении этого неожиданного подарка.

Ленора!

Никакие добрые дела, какими бы незначительными они ни были, никогда не пропадают зря.

Эзоп

Спасибо тебе за то, что подарила моему сыну дом вдали от дома. Ты разрушила его стены, но все же подарила ему убежище. Я навсегда у тебя в долгу.

Эмилия ЛеБлан-Спенсер

Хотя за эти годы я несколько раз бывала в одном и том же месте с этой женщиной, нас никогда официально не представляли. Для меня она была известной художницей и матерью Вона. Я знала о принадлежащей ей в Лос-Анджелесе галерее и восхищалась талантом Эмилии издалека (и ее сыном вблизи). Почему она упомянула о нем? Связывался ли Вон с ней с тех пор, как исчез? Рассказывал ли обо мне?

Эта мысль наполнила меня глупой надеждой, что, может, Вон скучает, думает обо мне. Что, возможно, он все-таки передумал. «Сладкие» подарки по утрам сейчас казались почти силой привычки. Или всего лишь извинениями.

А что, если он будет на выставке. Мой разум ступил на опасную территорию – территорию надежды.

Признание в любви, которое я прочла в его письме, с каждым днем становилось все более сомнительным, но, должна признаться, что, надевая платье Эмилии, мне захотелось броситься в его объятия. Я могла поклясться, что чувствовала его запах.

В этом наряде я выглядела готично, изысканно и соблазнительно.

Рождество витало в воздухе, как запах спелых фруктов. Сладкий аромат выпечки витал в прохладном лондонском воздухе, а белые и красные огни, подобно разноцветным лентам, обвивали английскую столицу. Тейт Модерн представлял собой коричневое здание квадратной формы в юго-восточной части Лондона. Оно было не таким шикарным и красивым, как Тейт Британия, но сегодня показалось мне просто идеальным.

Поппи держала меня за руку, а папа обнимал мое плечо, когда мы шли через Турбинный зал к выставочному пространству. В ту минуту, когда я вошла в помещение, то заметила свое творение. Его невозможно было не увидеть. Скульптура находилась в центре зала, в окружении других произведений искусства, большинство из которых располагались возле белых стен.

Вырываясь из глубин галереи с первозданным блеском и яркими цветами, жестяное лицо статуи с вызовом смотрело на меня. Индийский желтый цвет его плаща привлекал внимание вместе с кровоточащим рубиново-красным терновым венцом. Он был живым, смертоносным и благочестивым.

Мой Жестокий бог.

Сердце забилось быстрее, когда я поняла, что группа людей окружила скульптуру, с благоговением уставившись на нее. Некоторые, вероятно, читали маленькую пояснительную табличку внизу:

Жестокий бог / Техника ассамбляжа / Ленора Асталис

Материал: гвозди, дерево, шипы, бумага, ткань, металл, стекло, пластик, волосы, кровь.

От художника: В самом начале работы над этим произведением я понятия не имела, что это значило для меня. Я хотела увековечить порочную жестокость прекрасного мужчины, сознательно идущего к своей собственной гибели. Название «Жестокий бог» происходит от – «Грешников в руках разгневанного Бога», проповеди, написанной христианским теологом Джонатаном Эдвардсом и прочитанной его пастве в Нортгемптоне, штат Массачусетс, в 1741 году. Говорят, что во время проповеди Эдвардса неоднократно прерывали и спрашивали: «Что мне сделать, чтобы спастись?»

Что вы сделаете, чтобы спастись?

Сможете ли вы зайти настолько далеко, что при этом потеряете любовь всей своей жизни?

– Иди, иди, девочка, сегодня твой звездный час. – Альма Эверетт-Ходкинс сомкнула свои морщинистые тонкие пальцы вокруг моего запястья и потянула меня в толпу людей, знатоков искусства в черном.

– Я заметила этот редкий талант, когда ей было всего восемь. – Альма усмехнулась моему отцу и Поппи, стоявшим рядом с нами, гордо улыбающимся с бокалами шампанского в руках. Сейчас я бы убила за выпивку, но мне следовало оставаться профессионалом и, к сожалению, быть трезвой. Люди задавали мне вопросы о произведении и говорили о собственном понимании моего творения. Я послушно отвечала, пытаясь уцепиться за этот момент, мыслями оставаться здесь, в галерее, переживать свой триумф и выкинуть Вона из головы – по крайней мере, на сегодняшний вечер. Это ведь пик моей карьеры, пик, которого я так долго ждала. И было несправедливо, что он пытался украсть его, даже не присутствуя здесь.

Даже не пытаясь.

Поуп стоял в другом конце помещения рядом со своей картиной огромного размера, разговаривая с группой молодых художников. На выставке было представлено много произведений искусства, но большинство гостей стояли вокруг моей скульптуры. Гордость переполняла меня. Может, я действительно талантлива в конце концов.

Я вытянула шею, наивно высматривая Вона среди толпы, но, конечно, его здесь не было. Это было выше моих сил – не надеяться, что он появится. Как в кино ворвется в зал, измученный и томящийся от любви, с улыбкой Хью Гранта[65], и, заикаясь, произнесет очаровательный монолог, который вырвет сердце у всех, в том числе и у меня.

– Когда вы создавали лицо, то имели в виду конкретного человека? – спросила потрясающая голубоглазая женщина с собранными в пучок каштановыми волосами, кончики которых отливали лавандово-розовым цветом. Она держала в руках бокал красного вина.

Я повернулась, чтобы взглянуть на нее, и улыбнулась.

– Что натолкнуло вас на эту мысль?

– Разрез скул. – Она махнула рукой, в которой держала бокал, в сторону статуи. – Высокие брови, широкий лоб, сильный подбородок – каждая черта лица симметрична, даже больше, чем у царя Давида. Он подобен богу в своей красоте. Мне трудно поверить, что такой человек существует. – Теперь она задумчиво постучала по губам. Женщина выглядела знакомо, но я не могла понять, в чем дело. Я бы определенно запомнила, если бы мы встречались раньше.

– О, он существует, – сказала я, проводя пальцем по холодной, металлической стороне лица статуи.

– Знаю. – Теперь она полностью повернулась ко мне, пристально глядя в глаза. – Он мой сын.

Мы обе застыли, не в силах пошевелиться, пока смысл ее слов постепенно доходил до меня. По моему телу пробежала горячая дрожь, а сердце бешено забилось.

– Эмилия? – Я ахнула.

Она обняла меня так, будто объятия – это самая естественная вещь для двух незнакомцев. Я изо всех сил старалась держать себя в руках, зная, что еще чуть-чуть, и уже не смогу сдержать слез. Мне так хотелось о многом ее спросить, но голос почему-то пропал.

Как только мы пришли в себя, она обхватила мои щеки ладонями и улыбнулась мне сверху вниз. У нее была очаровательная улыбка. Не только потому, что она выглядела невероятно привлекательной, но и потому, что ее искренняя доброта освещала все вокруг. Теперь я понимала, почему Барон Вишес Спенсер так безумно влюбился в эту женщину. Слухи о том, как он боготворил ее, как построил для нее цветущий вишневый сад на их заднем дворе, уже давно распространились среди высшего общества Тодос-Сантоса. Эмилия обладала таким невидимым даром, который заставлял людей совершать безумные поступки, чтобы доставить ей удовольствие.

– Как ты? – спросила она.

Я не могла лгать.

– Волнуюсь. С ним все в порядке? – Я понизила голос, чтобы окружающие нас гости не могли услышать.

Некоторые перешли к другим экспонатам выставки, но большинство терпеливо ждали, когда мы закончим разговор, чтобы затем поговорить со мной. Я находила это довольно странным. Для меня весь смысл искусства заключался в том, что не нужно рассказывать про свои произведения.

Эмилия улыбнулась, но ничего не сказала. Она увлекла меня за спины собравшихся, чтобы никто из них нас не видел и не слышал.

– Ленора, примерно через две минуты на тебя посыплются предложения от владельцев галерей, но я хотела стать первой, кто предложит тебе место в моей галерее в Лос-Анджелесе. Тебе, конечно, необязательно отвечать прямо сейчас, но я буду очень рада поработать с тобой. И мне хотелось бы воспользоваться этой возможностью, чтобы еще раз поблагодарить за все, что ты сделала для Вона.

Я сглотнула.

– Он собирается остаться там? В Лос-Анджелесе, я имею в виду? – Я посмотрела на нее.

Я ненавидела то, в каком отчаянии сейчас находилась, что мне все еще было не безразлично. Нет. Вычеркните это из моей жизни. Я ненавидела то, что он являлся всем, что меня волновало. В этот момент я даже не рассматривала достоинства работы в галерее миссис ЛеБлан-Спенсер, потому что та была престижной, или огромной, или предлагала большой опыт работы, упаси Бог.

Эмилия покачала головой.

– Прости меня, милая. Любовь – обманщица. Она способна причинить невыносимую боль, не так ли?

Я резко опустила голову.

– Да.

– В конце концов, боль проходит.

– Откуда вы знаете?

– Когда-то давным-давно я тоже это чувствовала.

Я сжала ее руку в своей.

– Хорошо. Я подумаю об этом. Спасибо.

Она поцеловала меня в щеку и ушла.

Остаток вечера прошел как в тумане. Мне в руки совали визитки, спрашивали мой номер телефона, адрес электронной почты, стоимость моей статуи. К тому времени, как пробило десять часов, у меня ноги уже дрожали от усталости.

Я прислонилась к Поппи для поддержки, на мгновение сняла каблуки, чтобы помассировать ногу, и вздрогнула, когда она повернулась ко мне и произнесла:

– Папа вызвал тебе такси. Поторопись, сейчас же.

– Такси? – Я нахмурилась. – Почему?

– Он приглашает Поупа выпить, чтобы заключить сделку. – Она склонила голову в их сторону, многозначительно изогнув бровь. Папа и Поуп стояли рядом друг с другом и со смехом пожимали руки. Я ухмыльнулась. Так радостно было думать, что Поуп никуда не исчезнет, что когда мы прославимся, то не будем теми незнакомцами, которые время от времени обмениваются рождественскими открытками. Я оглянулась на нее.

– А как насчет тебя? Ты пойдешь со мной?

Она усмехнулась.

– Я пас. После того, как Поуп с папой закончат, я намерена выпить с ним что-нибудь еще, так что я иду с ним.

– Ты серьезно? – Мои глаза расширились от удивления.

– Абсолютно. Ты его видела? Он великолепен, и он очень повзрослел, пока мы были в Калифорнии. Ты ведь не возражаешь, не так ли?

– Конечно, нет, ты, маленькая развратница. – Я рассмеялась.

Она пожала плечами и с важным видом направилась к ним. Я покачала головой. Рафферти и Поппи. Кто бы мог подумать?

В такси я позволила себе напомнить о том, что Поуп однажды прикоснулся ко мне не слишком «по-дружески», и я не была уверена, примет ли это Поппи. Я послала ей короткое сообщение, где призналась, что мне нужно ей кое-что сказать, и, возможно, ей следует отложить секс с моим лучшим другом.

Ее ответ последовал незамедлительно.

Поппи: Ради бога, не беспокойся о нас! Просто иди домой.

Я: Мы с Поупом кое-чем занимались. Это ничего не значило для нас обоих, но все же случилось. Я не хочу, чтобы эта новость застала тебя врасплох.

Поппи: Бу! Пока!

Вернувшись домой, я вставила ключ, толкнула дверь и заперла ее за собой. Тяжело вздохнув, я сняла пальто и повесила его в прихожей, раз и навсегда сбросив туфли.

– Ох, больше никогда не буду ходить на высоких каблуках, – объявила я пустоте вокруг.

Найдя стакан воды, я поднялась наверх в старую детскую комнату, которая теперь едва ли напоминала мне о моих юных годах. Настоящий период своей жизни я сравнивала с замком Карлайл. Я толкнула приоткрытую дверь. И как только я это сделала, стакан выскользнул из моих пальцев и бесшумно упал на ковер.

Из моего горла вырвался крик.

– Мы должны прекратить встречаться вот так, – сказал Вон, расположившись на моей кровати и глядя на меня так, словно ничего не произошло.

Как будто он никогда не уходил.

Как будто он не вломился и не проник в мой дом в тысячный раз.

Как будто посреди моей комнаты не стояла шестисоткилограммовая скульптура – в натуральную величину, гигантская и потрясающая. Я никогда не видела ничего подобного. Сильная дрожь пробежала по моим рукам и спине, и от адреналина я упала на колени, когда попыталась сделать глубокий вдох.

– Это…

– Мы, – сказал он, вставая с кровати и приближаясь ко мне размеренными, осторожными шагами.

Он прекрасно выглядел – здоровый, высокий, подтянутый и все еще в своих потрепанных черных джинсах и наполовину разорванной черной рубашке, которая совершенно не скрывала его ошеломляющие черты. Он остановился передо мной и протянул мне руку.

Я осторожно взяла ее.

Поднявшись, я шагнула вперед и осмотрела статую.

Это были мы двое, прижавшиеся друг к другу, как маленькие дети. Нам было двенадцать и тринадцать, и выглядели мы точно так же, как в тот день, когда я поймала его и Гарри. Только здесь он не стоял надо мной, наблюдая и угрожая. Вместо этого мы будто вплелись друг в друга, его лицо наполовину закрывали мои волосы. Я дышала ему в шею, а мои руки обнимали его за плечи, словно защищая от всего.

Все было вылеплено настолько реалистично, что выглядело, как огромная живая картина. Я была уверена, что если бы приложила пальцы к нашим шеям, то нащупала бы пульс. Но, когда мой взгляд опустился к нашим животам, я заметила кое-что странное. Наши нижние части соединились вместе, как у русалки, как если бы мы были сиамскими близнецами. У нас не было ног. Мы не могли убежать друг от друга.

Мы были одним целым.

Название скульптуры было вырезано сбоку:

Хорошая Девочка

Вон взял меня за руку и подвел к моей кровати, где мы скользнули под мое одеяло, переплетая ноги, подражая статуе: его лицо в моих волосах, мой нос прижат к его шее. «Дома», – подумала я, и все стало так естественно и ясно.

Вот почему папа пригласил Поупа выпить после показа. Вот почему моя сестра осталась. Рафферти ее совершенно не интересовал. Они хотели предоставить нам время для двоих.

Эмилия тоже знала. Именно поэтому она не рассказала мне, как дела у Вона.

До меня дошло, что мы с ним были очень терпеливы друг с другом все эти годы. Он ждал, пока я откроюсь, а я терпеливо наблюдала, как он избавлялся от высоких стен, что построил вокруг себя.

– Я начал работать над этой статуей еще до того, как мы сблизились. Начал еще до того, как мы поцеловались. До Джейсона. До Арабеллы. До всего этого была только ты, – прошептал он мне в волосы. – Ты пришла раньше искусства. До самой жизни. И определенно до ненависти.

Меня затрясло от безудержных слез. Теперь они стекали по моим щекам, горячие, яростные и благодарные. Я неохотно отстранилась, поймав его взгляд.

– Как ты мог подумать, что ты меня недостоин? Как ты мог такое подумать? – спросила я, чувствуя, как мои щеки пылают от гнева.

– Я больше так не думаю, – мягко сказал он, гладя мои волосы. – А если и так, то мне все равно. Я не смог пройти через это. Не смог убить твоего дядю. Я стоял там с оружием, и все, о чем я думал в тот момент, это о выборе, о котором он говорил, – месть или девушка… – Он закрыл свои великолепные голубые глаза, глубоко вздохнув, и снова открыл их. Решимость пронзила его взгляд. – Я выбрал свою девушку.

Я обняла его так, словно готова была задушить, одновременно смеясь и плача. Когда мы смогли оторваться друг от друга, я задала вопрос, который не давал мне покоя:

– Так кто же это сделал?

Я все еще не верила, что дядя Гарри покончил с собой.

Вон пожал плечами.

– Возможно, еще один жестокий бог.

Кивнув, я уловила его намек.

– Почему ты исчез, если не убил его? Где ты пропадал все это время? – Острая боль разрывала мне сердце. Эти недели в разлуке казались вечностью. Они тянулись дольше, чем все те годы, что я прожила без него, хотя он и находился рядом.

– Я оставался здесь, восхищаясь тобой издалека, но при этом я никогда не находился слишком далеко. – Он взял меня за подбородок большим и указательным пальцами, соединяя наши губы в сладком, неторопливом поцелуе. – Я останавливался в коттедже, который мои родители снимают в центре города. Наблюдал, как ты шла в город с Рафферти, покупала продукты и гуляла пешком. Я не подходил близко, потому что знал, что, если не уберусь с дороги, тебе не представится шанс выставить свои работы в Тейт Модерн. И, честно говоря, ты была гораздо более достойна этого места. Я так долго был твоей тенью, Ленора. Мне хотелось, чтобы ты немного погрелась на солнышке.

– Моей тенью? – Я выдохнула.

Он кивнул.

– Всегда рядом, я следовал за тобой, даже когда ты этого не замечала. Помнишь тот день, когда Арабелла, Сорен и Элис закрыли тебя в раздевалке, а вдалеке хлопнула дверь, отчего они поджали хвосты и убежали? Это был я. И они заплатили за то, что сделали. Я украл «Мазерати» Сорена и разбил его, из-за чего родители этого парня почти отреклись от него. Я подбросил порошок в кошельки Элис и Арабеллы. Родители Элис доставили ей столько неприятностей, что решили отправить ее в реабилитационный центр вместо колледжа. С Арабеллой я добился еще лучших результатов. Она подсела.

Тишина.

– Я всегда любил тебя по-своему, по-своему погано и разрушительно.

Закрыв глаза, я словно пробовала на вкус это заветное слово, слетевшее с его языка. Такое изумительное и редкое, предназначенное только для меня.

– Скажи это еще раз, – прошептала я Вону в губы, обхватив ладонями его щеки.

– Я люблю тебя, – повторил он, языком скользнув по моим губам, когда произносил букву «Л», приоткрывая их в процессе. Мы жадно поцеловались.

– Еще раз, – прорычала я ему в рот, вцепившись в его рубашку, зная, что намочила ее своими слезами, но мне было все равно.

– Я, – он уткнулся носом в мой подбородок.

– Люблю, – коснулся губами мочки моего уха.

– Тебя, – закончил Вон, увлекая нас в страстный поцелуй, от которого у меня закатились глаза и перехватило дыхание.

Он лег на меня сверху, располагаясь между ног, прижимая меня к кровати, и, подобно скульптуре, мы снова стали одним целым. Вон стянул джинсы, я задрала платье, и через несколько секунд он уже оказался внутри меня, и мы полностью слились в одно целое. Он глубоко входил в меня, снова, и снова, и снова, пока я не обезумела от удовольствия, а мое сердце не воспарило и не разлетелось на тысячи кусочков. Я чувствовала, как любовные клетки множатся в моей груди. Их становилось все больше. Еще. И еще.

Большее. Это было именно то, чего я желала и в чем нуждалась. Вон Спенсер, из всех людей на свете. В моей постели. Защищает меня от моего любимого монстра.

От себя.

Эпилог

Вон

Два года спустя

Ее выдает запах хлопка и лаванды.

Я улавливаю слабый аромат женского шампуня, к которому так пристрастился, что трогательно разливаю его в мини-бутылочки всякий раз, когда мне приходится оставлять ее, чтобы поехать на работу. Что, конечно, случается нечасто. Либо мы присоединяемся друг к другу во время путешествия, либо вообще не путешествуем. До сих пор больно думать, что мы провели годы вдали друг от друга, когда были подростками.

Я поднимаю взгляд от стола в студии, которую мы с Лен делим в постройке, находящейся в нашем саду, и смотрю на дверь. Ничего.

Тебе меня не одурачить, Хорошая Девочка. Ты никогда не смогла бы этого сделать.

Я беру с собой голубой бриллиант и направляюсь на улицу. Воздух вокруг меня влажный и горячий, хотя солнце село уже несколько часов назад. Я проверяю время на своем телефоне. Час ночи. Черт. Вот почему она следила за мной.

Видела ли она, чем я занимался?

Конечно, видела, придурок. Вот почему она пыталась незаметно ускользнуть – чтобы не испортить твой сюрприз.

Я прохожу мимо маленького сада и открываю заднюю дверь ведущую в наш дом. Мы живем на небольшой вилле на Корсике, во Франции. Нам нравится, что она находится на острове, в непосредственной близости от всех мест, где нам нужно побывать в Европе, и что наши друзья могут навестить нас в любое время, потому что кто, черт возьми, не хочет провести отпуск на юге Франции?

Ступая босиком по темному коридору, я добираюсь до двери спальни и останавливаюсь. Наша спальня – самое великолепное место в доме. Может быть, во всей Вселенной. Из окон открывается вид на Средиземное море. Кто бы ни спроектировал этот дом, у него хватило ума вставить окна от пола до потолка с видом на потрясающий закат Корсики. Я толкаю дверь и подхожу к нашей кровати. Лен лежит там, свернувшись калачиком, как креветка, притворяясь спящей, ее веки трепещут.

Я провожу большим пальцем по ее щеке, наблюдая, как по ее коже бегут мурашки. Кажется, с этого все и началось. Свернувшаяся калачиком девушка в темноте, молчаливо умоляющая, чтобы ее не заметили.

Ничего не поделаешь, милая.

Я изо всех сил старался игнорировать ее существование, когда снова увидел ее после того случая с шоколадом, потому что знал, как мне будет несладко, если я впущу ее в свою жизнь.

И она все равно ворвалась, разрушая мои стены. Я наклоняюсь к ее уху и издевательски выдыхаю слова:

– Я знаю, что ты не спишь. Твои веки двигаются.

Ее глаза распахиваются, и она перекатывается с бока на спину, вызывающе глядя на меня.

– А что, если это так? – шепчет она, бросая мне вызов. – Что бы ты сделал?

– Это зависит от обстоятельств. – Я сажусь на край кровати, убирая прядь волос с ее лица. – Как много ты там увидела?

– Достаточно, чтобы ожидать либо кольца, либо быстрого, но очень болезненного расставания, если ты отдашь это украшение кому-то другому.

Простого ничего было бы достаточно. Но, конечно, все не так просто, когда речь идет о моей девушке. Мы провели последние два года, обустраивая свой дом на Корсике и путешествуя по всему миру, следуя нашему вдохновению. Мы проводим шесть месяцев дома, работая и продавая наше искусство, и шесть месяцев в погоне за воспоминаниями, мечтами и видами, которые большинство людей видят только на дешевых картинах пастельных тонов в кабинете своего врача.

Я сказал, что не вернусь в Тодос-Сантос, и сдержал свое слово. Хотя мы действительно наведываемся туда во время каникул. Иногда Поппи и Эдгар ездят с нами. Теперь они часть моей семьи. Ты понимаешь, что все становится серьезным, когда связываешься с такой девушкой, как Ленора Асталис. Мне практически кажется, что мы с Лен женаты, но мне этого недостаточно. Каждый раз, когда я вижу, как какой-нибудь случайный кретин засматривается на нее в аэропорту, в пабе или клубе, или даже в чертовом супермаркете, то испытываю необъяснимое желание биться головой об стену, пока что-нибудь не треснет.

Учитывая этот факт, было бы лучше, если бы я избавил и мужское население этого мира, и себя от страданий, надев ей на палец кольцо, обозначив свою территорию и убедившись, что все знают, что Ленора Асталис под запретом.

Потому что в этом поступке содержится суть того, что я в любом случае пытался сделать в течение многих лет, не так ли? Отставить на ней свою метку. Сделать так, чтобы все вокруг понимали, что она моя.

– Быстрый и болезненный разрыв тебе не светит, – невозмутимо отвечаю я ничего не выражающим голосом.

Она вскакивает, прислоняется к спинке кровати и складывает руки на груди. Сейчас на ее лице та самая улыбка, которая исцеляет меня от всех негативных чувств, которые у меня есть.

– Тогда в чем же дело? – Она приподнимает бровь.

– Это зависит от твоего ответа, – парирую я.

– Это зависит от твоих усилий, – говорит она. – И прямо сейчас ты на пороге того, чтобы облажаться по-крупному. Почему бы тебе не попробовать спросить меня, когда кольцо будет готово, и не узнать ответ?

Значит, не «нет». К тому же Ленора играет мне на руку, думая, что я в этом ничего не смыслю.

– Подождать, когда кольцо будет готово? – Я повторяю:

Она медленно кивает, наблюдая за мной. Значит, она видела только бриллиант.

– Хорошо. – Я опускаюсь на одно колено перед кроватью и вытаскиваю маленькую коробочку из заднего кармана.

Лен замирает, прикрывая рот ладонью.

– Но я только что видела тебя… Я… – Она быстро моргает и останавливается на середине фразы, потому что теперь это она все портит.

Я кладу руку ей на колено, а другой открываю коробочку. Как чертовски тяжело было достать это кольцо. Во-первых, потому что мне пришлось гоняться за Эдгаром, чтобы убедить его открыть сейф в Швейцарии и отдать мне обручальное кольцо ее матери. Во-вторых, потому что я добавил к этому кольцу каждый редкий бриллиант, который только смог достать, кроме того голубого, который она уже увидела. В конечном итоге он станет частью ожерелья, которое вся семья готовит для нее. Подарок на помолвку.

Все очень быстро станет неловким, если она скажет «нет».

– Ты увидела только то, что я хотел. Думаю, у меня всегда была мысль, что ты должна стать моим спасением, но, естественно, такой упрямый осел, как я, этого до конца не понимал. Теперь я точно знаю это. Я хочу, чтобы ты спасла меня сегодня, и завтра, и через месяц, и через год, и через десять лет. Спаси меня. Покажи мне свое лучшее и худшее, и все, что между ними. Я постоянно наблюдал, как отец любит мою маму, и всегда думал, что он настоящий безумец. Но это не так. Оказывается, любовь действительно может быть такой чертовски сильной.

У нее на глазах появились слезы. Надеюсь, от счастья. Хотя, когда дело касается меня, нельзя быть уверенным. Я могу припомнить много людей, которые были бы доведены до слез перспективой провести со мной остаток жизни. Например, Арабелла. Последнее, что я слышал о ней, это то, что она находилась в реабилитационном центре, лечилась от психического расстройства.

– Спаси меня, – шепчу я, беру Ленору за руку и терпеливо жду, когда она даст мне разрешение надеть кольцо ей на палец.

– Как ты узнал? – хрипит она. – Что я приду в мастерскую. Сейчас середина ночи.

– Я этого не знал. – Я беру ее за запястье и целую внутреннюю сторону ладони. – Просто я держал это чертово кольцо при себе несколько месяцев. Ты наконец-то сдалась и заглянула туда.

– Ты вел себя загадочно. – Она задумчиво потирает мою нижнюю губу.

– Как оказалось, недостаточно. Ты могла бы уже дважды забеременеть, если бы это зависело от меня.

– Нельзя забеременеть дважды одновременно. Это так не работает.

Она смеется, закрывая лицо. Мне кажется, она краснеет, но в темноте это трудно разглядеть.

– Это что, вызов? – шиплю я, прикрывая глаза. Но моя беспечность исчезает секундой позже. – Неужели я буду стоять на одном колене целую вечность? Не то чтобы я возражал. Просто немного беспокоюсь за свои суставы.

Теперь она хихикает во весь голос. Я пытаюсь подавить улыбку, но мне просто хочется, чтобы она сказала да и избавила меня от проклятых страданий.

– Хорошо. – Она закатывает глаза. – Я выйду за тебя замуж, Вон Спенсер. Но при одном условии.

Я хмурюсь.

– Да?

– Никаких детей.

– Ты не хочешь детей?

– Нет.

Я не останавливаюсь, чтобы подумать об этом.

– Отлично. Что угодно. Блин. Они плаксивы и раздражительны и могут вырасти серийными убийцами. Кому они нужны?

Я надеваю кольцо на палец и встаю, увлекая ее за собой. Я приподнимаю Лен за попку и обвиваю ее ноги вокруг своей талии. Она стонет мне в рот и обнимает меня за плечи, когда я целую ее.

Я с усмешкой шлепаю ее по попке.

– Ленора Спенсер.

– Ленора Асталис-Спенсер, – поправляет она. – И я бы очень хотела, чтобы ты стал Воном Асталис-Спенсером.

На этот раз я действительно думаю об этом. Наступает пауза. Затем она снова начинает дико смеяться, покрывая все мое лицо поцелуями.

– Ты такой чертов идиот.

– Твой чертов идиот, детка.

Ленора

Год спустя

– Что случилось с «я не хочу детей»?

Вон стоит у раковины в гинекологической клинике, берет карту, где указаны стадии роста нашего малыша, и сосредоточенно смотрит туда, хмуря брови.

У него есть склонность все делать с серьезным видом, и это всегда меня веселит.

Даже в тот день, когда Вон притащил нашу статую, которую он создал, к нам в спальню – последнее украшение для нашего дома – он выглядел не более счастливым, чем когда нарезал овощи для салата накануне вечером.

– Я сказала это просто для того, чтобы посмотреть, каким мужем ты станешь, если что-то пойдет не по твоему плану. Это был тест. – Болтая ногами в воздухе, я сижу на смотровом столе в халате и жду, когда врач сообщит нам пол ребенка. По правде говоря, чем больше времени мы с Воном проводили вместе, тем быстрее во мне росла мысль о детях, подобно листьям на летнем дереве.

Но все, чего я хотела или в чем нуждалась, изменилось после того, как мы сбежали в лондонскую мэрию через три недели после предложения Вона и на глазах у наших близких друзей и семьи провели церемонию. Поппи приехала со своим новым бойфрендом Джейденом, с которым Вон на удивление хорошо поладил. Действительно, если подумать, мы бы и не согласились на что-то другое. Вон был не из тех, кто в восторге от вычурных мероприятий.

Через три недели после свадьбы Барон и Эмилия преподнесли нам свадебный подарок – роскошный пляжный дом с шестью спальнями в Тодос-Сантосе. Мы вежливо поблагодарили их, но, конечно, ничего не собирались с этим делать, потому что любили наш дом на Корсике. И тогда Эмилия высказала прекрасную мысль, что мы могли бы, по крайней мере, посетить его и сдать в аренду. Мы согласились.

В ту минуту, как переступила порог этого дома, я поняла, что родилась, чтобы жить там.

Океан звал меня.

Звук волн, разбивающихся о берег, убаюкивал одурманивающим блаженством.

Все было открыто, красиво и ново. Воздух казался более легким и свежим. Мы вошли вчетвером – Эмилия, я, Вон и его отец – и в ту секунду, когда я встала в центре гостиной, я всей душой почувствовала, что это мой новый дом.

Я с улыбкой повернулась к Вону.

– Давай оставим его.

Не раздумывая, он повернулся прямо к родителям и, прищурившись, посмотрел на них.

– Неужели уже слишком поздно бунтовать против тебя? Потому что на этот раз ты меня конкретно подставил.

Отец с покровительственной ухмылкой похлопал его по плечу.

– Смотри и учись, сынок.

– Не уверен, что хочу посвятить свою жизнь тому, что буду воспитывать своих воображаемых детей, – возразил Вон.

Он все еще думал, что мне не нравится идея завести детей. Мой глупый, глупый любимый муж.

– Ты бы поступил так же, если бы они решили жить на другом конце земного шара. – Его мать мило улыбнулась, но в ее голосе не было сарказма. Она говорила серьезно. Она скучала по нам.

Следующие несколько месяцев мы жили у Спенсеров, в отелях по соседству в Тодос-Сантосе, в Сан-Диего с Найтом и Луной Коул. Приходилось оставаться поблизости, пока мы работали над дизайном дома. И это освобождало много времени для утреннего секса.

И вечернего секса.

И секса посреди ночи.

И, честно говоря, секса в течение всего дня.

Я добросовестно принимала таблетки, отказывалась от антибиотиков и не делала ничего, что могло бы помешать их работе. Это оказалось счастливой случайностью, но меня это даже нисколько не расстроило.

– Я до сих пор не свыкся с мыслью, что в теле моей жены находится нечто живое. – Вон поворачивается ко мне с медицинской картой в руке, постукивая по розовому пятну в форме запятой.

– Не уверена, что у тебя есть большой выбор. – Я ухмыляюсь, откидываясь на спинку кровати. – Кроме того, если ты думаешь, что это странно, то спешу тебя обрадовать: скоро все станет еще более странным.

Он выпячивает нижнюю губу, подходит и садится рядом со мной.

– Вопрос.

– Да?

– Что, если я стану отстойным отцом? Я имею в виду, что знаю: ты в любом случае спасешь ситуацию, но что, если я не справлюсь?

– Ты любишь меня? – спрашиваю его.

– До смерти, – говорит Вон. – И это не просто фигура речи, хотя я был бы очень признателен, если бы ты не проверяла меня насчет этих слов.

Я уже сделала это, хочу сказать ему. И ты решил никого не убивать из-за меня.

Но на эту тему мы не так часто разговариваем.

– Тогда ты будешь любить этого ребенка вдвое сильнее, если не втрое. Ты потрясающий муж. Почему бы тебе не стать потрясающим отцом?

Мы улыбаемся друг другу, когда входит доктор – та самая женщина, что принимала самого Вона. Я ложусь на спину и ощущаю, как она наносит ледяной гель мне на живот. Он выпирает немного сильнее, чем обычно на моем сроке. Эмилия объясняет это тем, что я маленькая, поэтому все так отчетливо видно. Я чувствую, как Эмилия внимательна ко мне, и это напоминает о маме, в которой мы с Поппи очень нуждались в детстве.

Доктор смотрит на монитор и водит датчиком по моему животу. Мы все выжидающе смотрим на экран. Вон держит меня за руку.

– Напомни, сколько тебе лет? – спрашивает доктор, чтобы завязать беседу.

– Двадцать один, – отвечает Вон за меня, когда понимает, что я слишком ошеломлена радостью и гордостью.

Я чувствую, как его нога постукивает по полу. Он нервничает, но в то же время я знаю, что он безмерно счастлив.

– А что? – подозрительно спрашивает он.

– Насколько хорошо вы справляетесь с недосыпанием?

Мы с Воном обмениваемся удивленными взглядами.

– Довольно хорошо. Мы чутко спим. Кроме того, мама Вона обещала нам во всем помогать, и я беру отпуск на год после рождения малыша, – оживленно отвечаю я, оправляясь от первоначального шока. В любом случае я не могу понять ничего из того, что вижу на экране.

– Малышей. – Врач оборачивается и улыбается мне.

Я моргаю, глядя на нее.

– Прошу прощения?

– После рождения малышей. Миссис Асталис-Спенсер, у вас родятся близнецы. Я воспользуюсь помощью вашей свекрови и найму вам двух нянь на неполный рабочий день.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, хотя на самом деле не нахожу слов. У нас в семье не было близнецов, у Вона тоже. Мой муж подхватывает меня в воздух и целует прямо перед доктором.

Когда он опускает меня на пол и осыпает невесомыми поцелуями, я задыхаюсь от смеха. Он выглядит воодушевленным. Безумно счастливым. Самым счастливым, каким я когда-либо его видела.

– Еще не испугался? – ухмыляюсь я ему.

– Когда ты рядом со мной? – он усмехается в ответ. – Мне никогда не страшно.

КОНЕЦ

Благодарности

Эта серия оказалась такой увлекательной. Я до конца не была уверена, стоит ли мне писать о детях Грешников, но как только я села и сделала это, то уже не могла представить, что истории Дарьи, Найта, Луны и Вона так и не увидят свет. Я безумно рада, что решилась на это. Некоторые книги из этой серии стали моей самой большой гордостью.

И я не сумела бы написать их без помощи следующих волшебников:

Спасибо моим замечательным редакторам Пейдж Марони Смит и Джессике Ройер Окен за то, что они такие невероятно талантливые и что настолько преданы своему делу. Особенно когда я становлюсь буквально одержимой каждым словом. Спасибо, что терпите меня!

Огромное спасибо Летиции Хассер за эту обложку и Стейси Блейк из Champagne Formatting за то, что она идеально оформила книгу.

Большое спасибо моему агенту Кимберли Брауэр из Brower Literary.

Огромное, ОГРОМНОЕ спасибо моей замечательной команде, моей маме Тихуане Тернер, которая в основном управляет всей моей жизнью, и моим бета-читателям Эми Холтер, Лане Карт, Ванессе Виллегас и Саре Грим Сенц.

Особая благодарность людям, с которыми мы регулярно общались: Чарли Роуз, Хелене Хантинг, Паркер С. Хантингтон и Аве Харрисон.

А также Sassy Sparrows, моей читательской группе, и моим читателям, они заставляют меня стремиться стать лучшим, более смелым писателем и художником. Спасибо, что подталкиваете меня в правильном направлении. Всегда.

От себя добавлю, что я буду очень признательна, если вы оставите краткий, честный отзыв о книге, когда закончите ее читать.

Со всей моей любовью,

Л. Дж. Шэн

Примечания

1

«Фавн Барберини», или «Спящий Фавн», – мраморная статуя эллинистической эпохи, созданная неизвестным скульптором пергамской школы около 200 года до н. э. и изображающая фавна в натуральную величину.

2

Ассамбляж – техника визуального искусства, родственная коллажу, но использующая объемные детали или целые предметы, скомпонованные на плоскости как картина.

3

Британский гитарист, вокалист и автор песен, лидер рок-группы The Cure. Считается одним из отцов-основателей субкультуры готов.

4

Американский писатель и журналист, основатель гонзо-журналистики.

5

Онлайн-таблоид, принадлежащий компании WarnerMedia.

6

Мужчина, который хорошо относится к женщине и пытается быть ее Прекрасным Принцем в надежде, что она влюбится в него.

7

Британский актер, комик, сценарист, писатель, продюсер и режиссер. Наиболее известен по работам в фильмах «Зомби по имени Шон», «Типа крутые легавые», «Армагеддец», «Звездный путь», а также в серии фильмов «Миссия невыполнима».

8

Вымышленный персонаж в американском телесериале «Баффи – истребительница вампиров», вампир.

9

Имеется в виду любая сексуальная активность.

10

Лондонская галерея модернистского и современного искусства.

11

Персонаж второй части американского фантастического комедийного фильма ужасов «Гремлины», могвай, ставший гремлином.

12

Дебютный роман Эрин Моргенштерн, ставший мировым бестселлером и получивший ряд престижных литературных премий.

13

Американская сеть ресторанов быстрого питания, которая специализируется на мексиканской кухне в американском стиле.

14

Анонимный канадский поэт. Его книги «Темнота между звездами» и «Правда о магии» стали бестселлерами New York Times.

15

Кримпай (англ. Creampie), известно также как внутреннее семяизвержение с последующей демонстрацией – термин, используемый в порноиндустрии.

16

В английском языке слова virgin («девственница») и Virginia («Вирджиния») созвучны.

17

Вымышленный персонаж, появляющийся в фантастическом телесериале HBO «Игра престолов» по мотивам романа Джорджа Р. Р. Мартина «Песнь льда и пламени».

18

Бренд уличной одежды, известный своим уникальным и ярким дизайном.

19

Американский автор-исполнитель песен и пианист, один из шести наиболее продаваемых артистов в США за всю историю страны, обладатель шести наград «Грэмми».

20

Американский рэпер, певец и автор песен, получил широкое признание в феврале 2015 г. после релиза своего дебютного сингла «White Iverson».

21

«Мыслитель» (фр. Le Penseur) – одна из самых известных скульптурных работ Огюста Родена.

22

Хедж-фонд – частный инвестиционный фонд, который объединяет средства крупных инвесторов и использует их для инвестирования на различных финансовых рынках.

23

Александр Скарсгард – шведский актер, лауреат премий «Золотой глобус» и «Эмми».

24

Кумиры американской молодежи. Шон Мендес – канадский певец, автор песен и модель. Чейз Кроуфорд – американский актер, известный ролью Нейта Арчибальда в молодежном телесериале «Сплетница».

25

Представители современного искусства.

26

Сцена у книжных полок из фильма «Искупление» (2007 г.) в исполнении Киры Найтли и Джеймса МакЭвоя.

27

Практика постоянного использования имен важных людей, названий организаций, товарных марок, специальных терминов и т. д. в разговоре с целью показаться слушателям более значительным.

28

Согласно легендам, вампиры могут войти в любой дом, принадлежащий людям, только если они приглашены владельцем дома.

29

Поуп намекает на романтическую молодежную комедию «Это все она» (1999 г.).

30

Принятая в США система оценки содержания фильма, введенная Американской киноассоциацией. В данном случае подразумевается, что просмотр не предназначен детям до 13 лет.

31

Сленговое выражение «good game» (GG) дословно переводится как «хорошая игра» (характерно для речи геймеров). Также может использоваться в виде уничижительного способа подразнить кого-то, когда замечают, что кто-то выставляет себя дураком во время словесной конфронтации или аргумента.

32

Американская компания, управляющая крупнейшей в мире сетью оптовой и розничной торговли.

33

«Дрянные девчонки» (2004 г.) – американская комедия, героиня которой пытается найти место в школьной иерархии, сталкивается с травлей и становится инициатором и жертвой жестоких интриг.

34

Уничижительный термин, применяемый к девушкам, которые дистанцируются от других девушек, чтобы добиться успеха.

35

Английская роза – это идея красивой молодой англичанки. В современном значении она должна быть хорошей девушкой: правильно воспитанной и добросердечной.

36

В значении «облажалась, потерпела неудачу».

37

Hershey’s Kiss – марка шоколада, впервые произведенная компанией Hershey в 1907 г.

38

Dremel – торговая марка ручного электро- и пневмоинструмента и принадлежностей к нему.

39

Игра, в которой игроки разбиваются на команды по два человека и вместе образуют «цыпленка» – один игрок стоит прямо в воде, а другой сидит у него на плечах. Цель игры – схватить «цыпленка» противника, сбив его с плеч другого игрока.

40

«Кошмар перед Рождеством» – американский полнометражный кукольный анимационный фильм-мюзикл режиссера Генри Селика и продюсера и сосценариста Тима Бертона.

41

Irn-Bru – безалкогольный газированный напиток.

42

Дисморфия – психическое расстройство, которое проявляется в чрезмерной самокритичности к своей внешности (телу).

43

Речь идет о песне «My Own Worst Enemy» группы Lit.

44

Виндзоры – царствующая королевская династия в Великобритании и других королевствах Содружества.

45

«Есть, молиться, любить: Один год из жизни женщины в путешествии по Италии, Индии и Индонезии в поисках ВСЕГО» – книга мемуаров американского автора Элизабет Гилберт, вышедшая в 2006 г.

46

Американский комедийный телесериал (1969–1974 гг.).

47

Заняться сексом.

48

Первая база – французские поцелуи.

49

Американская рок-группа из Лас-Вегаса.

50

Руни Мара – американская актриса кино, телевидения и озвучивания.

51

Колсон Бэйкер, более известный под сценическим именем Machine Gun Kelly, или MGK, – американский рэпер, рок-музыкант, певец, актер.

52

Речь идет о сцене из фильма «Заводной апельсин» (1971 г.), где главного героя Алекса «лечат» в больнице.

53

Lust for Life («Жажда жизни») – песня, написанная Игги Попом в соавторстве с Дэвидом Боуи; вошла открывающим треком в одноименный альбом Игги Попа, выпущенный в 1977 году.

54

Герой сказочной повести Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика».

55

Автоматическая оросительная система пожаротушения.

56

Boots UK Limited (известная как Boots) – британская сеть розничных аптек, где продаются товары для здоровья и красоты, в Великобритании и некоторых других странах.

57

Американская компания, которая производит смешанные фруктовые и овощные соки, смузи и аналогичные продукты.

58

Значение американской фразы «and all that jazz» совпадает с латинской фразой «et cetera» (etc.). И означает, что дальнейшие пункты перечислять нет смысла: они уже не важны («и так далее»).

59

Парк развлечений и морской зоопарк-океанариум в городе Орландо, округ Ориндж, штат Флорида, США (открыт в 1973 году).

60

Treaty Tree (договорное дерево) – 500-летнее белое молочное дерево на Договорной дороге.

61

Продукт Microsoft (семейный информационный бюллетень), позволяющий совместно с остальной семьей собирать забавные факты и основные моменты вашей жизни в одном шаблоне, который потом можно распечатать.

62

Марка из Ирландии, выпускающая разнообразную одежду, аксессуары в широком ассортименте для всей семьи, известная своей демократичной ценовой политикой.

63

Онлайн-площадка для размещения и поиска краткосрочной аренды частного жилья по всему миру.

64

USPS – оператор почтовых услуг на территории США.

65

Английский актер, ставший популярным после выхода картин «Четыре свадьбы и одни похороны», «Ноттинг Хилл», «Реальная любовь», а также серии фильмов про Бриджит Джонс.

Content

Л. Дж. Шэн
Жестокий бог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог

Благодарности

Примечания