Урсула Ле Гуин

Парус для писателя от Урсулы Ле Гуин. Как управлять историей: от композиции до грамматики на примерах известных произведений

Ursula K. Le Guin

Steering the craft

A Twenty-First-Century Guide to Sailing the Sea of Story

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Ursula K. Le Guin, 1998, 2015

This edition published by arrangement with Curtis Brown Ltd. and Synopsis Literary Agency.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *

Предисловие

Вы держите в руках книгу для рассказчиков – создателей нарративных текстов.

Скажу сразу: эта книга не для новичков. Она для тех, кто пишет давно и много работал над своими текстами.

Более двадцати лет назад на мои семинары приходили серьезные, одаренные писатели, которые, несмотря на явный талант, боялись поставить точку с запятой и плавали в элементарной терминологии. Им нужно было учиться технике, работать над ремеслом, овладеть мастерством навигации, прежде чем спускать свой плот на воду и выводить его в открытый океан. И вот в 1996 году я разработала курс под названием «Парус для писателя». Он был посвящен всему самому интересному в писательстве – пунктуации, длине предложений, грамматике…

На пятидневный курс записались четырнадцать отважных писателей, не испугавшихся точек с запятыми и глагольных форм. Их участие и обратная связь сослужили мне неоценимую службу. На основе этого курса я написала книгу – список тем для обсуждения и упражнений, которые можно выполнять самостоятельно или в маленькой группе. Развивая метафору, примененную мной в названии курса, я сравнила самостоятельного студента с одиноким штурманом, а группу – с мятежным экипажем.

Книга «Парус для писателя» вышла в 1998 году. Ее хорошо приняли, и десять лет она прекрасно продавалась. Но потом настал момент, когда и в писательском, и в издательском мире все стало меняться столь стремительно, что я начала подумывать о том, не пора ли обновить книгу. В итоге я переписала ее от корки до корки или, пользуясь той же морской метафорой, переоснастила свой корабль от носа до кормы.

Книга по-прежнему предназначена для рассказчиков, желающих овладеть фундаментальными знаниями о нарративной прозе: ее звучании (пунктуации, синтаксисе, предложениях, глаголах, прилагательных); голосе рассказчика и режиме повествования (объективный, вовлеченный рассказчик и т. д.); о том, что стоит включать в нарратив, а что лучше оставить за бортом. Собранные в книге задания помогут осмыслить эти знания, обсудить их и научиться применять на практике. В каждой главе есть обсуждение темы, примеры использования того или иного приема от хороших писателей и упражнения, которые помогут избежать ошибок, научиться управлять языковыми средствами и получать истинное наслаждение от писательства и игры в увлекательные словесные игры.

Я переосмыслила весь материал из старой книги и изложила его более четко, ясно и современно, с оглядкой на то, что мои нынешние ученики живут в XXI веке. В работе над книгой мне очень способствовали отклики читателей предыдущего издания: они написали, какие упражнения им помогли, а какие – не очень, какие инструкции казались четкими, а какие – непонятными. Групповая работа важна для многих современных писателей, поэтому я включила упражнения для обсуждения в группе и рекомендации по эффективной совместной работе; добавила больше информации о сообществах писателей в интернете.

В школах сейчас все меньше внимания уделяется вещам совершенно необходимым, которые когда-то знал каждый: грамматическим терминам, техническому лексикону языкознания. Многие до конца не понимают значения или вообще не знают таких слов, как подлежащее, сказуемое, дополнение, прилагательное и наречие, настоящее и прошедшее время. Но ведь так называются наши писательские инструменты! Нам нужны эти слова, чтобы объяснить, что не так или так в предложении. Писатель, который не знает их, похож на плотника, не умеющего отличать молоток от отвертки. («Эй, приятель, вот этой штукой с острым концом получится вбить ту штуковину в эту деревяшку?») Хотя новое издание нельзя назвать ликбезом по грамматике и правильному употреблению частей речи, я прошу своих читателей (то есть писателей) задуматься о том, какими чудесными инструментами они располагают, и изучить их вдоль и поперек, чтобы свободно ими пользоваться.

За последние двадцать лет писательское ремесло стали понимать иначе, а издательский бизнес претерпел огромнейшие и ошеломляющие изменения. В своей книге мне хотелось затронуть не только все опасности плавания в неспокойных водах современного книгоиздания, но и все удивительные возможности, которые несет нам это плавание (и это касается как бумажных, так и электронных книг). При этом я ни на секунду не забывала об основах нарративного искусства, на которых все зиждется: законах устройства прозаического произведения и принципах построения сюжета.

В ураганном море не помогут навигационные карты. Но есть способы удержаться на плаву и избежать крушения, переворачивания и столкновения с айсбергом.

«Одинокий штурман» и «мятежный экипаж»

Хвала тому, кто придумал групповые занятия по писательскому мастерству и литературные кружки. Писателям нужно творить бок о бок с себе подобными, представителями своей сферы искусства. Музыканты, художники и танцоры с давних времен объединяются в творческие кружки. Кружок писателей – это обмен вдохновением, дружеская конкуренция, активные обсуждения, возможность попрактиковаться в критике текстов и взаимная поддержка в трудных ситуациях. Если вы хотите присоединиться к писательскому кружку и у вас есть такая возможность – сделайте это не раздумывая. Хочется работать вместе с другими авторами, но нет рядом литературного кружка или возможности посещать встречи? Поищите группу единомышленников в интернете или организуйте ее сами. Возможно, вы создадите свой виртуальный «мятежный экипаж» – например, с помощью электронной почты – для занятий по этой книге.

Но если не получилось, не унывайте и не чувствуйте себя обделенными. Можно посетить сотни воркшопов известных писателей и состоять во всех литературных кружках в округе, но ни на минуту не приблизиться к обретению собственного голоса и литературной манеры. Возможно, вы быстрее найдете свой стиль, работая в одиночестве и полной тишине.

Ведь сколько бы мы ни общались с другими авторами, пишем-то мы всегда в одиночестве. И лишь мы сами вправе судить свое творчество. Судить о законченности произведения – вот что мне хотелось сказать, вот мой замысел, и я отвечаю за каждое слово – может лишь сам писатель, но верное суждение способен вынести только тот автор, который научился читать собственные работы. Групповая критика – превосходный инструмент, который учит самокритике. Однако до недавнего времени ни один писатель не располагал этим инструментом, и им все равно удавалось научиться всему необходимому. Они учились на практике.

Цель

Эта книга, по сути, рабочая тетрадь. Упражнения в ней развивают внимание: их задача – научить писателя прояснять и усиливать осознание определенных элементов прозаического письма, приемов и способов повествования. Научившись различать эти элементы, мы сможем начать использовать их и оттачивать мастерство до тех пор, пока все не станет получаться бессознательно; цель любой практики – приобретение автоматического навыка.

Навык – это то, что вы умеете. Писательский навык позволяет писать, о чем захотите. Но он также может навести на мысль, о чем писать. Без ремесла не бывает искусства.

Многое в искусстве зависит от везения. И от таланта. Этому нельзя научиться. Но навык можно приобрести, и приобретается он с практикой. Талант нужно еще заслужить.

В этой книге я не буду затрагивать тему писательства как средства самовыражения, метода терапии или разновидности духовного поиска. Писательство может применяться с этими целями, но прежде всего – и в конечном счете – это искусство, ремесло, действие. В этом радость писательской профессии.

Сделать что-то хорошо можно, лишь отдавшись делу полностью, слившись с ним в одно целое, следуя зову души. Иногда этому учатся всю жизнь, но, поверьте, дело того стоит.

Искусство повествования

Все упражнения в этой книге разъясняют основные элементы нарратива: как рассказывается история, что помогает ее движению, а что тормозит. Мы начнем с самого базового уровня – элементов языка.

Мы рассмотрим следующие темы:

• звучание языка;

• пунктуация, синтаксис, повествовательное предложение, абзац;

• ритм и повторы;

• прилагательные и наречия;

• время и лицо глаголов;

• голос рассказчика и повествовательная точка зрения (режим повествования);

• имплицитное повествование: передача информации;

• концентрация, перепрыгивание, фокус и контроль.

Неважно, пишете ли вы художественную прозу или документальную, упражнения пригодятся в любом случае: повествование есть повествование. Большинство писательских курсов и мастер-классов в школах и университетах посвящены описательному повествованию – передаче информации, объяснению. Они учат выражать мысль, а не рассказывать историю. Некоторые приемы, присущие описательному повествованию, не годятся для нарративного письма и даже могут быть вредны: повествователю, рассказывающему историю, не стоит связывать себе язык громоздкими бюрократическими оборотами или искусственно-безличными фразами, характерными для научно-технических текстов. Отдельные сложности поджидают мемуаристов и создателей художественной литературы, и я расскажу о тех, которые мне известны, но в целом все авторы работают одинаково и пользуются одним и тем же набором инструментов.

Поскольку нарратив – то, ради чего все затевается, постарайтесь, чтобы каждое упражнение описывало не статичную сцену, а становилось рассказом о событии или действии; в вашем рассказе что-то должно происходить. Это не значит, что нужно описывать только погони со стрельбой: действием или событием могут быть и поход в супермаркет, и мысли в чьей-то голове. Главное, чтобы в повествовании присутствовало движение, то есть оно должно начинаться в одной точке и заканчиваться в другой. В этом, собственно, и состоит задача повествования: оно идет. Оно движется. История – это изменение.

Как заниматься по книге

Перед тем как начать писать, внимательно прочитайте описание упражнения. Следуйте моим инструкциям: они не так просты, как может показаться. Четко выполняя инструкции, вы извлечете из упражнений максимальную пользу.

Если вы занимаетесь в одиночестве, советую работать последовательно и выполнять упражнения в том порядке, в каком они приведены. Поработав над упражнением достаточно и добившись удовлетворительного результата, забудьте о нем и больше не вспоминайте некоторое время. Писатели редко бывают согласны друг с другом, но есть одно исключение: все признают, что нельзя доверять своим суждениям по поводу недавно написанного текста. Чтобы все его изъяны и достоинства стали очевидны, необходимо взглянуть на него спустя некоторое время, день-два как минимум.

По прошествии этого времени перечитайте написанный отрывок с доброжелательным, позитивным критическим настроем; будьте готовы внести изменения. Иногда я даю конкретные указания по поводу того, на что стоит обратить внимание при вычитке, – воспользуйтесь ими. Прочтите отрывок вслух: восприятие на слух лучше выявляет неуклюжесть звучания и ритмические огрехи. Такая проверка поможет написать более естественные и живые диалоги. Обращайте внимание на все, что кажется громоздким, некрасивым, нечетким, лишним, назидательным, небрежным; на все, что противоречит ритму и «не звучит». Отмечайте удачные моменты, смакуйте их и пробуйте написать еще лучше.

Тем, кто работает в группе, советую следовать методике, описанной в приложении «Работа в группе». Методика, изложенная в этом разделе, лежит в основе всех моих рекомендаций по групповой работе с текстами. Я использовала ее во всех семинарах, которые вела, и во всех литературных группах, где участвовала. Она работает.

Не нужно стремиться к полной завершенности тренировочных отрывков; не ставьте себе цель писать бессмертные произведения. Редактируя свои работы, вы многому научитесь. Если упражнение вдохновит вас на что-то большее, это прекрасно, но для успешного выполнения достаточно следовать инструкциям. Обычно я даю задание написать очень короткий отрывок: абзац или страницу, не более. Если вы работаете в группе и зачитываете свои отрывки вслух, краткость необходима. Написание коротких отрывков установленного объема – само по себе отличное упражнение. Естественно, вы можете продолжить и закончить отрывок позже, если в ходе выполнения упражнения у вас возникнет интересный замысел.

Участники моих семинаров не раз просили предлагать темы или даже конкретные сюжеты и ситуации для каждого упражнения. В этой книге я даю темы и сюжеты, но вам необязательно ими пользоваться. Они для тех, кто не хочет сидеть и каждый раз изобретать целую вселенную лишь для того, чтобы потренироваться.

Если вы работаете в группе, советую выполнять некоторые упражнения во время встреч. Обсудив упражнение, приступите к индивидуальной работе. Соблюдайте тишину: пусть будет слышен только скрип пера (или стук клавиш). Временной лимит – полчаса. Затем пусть каждый участник группы зачитает свой только что написанный отрывок вслух. Вы удивитесь, какие превосходные работы порой создаются под давлением. Написание текстов на очных занятиях невероятно полезно для людей, которые не привыкли работать под давлением и уверены, что не умеют этого делать. (Это не так.) «Одинокие штурманы» могут добиться того же эффекта, установив таймер на полчаса.

В каждом тематическом разделе я предлагаю темы для обсуждения или обдумывания. Одиночки могут обдумать их на досуге, «мятежный экипаж» – обсудить в группе.

В большинстве глав есть краткие примеры использования различных техник, которые я взяла из произведений мастеров литературного слова. Занимаетесь ли вы в группе или в одиночку, прочитайте их вслух. (Не бойтесь читать вслух, когда вы одни. Вы почувствуете себя нелепо, но буквально через минуту это пройдет, а полученный опыт останется с вами на всю жизнь.) Эти примеры нужны не для того, чтобы вы сделали точно так же, а для того, чтобы продемонстрировать разные способы решения одной технической задачи.

Но если у вас возникнет желание написать что-то в подражание великому автору, попробуйте это сделать. В программу обучения студентов музыкальных и художественных училищ входит копирование великих произведений искусства. В литературе же из оригинальности сделали культ, вследствие чего многие преподаватели литературного мастерства стали осуждающе относиться к подражательству. В наше время многие писатели сбиты с толку наглым воровством всего подряд в интернете и уже не видят разницы между плагиатом (который действительно достоин осуждения) и имитацией, которая может быть полезна. Все зависит от ваших намерений: если вы пытаетесь выдать чужое произведение за собственное, это плагиат; если же подписываете своим именем отрывок с пометкой «в стиле такого-то автора», это просто упражнение. Серьезное подражание – не пародия, не пастиш – может оказаться сложным упражнением и пролить свет на многие вещи. Я расскажу об этом подробнее в главе 8.

Большинство примеров в этой книге взяты из литературных произведений, написанных довольно давно, – во-первых, потому что разрешение цитировать современных авторов дорого стоит и иногда его невозможно получить; во-вторых, потому что я очень хорошо знаю эти старые книги. У многих отношения с классикой испорчены плохими учителями; также бытует мнение, что писателям следует учиться лишь у современников. Однако автор, который хочет писать качественную прозу, должен читать качественную прозу. Если вы мало читаете или интересуетесь лишь тем, что модно в настоящий момент, у вас весьма ограниченные понятия о том, на что способен язык.

Приведенные примеры из литературных произведений и список рекомендуемой литературы – хорошая тема для обсуждения в группе или личного изучения. Что пишет этот автор? Как у него это получается? Зачем он это делает? Мне это нравится? Вы также можете найти другие примеры, показать их своему кружку и обсудить – это будет полезно как вам, так и всему «экипажу». Что до одиноких мореплавателей в лице писателей, уже побывавших в бурных водах и нашедших путь среди тех же рифов и отмелей, они найдут себе спутников, проводников и сердечных друзей.

Примечание: по возможности я стараюсь не использовать узкоспециальную терминологию, но у профессионалов всегда есть свой язык, поэтому я составила глоссарий профессиональных и редких терминов. Если термин используется в книге впервые, он отмечен звездочкой.

Глава 1. Как звучит написанное вами?

Стремительно, как рыбка серебристая,

Плыла она сквозь бурную пучину.

Звучание языка – это то, с чего все начинается. «Хорошо ли это звучит?» – вот главный вопрос, который должен задать себе автор. Основные элементы языка имеют физические проявления: шум, производимый словами, звуки и паузы, которые создают ритм, отмечающий их отношения. От звуков и ритма зависят смысл и красота написанного. Это касается и прозы и поэзии, хотя в прозе звуковые эффекты нередко малозаметны и непостоянны.

Дети обычно в восторге от звуков речи: они любят повторять слова просто потому, что им нравится, как те звучат. Они любят повторы, красивые слова, хруст и шорох ономатопеи[1]; слова с особо сложным и музыкальным звучанием завораживают их до такой степени, что они начинают употреблять их где угодно и когда вздумается. Некоторые писатели сохраняют этот детский интерес и любовь к звукам языка. Другие перерастают восприятие речи на слух и перестают слышать и слушать написанное. Для писателя это невосполнимая потеря. Он должен знать, как звучит его письменная речь; это совершенно необходимый навык. К счастью, его легко развить, вспомнить или освоить заново.

Как и у каждого хорошего читателя, у хорошего писателя есть внутренний слух. Обычно мы читаем молча, но многие читатели обладают развитым «мысленным слухом» и «слышат» прочитанные слова. Скучное, прерывистое, нудное, невнятное повествование – причиной этих распространенных недостатков текста является плохое звучание. Но проза также может быть живой, динамичной, журчащей, сильной, красивой – все это качества хорошо звучащего текста, который мы читаем с наслаждением. Авторы нарративных текстов должны тренировать свой внутренний слух и учиться слушать собственную прозу: писать и слышать каждое слово, как будто его произносят вслух.

Основная задача предложения в нарративном тексте – подвести нас к следующей фразе, то есть обеспечить непрерывность повествования. Движение вперед, темп, ритм – к этим словам мы будем часто возвращаться. Темп и движение больше всего зависят от ритма, а ритм прозы можно чувствовать и контролировать, слушая его – слыша его.

Задача повествования не только в том, чтобы описать действие или донести мысль. Мы пишем с помощью языковых средств, а средствами языка можно выразить эмоции так же, как и музыкальными. Не только поэзия может звучать красиво. Прочтите эти четыре примера и попытайтесь понять, почему они звучат так здорово. (Читайте вслух! И громко!)

ПРИМЕР 1

«Просто сказки» Редьярда Киплинга – сборник маленьких шедевров, в которых соединились экзотическая лексика, музыкальность ритмов и драматическое построение фраз. Рассказы Киплинга запомнились детям многих поколений именно своим необыкновенно красивым звучанием; впрочем, их необыкновенность и красоту смогут оценить и взрослые.

Редьярд Киплинг, отрывок из сказки «Откуда у носорога такая толстая кожа», сборник «Просто сказки»:

Давным-давно на необитаемом острове в Красном море жил парс, чья шляпа отражала солнечные лучи и сияла ярче, чем чей-либо еще головной убор на всем Востоке. Парс жил у моря, и не было у него ничего, кроме шляпы, кинжала да печки из тех, что сильно нагреваются: до них никогда не следует дотрагиваться голыми руками. Как-то раз взял парс муку, воду, изюм, чернослив, сахар и все остальное, что нужно для сдобы, и замесил пирог в два фута шириной и три фута толщиной. Это был превосходный пирог, волшебный на вид и вкус. Парс сунул его в печку, потому что печка принадлежала ему и лишь ему было дозволено печь в ней пироги; пирог пекся, пекся и наконец испекся: румяный, коричневый, ароматный. Но едва только парс собрался полакомиться пирогом, как из совершенно необитаемой чащи явился один носорог. На носу его красовался рог, глазки смахивали на поросячьи, а о хороших манерах он слыхом не слыхивал. ‹…› Невоспитанный носорог опрокинул печку, и пирог выкатился на песок; насадив пирог на рог, зверь мигом проглотил его, помахал хвостом и скрылся в пустынной и совершенно необитаемой чаще, граничащей с островами Мазандеран, Сокотра и мысом Большого Равноденствия.

Следующий отрывок из «Знаменитой скачущей лягушки из Калавераса» Марка Твена словно специально создавался, чтобы его зачитывали вслух и слушали. Его красота – в неподражаемой интонации диалектной речи. Поистине, каждый красивый текст красив по-своему.

ПРИМЕР 2

Марк Твен, отрывок из «Знаменитой скачущей лягушки из Калавераса»:

Так вот, значит, были у этого Смайли и терьеры для ловли крыс, и петухи, и коты, и чего только у него не было; назови любую животину, и окажется, что та на дворе у него водилась. Однажды он словил лягушонка, принес его в дом и заявил, что будет учить мальца уму-разуму; три месяца он только и делал, что учил его прыгать, а больше не делал ничегошеньки. И выучил же, будьте покойны! Он легонько подталкивал лягуша сзади, и тот подскакивал, что твой блинчик на горячей сковороде, и кувыркался раз, а то и два, если разгон был хороший, а приземлялся, как кошка, на все четыре лапы. Он также приучил лягушонка ловить мух, да так натаскал его на это дело, что тот ни разу не промахнулся: стоило ему увидеть муху, и, считай, ей конец. Смайли твердил, что лягуша этого хлебом не корми, дай учиться всяким трюкам, и обучился он у него почти всему. Охотно верю: ведь я воочию видел, как Смайли сажал Дэниэла Вебстера на этот самый пол – Дэниэл Вебстер – так лягушонка звали – и науськивал: “Мухи, Дэниэл, мухи!” Я моргнуть не успевал, а лягушонок уже подпрыгивал и глотал муху, сидевшую вот прямо здесь, на этом самом столе, а потом плюхался на пол, аки ком грязи, и принимался чесать в затылке задней лапкой ничтоже сумняшеся, точно всякая лягушка способна на такое дело. Талантом лягуш не кичился, скромный был хлопчик, простой; но, случись кому затеять справедливое состязание среди лягушек по прыжкам в длину, знайте: одним прыжком наш лягушонок покрыл бы такое расстояние, которое до него не покрывал ни один зверь его породы. В прыжках в длину он был силен, так и знайте, и, бывало, Смайли даже ставил на него пару монет, коль те находились у него в карманах. Гордился Смайли своим питомцем – не то слово, и правильно делал, ибо даже ребята, побывавшие в дальних краях и исколесившие все моря, спокойно признавали, что такого умного лягуша в жизни не видели.

В первом примере движущей силой повествования становится красочный язык восточной сказки; во втором – изумительная, протяжная интонация текста, становящегося усладой для ушей. Во втором и третьем примерах используется очень простая, привычная лексика; сила и воздействие этих отрывков – в их ритме. Если читать текст Зоры Нил Хёрстон[2] вслух, то можно уловить его интонацию и ритм, которые затягивают, гипнотизируют и неумолимо влекут за собой.

ПРИМЕР 3

Зора Нил Хёрстон, отрывок из романа «Их глаза видели Бога»:

История эта начинается так: однажды женщина вернулась с похорон. Женщина хоронила своих умерших, но сгинули они не от долгой болезни; у изголовья и изножья их кроватей не стояли друзья, провожавшие их в последний путь. Нет, эти покойники всплыли из вод, раздувшиеся от долгого пребывания в реке; смерть пришла к ним внезапно, а широко распахнутые глаза смотрели с укором.

Люди увидели женщину, потому что дело было на закате. Солнце село, оставив на небе отпечатки своих ног. Самое время сесть на крыльцо и смотреть на дорогу. Самое время слушать и говорить. Днем эти люди забывали, что у них есть языки, глаза и уши. Днем они были молчаливы, глухи и немы, как ослы или другие твари безъязыкие. Но теперь солнце село, а с ним ушел надсмотрщик, и люди снова вспомнили о том, что в груди их громко бьется человеческое сердце. Они возомнили себя властителями звуков и повелителями мелких тварей. Великие дела творились их устами. С крыльца они вершили суд.

Увидев женщину, вернувшуюся с похорон, люди вспомнили давнюю злобу, которую таили на нее со времен незапамятных. Выудив недожеванную жвачку из недр своей памяти, они смачно глотали ее. Их вопросы жгли раскаленными клеймами, смех стал орудием убийства. Массовая жестокость – вот что это было. Затаенная злоба ожила. Слова сбежали от хозяев и отправились гулять на свободе; вместе они зазвучали стройно, как песня.

В следующем примере хозяин ранчо Том, мужчина средних лет, пытается справиться с ранними симптомами болезни – раковой опухоли, которая приведет к его смерти (и он об этом знает). Проза Молли Глосс[3] тиха и деликатна; ее мощь и красота – в словах, которые Глосс умеет расставить именно так, как нужно, и употребить когда нужно. Ее язык музыкален, и она меняет ритмический рисунок текста сообразно меняющимся эмоциям своих персонажей.

ПРИМЕР 4

Молли Глосс, отрывок из романа «Лошадиные сердца»:

Его цыплята устроились на ночлег, и двор опустел. По утрам цыплята заявляют о себе задолго до рассвета, словно не могут дождаться, когда начнется день, а вечером так же не могут дождаться отхода ко сну. Как и вся его семья, Том привык не замечать их утреннего зова, но последние несколько недель просыпался, услышав первое кудахтанье кур, начинавших суетиться еще раньше петухов. Звуки, роняемые ими в первые сумрачные мгновения нового дня, казались ему нежными и торжественными, как звон колоколов. Как цыплята, он стал бояться наступления сумерек и стремился забраться в постель и закрыть глаза, как только наползали тени и тускнел небосвод.

Он зашел в сарай, сел на поленницу и стал раскачиваться, опустив локти на колени. Что-то невыразимое распирало его изнутри; казалось, если заплакать, ему полегчает. Он сидел, раскачивался и наконец заплакал, но легче не стало; а потом он закашлялся от рыданий и кашлял до тех пор, пока накопившееся внутри не вышло, хоть и не полностью, но все же. Дышать стало легче, но какое-то время он еще сидел, раскачиваясь и глядя на свои сапоги, покрытые навозной коркой с налипшим сеном. Утерев глаза платком, он вернулся в дом и сел ужинать с женой и сыном.

Что почитать

Изумительным звучанием языка славится писательница Элис Уокер[4] и ее роман «Цвет пурпурный». Спокойный, устойчивый ритм отличает сборник повестей Сары Орн Джуитт[5] «Страна островерхих елей» и роман Кента Харуфа[6] в стиле вестерн «Равнинная песнь».

Фэнтези – повествовательный жанр, в котором от языка зависит многое. К жанру фэнтези относится несколько классических произведений английской литературы, например «Алиса в Стране Чудес». Даже если вам кажется, что произведения тех или иных авторов не отличаются красотой звучания, прислушайтесь: вы поймете, что смысл написанного часто считывается из звуков и ритма слов.

УПРАЖНЕНИЕ ПЕРВОЕ: БУДЬ ВЕЛИКОЛЕПЕН

Часть первая. Напишите прозаический отрывок, предназначенный для чтения вслух. Объем – от абзаца до одной страницы. Используйте звукоподражания, аллитерации, повторы, ритмические эффекты, придуманные слова и имена, диалекты и любые другие звуковые эффекты, кроме рифм и стихотворных размеров.

Пишите в свое удовольствие: представьте, что это игра. Слушайте звуки и ритм фраз, забавляйтесь с ними, как забавляется ребенок, извлекая звуки из простой свирели. Это не упражнение по «свободному письму», но они в чем-то схожи: я предлагаю вам ослабить контроль и предоставить возможность самим словам подсказывать вам путь, следовать их звучанию, ритму и отголоскам. Забудьте ненадолго всех, кто твердит, что хорошая литературная манера должна быть незаметной, а настоящее искусство – неброским. Покрасуйтесь! Сыграйте разом на всех прекрасных инструментах в своем языковом оркестре.

Если вам так будет проще, напишите рассказ для детей. Или старомодное обращение к своим предкам. Голос повествователя может быть любым. Если вы знаете какой-либо диалект или акцент, используйте их вместо литературного языка. Не стесняйтесь «говорить» громко или тихо. Старайтесь передать характер действия прерывистым или плавным ритмическим рисунком. Звучание слов и ритм фраз подскажут, что должно произойти. Дайте себе свободу, повеселитесь, поиграйте; используйте повторения, изобретайте новые слова, не сдерживайтесь.

Помните, что нельзя применять рифму и стихотворный размер. Мы пишем не стихи, а прозу!

Не знаю, стоит ли предлагать конкретный сюжет для этого упражнения, но если вам нужна подсказка, расскажите кульминацию истории с привидениями. Или придумайте свой остров и представьте, что идете по берегу, – что происходит?

Часть вторая. В одном абзаце опишите действие или человека, испытывающего сильное чувство: радость, страх, горе. Пусть ритм и динамика фраз отражают описываемую физическую реальность.

Здорово, если вы сможете зачитать и послушать эти отрывки в группе. Не нужно анализировать написанное, первое упражнение не для этого: просто поаплодируйте своим коллегам.

Даже если вы занимаетесь в одиночку, прочтите написанное вслух. Читайте с выражением. В ходе чтения вы наверняка внесете кое-какие правки, продолжите играть со словами, улучшите звучание и сделаете текст подвижнее и ярче.

Вопросы для обсуждения. Что изменилось, когда вы сконцентрировались на звучании слов? Привело ли это к необычным и удивительным открытиям, зазвучал ли голос, который вы раньше не слышали? Понравилось ли вам писать «красоты ради» или вы делали это через силу? Можете объяснить почему?

Стоит также поразмыслить и обсудить сознательное стремление авторов «писать красиво». Как вы относитесь к писателям, чья проза откровенно цветиста и поэтична, к тем, кто использует необычные слова и архаизмы, странные сочетания слов, звуковые эффекты? Нравится ли вам такая проза? Не отвлекает ли подобное сознательное украшательство от повествования? Способствует ли восприятию или, напротив, мешает повествованию выполнять свою основную функцию?

Любопытно обратить внимание на звучание имен: имена героев, звуки, содержащиеся в них, эхоаллюзии, спрятанные в них, могут быть очень выразительными и говорить о многом – Юрайя Хип[7], Джейн Эйр, Возлюбленная, Белавид, Бел[8]. То же касается названий мест: фолкнеровский округ Йокнапатофа[9], туманный Лотлориэн у Толкиена и простое, но такое выразительное название – Средиземье. Вспомните имена литературных персонажей и названия мест и подумайте, что особенного в их звучании.

Упражнение «Будь великолепен» можно повторять многократно и выполнять как разминку перед каждым сеансом литературного творчества. Звуковые эффекты помогут создать настроение. Посмотрите в окно или на беспорядок на столе, вспомните что-то случившееся вчера или странную фразу, подслушанную ненароком, и придумайте очень красивое предложение или два на соответствующую тему. Это поможет задать настрой.

Глава 2. Пунктуация и грамматика

К чертям их точки с запятыми вперед вперед

Воскликнул капитан и приказал отдать швартовы

Поэтесса Кэролин Кайзер[10] как-то сказала мне: «Поэтов больше всего интересуют смерть и запятые». Если это так, то прозаиков больше всего интересуют жизнь и запятые.

Писатели, пренебрегающие пунктуацией или испытывающие перед ней сверхъестественный страх, лишаются одного из самых красивых и изящных инструментов в своем арсенале.

Тема пунктуации тесно связана с предыдущей – звучанием, – потому что именно знаки препинания подсказывают читателю, как слышать прозу. Для этого они и нужны. Точки и запятые определяют грамматическую структуру предложения, облегчают понимание и эмоциональное считывание текста, показывая, как он должен звучать, – где нужно остановиться ненадолго, а где насовсем.

Владеющие нотной грамотой знают, что значком паузы обозначают тишину. Знаки препинания служат той же цели.

Точка означает небольшую остановку буквально на пару секунд точка с запятой паузу запятая или очень короткую паузу или изменение интонации тире паузу разделяющую фразу на две части

Это нагромождение слов не покажется бессмысленным, если расставить знаки препинания. Давайте попробуем это сделать.

Есть довольно строгие правила пунктуации, но автор во многом волен расставлять знаки препинания по своему разумению. Вот как я бы расставила их в предыдущем примере:

Точка означает небольшую остановку – буквально на пару секунд. Точка с запятой – паузу; запятая – или очень короткую паузу, или изменение интонации. Тире – паузу, разделяющую фразу на две части.

Можно расставить знаки препинания иначе, но если сделать это неправильно, смысл фразы может измениться или вовсе потеряться:

Точка означает небольшую остановку. Буквально на пару секунд; точка с запятой. Паузу – запятая, или очень короткую паузу, или изменение интонации тире. Паузу, разделяющую фразу на две части?

Некоторые весьма амбициозные писатели трудятся над своей прозой не покладая рук, но почему-то относятся к пунктуации легкомысленно, пренебрегая ею якобы за ненадобностью. Кому какая разница, где ставить запятую, рассуждают они. Было время, когда небрежные авторы полагались на корректоров – мол, те расставят запятые, где нужно, и исправят грамматические ошибки. Но в наше время корректоры – вымирающий вид. Что до той функции на компьютере, которая якобы правит пунктуацию и грамматические ошибки, советую ее выключить. Компьютерные программы ничего не смыслят в хороших текстах; они порубят ваши предложения на куски и упростят вашу прозу. Смыслить в хороших текстах должны вы, и сражаться со Сциллой и Харибдой (читай: точками с запятой и тире) – тоже вы, причем в одиночку.

Я не могу отделить пунктуацию от грамматики, потому что тот, кто умеет строить предложения, умеет расставлять знаки препинания, и наоборот.

Все мои знакомые писатели в случае сомнений сверяются с одним или несколькими грамматическими справочниками. Издатели часто берут один-единственный справочник и ориентируются на него как на абсолютную истину, но дело в том, что написанное в справочниках часто касается разъяснительного письма (научно-популярной литературы), а в нарративной прозе действуют совсем другие законы. Учебники по литературной речи для вузов отличает аналогичное отсутствие гибкости. Я пользуюсь старым классическим учебником Уильяма Странка и Элвина Брукса Уайта «Элементы стиля». Я люблю этот учебник за честность, четкость, юмор и практичность. Подобно всем грамматистам, Странк и Уайт неумолимы в своих постулатах, и неудивительно, что выросло целое оппозиционное движение, не желающее принимать их слова за абсолют. Среди новых, более современных справочников тоже есть превосходные и надежные.

Еще со времен Древней Греции, не исключая периода Темных веков, школьный курс грамматики считался основой и неотъемлемым элементом образования. В Америке начальные классы раньше даже называли грамматической школой. Но к концу прошлого столетия во многих школах США перестали обучать грамматике. Теперь мы каким-то образом должны учиться писать, не зная ничего об инструментах, которые для этого нужны. Мы должны уметь выражать мысли и вкладывать душу в свою прозу, не имея в распоряжении ни одного, даже самого примитивного средства, которое поможет это сделать.

Можно ли требовать от сантехника, чтобы тот починил раковину без сантехнических инструментов? Можно ли требовать от скрипача виртуозной игры на скрипке, если тот никогда не держал в руках смычок? Написать фразу, выражающую мысль, ничуть не легче, чем починить водопроводную трубу или сыграть на скрипке. Для этого нужно умение.

Размышления на тему «Правильность речи и этика писателя»

Когда во втором классе учитель отчитывал нас за неправильное употребление слов, мы верили ему на слово. «Не “ихний”, а “их”, Билли», – говорил он. Многие тушуются перед грамматическими пуристами, тычущими нас носом в наши ошибки. Надеюсь, кто-то найдет в себе смелость бросить им вызов.

Мораль и грамматика тесно взаимосвязаны. Слова в нашей жизни очень важны. Сократ сказал: «Неправильное использование языка порождает зло в душе». Эта фраза долгое время висела над моим рабочим столом.

Пример намеренной «неправильной речи» – ложь. Но неправильное словоупотребление – по незнанию и беспечности – тоже чревато полуправдой, непониманием и ложью.

В этом смысле мораль и грамматика не существуют друг без друга. Моральный долг писателя – пользоваться языком с умом и знанием дела.

Под «неправильной речью» Сократ вряд ли подразумевал грамматические ошибки. С моральной точки зрения в них нет ничего плохого. Правильность речи – не моральная категория, а, скорее, социально-политическая; нередко она свидетельствует о принадлежности к определенному общественному классу. Правильность словоупотребления определяется группой людей, говорящих на языке именно так, а не иначе; это своего рода проверка, тайный пароль, отличающий «своих» – то есть тех, кто говорит на «правильном» языке, – от «чужих» – тех, кто говорит «неправильно». Угадайте, кому принадлежит власть: первым или вторым?

Я презираю напыщенность зазнаек, утверждающих, что лишь они одни говорят правильно, и не доверяю их мотивам. Но в этой книге мне приходится ходить по лезвию, потому что факт остается фактом: употребление слов, особенно письменное, является вопросом социальным, общественным договором, в котором прописано, как эффективно донести свою мысль. Неправильный синтаксис*, неточно подобранное слово, знак препинания не там, где нужно, – все это искажает смысл. Незнание правил превращает текст в фарш. Грамматические ошибки в письменной речи – катастрофа для писателя, если, конечно, он не допускает их намеренно, чтобы передать особенность диалекта или индивидуальность героя. Одна лишь грубая ошибка способна свести на нет все ваши старания.

Разве может читатель доверять автору, не владеющему своими профессиональными инструментами? Кто станет танцевать под мелодию, сыгранную фальшиво?

Стандарты для письменной и устной речи отличаются. Иначе и быть не может, ведь, когда мы читаем, мы не слышим голос, выражение и интонацию – все то, что помогает додумать незаконченные фразы и прояснить смысл неправильно употребленных слов. На письме у нас есть лишь слова, и их смысл должен быть прозрачен. Донести смысл до незнакомого человека на письме гораздо сложнее, чем при личном общении.

Именно поэтому так часты случаи недопонимания в интернете – в общении посредством электронной почты, блогов, комментариев. Механическая простота и мгновенность электронного общения вводят в заблуждение. Люди пишут ответы в спешке, не перечитывают написанное, считывают смысл неправильно, ссорятся, оскорбляют друг друга и готовы схватиться за огнемет. А все из-за убеждения, что написанное ими поймут так же, как если бы они сказали это вслух.

Однако наивно полагать, что люди уловят невысказанный смысл. Не стоит путать самовыражение с общением.

У читателя есть только слова. Эмодзи лишь подчеркивают нашу неспособность выражать чувства и намерения словами. Пользоваться интернетом легко, но донести свою мысль в нем так же трудно, как и описать ее на бумаге. И даже сложнее: оказывается, многие люди читают текст с экрана куда торопливее и невнимательнее, чем тот же текст, но напечатанный на бумажной странице.

Передать разговорную речь можно и на письме, но, чтобы выразить хоть сколько-нибудь глубокую мысль или чувство, текст должен строиться по правилам – общеизвестным законам грамматики и словоупотребления. Правила можно намеренно нарушать, однако это разрешается делать лишь тому, кто в них разбирается. Есть разница между спонтанным бунтом и организованным мятежом.

Если не знать настоящих правил, можно принять за чистую монету ложные правила, которых предостаточно. Я постоянно встречаю рекомендации для писателей, составленные с грубыми ошибками. Например:

Ложное правило: хорошие писатели никогда не используют пассивные глаголы.

На самом деле хорошие писатели постоянно используют пассивный залог. «Мне слышится эта песня». «Все кончено!» Обе эти конструкции в пассивном залоге, они просты и весьма полезны.

Кроме того, не существует никаких «пассивных глаголов». Пассивным (страдательным) и активным (действительным) бывает залог. Оба залога используются писателями, и их употребление полезно и правильно, когда оно к месту. У хороших писателей в ходу как действительный, так и страдательный залог.

Страдательный залог снискал такую дурную славу, так как часто встречается в речи бюрократов, политиков, членов администрации и т. д., предпочитающих использовать безличные формы, чтобы снять с себя ответственность за свои слова. Взять, к примеру, выступление губернатора Рика Скотта на съезде республиканской партии во Флориде, где тот говорил об угрозе урагана: «Его отмена не может быть гарантирована». Понятно, почему за совершенно невинной и полезной конструкцией тянется дурная слава.

А вот пример того, как писатели намеренно нарушают ложное правило.

Ложное правило: в случае, если пол субъекта неизвестен, использовать местоимение «он». Намеренное нарушение: использовать множественное число.

Пуристы от грамматики скажут, что это неправильно, ведь в языке принято использовать грамматическое «он», если пол человека, о котором идет речь, неизвестен. Однако в английском языке это правило нарушали и Шекспир, и Джордж Бернард Шоу.

Грамматисты же с XVI–XVII веков твердят, что это неправильно; именно тогда они постановили, что местоимением «он» следует обозначать оба пола, даже если речь идет, например, о такой фразе: «И если человеку потребуется прерывание беременности, он должен сообщить об этом родителям».

Я пренебрегаю этим правилом из несогласия с подобной социальной несправедливостью и, если хотите, из политкорректности: таким образом я намеренно противостою социально и политически значимой попытке вычеркнуть женский пол из языка. Ведь своим «он» те, кто устанавливает правила в языке, фактически пытаются сказать, что лишь мужской пол имеет значение. Я постоянно нарушаю это правило, считая его не только неправильным, но и вредным. Я знаю, что делаю и зачем.

И это для писателя самое важное: нужно знать, что вы делаете с языковыми средствами, и понимать, зачем вы это делаете. Когда писатель знает грамматику и пунктуацию и умеет их применять, правила перестают стеснять его и становятся полезными инструментами в руках профессионала.

Вспомните отрывок из «Знаменитой скачущей лягушки из Калавераса»: в нем намеренно используются «неправильные» слова и выражения, но знаки препинания расставлены безупречно. Именно пунктуации мы обязаны тем, что диалектные слова и просторечия легко воспринимаются на слух. Небрежно расставленные знаки препинания уродуют фразу и искажают смысл. Правильная пунктуация способствует беспрепятственному течению письменной речи. Именно этого мы и добиваемся.

Следующее упражнение предназначено для повышения осознанности. Я хочу продемонстрировать ценность пунктуации, запретив использовать знаки препинания.

УПРАЖНЕНИЕ ВТОРОЕ: Я – САРАМАГО

Напишите прозаический отрывок без знаков препинания (от абзаца до страницы, 150–350 слов). Не разбивайте текст на абзацы.

Подсказка: можно написать о группе людей, занятых некоей торопливой, хаотичной деятельностью либо сбитых с толку, не понимающих, что происходит. Опишите бунт, сцену происшествия, первые несколько минут однодневной распродажи.

Задание для группы. Прочтите тексты про себя. Если каждый автор зачитает свой отрывок вслух, он будет неосознанно голосом расставлять знаки препинания и текст станет проще понять. Но насколько он понятен без голоса автора?

Вопросы для размышления, обсуждения, анализа и критики. Хорошо ли подходит данная форма повествования – непрерывный поток слов – к выбранной теме? Влияет ли форма на повествование? До какой степени?

Выполнив задание, подумайте и обсудите. Что вы чувствовали, когда писали отрывок? Чем отличались ваши ощущения при непрерывном письме от обычного письма со знаками препинания и делением на абзацы? Изменилась ли ваша манера? Быть может, вы сумели найти новый подход, который давно искали? Было ли полезно это упражнение? Ваш отрывок читается легко или получилась полная бессмыслица?

Если обычно вы не задумываетесь о знаках препинания, вот задание посложнее: сядьте в одиночестве, возьмите книгу, которая вам нравится, и изучите знаки препинания на одной странице. Как автор их расставил? Почему именно так, а не иначе? Почему пауза добавлена именно здесь, а не в другом месте? Влияет ли пунктуация на ритм прозы и, если да, каким образом автору удалось этого добиться?

Неделю спустя. По прошествии некоторого времени любопытно вернуться к своему отрывку и проставить знаки препинания. Вам пришлось написать текст без знаков препинания, причем так, чтобы он был понятен и без них. Когда вы возьметесь расставлять их, вам, возможно, придется полностью переписать отрывок. Какой вариант нравится вам больше?

Следующую фразу я помню с детства: она попалась мне в одной книге головоломок. Этот пример прекрасно демонстрирует важность пунктуации в целом и функцию точки с запятой в частности. Вот как выглядит фраза без знаков препинания:

Всё что есть есть всё чего нет нет это всё.

Чтобы понять смысл этой пословицы, нужны четыре запятых и две точки с запятой. Можно разбить фразу и точками, но тогда предложения будут звучать слишком отрывисто.

Глава 3. Длина предложений и сложные предложения

Стих ветер. Парус сник. И замер наш корабль.

Остановился. Мы попали в штиль.

Предложение – мистический объект, не стану даже пытаться объяснить, что это, расскажу лишь о его функции.

Основная задача предложения в повествовании – подвести читателя к следующему предложению.

Помимо этой простейшей и невидимой функции предложение, разумеется, может выполнять еще множество видимых, слышимых, ощутимых, удивительных и эффектных задач, но, чтобы это сделать, оно должно обладать одним качеством: связностью. Оно должно быть внятным, а его части – согласованными.

Двусмысленные, бессвязные, кое-как составленные предложения не могут обеспечить связность повествования: ведь они сами буквально рассыпаются на части. Прочная грамматическая конструкция ничем не отличается от прочной инженерной конструкции: машина работает, когда работают ее составные части. Плохая грамматика – то же, что плохая конструкция, песок в механизме и неплотно прилегающие прокладки.

Вот несколько распространенных проблем с конструкцией предложений; первая – самая частая.

Неверный порядок слов[11]

Сняв вазу с полки, она уронила ее и разбила.

Разговор шел только о несчастном случае, который был очень скучен.

Он не сомневался, что, когда придут результаты экзамена, он его сдаст. (Значит ли это, что он сдаст экзамен уже после того, как придут результаты, или же, получив результаты, он узнает о том, что сдал экзамен?)

Она вовсе не обязательно ядовито ответила на его письмо.

Она ядовито ответила на его письмо, что было вовсе не обязательно.

На его письмо она ответила необязательно ядовито.

Видите, как много зависит от порядка слов? Думайте об этом так: есть только один наилучший способ расставить слова в предложении, и задача писателя – найти этот способ. Вы можете и не заметить, что что-то не так, пока не начнете перечитывать и редактировать написанное. Иногда достаточно всего лишь немного поменять слова местами, а бывает, что все предложение требуется переформулировать и переписать. (Как бы вы переписали фразу про ядовитый ответ на письмо, чтобы смысл ее был ясен сразу?)

Несогласованные деепричастные обороты

Уходя из дома, над ними навис гигантский дуб.

Плотно пообедав, диван выглядит особенно уютно и привлекательно.

Несогласованными деепричастными оборотами грешат почти все авторы, и бывает, что особого вреда от них нет, но ходячие дубы и плотно пообедавшие диваны вполне способны испортить книгу.

Симптомы конъюнктивита у рассказчика

Они были счастливы, и им хотелось танцевать, и им казалось, что они перечитали всего Хемингуэя, и настала ночь.

Хотелось праздновать, но для танцев было слишком темно, хотя ночь еще не настала, но хорошей музыки не нашлось.

Несколько коротких предложений, следующих одно за другим, – вполне уместный стилистический прием, но при неправильном его использовании возникает впечатление, что рассказчик – наивное дитя, которое захлебывается своими словами или нудно перечисляет события, отчего нить повествования теряется.

Но читатель не должен терять нить повествования. Рассказчик – тот же крысолов из Гамельна, предложения – мелодии, сыгранные на дудочке, а читатели – гамельнские дети (или, если хотите, крысы).

Парадокс в том, что если ваша мелодия слишком сложна, а фразы очень необычные и заковыристые, то это может затруднять восприятие и отвлекать читателя от основной линии повествования. В этом случае неплохо бы воспользоваться известным, хотя и довольно неприятным советом «Убей своих любимцев» – убрать из фразы все украшения, тормозящие повествование, даже если очень жалко от них избавляться. Фраза не выполняет свою нарративную функцию, если неожиданность конструкции, слишком впечатляющие прилагательные и наречия и чересчур эффектные сравнения и метафоры заставляют читателя остановиться, пусть даже в восхищении.

Поэтам это сходит с рук. В поэтическом произведении строка и даже несколько слов могут ошеломить читателя, заставить его прослезиться и на время перестать читать, чтобы почувствовать всю красоту слова и задержаться в этом моменте. Многие люди восхищаются эффектной орнаментальной прозой Набокова и других подобных авторов, а лично мне всегда очень сложно читать такие книги, потому что я на каждом шагу останавливаюсь, чтобы повосторгаться отдельными словами, и теряю нить.

Думаю, справедливо будет сказать, что проза должна быть подвижной и литься изящно, как ручей, а истинная ее красота и сила заключаются в целостности, а не красоте отдельных частей.

Первое упражнение в этой книге – «Будь великолепен», потому что мне хотелось напомнить о том, о чем писатели часто забывают: хорошая литература всегда становится усладой для ушей. Но в большинстве хороших книг, особенно длинных, не ослепляющий эффект отдельных слов заставляет нас затаивать дыхание, плакать и переворачивать страницы, чтобы скорее узнать, что будет дальше, а совокупность звучания, ритма, атмосферы, динамики персонажей, действия, взаимодействия, диалогов и эмоций. Именно поэтому, пока сцена не закончена, каждое предложение должно подводить к следующему.

У каждого предложения свой ритм, но он должен быть вписан в ритм всего произведения. Ритм – вот что не дает песне затихнуть, лошади – остановиться на полном скаку, а повествованию – оборваться.

А ритм прозы находится в прямой зависимости от длины предложений. Прозаично, но факт!

Учителя пытаются научить детей писать ясно и четко, учебники по литературному мастерству твердят, что стиль должен быть «прозрачным», в мире журналистики вовсю действуют свои специфические правила и стереотипы, а авторы триллеров с погонями и перестрелками, само собой, считают, что чем короче предложения, тем лучше. Все это в совокупности не может не давить на писателей, многие из которых сделали краткость своим девизом.

Однако я считаю, что этот девиз хорош для кого угодно, но не для повествователя.

Сильнее всего меня удручает то, что люди не только разучились писать длинные предложения – они разучились их читать: «Ах, я не могу читать Диккенса – у него слишком длинные фразы». Так, утрачивая способность подолгу концентрироваться, мы теряем способность наслаждаться хорошей литературой.

Очень короткие предложения могут быть эффектным стилистическим приемом. Их можно использовать по одному или поставить несколько подряд. Однако проза, целиком состоящая из коротких предложений с простым синтаксисом, монотонна, отрывиста и неприятна для слуха. Под артиллерийским обстрелом из коротких предложений любой вскоре захочет пригнуться; о чем бы ни говорилось в таком тексте, монотонная барабанная дробь только сначала кажется простой, а спустя некоторое время становится примитивной. Посмотри на пятно. Посмотри на Джейн. Посмотри на пятно от укуса у Джейн.

Бытует миф, что короткие предложения больше похожи на «настоящую речь». По сравнению с устной речью письменная действительно дает возможность тщательнее сконструировать предложение: у автора есть время обдумать и отредактировать написанное. Но в устной речи люди нередко используют более длинные и сложные фразы, чем на письме. Выражая свои мысли вслух, мы выстраиваем длинные цепочки из придаточных предложений и уточняющих оборотов. Стенографисты знают, как много лишнего в надиктованном тексте. Генри Джеймс любил многочисленные уточнения, скобки, многоэтажные сложноподчиненные конструкции, и, когда надиктовывал свои тексты секретарю, нагромождение оборотов порой превосходило все разумные пределы; повествование вязло в болоте сложносочиненности, а проза Джеймса начинала напоминать пародию на саму себя. Внимательно слушать чью-то прозу – не то же самое, что полюбить звучание авторского голоса.

Нарративная проза состоит главным образом из длинных сложных предложений с обилием вставных конструкций и прочей синтаксической «арматуры»; написание такой прозы требует внимательности. С длинными предложениями следует обращаться с особым тщанием и знанием дела, сооружая устойчивые конструкции из частей, между которыми ясно прослеживается взаимосвязь; текст должен течь беспрепятственно, как поток, увлекая читателя за собой. Восхитительно гибкие сочленения сложной синтаксической конструкции можно сравнить с мышцами и сухожилиями бегуна на длинные дистанции, готового набрать хороший темп и не сбавлять его до самой финишной прямой.

Не существует никакой оптимальной длины предложений. Оптимально лишь разнообразие. Длина предложения в качественной прозе определяется его содержанием и функцией, а также взаимодействием с соседними предложениями, которым оно может быть противопоставлено.

Кейт стреляет. Это короткое предложение.

Кейт чувствует, что муж ее не слушает, но также замечает, что ей на самом деле все равно, слушает он ее или нет; и это равнодушие вполне может быть зловещим симптомом чего-то, о чем ей не хочется думать. Подобная сложная тема требует усложненной конструкции, растягивающейся на несколько строк.

Редактируя свой материал, сознательно обращайте внимание на ритмическое разнообразие: если ваш текст похож на барабанную дробь из коротких рубленых предложений или на вязкое болото из длинных, варьируйте длину, чтобы гармонизировать его ритм и темп.

ПРИМЕР 5

Проза Джейн Остин выдержана в размеренном стиле XVIII века и может показаться современному читателю слишком неторопливой и усложненной. Но попробуйте почитать Остин вслух и вы поймете, что ее язык на удивление легкий, живой и совсем нескучный. Вы ощутите его элегантность и силу. (Во многих экранизациях романов Остин диалоги сохранены почти без изменений.) Ее синтаксис сложен, но четко выстроен. Она часто разделяет сложносочиненные предложения точкой с запятой, то есть, по идее, их можно было бы разбить на несколько, разделив точками. Почему же она этого не делает?

Второй абзац в этом примере – одно большое предложение. Прочитайте его вслух и поймете, что длина предложения придает вес финальной его части. При этом оно не воспринимается тяжелым, так как содержит ритмические повторы: «…до чего жесток и непростителен, до чего безнадежен и губителен брак без любви».

Джейн Остин, отрывок из романа «Мэнсфилд-парк»:

Подобное описание Фанни показалось сэру Томасу весьма несправедливым, хотя он сам не так давно выказывал схожие соображения, поэтому он попытался перевести разговор на другую тему; однако попытки его увенчались успехом далеко не сразу, ибо миссис Норрис не отличалась глубокой проницательностью и не догадывалась – ни сейчас, ни прежде, – какого высокого он мнения о своей племяннице и насколько ему не хотелось подчеркивать достоинства собственных детей, принижая достоинства Фанни. Однако миссис Норрис продолжала бранить Фанни и возмущаться ее тайной прогулкой почти до самого конца обеда.

Наконец она прекратила; настал вечер, принеся покой и веселость, на которые Фанни и не надеялась после столь бурного утра; однако она не сомневалась, во-первых, что поступила правильно и не обманулась в своих суждениях – за чистоту своих намерений она отвечала; а во-вторых, ей хотелось верить, что дядя недолго будет недоволен и недовольство его ослабнет, как только он обдумает вопрос более непредвзято и, как всякий добрый человек, непременно поймет, до чего жесток и непростителен, до чего безнадежен и губителен брак без любви.

Она невольно тешила себя надеждой, что после неминуемой завтрашней встречи дело наконец разрешится, мистер Кроуфорд покинет Мэнсфилд и вскоре все заживут так, будто ничего и не случилось. Ей не верилось и не хотелось верить, что расположение мистера Кроуфорда к ней столь сильно, что отъезд расстроит его надолго; он казался ей человеком совсем иного склада. Лондон вскоре вылечит его. Очутившись в Лондоне, он подивится своему временному помутнению рассудка и поблагодарит ее за рассудительность, спасшую его от губительных последствий влюбленности.

ПРИМЕР 6

Следующий забавный отрывок из «Хижины дяди Тома» состоит из нескольких длинных предложений, связанных между собой использованием звукоподражаний, имитирующих бесконечную сумбурную поездку по ухабистой дороге. Бичер-Стоу нельзя назвать великим стилистом, но она просто первоклассный, образцовый рассказчик. Ее проза полностью выполняет свою функцию и увлекает читателя.

Гарриет Бичер-Стоу, отрывок из романа «Хижина дяди Тома»:

По такой-то дороге наш сенатор и едет, размышляя о вопросах морали, насколько это возможно в данных обстоятельствах, ведь непрерывность его размышлений то и дело прерывают кочки – ух! ух! ух! – и лужи – плюх! плюх! – в результате чего сенатор, женщина и ребенок неожиданно скатываются то к одному окну кареты, то к другому, и предсказать, куда именно накренится повозка в следующий раз, не представляется возможным. Тут повозка намертво увязает в грязи, и слышно, как Каджо снаружи погоняет лошадей; повозка дергается, силится сдвинуться с места, но напрасно, и вот уже сенатор теряет терпение, но тут она, подскочив, вроде бы встает на все четыре колеса; однако в следующий миг два передних колеса ухают в яму, и сенатор, женщина и ребенок кучей-малой валятся на переднее сиденье, а шляпа сенатора бесцеремонно наползает ему на глаза и нос, закрыв обзор и доступ воздуха. Ребенок плачет, Каджо рьяно погоняет лошадей, а те брыкаются, спотыкаются, натягивают поводья под частыми ударами его хлыста. Скок! – и повозка подпрыгивает, как пружина, но в следующий миг задние колеса ныряют вниз, и сенатор, женщина и ребенок летят на заднее сиденье; локти сенатора упираются в шляпку женщины, женщина сбивает ногами его шляпу, и та отлетает в сторону, не пережив столкновения. Но вот трясина остается позади, и кони останавливаются, чтобы отдышаться; сенатор находит шляпу, женщина оправляет чепец и усмиряет заплаканное дитя, и они с тревогой замирают в ожидании следующего ухаба.

ПРИМЕР 7

Этот прекрасный отрывок из «Приключений Гекльберри Финна» может служить образцом использования многих стилистических приемов, но в данном случае нас прежде всего интересует его синтаксис. Это очень длинное предложение, состоящее из коротких или относительно коротких предложений, разделенных точкой с запятой, что передает ритм и даже тембр голоса человека, тихо говорящего вслух. Этот отрывок не получится прочесть громко или прокричать. У него есть голос: голос Гека Финна, тихий и непритязательный. Спокойный, мягкий, напевный, голос льется тихо, как река, и мерно, как песок в песочных часах. Гек использует короткие и простые слова. Кое-какие синтаксические конструкции и слова пуристы назвали бы неправильными, но именно благодаря им создается неповторимый ритмический рисунок этого текста, описывающего течение реки и корягу на ее дне, натыкаясь на которую течение прерывается, как прерывается речь, наткнувшись на описание коряги на дне реки. Есть в этом тексте и мертвые рыбы, и восход – один из самых прекрасных в истории мировой литературы.

Марк Твен, отрывок из «Приключений Гекльберри Финна»:

…Мы вышли на песчаную отмель, где вода по колено, и стали ждать рассвета. Ни звука не было слышно вокруг, тишь полная, словно весь мир крепко спал, лишь лягушка иногда квакнет, да и только. Сперва далеко над водой показалась темная полоса – то чернел лес на том берегу, и больше ничего не было видно; потом засветился бледный кусочек неба, и бледнота поползла от него во все стороны; затем и река посветлела вдалеке и из черной стала серой; тут и там вдалеке вырисовывались темные пятнышки – ялики и подобные такие лодки – и длинные черные полосы – плоты; иногда в тишине скрипело весло или слышались приглушенные голоса, но звуки шли издалека, и все равно было очень тихо; тут и там воду разрезали полосы – это быстрое течение натыкалось на донную корягу, раздваивалось, и вода шла полосами; над рекой клубится туман, небо на востоке краснеет, и краснеет река, и вот уже видна бревенчатая хижина на краю леса на том берегу – видать, лесопилка; в стенах между бревнами такие щели, что через них не составит труда пропихнуть собаку; потом налетает ветерок и обдувает лицо свежестью и прохладой, сладость несет из лесов и цветущих полей, но бывает, что и не сладость, а вонь дохлой рыбы, брошенной рыбаками, – саргана и прочей такой рыбешки, а вонь от нее бывает такая сильная, что с ног сшибает; и вот уже день разгорается, и все улыбается солнцу, и заливаются певчие птицы.

ПРИМЕР 8

В этом отрывке обратите внимание на разную длину предложений и сложный синтаксис с обилием вставных конструкций. Из-за них в тексте устанавливается особый ритм, который то течет, то прерывается, замолкает и снова возобновляет ход, а затем резко сходит на нет, заканчиваясь предложением из одного слова.

Вирджиния Вулф, отрывок из романа «На маяк»:

А потом настал покой. Море вынесло весть о нем на берег. Не желая больше нарушать свой сон, убаюкивая и глубже погружая в дрему, море вторило святым и мудрым грезам спящих – что еще мог значить его шепот? – и Лили Бриско опустила голову на подушку в чистой тихой комнате и прислушалась к морю. В открытое окно шептала красота этого мира, шептала тихо, неслышно – но так ли важно было слышать ее шепот, коль скоро смысл ее слов был очевиден? – она манила спящих (а дом был снова полон: гостили миссис Бекуит и мистер Кармайкл) хотя бы открыть ставни и выглянуть в окно, раз те не желали выйти на берег. Они бы узрели ночь в струящемся пурпурном одеянии, коронованную, несущую скипетр, усеянный камнями драгоценными, и подивились бы ее величию, как дети. Случись же им не поддаться ее зову (Лили устала с дороги и почти мгновенно уснула; мистер Кармайкл, правда, читал книгу при свечах), случись им воспротивиться, сказать, что все ее великолепие – лишь дым, и больше власти у росы, и лучше бы они отправились спать, голос продолжил бы петь свою песнь тихо, не споря и не жалуясь. Тихо бились бы о берег волны (Лили слышала их во сне); нежно струился бы свет (он словно проникал сквозь ее сомкнутые веки). Все выглядело бы точно так, как в любую другую ночь, подумал мистер Кармайкл, захлопнув книгу и решив наконец уснуть.

Занавес тьмы опустился на дом, на миссис Бекуит, мистера Кармайкла и Лили Бриско, и те лежали под пластами темноты, а голос продолжал петь – действительно, почему бы не смириться, не покориться, не согласиться, не уступить? Их баюкали вздохи морей, чьи волны мерно разбивались о берег островов; их окутывала ночь, и ничто не нарушало их сна до первых птичьих трелей, тонкими нитями вплетающихся в белизну зари; до первого скрипа колес, лая собаки вдалеке и солнца, проникшего сквозь шторы и приподнявшего вуаль их взора. Лили Бриско зашевелилась во сне, вцепилась в одеяло, как упавший с обрыва цепляется за траву. Ее глаза открылись. И снова день, подумала она, резко сев на кровати. Очнувшись.

Что почитать

Эссеистика и художественное творчество Вирджинии Вулф – изумительное чтение и полезная школа для тех, кто хочет разобраться, как конструируются тексты. На мой взгляд, ни один англоязычный писатель не сравнится с Вулф изяществом и силой ритма.

Вот что она писала о ритме прозы в письме подруге-писательнице[12]:

Стиль – вещь предельно простая; в нем главное – ритм. Стоит найти ритм, и нужные слова подберутся сами. С другой стороны, вот я сижу пол-утра с головой, набитой мыслями и видениями, и не могу от них освободиться, потому что не нащупала нужный ритм. Ритм ощущается писателем на глубочайшем уровне, гораздо глубже словесного. Волну сознания запускают взгляд, эмоция, и это происходит задолго до того, как находятся нужные слова.

Я никогда не встречала более точного описания таинства писательского ремесла.

Я также советую обратить внимание на цикл морских романов Патрика О’Брайена[13] (первая книга цикла – «Командир и штурман»). О’Брайен пишет так живо, подвижно и легко, что его довольно длинные романы прочитываются очень быстро. Габриэль Гарсиа Маркес в нескольких книгах экспериментировал с бесконечными предложениями и отсутствием деления на абзацы. Примеры очень коротких предложений или длинных, составленных из множества коротких, соединенных союзами «и» и «а», можно найти у Гертруды Стайн или Эрнеста Хемингуэя, многому научившегося у Стайн.

УПРАЖНЕНИЕ ТРЕТЬЕ: КОРОТКИЕ И ДЛИННЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ

Часть первая. Напишите абзац повествовательного текста (100–150 слов), состоящий из предложений длиной не более семи слов. Это должны быть именно предложения, а не их фрагменты. Пусть в каждом присутствуют подлежащее и сказуемое.

Часть вторая. Напишите отрывок длиной до 350 слов (полстраницы или страницу), представляющий собой одно длинное предложение.

Подсказка: в первой части упражнения можно описать напряженное, интенсивное действие – например, грабителя, проникающего в комнату, где спят хозяева. Что касается второй части: очень длинные предложения хорошо подходят для описания сильных, нарастающих эмоций, затрагивающих множество персонажей; например, можно описать воспоминания разных членов семьи об одном событии – семейном ужине, посещении родственника в больничной палате.

Примечание. Короткие предложения необязательно должны состоять из коротких слов, а длинные – необязательно из длинных.

Анализируя, подумайте, насколько ритм отрывка соответствует его тематике. Не слышится ли вам в коротких рубленых предложениях некая неестественность? Как сконструировано длинное предложение – как сумма четких отдельных частей или сплошной поток слов? Не запутан ли синтаксис, что заставляет читателя терять мысль, возвращаться к началу и перечитывать написанное? Легко ли читается текст?

Выполнив задание, подумайте и обсудите. Если задание побудило вас писать в новой, необычной для себя манере, расскажите, понравился ли вам этот опыт, сочли ли вы его полезным или раздражающим, узнали ли что-то новое и почему.

Если упражнение пробудило в вас интерес и вы хотите еще поэкспериментировать с длиной предложений, можно выполнить его несколько раз.

ВАРИАНТЫ ТРЕТЬЕГО УПРАЖНЕНИЯ

Часть первая. Если первый отрывок написан от автора или от лица нейтрального рассказчика, во второй раз попробуйте написать фрагмент в разговорном стиле или даже на диалекте. Это может быть обращение героя к другому персонажу.

И наоборот, если первый отрывок написан в разговорном стиле, попробуйте более нейтральную, отстраненную манеру изложения.

Часть вторая. Если вы написали длинное, но синтаксически простое предложение, части которого соединены союзом «и» и точками с запятой, попробуйте более усложненную конструкцию с приложениями и т. д. Пусть вам позавидует сам Генри Джеймс!

Если вы уже сделали это в первый раз, попробуйте «потоковый» режим со множеством «и» и тире – пусть слова льются рекой.

Обе части. Если для первой и второй частей упражнения вы использовали разные сюжеты, попробуйте взять одну историю и пересказать ее сначала короткими, а потом длинными предложениями. Как это повлияет на восприятие сюжета?

В этом же разделе следует упомянуть об абзацах, поскольку, как и предложение, абзац является ключевым элементом организации и построения нарратива. Но чтобы упражнение по разбивке текста на абзацы оказалось эффективным, нужно написать несколько страниц текста. И хотя разбивка на абзацы – тема, безусловно, важная, ее сложно обсуждать абстрактно.

При редактировании всегда обращайте внимание на абзацы. Очень важно, где вы поставите отступ. Отступы свидетельствуют о прерывании и непрерывности текстового потока и являются необходимым архитектурным элементом текста, частью его структуры и целостного ритмического рисунка.

Поскольку следующий отрывок во многом субъективен, я решила отнести его в категорию «размышлений на тему».

Как правильно разделить текст на абзацы

В книгах по писательскому мастерству мне не раз попадались такие советы: «Роман должен начинаться с абзаца, состоящего из одного предложения»; «абзац должен состоять из четырех предложений, не более» и т. д. Все это ерунда. Скорее всего, своим происхождением эти правила обязаны периодическим изданиям, где текст делился на колонки (газеты, литературные журналы, «Нью-Йоркер» и т. д.). Без колонок, буквицы в начале и интервалов между абзацами напечатанный мелким шрифтом текст визуально сложен для восприятия. Если ваши тексты публикуются в периодических изданиях, редакторы добавят отступы и интервалы. Но вы не обязаны делать это в своей прозе.

Правило «чем короче, тем лучше» популярно у тех писателей, кто считает, что проза не должна звучать «слишком литературно». «Если я напишу предложение и оно покажется мне чересчур литературным, я его выкину», – хвастаются они. Как правило, это авторы детективов и триллеров, предпочитающие сухой рубленый «мачо»-стиль, сам по себе являющийся литературным средством, рассчитанным на определенный эффект.

Глава 4. Повторы

Внезапно налетел холодный ветер,

И дождь холодный пролился внезапно.

Журналисты и школьные учителя хотят как лучше, но благими намерениями выложена дорога в ад. Одно из деспотических школьных правил гласит: нельзя использовать одно и то же слово дважды на одной странице. Авторам приходится открывать словарь синонимов и отчаянно искать замены, которые по смыслу могут быть далеки от того, что хочется сказать.

Словарь синонимов – бесценный инструмент для писателя; бывает, не можешь вспомнить то или иное слово или необходимо использовать разнообразную лексику. Но не стоит делать словарь своим основным инструментом. Слова из словаря, которые на самом деле не ваши, заметны так же, как фламинго в стае голубей, и способны изменить тональность текста. «Хватит ей сливок, хватит сахара, хватит чая» звучит совсем не так, как «хватит ей сливок, достаточно сахара, довольно чая».

Повторы портят текст, когда их много, а слово повторяется без причины. «Он занимался своими исследованиями у себя в кабинете и исследовал то, что написал Платон». Если не перечитывать и не редактировать написанное, подобная наивная речевая ошибка будет встречаться время от времени – все этим иногда грешат. Проблема легко решается редактированием: достаточно подобрать синоним или иначе построить фразу, например: «Он изучал Платона, сидя у себя в кабинете, и делал заметки».

Однако строго соблюдать правило «никаких повторов в рамках одной страницы или абзаца» и избегать любых повторов во что бы то ни стало – значит идти против самой природы нарративной прозы. Повторение слов, фраз, образов; повторение сказанного, пересказ событий; эхо, отражения, вариации – все эти приемы входят в арсенал рассказчиков с незапамятных времен, и ими пользуются все: от бабушек, рассказывающих сказки внукам, до авторов самой изощренной интеллектуальной прозы. Сила прозы во многом зависит от умения повторяться в нужном месте и в нужный момент.

Слова в прозаическом произведении не могут, как в стихах, рифмоваться, перекликаться, отстукивать барабанную дробь, а если и могут, то это должно быть не так очевидно. Ритм прозы – а повтор является основным инструментом создания ритма – обычно спрятан и незаметен, не лежит на поверхности. Ритм может охватывать все произведение целиком, весь сюжет и течение событий в романе и быть настолько растянутым во времени, что его сразу не заметишь, как не видно формы гор, когда едешь по горной дороге. Но горы там, сомнений быть не может.

ПРИМЕР 9

«Барсук-Гром» – священная ритуальная легенда индейского племени пайютов, вид устного литературного творчества, существовавший еще в те времена, когда не было разделения на поэзию и прозу. Особенностью этого жанра является отсутствие всякого страха перед повторами; слова повторяются часто и в открытую, а повторы служат сюжетообразующим приемом и наделяют слова величием и силой, как в заклинании. Эта легенда считается священной, но не настолько, чтобы нельзя было ее пересказывать; правда, как большинство индейских сказок, рассказывать ее принято только зимой, и я прошу прощения за то, что рассказываю ее в другое время года. Ее лучше читать вслух.

«Барсук-Гром», из сборника У. Л. Марсдена «Язык северных пайютов из Орегона», дословный перевод автора, обработка Урсулы Ле Гуин:

Бывает, он, Гром, сердится, что земля пересохла, что не осталось влажной земли, и тогда решает намочить землю, потому что высохла вся вода.

Он, Гром, Властелин Дождя, живет на облаках. Иней тоже в его власти; он, Громовой Чародей, принимает облик барсука; Дождевой Чародей – он, Гром. Он роет нору, поднимает взгляд к небу, и приходят облака, а потом приходит дождь; проклятье обрушивается на землю, приходит гром, приходит молния; это Гром нашептывает злое заклинание.

Он, настоящий Барсук, лишь он один, отмечен белой полосой на носу и спине. Лишь у него она есть, лишь у барсука, и он такой один. Он, Громовой Чародей, не любит, когда земля пересыхает, ибо в сухой земле нору не выроешь; сколько ни копай, не выроешь. Он поднимает голову к небу и призывает дождь; потом приходят облака.

Повтор – излюбленный прием народной сказки, он присутствует в ней на уровне языка и композиции. Взять хотя бы «Три медведя» с ее каскадом европейских триад. (В Европе всегда всего по три, а в сказках американских индейцев чаще бывает по четыре.) В сказках для чтения вслух детям очень много повторов. Отличный пример – «Просто сказки» Киплинга (см. пример 1): повторы в них играют роль мантры или заклинания, композиционного приема, заставляющего смеяться и взрослых и детей.

Повторы часто приводят к возникновению юмористического эффекта. Когда Дэвид Копперфилд впервые слышит, как мистер Микобер произносит: «Как-нибудь выкарабкаемся», эти слова ничего не значат для Дэвида или для нас. Но на протяжении романа Микобер, вечно оптимистичный, несмотря на все свои неурядицы, повторяет эту фразу столько раз, что становится очень смешно. Читатель уже ждет ее, как неизбежного и восхитительного повторения музыкальной фразы в пьесе Гайдна. Но юмористическим эффектом дело не ограничивается: каждый раз, когда Микобер произносит эту фразу, она обрастает дополнительными смыслами. Становится более весомой. И зловещий подтекст с каждым разом становится все мрачнее.

В следующем примере описывается знойный летний день: это описание задает атмосферу длинного мрачного романа благодаря повторению единственного слова, неумолимого, как удары молотка.

ПРИМЕР 10

Чарльз Диккенс, отрывок из романа «Крошка Доррит»:

Однажды летним днем, тридцать лет тому назад, в Марселе стоял невыносимый зной. ‹…› Над Марселем и его жителями нависло слепящее солнце, ослепленное, в свою очередь, блеском раскалившегося под его лучами города; так они и слепили друг друга до боли в глазах. Прохожих сбивали с ног ослепительная яркость белых стен, ослепительно-белые дома, ослепительная пустота иссохших дорог и ослепительные склоны, поросшие выжженной травой. Лишь виноградные лозы, клонящиеся к земле под грузом спелых гроздей, давали взгляду передышку. ‹…› Куда ни глянь, в глаза била слепящая яркость. Вдалеке, там, где виднелась тонкая линия итальянского побережья, ее смягчала легкая дымка – то медленно испарялась над морем влага, – но больше нигде спасения от слепоты не было. Слепил глаза толстый слой пыли на дорогах; ослепляли холмы, лощины, бескрайние равнины. Пыльные лозы, змеящиеся по стенам придорожных хижин, монотонный строй иссушенных зноем деревьев, не знающих тени, – все сникло под слепящим взором земли и неба.

Повторяться могут не только слова и фразы. Повтор может быть заложен в структуру повествования: повторение аналогичных событий, происшествия, перекликающиеся, как эхо. Структурные повторы затрагивают рассказ или роман целиком. Прекрасный пример структурного повтора – «Джейн Эйр»: перечитайте первую главу этого романа и подумайте, что ждет читателя в книге дальше. (Если вы не читали «Джейн Эйр», обязательно прочитайте; это одна из тех книг, что запоминаются на всю жизнь.) В первой главе множество событий-предвестников: в ней впервые появляются образы и темы, которые неоднократно встретятся нам на страницах этой книги. Например, когда мы знакомимся с Джейн, та предстает перед нами стеснительной, молчаливой, но с чувством собственного достоинства девочкой, чужой в доме, где ее никто не любит. Она находит утешение в книгах, живописи и природе. Третирующий ее сын хозяйки в какой-то момент заходит слишком далеко, и Джейн дает сдачи. Никто не встает на ее сторону, и ее запирают на чердаке, где, по слухам, водятся привидения. Мы знаем, что Джейн вырастет и окажется уже в другом доме, где снова будет чужой и столкнется с жестокостью мистера Рочестера, попытается отстоять свое достоинство, в конце концов взбунтуется и останется в полном одиночестве. В доме Рочестера тоже будет чердак с привидением, вполне себе реальным.

Такая структура – не редкость: в первых главах многих великих романов содержится поразительное количество предвестников, которые так или иначе, в тех или иных вариациях будут повторяться в книге. Этим проза напоминает структуру музыкального произведения, а повторы слов, фраз, образов и событий можно сравнить с повторами отдельных нот, фраз и лейтмотивов в музыке.

УПРАЖНЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ, ЧАСТИ ПЕРВАЯ И ВТОРАЯ: СНОВА И СНОВА

Я не стану подсказывать сюжеты для этих упражнений, так как их суть в том, чтобы придумать сюжет.

Часть первая: повторение слов

Напишите один абзац (150 слов), где минимум трижды повторялось бы существительное, глагол или прилагательное (самостоятельное смысловое слово, а не служебное или вспомогательное – и, а).

Это упражнение полезно сделать в группе. Прочтите отрывок вслух и не предупреждайте, какое слово повторяется. Смогут ли окружающие услышать повтор?

Часть вторая: структурный повтор

Напишите короткий отрывок (350–1000 слов), описывающий действия или слова героя, которые затем повторяются или перекликаются с последующими репликами и действиями (в другом контексте, масштабе, с другими героями).

Если хотите, можете написать целый рассказ.

Анализируя текст, подумайте об эффективности используемых повторов и о том, насколько заметен или незаметен этот прием.

Выполнив задание, подумайте и обсудите. Ощущали ли вы некое внутреннее сопротивление, зная, что вам придется намеренно повторять слова, конструкции, сюжеты? Прошло ли это сопротивление во время работы? Привело ли использование повторов к тому, что ваш отрывок окрасился особым настроением, всплыла какая-то тема или стиль? Что именно произошло?

Я не уверена, что использование повторов – хорошая идея для авторов документальной литературы. Пытаться представить непохожие события в виде некого повторяющегося паттерна – конечно, обман. Однако умение разглядеть закономерность в цепочке жизненных событий, безусловно, является ключевым для мемуариста.

Попробуйте найти образцы структурного повтора в художественной и документальной литературе. Учитесь замечать повторы, предзнаменования и отзвуки, чтобы понимать, как они влияют на структуру и ход повествования. Эти наблюдения, помимо всего прочего, научат вас ценить хорошие истории.

Глава 5. Прилагательные и наречия

Мы завершили плаванье, ни разу не поддавшись искушенью

Открыть коробку леденцов, что взяли про запас.

Прилагательные и наречия добавляют тексту густоту, красоту и яркость. С ними проза становится более красочной, живой и непосредственной. Но злоупотребление прилагательными и наречиями и небрежное их использование приводят к перегруженности текста.

Проза становится чище, острее, живее, если качество, обозначаемое наречием, заложить в сам глагол («они неслись» вместо «они бежали быстро»), а качество, обозначаемое прилагательным, – в существительное («рык» вместо «рычащий голос»).

Многих из нас с детства учили говорить вежливо, и в устной речи мы привыкли использовать определители – слова вроде «довольно», «немного», смягчающие или ослабляющие определяемые слова. В устной речи они звучат нормально, но в письменной становятся кровососущими паразитами. Они как клещи – от них нужно избавляться сразу же. Мои любимые паразиты – слова «вроде», «типа» и «просто», а еще «очень», которым я очень злоупотребляю. Взгляните на свои тексты и наверняка увидите вроде как свои «любимые» определители, мелькающие типа очень часто.

Не стану выделять следующий параграф в отдельный раздел «Личное мнение» и заранее прошу извинить, но я просто обязана сказать, что мат или, например, выражение «мать его» в литературе – паразиты в ста процентах случаев. Люди, постоянно использующие эти слова в электронной переписке и речи, не отдают себе отчет в том, что в письменной речи пользы от них примерно как от «э-э-э» или «хм». В диалогах и внутренних монологах героев иногда встречаются такие фразы: «Ну какой закат, мать его, красота же!» или «Даже ребенку, мать его, понятно, что…». В прямой речи и внутреннем монологе они звучат еще более-менее, хоть и утрированно, но добавленные в повествование – якобы для разговорной живости и акцентирования сказанного – создают прямо противоположный эффект. На самом деле мат и грубая лексика всегда ослабляют убедительность повествования, делают его банальным и плоским.

Есть прилагательные и наречия, которые настолько часто использовались в литературе, что потеряли изначальный смысл. Например, слово «великий» начисто утратило свою грандиозность. «Вдруг» обычно вообще ничего не обозначает и используется лишь как соединительное слово, шумовой эффект: «Он шел по улице. Вдруг он увидел ее». «Каким-то образом» проникает везде и всюду: это словосочетание писатели используют, когда им лень продумывать обстоятельства сюжета. «Каким-то образом она догадалась…» или «Каким-то образом они добрались до астероида». В книгах ничего не происходит «каким-то образом». События происходят, потому что вы, писатель, о них пишете. Не снимайте с себя ответственность!

Цветистые экзотические эпитеты вышли из моды, и мало кто из современных писателей их использует. Но некоторые умелые стилисты-прозаики берут пример с поэтов и выбирают прилагательные, составляющие с существительными неожиданную пару: сочетают их так, что взаимосвязь сразу и не понять и читатель вынужден задуматься. Этот прием может быть эффективным, но в повествовательной прозе использовать его рискованно. Хотите ли вы, чтобы читатель остановился, споткнувшись о неожиданное сочетание? Стоит ли?

Я советую всем писателям быть внимательными и выбирать прилагательные и наречия вдумчиво и осторожно. Язык похож на булочную: выбор велик, и все такое вкусное, но помните, что авторам нарративной прозы, особенно для забега на длинные дистанции, понадобится сила мышц, а не запасы жира.

УПРАЖНЕНИЕ ПЯТОЕ: БЕЗ ПРИЛАГАТЕЛЬНЫХ И НАРЕЧИЙ

Напишите отрывок от абзаца до одной страницы (250–300 слов) без прилагательных и наречий. Это должно быть повествование, не диалог.

Смысл задания в том, чтобы живо описать сцену или действие, используя лишь глаголы, существительные, местоимения, предлоги и союзы.

Можно использовать наречия времени (потом, следом, позднее), но не переусердствуйте. Помните: это практика минимализма.

Если вы работаете в группе, лучше выполнить это задание дома: оно сложное и может занять много времени.

Если вы работаете над длинным текстом, попробуйте, не отрываясь от основной нити повествования, написать следующий фрагмент или страницу без прилагательных и наречий.

Вы также можете отредактировать уже написанный отрывок, убрав из него прилагательные и наречия. Интересно, что получится?

Анализ и критика. В этом упражнении важны сам факт его выполнения и ваша оценка результата. По-вашему, зазвучит ли отрывок лучше, если добавить несколько прилагательных и наречий, или и без них все отлично? Подумайте, какие стилистические приемы и варианты использования слов вам пришлось применить, когда вы пытались обойтись без прилагательных и наречий. Возможно, это повлияло на выбор глаголов, подсказало эффектные сравнения и метафоры.

Я придумала это упражнение для себя лет в четырнадцать – пятнадцать, когда только спускала свою одинокую ладью на воды литературного океана. Воздерживаться от наречий на протяжении двух-трех страниц оказалось не так-то сложно: гораздо проще, чем, скажем, отказаться от шоколадных молочных коктейлей. Это единственное упражнение, которое я выполняю с учениками на всех своих мастер-классах. Оно просвещает, смиряет и вдохновляет.

Глава 6. Глаголы: лицо и время

Старушка грезила о прошлом,

На волнах времени качаясь.

Глаголы в языке обозначают действие, лицо глагола – того (или тех), кто это действие совершает, а время глагола – момент, когда происходит действие. Авторы некоторых книг и пособий по литературному мастерству утверждают, что глаголы – главное в тексте; действие – это всё. Я не согласна, но всё же глаголы очень важны. Лицо и время глагола имеют большое значение для нарративной прозы.

Категория лица*

Нехудожественная проза (за исключением автобиографий) пишется от третьего лица. Рассказ о Наполеоне или микробах от первого лица – это уже вымысел.

В художественной литературе повествование ведется от первого лица единственного числа (я) или третьего лица единственного числа (она, он); изредка попадается повествование от первого или третьего лица множественного числа (мы, они). Повествование от второго лица (ты) в художественной литературе – большая редкость, и понятно почему. Иногда кому-то приходит в голову написать роман от второго лица, так как писателям кажется, что до них этого никто не делал. Делал!

До XVI века почти все произведения повествовательного жанра писались от третьего лица (устная фольклорная традиция, священные тексты, литературная проза). Повествование от первого лица впервые встречается в письмах Цицерона, средневековых дневниках и исповедях святых, у Монтеня и Эразма Роттердамского и в ранних путевых хрониках. В художественной литературе XVII–XVIII веков авторы по-прежнему чувствуют необходимость оправдываться, когда вводят персонаж, повествующий от первого лица. Например, они заставляют героев писать письма: так появляется эпистолярный роман. Однако с XVIII века произведения, написанные от первого лица, становятся очень распространенными и воспринимаются как должное. А ведь написание – и чтение! – рассказа от первого лица – процесс довольно странный, сложный, неестественный и активно вовлекающий воображение. Кто такой этот «я»? Не писатель, ведь речь о вымышленном «я»; и не читатель, хотя читатель может отождествлять себя с этим «я».

Рассказ от третьего лица остается самым распространенным и наименее проблемным режимом повествования. Этот режим дает автору полную свободу, ведь можно рассказывать о том, что «он» или «она» делали и о чем думали.

Рассказ от первого лица – прототип повествования от ограниченного третьего лица. Ограниченное третье лицо – технический литературный термин, означающий, что автор ограничивает повествование точкой зрения одного из персонажей. При этом автор может знать, что ощущает, чувствует, понимает, помнит и о чем догадывается лишь один персонаж. Другими словами, это очень напоминает рассказ от первого лица. Мы еще поговорим об этом в главе о режимах повествования, где также обсудим важную тему множественных рассказчиков, повествующих от третьего лица. Пока вам может казаться, что это технические дебри, но в них очень важно разобраться.

Бывает, что вопрос, от какого лица писать произведение, вообще не возникает, но когда возникает, то это всегда вопрос ребром. Иногда начинаешь писать от первого лица и чувствуешь, что что-то не так, что нужно переключиться с первого на третье; бывает, что в повествование, начавшееся с «он сказал» или «она пошла», так и просится «я». Если вы чувствуете, что дело не идет, попробуйте поменять лицо.

Что почитать

Повествование от первого лица хоть и является непростым художественным приемом, но настолько распространено в литературе и мемуарах, что я затрудняюсь выделить одну или несколько книг из тысяч превосходных образцов. Однако я очень рекомендую почитать любой рассказ Грейс Пейли[14]. Пейли удается избежать всех недостатков повествования от первого лица – позерства, зацикленности на своей персоне, неуклюжести, монотонности. Ее рассказы вообще не воспринимаются как письменная речь: как будто какая-то женщина рассказывает нам о своей жизни. Это и есть настоящее искусство.

Ограниченное третье лицо тоже так часто встречается в современных рассказах и романах, что любые рекомендации бессмысленны. Читая книги, обращайте внимание, от какого лица ведется рассказ; есть ли переход на повествование от другого лица. Когда и как это происходит?

Категория времени*

Прошедшее (она сделала, он шел) и настоящее (она делает, он идет) время могут выражать продолжительность действия и соотношение событий во времени («Она сама зарабатывала себе на жизнь еще до того, как он стал искать работу»). Первоочередность и последовательность действий легко передать в прошедшем времени, а вот в настоящем это сделать уже сложнее («Она сама зарабатывает себе на жизнь, а он еще не ищет работу»).

Для абстрактных рассуждений чаще используется настоящее время. Обобщения не привязаны ко времени; философы, физики, математики и Бог рассуждают в настоящем[15].

Сценарии на первый взгляд написаны в настоящем времени, но на самом деле – в повелительном наклонении, ведь в сценарии говорится, что должно происходить на экране. «Дик улыбается, глядя на Джейн, и стреляет. Кровь забрызгивает объектив. Крупный план: Спот падает замертво». Это не описание, а инструкция: сценарист указывает актерам, оператору, помощнику, разбрызгивающему кетчуп, собаке и всем остальным, что нужно делать.

Чаще всего настоящее время встречается в разговорной речи. «Как поживаете?» – «Спасибо, отлично живу-поживаю». Но как только мы начинаем рассказывать о событиях, речь сама скатывается в прошедшее время. «Что случилось?» – «Да представляешь, врезалась в машину на парковке!» Если что-то происходит на наших глазах, мы, само собой, говорим в настоящем времени: «О боже, дом горит!», «Он пересек середину поля и уже бежит к воротам!» В разговоре с другом, который пишет вам, что прямо сейчас ест вкуснейшую рыбу фугу – за несколько секунд до того, как умереть в муках, – вы тоже используете настоящее время.

На протяжении тысячелетий истории рассказывали и писали главным образом в прошедшем времени, периодически используя «историческое настоящее» для драматизма. А вот в последние тридцать с небольшим лет писатели используют только настоящее время в повествовательной прозе, причем как художественной, так и документальной, и у молодых авторов нередко складывается впечатление, что это обязательно. Однажды один очень юный писатель сказал мне: «Старые, давно умершие писатели жили в прошлом, поэтому не могли писать в настоящем, а мы можем». Видимо, само название – «настоящее» – заставляет думать, что речь о событиях, происходящих прямо сейчас, а если события описываются в прошедшем времени, значит, они происходили давно. Весьма наивное восприятие. Глагольные времена на самом деле могут не соответствовать хронологическому времени и часто взаимозаменяемы.

Важно запомнить одно: записанная история, будь она вымышленной или основанной на реальных событиях, существует только на бумаге. В каком бы времени ни велось повествование, оно вымышленное.

Повествование в настоящем времени кажется более реальным, потому что звучит как рассказ очевидца. Большинство авторов прибегают к нему, потому что оно кажется им более непосредственным. Некоторые даже довольно агрессивно обосновывают свой выбор: «Мы живем в настоящем, а не в прошлом».

Но в действительности в настоящем живут лишь новорожденные или люди, потерявшие долговременную память. Обычным же людям не так просто жить в настоящем. Присутствовать в настоящем моменте, пребывать в нем – цель медитации осознанности, которую люди практикуют годами. Людям свойственно забивать голову совсем не тем, что происходит здесь и сейчас, – мы думаем обо всяком, размышляем, потом что-то вспоминаем, принимаемся планировать что-то еще, говорить по телефону, потом писать сообщения. Лишь изредка мы пытаемся остановиться, заметить происходящее прямо сейчас, в этот самый момент, и осмыслить его.

Мне кажется, самая большая разница между настоящим и прошедшим временем не в непосредственности, а в сложности и масштабе охвата. Рассказ в настоящем времени всегда фокусируется на действии, происходящем в определенный момент и в определенном месте. В прошедшем же времени можно сколько угодно перемещаться во времени и пространстве вперед-назад. Так, собственно, и работает человеческий ум: легко перемещается. Лишь в чрезвычайных ситуациях он может пристально сфокусироваться на происходящем непосредственно сейчас. Именно поэтому повествование в настоящем времени вводит читателя в состояние перманентного искусственного напряжения. Для стремительно развивающегося действия это может быть как раз то, что нужно.

Повествование в прошедшем времени тоже может быть напряженным, но оно всегда оставляет возможность отступления на шаг назад или, наоборот, перемещения на шаг вперед. Прошедшее время описывает момент, непрерывно связанный с прошлым и будущим.

Разница между рассказом в настоящем и прошедшем времени – как разница между лучом фонаря и солнечным светом. Первый светит ярко и мощно, но высвечивает лишь маленький участок; второй – освещает весь мир.

Необходимость сконцентрированности повествования может привлекать авторов. Фокусированный «луч» позволяет автору и читателю дистанцироваться от повествования. Мы очень близко видим происходящее, словно под микроскопом, зато не видим ничего вокруг. Нашему вниманию представляют лишь отдельные кадры, выборку. Это делает повествование более отстраненным. Авторам, чей мотор склонен перегреваться, возможно, стоит предпочесть повествование в настоящем времени. Выбор настоящего времени также свидетельствует о том, как велико влияние кинематографа (не киносценариев, а именно визуала) на наше воображение. Многие великие писатели (в частности, Джеймс Типтри-младший[16]) признавались, что видят происходящее, когда описывают его, – видят ясно, как в кино. Таким образом, используя настоящее время, они попросту рассказывают об увиденном (хоть и в своем воображении).

Об этих особенностях повествования в настоящем времени, безусловно, стоит задуматься.

Писательница Линн Шэрон Шварц[17] считала, что рассказ в настоящем времени, ввиду отсутствия временного контекста и исторической траектории, упрощает повествование. В нем нет ничего сложного, пишет она, и «понимание происходящего достигается простым перечислением предметов или накоплением сведений», а глубина понимания ограничена «тем, что можно увидеть мимолетным взглядом». Сглаженность повествования в настоящем времени, его бесстрастность, отстраненность, безучастность могут объясняться этой внешней направленностью и сосредоточенностью взгляда. Кстати, именно поэтому все рассказы в настоящем времени так похожи друг на друга.

Полагаю, некоторые авторы пишут в настоящем времени, потому что считают, что так проще. Они боятся запутаться, перескакивая с прошедшего времени на будущее, а потом обратно с будущего на прошедшее, и решают не усложнять. Но не волнуйтесь: вы не запутаетесь. Ведь умение пользоваться глагольной категорией времени закладывается, когда мы начинаем осваивать язык, и спутать времена невозможно, как невозможно сказать «хорошее» вместо «лучше»[18].

Если вы всегда пишете (и читаете) в настоящем времени, некоторые глагольные формы, возможно, просто забылись за ненадобностью. Но их стоит вспомнить и заново научиться свободно использовать: это расширит ваш литературный арсенал. В любом искусстве приходится работать с ограничениями, но писатель, использующий всего одно время глагола, напоминает художника, который из всего многообразия масляных красок рисует одной розовой.

Я вот к чему клоню: сейчас настоящее время в моде, но если вам не так уж нравится писать в настоящем времени, то не чувствуйте себя обязанными делать это, потому что так делают все. Настоящее время подходит для некоторых писателей и некоторых историй, а для кого-то не подходит. Знайте, что у вас есть выбор и все в ваших руках.

Временные скачки

Мне хочется сказать, что это правило, но я не стану, потому что тексты хороших, добросовестных писателей всегда являются исключением из правил. Так что пусть будет не правило, а высокая вероятность.

Итак, существует высокая вероятность того, что, если ваше повествование все время скачет из настоящего в прошедшее время и обратно без предупреждения (отступ между параграфами, разделитель* в виде символа, новая глава), читатель запутается и перестанет понимать, что было до, а что после, и что случится потом, и где вообще сейчас находятся (или находились) персонажи.

Подобная путаница возникает, даже когда писатели перескакивают из одного времени в другое намеренно. Когда же они делают эту ошибку, не осознавая, что совершили ее, – то есть просто не обращают внимания на то, в каком времени ведут рассказ, и мечутся между настоящим и прошедшим, – скорее всего, читатель не поймет, что и когда происходит; его «укачает» от повествования, он разочаруется и потеряет интерес.

Следующий короткий отрывок я взяла из одного современного романа. Не желая смущать автора, я изменила имена и действия так, что сцену не узнать, но синтаксис, количество глаголов и их временные формы остались теми же.

Они заходят в комнату. Обоим хочется кофе. Мы слышим, как в соседней комнате Дженис смотрит телевизор. Я заметил у Тома фингал, которого вчера не было.

– Ты вчера ходил куда-то? – спросил я.

Том садится, берет газету и ничего не отвечает.

– Мы оба ходили гулять, – говорит Алекс.

Я выпил две чашки кофе и лишь потом ответил.

Можно ли прочесть этот отрывок и не заметить, что автор перескакивает с одного времени на другое за каких-то шесть строчек? Каким целям служит эта путаница, встречающаяся еще не раз на протяжении этого романа? По-видимому, автор сам не ведал, что писал, как бы ужасно это ни звучало.

Скачки во времени – это серьезно. Так же серьезно, как смена персонажа-рассказчика. Нельзя делать это непродуманно. Можно произвести скрытую замену, но лишь если вы точно знаете, что делаете.

Если уж вы решили сменить время повествования на середине рассказа или романа, убедитесь, что делаете это осознанно и преследуете определенную цель. Убедитесь также, что читатель может легко следовать за нитью повествования; что он не попадет во временную аномалию, как экипаж корабля «Энтерпрайз» в «Звездном пути», и не будет вынужден убраться оттуда на сверхкосмической скорости.

Размышления по поводу страдательного залога

Я уже говорила о страдательном залоге во второй главе, когда упоминала о ложных правилах. У многих глаголов есть действительный и страдательный залог. При смене залога субъект и объект действия меняются местами. Действительный залог: она любила его. Страдательный: он был любим.

Страдательные конструкции – подобные той, что встречается в предыдущем предложении, – настолько часто используются в академической литературе и деловой корреспонденции, что любые усилия, направленные на более редкое их применение, безусловно, должны быть вознаграждены и удостоены благодарности со стороны всех носителей языка. (А теперь попробуйте переписать это предложение в действительном залоге!)

Многие ратующие за полный запрет страдательного залога даже не знают, что это. Страдательный залог часто путают с глаголом «быть» в сочетании со страдательным причастием, а ведь у глагола «быть» вообще нет страдательной формы. И вообще, разве можно запрещать писателям использовать глагол «быть»? Конечно, большинство глаголов не столь абстрактны и аморфны, но без «быть» не было бы монолога Гамлета, а Господь не создал бы свет.

«Предложение было выдвинуто для обсуждения комитетом и отклонено». Два страдательных причастия.

«Мисс Браун предложила комитету уволить председателя». Два действительных залога.

Страдательный залог часто используют, потому что это непрямой, вежливый и неагрессивный способ выразить мысль, представив все таким образом, будто она пришла в голову не вам, а кому-то другому, или поведать о действии, создав впечатление, что оно совершилось само собой и никто не несет ответственность. Если вы не хотите, чтобы у читателя возникло ощущение, будто вы открещиваетесь от собственных слов, используйте страдательный залог с осторожностью. Трусливый писатель скажет: «Считается, что человеческое существование определяется способностью мыслить». Отважный выразится иначе: «Я мыслю, следовательно, я существую».

Если ваш стиль пострадал от длительного взаимодействия с академической литературой, научным и деловым стилями, возможно, вам стоит беспокоиться насчет страдательного залога. Убедитесь, что он не просочился туда, где ему не место. Если это все-таки произошло, почистите свой текст и вырвите все сорняки. Но там, где страдательный залог к месту, не стесняйтесь использовать его сколько душе угодно. Писатель волен использовать все удивительное разнообразие глагольных форм.

ПРИМЕР: СМ. ПРИМЕР 12

Один из примеров, который я привожу в следующей главе, – отрывок из «Холодного дома» Чарльза Диккенса – также является примером к этой главе, так как в нем Диккенс меняет и лицо, и время глаголов в повествовании – довольно драматичный ход! Разумеется, он делает это осознанно: у него есть замысел, он точно знает, какое время когда использовать и зачем. Но все же он очень рискует. На протяжении всего длинного романа он то и дело переключается: в одной главе повествование идет от третьего лица и в настоящем времени, в следующей – от первого лица в прошедшем времени, а затем рассказчик и время опять меняются. Даже у Диккенса подобное чередование выглядит немного неуклюже. Но очень интересно следить за тем, как это работает, отмечать, в каких случаях работает не очень, и сравнивать эффект. Именно в «Холодном доме» я впервые заметила, что рассказ в настоящем времени создает узконаправленный фокус и ощущение отстраненности, в то время как рассказ в прошедшем времени демонстрирует взаимосвязь прошлого, настоящего и будущего, разнообразит повествование и придает ему глубину.

Цель упражнения – понять, как смена лица и времени глагола влияет на повествование.

УПРАЖНЕНИЕ ШЕСТОЕ: ПОЖИЛАЯ ДАМА ВСПОМИНАЕТ

Этот отрывок должен быть длиной не больше страницы; не затягивайте его и не придумывайте слишком эпическое воспоминание, ведь одну и ту же историю вам придется записать дважды.

Тема: пожилая женщина занимается каким-то повседневным делом: моет посуду, пропалывает сад, редактирует кандидатскую диссертацию по математике – все, что придет вам в голову. Одновременно она вспоминает событие из своей юности.

Ваша задача – написать отрывок, где повествование прерывалось бы несколько раз, перескакивая из настоящего в прошедшее время. «Сейчас» старая дама находится в одном месте и занимается одним делом; «тогда» относится к воспоминанию и случившемуся во времена ее молодости. Ваше повествование должно перемещаться между «сейчас» и «тогда».

«Прыжков во времени» должно быть минимум два.

Вариант 1. Лицо: выберите режим повествования: от первого или третьего лица («я» или «она»). Время: напишите отрывок целиком в прошедшем или настоящем времени. Пусть переходы между «сейчас» и «тогда» в уме пожилой женщины будут прозрачны и понятны читателю – не запутывайте его внезапными перескоками. Вместе с тем постарайтесь сделать их как можно более незаметными.

Вариант 2. Тема отрывка та же. Лицо: если в предыдущем варианте упражнения вы выбрали рассказ от первого лица, напишите отрывок от третьего лица, и наоборот. Время: а) опишите события, происходящие «сейчас», в настоящем времени, а события, происходившие «давно», – в прошедшем; б) опишите события, происходящие «сейчас», в прошедшем времени, а события, происходившие «давно», – в настоящем.

Отрывки необязательно должны совпадать слово в слово. Не вздумайте скопировать текст и просто поменять окончания глаголов и местоимения. Напишите каждый отрывок заново целиком. Смена категорий лица и времени повлечет за собой изменения в лексике, манере повествования, атмосфере отрывка; вот для чего нужно это упражнение.

Вариант 3. Хотите поэкспериментировать с другими лицами и временами? Пожалуйста.

Анализ и критика. Задайте себе следующие вопросы: скачки во времени незаметны или нарушают ритм повествования? Хорошо ли подходят выбранные времена для описания событий? Какие местоимение и временная форма / комбинация времен лучше всего подходят для данного отрывка? Есть ли ощутимая разница между вариантом 1 и 2 и в чем она заключается?

Вопросы для обсуждения. В каком времени вам больше понравилось писать – в настоящем или прошедшем? От какого лица – первого или третьего? Почему?

При чтении нарративной прозы полезно обращать внимание на то, от какого лица и в каком времени/временах ведется повествование, а также задуматься о том, почему автор выбрал именно эти формы, эффективны ли они и как влияют на повествование. Обращайте также внимание на скачки: как часто автор перескакивает от настоящего к прошедшему времени и зачем, по-вашему, он это делает.

Глава 7. Повествовательная точка зрения и голос рассказчика

И увидел я, что заблудился он в лабиринте памяти,

Как сбивается с курса корабль, приняв за сигнал маяка

Звезд отраженье.

Повествовательная точка зрения – специальный термин, обозначающий рассказчика и его позицию по отношению к излагаемым событиям.

Если рассказчик при этом является персонажем книги, его называют персонажем-рассказчиком. Если он не является персонажем, мы имеем дело с автором, который может быть вовлеченным (всезнающим) или отстраненным («муха на стене»).

Обсуждая нарративную прозу, критики часто говорят о голосе рассказчика. Имеется в виду голос в метафорическом смысле, ведь для того, чтобы письменная речь зазвучала, нужно прочесть написанное вслух. Слово «голос» также часто используют, говоря об индивидуальной манере писателя («найти собственный голос», «мастерски запечатлеть голос персонажа» и т. д.). Я же использую слово «голос» в самом прямом и прагматичном смысле: это голос (или голоса), рассказывающий историю, голос рассказчика. В этой книге и в этой главе я фактически уравниваю понятия голоса и режима повествования: они настолько взаимозависимы и неразрывно переплетены, что становятся одним целым.

Режимы повествования

Далее я попытаюсь дать определение пяти основным режимам повествования и описать их. За каждым описанием следует пример: параграф текста из несуществующей сказки «Принцесса Сифрид», рассказанный в разных режимах повествования. Сцена одна и та же, герои и события неизменны; меняется лишь повествовательная точка зрения.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О «НАДЕЖНОМ РАССКАЗЧИКЕ»

В автобиографиях, мемуарах и прочей документальной прозе «я» (даже если автор повествует не от первого лица) всегда равно «автор». В литературе такого рода мы всегда ожидаем, что автор/рассказчик будет надежным, то есть попытается честно рассказать о событиях, ничего не придумывая, а излагая их такими, какими они ему запомнились.

Но излагать факты честно – задача не из легких, и многие используют это в свое оправдание и начинают привирать. Некоторые авторы документальной литературы заявляют о своем праве на художественный вымысел, которое вообще-то является прерогативой авторов художественной литературы, и намеренно искажают факты, чтобы приукрасить «истину». Уважаемые мной мемуаристы и документалисты отдают себе отчет в том, что стопроцентно честная передача фактов невозможна, и мучаются, пытаясь быть как можно более правдивыми, но никому из них не приходит в голову просто солгать, чтобы облегчить себе задачу.

В художественной литературе, какой бы автобиографичной и исповедальной она ни была, рассказчик по определению вымышлен. Вместе с тем до недавнего времени большинство рассказчиков, ведущих повествование от первого или третьего лица, были надежными. Однако в наш изменчивый век появилось понятие ненадежного рассказчика, намеренно или по незнанию искажающего факты, и многие авторы сейчас отдают предпочтение именно ненадежным рассказчикам.

При этом авторы художественной прозы руководствуются совсем иными соображениями, чем нечестные документалисты и мемуаристы. Когда вымышленный рассказчик искажает факты, или умалчивает о них, или излагает и интерпретирует события ошибочно, это почти всегда характеризует его с той или иной стороны (а порой характеризует и нас, читателей). Автор позволяет нам увидеть или догадаться, что произошло «на самом деле»; когда в основе сюжета лежит повествование ненадежного рассказчика, мы, читатели, начинаем понимать, как другие люди видят мир и почему они (а возможно, и мы) видят его так, а не иначе.

Знакомый всем пример ненадежного рассказчика – Гек Финн. Гек – честный парень, но многое из увиденного интерпретирует неправильно. Например, он так и не понимает, что Джим – единственный взрослый в его мире, относящийся к нему с любовью и уважением, и не понимает, что сам любит и уважает Джима. Этот факт сообщает нам ужасную правду о мире, в котором живут герои и мы сами.

А вот моя принцесса Сифрид – стопроцентно надежная рассказчица, в чем вы сможете убедиться, сравнив ее точку зрения на события с точкой зрения других повествователей.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА

В повествовании от первого лица персонаж-рассказчик называет себя «я». «Я» рассказывает историю и активно вовлечено в происходящее. Читатель может узнать лишь то, что знает, чувствует, воспринимает и думает «я», то, о чем «я» догадывается, на что надеется и что помнит. О чувствах других персонажей и о том, что они собой представляют, читатель может догадаться лишь со слов «я» и на основе того, что «я» увидело и услышало.

Принцесса Сифрид: повествование от первого лица

Очутившись в зале, полном незнакомых мне людей, я почувствовала себя так странно и одиноко, что мне захотелось развернуться и убежать, но за моей спиной возвышался Расса, и мне ничего не оставалось, кроме как шагать вперед. Люди заговаривали со мной, спрашивали у Рассы, как меня зовут. Смятение мое было столь велико, что все лица сливались в одно; я не понимала, что мне говорят, и отвечала наобум. Лишь однажды взгляд упал на лицо женщины, смотревшей прямо на меня; в ее глазах я увидела столько доброты, что мне захотелось подойти к ней. С ней бы я смогла заговорить.

ОГРАНИЧЕННОЕ ТРЕТЬЕ ЛИЦО

В данном случае персонажем-рассказчиком является «он» или «она». «Он» или «она» рассказывает историю, в которой является центральным персонажем. Читатель знает лишь то, что знает, чувствует, воспринимает и думает персонаж-рассказчик, о чем он догадывается, на что надеется и что помнит. О чувствах других людей можно сделать вывод по наблюдениям рассказчика за их поведением. Это ограничение – восприятие происходящего глазами лишь одного человека – может присутствовать во всей книге, но персонажи-рассказчики могут меняться. Смена рассказчика обычно как-то обозначена и происходит нечасто.

По сути, повествование от ограниченного третьего лица – то же самое, что повествование от первого. У этих двух режимов повествования одинаковое ограничение: читатель знает лишь то, что известно рассказчику, видит лишь то, что видно рассказчику, и может повторить лишь то, что поведал рассказчик. Голос рассказчика насыщает повествование, а рассказ воспринимается как искренний.

На первый взгляд кажется, что переключиться с режима повествования от первого лица на повествование от ограниченного третьего лица можно, просто заменив местоимение «я» на «он» или «она» и исправив окончания глаголов во всем тексте. Но это не так. Повествование от первого лица все-таки отличается по звучанию от ограниченного третьего. Читатель иначе относится к голосу рассказчика, повествующего от первого лица, потому что и автор относится к нему иначе. Быть «я» – совсем не то же самое, что быть «он» или «она». Для чтения и написания рассказа от первого лица наше воображение прилагает усилия совсем иного порядка.

Кстати говоря, нет никакой гарантии, что рассказчик, повествующий от ограниченного третьего лица, – надежный.

Поток сознания* – сугубо «внутренняя» форма повествования от ограниченного третьего лица.

Принцесса Сифрид: ограниченное третье лицо

Очутившись в зале, полном незнакомых людей, Сифрид почувствовала себя одиноко; ей казалось, все вокруг ее разглядывают. Она бы развернулась и убежала в свою комнату, но за ее спиной возвышался Расса, и Сифрид ничего не оставалось, кроме как шагать вперед. Люди заговаривали с ней и спрашивали у Рассы ее имя. Смятение Сифрид было столь велико, что все лица сливались в одно; она не понимала, о чем ее спрашивали, и отвечала наобум. Лишь однажды взгляд ее упал на лицо женщины, смотревшей прямо на нее. В глазах женщины читались любопытство и доброта, и Сифрид захотелось подойти и заговорить с ней.

ВОВЛЕЧЕННЫЙ АВТОР («ВСЕЗНАЮЩИЙ РАССКАЗЧИК»)

В данном случае повествование ведется не с точки зрения какого-либо из персонажей, хотя персонажей-рассказчиков может быть несколько и голос может меняться несколько раз на протяжении повествования. Однако при этом описываются взгляды, восприятие, дается анализ и высказываются предположения, которые может дать только автор. Например, описание внешности героя, находящегося в комнате в одиночестве; описание пейзажа или комнаты в момент, когда там нет людей. Писатель может сообщать нам о том, что думают и чувствуют герои, интерпретировать их поведение и даже оценивать своих персонажей.

Это привычный нам голос автора, знающего о том, что происходит с его персонажами, хотя те могут одновременно находиться в разных местах; о том, что творится с их внутренним миром, и о событиях, которые уже произошли или еще должны произойти.

Такой голос характерен для всех мифов, легенд и народных сказок, детских книг, почти всей художественной литературы до 1915 года и обширного пласта литературы после 1915-го.

Мне не нравится распространенный в нарратологии термин «всезнающий рассказчик», или «повествователь-бог»: мне в нем чудится насмешка. Я предпочитаю термин «вовлеченный автор», а также использую нейтральное определение «режим авторского повествования».

В настоящее время самым распространенным режимом повествования является повествование от ограниченного третьего лица. Отчасти это реакция на засилье вовлеченных авторов в викторианскую эпоху, порой даже слишком вовлеченных: этот режим чреват злоупотреблениями.

Точка зрения вовлеченного автора – пожалуй, самый откровенно манипуляторский повествовательный режим. Но голос рассказчика, который знает всю историю, рассказывает ее, поскольку она важна, и глубоко вовлечен в жизнь каждого из своих персонажей, нельзя просто списывать со счетов, потому что он устарел и нынче не в моде. Это не просто самый старый и распространенный режим повествования, а еще и самый универсальный, гибкий и комплексный, а для писателя – самый сложный.

Принцесса Сифрид: вовлеченный автор («всезнающий рассказчик»)

Туфарианка вошла в зал неуверенно, прижав руки к бокам и ссутулившись; она выглядела испуганной и безучастной, как пойманное дикое животное. Ее сопровождал грузный хеммиец; с хозяйским видом он ввел ее в зал и стал представлять гостям как «принцессу Сифрид» или «правительницу Туфара». Гости наседали; всем не терпелось познакомиться с ней или хотя бы разглядеть поближе. Принцесса терпела их натиск, изредка поднимая голову и отвечая на их бессодержательные реплики коротко и еле слышно. Даже в галдящей толпе, наступающей со всех сторон, она сумела окружить себя кольцом неприступности и выглядела одиноко. Никто не смел к ней прикоснуться. Гости не замечали, что бессознательно избегают ее, но она это знала. Лишь один взгляд сумел проникнуть сквозь ее одинокий кокон – не любопытный, а открытый, заинтересованный, сопереживающий. В океане незнакомых лиц этот взгляд взывал к ней и говорил: «Я могу стать твоим другом».

Отстраненный автор («муха на стене», «кинокамера», «объективный рассказчик»)

В этом режиме повествования отсутствуют персонажи-рассказчики. Повествователь не является одним из персонажей и знает о героях лишь то, что может знать совершенно нейтральный наблюдатель (разумная муха на стене) на основе их поведения и речи. Автор не проникает «в голову» персонажей. Он может точно описывать людей и места, но об их ценностях и суждениях можно сделать вывод лишь косвенно. Этот режим повествования был популярен в 1900-е годы; его любят в минималистской и артхаусной литературе. Из всех режимов повествования этот кажется наименее манипулятивным и наиболее объективным, но это впечатление обманчиво.

Режим отстраненного автора может быть отличной практикой для писателей, которые слишком полагаются на «сопереживающего читателя». Начинающие писатели часто ждут, что читатели будут реагировать на их прозу так же, как реагируют они сами, – плакать ровно в тех местах, где плачут они. Такой подход очень инфантилен. Если же писателю удастся тронуть читателя, используя объективный режим повествования, значит, его проза действительно трогает за живое.

Принцесса Сифрид: режим отстраненного автора («муха на стене», «кинокамера», «объективный рассказчик»)

В зал вошла принцесса Туфара в сопровождении здоровяка-хеммийца. Она ступала широким шагом, прижав руки к бокам и ссутулившись. Густые курчавые волосы нимбом окружали ее лицо. Она стояла неподвижно, а хеммиец называл присутствующим ее имя: Сифрид, принцесса Туфара. Она не встречалась взглядом ни с кем из окруживших ее гостей, вплотную разглядывавших ее и задававших вопросы. Никто, однако, даже не попытался до нее дотронуться. На все вопросы она отвечала односложно. Взгляд ее ненадолго задержался на женщине средних лет, стоявшей у накрытого стола.

Рассказчик-наблюдатель, повествующий от первого лица

В этом режиме повествования рассказчик является одним из персонажей книги, но не главным героем. Он присутствует в книге, но главная роль в повествовании отводится не ему. Разница между этим режимом и обычным режимом повествования от первого лица в том, что история вовсе не о рассказчике. Он лишь свидетель и хочет рассказать нам об увиденном. Этот голос используется как в художественной, так и в документальной литературе.

Принцесса Сифрид: рассказчик-наблюдатель, повествующий от первого лица

На ней был туфарианский костюм – тяжелое алое одеяние; давненько я не видела этих костюмов. Волосы топорщились во все стороны, окружая смуглое узкое лицо штормовым облаком. Ее хозяин, рабовладелец Расса из Хеммы, подталкивал ее вперед, и рядом с ним она казалась крошечной, сгорбленной, ощетинившейся, но вокруг нее образовалось пространство, куда никто не смел проникнуть. Она была пленницей, изгнанницей, но в ее юном лице я разглядела гордость и доброту, свойственные ее народу, – все то, за что я так любила туфарианцев. И мне захотелось поговорить с ней.

Рассказчик-наблюдатель, повествующий от третьего лица

Этот режим повествования встречается только в художественной литературе. Он похож на предыдущий: в роли персонажа-рассказчика выступает очевидец событий, повествующий от ограниченного третьего лица.

Поскольку прием «ненадежный рассказчик» обычно используется в отношении главного героя, являясь сложным и тонким способом раскрытия его характера, в случае с рассказчиком-наблюдателем, повествующим от третьего (или первого) лица, читатель может рассчитывать на его надежность или по крайней мере прозрачность действий.

Принцесса Сифрид: рассказчик-наблюдатель, повествующий от третьего лица

На ней был туфарианский костюм – тяжелое алое одеяние; в последний раз Анна видела человека в таком костюме пятнадцать лет назад. Ее хозяин, рабовладелец Расса из Хеммы, подталкивал ее вперед, и рядом с ним принцесса казалась крошечной, сгорбленной, ощетинившейся, но вокруг нее образовалось пространство, куда никто не смел проникнуть. Она была пленницей, изгнанницей, но в ее юном лице Анна разглядела гордость и доброту, свойственные ее народу, – все то, за что она так любила туфарианцев. И ей захотелось поговорить с принцессой.

Что почитать

Возьмите сборник рассказов или подборку романов с полки (желательно разных периодов) и определите режим (режимы) повествования и рассказчика (рассказчиков) в каждом. Меняются ли режимы и рассказчики? Если да, то как часто?

Смена рассказчика: подводные камни

Я хочу подробно рассмотреть этот вопрос, потому что это самая распространенная проблема, с которой сталкиваются участники моих мастер-классов (а нередко и авторы опубликованных произведений). Речь о слишком частой смене рассказчиков, которая приводит к отсутствию целостности восприятия текста.

Эта проблема актуальна и для нехудожественной литературы: часто автор начинает рассказывать читателю, о чем думала тетя Джейн и почему дядя Фред съел гвоздь. Но мемуарист не имеет права на такие предположения, если только четко не обозначит, что его рассуждения по поводу мыслей тети Джейн и мотивации дяди Фреда – догадки, личное мнение и интерпретация. Мемуарист никак не может быть всезнающим рассказчиком: это исключено.

В художественной прозе нарушение режима повествования – очень частая ошибка. Смена рассказчиков и режимов должна быть продумана и мастерски осуществлена, иначе читателя начнет «укачивать», он не будет знать, с кем из персонажей себя отождествлять, запутается в эмоциях, и все это повлияет на четкое восприятие сюжета.

Переключение с одного режима повествования на другой – очень рискованный шаг. Решив сменить повествование от первого лица на рассказ от третьего лица или вовлеченного автора на рассказчика-наблюдателя, писатель совершает серьезнейшее действие. Эта смена повлияет на весь тон и структуру повествования.

Не меньшего внимания и осторожности требуют прыжки из «головы» одного персонажа в «голову» другого при повествовании от ограниченного третьего лица. Каждый из этих прыжков должен совершаться осознанно, иметь вескую причину и полностью контролироваться автором.

Последние два абзаца так важны, что мне хочется написать их еще раз – слово в слово, но это было бы некрасиво. Так что я очень прошу вас: перечитайте их.

Упражнения в этой главе призваны заставить вас осознать и впредь всегда осознавать, какой режим повествования вы используете и когда – и как – меняете его.

Как правило, большинство современных авторов художественной прозы пишут в режиме ограниченного третьего лица. Мемуаристы повествуют от первого лица. Но мне бы хотелось, чтобы каждый автор поэкспериментировал с разными режимами повествования.

Авторы художественной прозы привыкли говорить чужим голосом и примерять на себя чужое «я». Мемуаристам это несвойственно. Использование ограниченного третьего лица в повествовании, основанном на фактах, равноценно проникновению в запретную зону: мы не можем притворяться, будто знаем, что чувствуют и думают другие люди. Но никто не запрещает притворяться, что вы знаете все о мыслях и чувствах героев, которых вы сами придумали. В этом упражнении я рекомендую мемуаристам написать рассказ с вымышленными персонажами, дав волю своей фантазии, как это делают авторы художественной литературы.

УПРАЖНЕНИЕ СЕДЬМОЕ: РЕЖИМЫ ПОВЕСТВОВАНИЯ

Придумайте сюжет для отрывка длиной 200–350 слов. Это может быть любая ситуация с участием нескольких человек (больше двух, а в идеале – больше трех), которые делают что-то вместе или по отдельности. Необязательно описывать большое важное событие, хотя можно сделать и так; но все же что-то должно происходить, пусть даже это будет столкновение тележек в супермаркете, ссора за семейным столом по поводу домашних обязанностей или небольшое происшествие на улице.

Старайтесь вовсе не писать диалоги или использовать их по минимуму. Когда герои разговаривают, их голоса заглушают голос рассказчика; следовательно, вы не прорабатываете его, а в этом весь смысл упражнения.

Часть первая: два голоса

Первый отрывок: расскажите историю от лица одного персонажа, активного участника событий, – старика, ребенка, кошки, кого угодно. Используйте режим ограниченного третьего лица.

Второй отрывок: перескажите ту же историю от лица другого персонажа, также участвующего в событиях. Используйте режим ограниченного третьего лица.

В следующих частях этого упражнения вы можете использовать другой сюжет, если первый вам наскучит. Но если в первом сюжете вам видится больший потенциал по использованию разных голосов, продолжайте разрабатывать его. Работа с одним сюжетом – наиболее полезный и познавательный способ выполнения этого упражнения.

Часть вторая: отстраненный автор

Перескажите ту же историю, используя режим повествования «отстраненный автор», или «муха на стене».

Часть третья: рассказчик-наблюдатель

Если в первой версии истории был персонаж, не участвующий в происходящем, а выступающий в роли очевидца, перескажите историю от его лица в первом или третьем лице.

Часть четвертая: вовлеченный автор

Перескажите ту же историю в режиме повествования «вовлеченный автор».

Возможно, при выполнении этой части упражнения ваше повествование обрастет подробностями и растянется до двух-трех страниц и примерно 1000 слов. Вы можете ощутить необходимость проработать контекст, рассказать о предшествовавших событиях или о том, что было после. Отстраненный автор не занимает в повествовании много места, чего не скажешь о вовлеченном авторе: тому требуется гораздо больше времени и пространства для перемещений.

Если первый придуманный вами сюжет не подходит для использования данного режима повествования, придумайте новый, располагающий к большей эмоциональной и моральной вовлеченности. Я не призываю вас писать о том, что было на самом деле (в таком случае вам сложно будет переключиться с автобиографического режима на режим вовлеченного автора, который, при всей своей вовлеченности, все же остается вымышленным). Не надо также пытаться проповедовать свои взгляды посредством рассказа. Просто напишите о чем-то, что искренне вам небезразлично.

Примечание: мысли про себя

Многие авторы сомневаются, как правильно оформить мысли своих персонажей, которые те высказывают про себя. Ваш редактор, скорее всего, представит их как прямую речь.

Мысли оформляются так же, как монолог:

«О боже, – подумала тетя Джейн, – он и впрямь собирается съесть гвоздь!»

Но иногда прямая речь выглядит излишне драматично, и внутренний монолог персонажа необязательно озвучивать, как будто он говорится вслух: достаточно показать, что все происходит у него в голове. Вот как можно это сделать.

Джим вскрикнул, и тетя Джейн сразу поняла, что Фред все-таки проглотил гвоздь.

Я так и знала, что он снова съест этот гвоздь, подумала Джейн, сортируя пуговицы.

Ох, подумала Джейн, когда же старый осел наконец съест этот треклятый гвоздь!

В ходе анализа и обсуждения этого упражнения вы можете заметить, что каждый из литераторов больше склоняется к определенному режиму повествования; интересно подумать и обсудить, чем вызваны эти индивидуальные предпочтения.

Позднее вы можете выполнить это упражнение еще раз, взяв другой сюжет и переписав части упражнения в другом порядке. Выбор режима повествования и голоса рассказчика оказывает огромное влияние на тональность, эффект, даже смысл повествования. Часто бывает так, что сюжет «застревает» и не идет, пока не найдешь подходящего рассказчика. Иногда достаточно сменить первое лицо на третье, вовлеченного автора – на ограниченное третье лицо, рассказчика-персонажа на очевидца, не участвующего в событиях, или одного рассказчика на нескольких. Следующие дополнительные упражнения покажут, как велик выбор и как важно пробовать разные режимы повествования.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ВАРИАНТЫ СЕДЬМОГО УПРАЖНЕНИЯ

Перескажите один сюжет дважды от лица разных персонажей-рассказчиков, но оба раза от первого лица.

Расскажите историю о происшествии дважды: от лица отстраненного автора или в репортажном стиле, от лица персонажа – участника событий.

Если у вас есть нелюбимый режим повествования или голос, попробуйте пересказать историю в этом режиме и попытайтесь понять, почему он вам так не нравится. (Необязательно любить брокколи, но попробовать надо.)

Поскольку «всезнающие рассказчики» давно вышли из моды и некоторые читатели даже успели отвыкнуть от рассказчиков, которые в курсе всего, я решила, что полезно привести несколько примеров повествования в режиме «вовлеченного автора».

Два из трех отрывков написаны в викторианскую эпоху, и в них хорошо заметны все излишества и напор чрезмерно вовлеченного нарратора (повествователя). Следующий отрывок из «Хижины дяди Тома» повествует о бегстве рабыни Элизы, узнавшей о том, что ее ребенка намереваются продать.

ПРИМЕР 11

Гарриет Бичер-Стоу, отрывок из романа «Хижина дяди Тома»:

Замерзшая земля похрустывала под ее ногами, и этот звук заставлял ее трепетать; шорох листьев, дрожащие тени – кровь стыла в жилах от каждого скрипа и вынуждала ее ускорить шаг. Она сама дивилась своей силе, взявшейся непонятно откуда; мальчик казался легким как перышко, а страх словно умножал сверхъестественную скорость, влекущую ее вперед. С каждым судорожным выдохом с ее бледных губ срывалась молитва небесному Другу: «Помоги, Господи! Спаси меня, Господи!»

Окажись на месте Гарри твой сын, мать, твой собственный Гарри или Уилли, которого жестокий работорговец грозится отнять уже завтрашним утром; случись тебе увидеть этого человека, услышать, что бумаги уже подписаны и доставлены и времени на побег осталось с полуночи до утра, как быстро бежала бы ты? Сколько миль прошла бы за эти краткие часы, прижав к сердцу самое сокровенное, баюкая на плече маленькую сонную головку, доверчиво обнявшую твою шею крошечными мягкими ручками?

Эта сцена производит такое сильное впечатление, так как является кульминацией предшествующих событий, но даже в этом кульминационном фрагменте неожиданное обращение автора к читателю ошеломляет и трогает до глубины души: «Как быстро бежала бы ты?»

Пример 12 – начало первых трех глав «Холодного дома» Диккенса. Первые две главы написаны в режиме «вовлеченный автор» и в настоящем времени[19]. Третья глава – от первого лица в прошедшем времени; в роли рассказчицы выступает персонаж Эстер Саммерсон. Главы чередуются таким образом на протяжении всей книги – необычный прием, о котором мы еще поговорим подробнее.

ПРИМЕР 12

Чарльз Диккенс, отрывки из «Холодного дома»:

Глава 1. Канцлерский суд

Лондон. Вскоре после Михайлова дня и окончания квартальной сессии лорд-канцлер сидит в одном из залов почтенного общества Линкольнс-Инн. Суровая ноябрьская погода. Улицы утопают в слякоти, как во времена Всемирного потопа, и кажется, что по глубоким лужам на Холборн-Хилл вот-вот прохлюпает мегалозавр – исполинская ящерица футов сорок длиной. Дым из печных труб не поднимается, а опускается на головы прохожих мягким черным дождем с хлопьями сажи, крупными, как снежинки, обрядившиеся в черное по поводу безвременной кончины солнца. В грязи не различить собак. Не чище и лошади: забрызганы грязью по самые шоры. Прохожие в давке задевают друг друга зонтиками, теряют терпение и поскальзываются на перекрестках улиц, где с утра (если можно назвать это утром, ведь солнце так и не соизволило выйти) десятки тысяч других прохожих поскальзывались и прокатывались по грязи, из-за чего ее слои множились и, не успев засохнуть, размокали снова, образуя на тротуаре вязкое болото и накапливаясь со скоростью процентов по займу.

Туман окутывает все вокруг. Выше по реке он стелется над зелеными островками и лугами; ниже по реке, смешавшись с испарениями огромного и грязного города, клубится в гавани, где стоят ряды торговых судов.

Туман над болотами Эссекса и холмами Кента. Он просачивается в камбузы угольных буксиров; заволакивает верфи и струится меж парусами громадных судов; опускается на борта лодок и барж. Туман щиплет глаза и глотки дряхлых пенсионеров из Гринвича, греющихся у каминов в больничных палатах и заходящихся приступами кашля; забивается в трубку разгневанного шкипера, которую тот решает выкурить в тесной каюте ближе к вечеру; безжалостно леденит пальцы на руках и ногах продрогшего юнги на палубе. Случайные прохожие на мостах, перегнувшись через парапет, видят под собой туманную бездну; туман окутывает их со всех сторон, как воздухоплавателей на воздушном шаре, поднявшемся до густых облаков.

Тут и там в тумане маячат газовые фонари; прохожие на улицах видят проблески их света, как землепашец и крестьянский парнишка за плугом видят тусклое солнце, нависшее над топкими полями. Лавочники зажгли лампы на два часа раньше времени; те, точно чувствуют, что их вынудили работать сверхурочно, светят неохотно и словно на последнем издыхании.

Ненастный день всего ненастнее, густой туман всего гуще, а грязные улицы всего грязнее у старой громадины со свинцовой крышей – Тэмпл-Бара, весьма подходящего фасада для погрязшего в косности старого учреждения, лежащего за его порогом. А по соседству с Тэмпл-Баром, в залах почтенного общества Линкольнс-Инн, в самом сердце тумана, восседает верховный лорд-канцлер, глава Верховного Канцлерского суда.

Глава II. Благородное общество

Миледи Дэдлок вернулась в свою городскую резиденцию за несколько дней до отъезда в Париж, где ее светлость планирует задержаться на несколько недель; о ее дальнейших перемещениях ничего не известно. Об этом сообщают светские сплетники, благодаря которым парижане узнают все последние новости; светские сплетники осведомлены обо всем, что творится в модных кругах. Тот же, кто узнаёт новости из других источников, рискует прослыть отсталым. Миледи Дэдлок остановилась в своем линкольнширском «поместье» – так миледи именует свою резиденцию в приватной беседе. В Линкольншире разлилась река; мост в парке смыло и унесло водой. Прилегающие низменности шириною в полмили превратились в вонючее болото с торчащими из воды островками меланхоличных деревьев; весь день напролет по водной глади барабанят дождевые струи. «Поместье» миледи Дэдлок представляет собой зрелище крайне унылое и безотрадное. Осадки, не прекращающиеся много дней и ночей, промочили деревья насквозь; реши садовник подрезать ветки, его топор обрушился бы на них совершенно беззвучно. Промокшие олени, ступая по траве, увязают в земле по колено.

Во влажной взвеси даже выстрел звучит глухо; на фоне зеленой рощицы и непрерывной завесы дождя над дулом винтовки поднимается медлительный дымок. Из окон миледи Дэдлок открывается панорама, словно нарисованная свинцовым карандашом и залитая чернилами. Вазоны на каменной террасе весь день ловят струи и наполняются дождевой водой; та переливается через край, и тяжелые капли с громким «плюх, плюх, плюх» падают на мощенную широкими плитами тропу, ведущую к дому, – «дорогу призраков», как ее прозвали еще в стародавние времена. По воскресеньям в парковой церквушке пахнет плесенью; запотевает дубовая кафедра, а на языке повисает гнилостный привкус, точно покойные Дэдлоки разом решили восстать из склепа и принесли с собой замогильный смрад. С наступлением сумерек миледи Дэдлок выглядывает в окно своего будуара и видит свет полыхающего камина в домике сторожа; тот пробивается сквозь кружевные ставни, а из трубы валит дым. Дитя выбегает под дождь, навстречу мужчине в плаще, который блестит от влаги; следом бросается мать. Глядя на эту картину, бездетная миледи Дэдлок чувствует себя вконец расстроенной. Но вслух твердит, что умирает со скуки.

Посему миледи Дэдлок покидает линкольнширское поместье, оставив его в полное распоряжение дождя, ворон, оленей и кроликов, фазанов и куропаток. Угрюмые портреты покойных Дэдлоков мрачнеют еще больше, грозясь слиться с отсыревшими стенами. Экономка бродит по старым залам и закрывает ставни. Когда их откроют в следующий раз, светским сплетникам неизвестно, ведь их способность ко всезнанию распространяется лишь на прошлое и настоящее; предсказать будущее они, увы, не в силах.

Сэр Лестер Дэдлок всего лишь баронет, но нет баронета могущественнее. Его семейство древнее холмов Линкольншира и куда их почтеннее. Без холмов мир еще как-то проживет, считает сэр Лестер, а вот без Дэдлоков ему конец. Природу сэр Дэдлок считает в целом неплохой концепцией (хоть и грубоватой, коль природа не окружена парковой оградой), но нуждающейся в разработке, а разработка ее зависит от благороднейших семей округа. Джентльмен строжайших нравов, он презирает любые проявления порока и низости и готов немедля умереть самой страшной смертью, лишь бы не дать повода опорочить свое имя. Это почтенный, упрямый, правдивый, бесстрашный, подверженный жесточайшим предрассудкам и крайне неразумный человек.

Глава III. Рассказ Эстер

Мне стоит большого труда начать свой рассказ, ибо я знаю, что неумна. Я всегда это знала. Помню, в раннем детстве я говорила со своей куклой, оставшись с ней наедине. «Учти, Долли, я не слишком сообразительна, о чем тебе хорошо известно, так что не суди меня строго, уж будь добра!» Кукла сидела в большом кресле – прелестное фарфоровое личико, розовые губки – и таращилась на меня, хотя, наверное, не на меня даже, а просто таращилась. Я же усердно штопала и поверяла ей все свои тайны.

Ах, милая старая моя куколка! В детстве я была так стеснительна, что редко осмеливалась открыть рот, а уж сердце свое не открывала никому, кроме нее. Вспоминая, каким облегчением для меня становились наши с куклой доверительные беседы, я готова прослезиться. Возвращаясь домой из школы, я сразу бежала наверх, в свою комнату, и принималась верещать: «Ах, Долли, мой верный сердечный дружок, я знала, что ты ждала меня!» Потом я садилась на пол, прислонившись к подлокотнику ее большого кресла, и рассказывала обо всем, что увидела с момента нашего расставания. Я всегда была наблюдательной: не быстро все схватывала, нет, а молча взирала на происходящее и думала, как хотелось бы мне начать лучше разбираться во всем, что творится в мире. Увы, я не отличаюсь сообразительностью, но когда люблю кого-то очень нежно и ласково, то как будто начинаю лучше понимать мир.

Хотя, возможно, я обманываюсь из-за своего тщеславия.

Как принцесс в сказках, меня растила крестная, вот только, в отличие от тех принцесс, я не была очаровательным ребенком. С крестной связаны самые ранние мои воспоминания, хотя, возможно, она вовсе не приходилась мне крестной, просто так я ее воспринимала. Что за добрая и славная это была женщина! По воскресеньям она ходила в церковь не один, а целых три раза, не пропускала утренних молебнов по средам и пятницам и посещала все до единой проповеди. Она была красавицей, а порой мне казалось, что она могла бы стать ангелоподобной, если бы хоть раз улыбнулась; но за все годы я так ни разу и не видела, чтобы она улыбалась. Она всегда была серьезна и строга. Мне тогда думалось, что из-за добродетельности крестной пороки окружающих заставляли ее постоянно хмуриться, поэтому за всю жизнь она ни разу не улыбнулась. Я чувствовала огромную разницу между нами, даже со скидкой на то, что она была взрослой женщиной, а я еще девочкой; мне казалось, что я совершенно недостойна ее, ничтожна и совсем на нее непохожа, поэтому я никогда не могла расслабиться в ее присутствии и не могла полюбить ее так сильно, как мне бы того хотелось. Стоило задуматься о том, какая она хорошая и как я ее недостойна, и я сильно расстраивалась; ах, как горячо я надеялась, что когда-нибудь и мое сердце станет таким благородным, как у нее! Я много раз говорила об этом со своей милой старой куклой, но, увы, мне так и не удалось полюбить мою крестную так сильно, как она того заслуживала, и мне казалось, будь я девочкой более добродетельной, любила бы ее сильнее.

Пример 13 – отрывок из «Властелина колец» – позволяет мгновенно оценить возможности, открытые для вовлеченного повествователя, который может описать происходящее с точки зрения пробегающей мимо лисы. Лиса «так и не узнала, как их туда занесло», а мы никогда больше не встретим эту лису на страницах книги, но в момент, описываемый автором, она была там, живая и внимательная, и наблюдала за таинственным началом великого приключения.

ПРИМЕР 13

Дж. Р. Р. Толкин, отрывок из «Властелина колец»:

– Так спать хочется, – промолвил он, – еще чуть-чуть, и упаду прямо посреди дороги. Ты как спать собираешься, на ногах? Уже почти полночь.

– Я думал, ты любишь гулять по ночам, – ответил Фродо. – Но так уж и быть, спешить нам некуда. Мерри нас только послезавтра ждет; еще два дня на дорогу осталось. Так что увидим подходящее местечко и остановимся на ночлег.

– Ветер западный, – заметил Сэм. – Перейдем через этот холм, хозяин, и на той стороне будет укромное безветренное местечко. Помнится, там сухой ельник. – Сэм хорошо знал земли в пределах двадцати миль от Хоббитона, но не дальше.

За вершиной холма и впрямь оказался ельник. Сойдя с тропинки, путники углубились в густую и темную смолистую чащу, набрали сухих палок и шишек и развели костер. Скоро под большой елью весело затрещало пламя; хоббиты немного посидели у костра и начали клевать носом. Примостившись под корнями высокого дерева, они свернулись калачиком, накрывшись плащами и одеялами, и скоро крепко заснули. Вахту держать не стали: даже Фродо пока не чуял опасности, ведь они еще не покинули пределов Шира. Костер погас; лесные зверьки подходили и смотрели на путников. Лиса, бежавшая по своим делам, остановилась на минуту и принюхалась.

«Хоббиты! – удивилась она про себя. – Ну дела! Слыхала я про всякие странности, что творятся в этих землях, но чтобы хоббиты ночевали под деревом, под открытым небом? Да еще и втроем? Вот это чудеса!» – Лиса не зря удивлялась, но так и не узнала, как их туда занесло и что случилось дальше.

Перечитайте пример 8 – отрывок из романа «На маяк» Вирджинии Вулф. Вы увидите, как вовлеченный автор свободно и легко перемещается между собственным восприятием и точками зрения персонажей; границы их видения размываются, растворяются друг в друге и сливаются с «шепотом красоты этого мира», являющимся голосом самой книги, истории, рассказывающей саму себя. Такое свободное и неожиданное перемещение, о котором мы поговорим ниже, крайне редко встречается в литературе и требует от автора колоссальной уверенности и мастерства.

Что почитать

Вовлеченный автор / «всезнающий рассказчик»: мне немного неловко советовать читать «Войну и мир» Толстого, ведь решиться прочесть этот роман сродни подвигу, но это действительно чудесная книга. С точки зрения технического мастерства Толстой совершает почти волшебство, совершенно незаметно переключаясь между авторским голосом и точкой зрения персонажа, свободно рассуждая от имени мужчины, женщины, даже охотничьей собаки и так же незаметно возвращаясь обратно к авторскому комментарию. К концу романа читатель чувствует, что прожил много жизней, что, пожалуй, является наибольшим подарком.

Отстраненный автор, или «муха на стене»: произведения писателей-минималистов, например Раймонда Карвера[20], чьи рассказы являются отличным примером этой техники.

Рассказчик-наблюдатель: в этом режиме часто писали Генри Джеймс и Уилла Кэсер[21]. Рассказчики-наблюдатели Джеймса говорят от ограниченного третьего лица, что позволяет держать дистанцию между повествователем и главными героями. Что до Кэсер, в романах «Моя Антония» и «Погибшая леди» она повествует от первого лица и прибегает к рассказчику-очевидцу мужского пола: любопытно задуматься о том, почему женщина предпочла прятаться за мужской маской.

Ненадежный рассказчик: классический пример – «Поворот винта» Генри Джеймса. В этом романе не стоит верить всему, что говорит гувернантка; важно не столько то, что она говорит, как то, о чем она умалчивает. Кого она обманывает? Нас или себя?

Любопытно понаблюдать за режимами повествования в жанровой литературе. Казалось бы, в научной фантастике есть ли смысл говорить от имени персонажей? Но почитав достаточно произведений этого жанра, вы поймете, что даже в довольно примитивных сериях книг – по мотивам «Звездного пути», к примеру, – используются сложные, часто меняющиеся режимы повествования.

В детективах часто применяется режим всезнающего рассказчика, однако загадка не была бы загадкой, будь автору известно абсолютно все: как правило, ряд фактов остается от него сокрытым и они раскрываются ему постепенно, что и является основной движущей силой детективного сюжета. В лучших детективных романах – «индейских» детективах Тони Хиллермана, «венецианских» Донны Леон и «чикагских» Сары Парецки – рассказчиком является следователь.

Для любовных романов характерно повествование в режиме ограниченного третьего лица (от имени героини), но также встречаются повествование от первого лица, режимы рассказчика-наблюдателя и вовлеченного автора.

В классическом романе «Виргинец» Оуэна Уистера[22], от которого ведет отсчет жанр вестерна, повествование ведется от первого лица рассказчиком-наблюдателем с Востока, чужаком, ничего не знающим о жизни на Западе. Многие авторы вестернов впоследствии пользовались этим приемом. Уистер немного неуклюже переключается с первого лица на авторское повествование, рассказывая о событиях, при которых не мог присутствовать его рассказчик-наблюдатель. В прекрасном романе Молли Глосс «Обрыв над рекой» повествование чередуется между первым лицом (дневниковые записи) и ограниченным третьим. Интересный пример личных мемуаров в письмах – «Записки хозяйки ранчо» Элинор Пруитт[23]. В один момент, рассказывая об особенно болезненном происшествии, Пруитт переключается на третье лицо, словно речь идет о ком-то другом.

Смена режима повествования и множественные рассказчики – привычный структурный прием, встречающийся во многих современных рассказах и романах. Им мастерски владеет Маргарет Этвуд: убедитесь в этом сами, прочитав роман «Невеста-воровка», рассказы Этвуд или книгу «Она же Грейс» – роман, настолько безупречно сконструированный и написанный, что мог бы послужить примером почти для всех тем в этой книге. А смотрели ли вы фильм Акиро Куросавы «Расёмон» (и читали ли одноименный рассказ Рюноскэ Акутагавы)? В этом классическом кинофильме четыре свидетеля излагают четыре совершенно разные версии одного и того же происшествия. В романе Кэролин Си[24] «Творцы истории» повествование ведут множество рассказчиков. Без этого множества голосов книга не была бы столь сильной и остроумной. В моей повести «Семейство Херн» из сборника «Морская дорога» четыре женщины рассказывают историю семьи из маленького городка на протяжении всего двадцатого века; их голоса петляют между поколениями. А шедевром «хорового» повествования, безусловно, является роман Вирджинии Вулф «Волны».

Глава 8. Изменение повествовательной точки зрения

Легко проделав путь между былым и настоящим,

Вернуться в прошлое они уже не в силах.

Менять повествовательную точку зрения, естественно, не запрещено: это неотъемлемое, Богом данное право американского автора художественной прозы. Однако далеко не все делают это осознанно, а смена рассказчика всегда требует осознанного подхода. Необходимо четко понимать, когда можно это сделать, а когда нельзя – и как именно осуществить переход от одного рассказчика к другому, чтобы он произошел гладко и у читателя не возникло заминок.

В произведении небольшого объема переключаться между первым и третьим лицом невероятно сложно. Смена рассказчика несвойственна даже роману, как показано в примере 12, и не всегда желательна. «Холодный дом» – мощное произведение, отчасти обязанное своим драматическим эффектом искусной смене рассказчиков и контрасту голосов. Но переход от Диккенса к Эстер всегда заставляет читателя вздрогнуть. К тому же местами голос двадцатилетней девушки подозрительно напоминает вещание литератора средних лет, и это выглядит странно (хотя и воспринимается с облегчением, поскольку нудные самоуничижительные монологи Эстер со временем начинают утомлять, а вот Диккенсу самоуничижение несвойственно). Диккенс прекрасно понимал, насколько рискованна выбранная им нарративная стратегия: его автор-рассказчик ни разу не пересекается с рассказчиком-наблюдателем, ни разу не проникает «в голову» Эстер и даже ни разу не видит ее. Два повествования развиваются параллельно. Сюжет объединяет их, но они не соприкасаются. Надо признать, это довольно странный прием.

В целом я придерживаюсь мнения, что скачки от первого к третьему лицу никогда не стоит совершать без уважительной причины. Такая смена режимов повествования требует большой осторожности. Не пускайтесь во все тяжкие: себе дороже.

В одном произведении нельзя переключаться из вовлеченного в отстраненного рассказчика. Не могу представить, как такое может прийти кому-то в голову.

Еще раз повторю: вовлеченный автор волен перемещаться между ключевыми персонажами и смотреть на события их глазами, но если этих перемещений слишком много, читатель может устать от того, что его постоянно «дергают» от одного рассказчика к другому, или вовсе запутается и перестанет понимать, чьими глазами сейчас смотрит на события.

Особенно тревожные ощущения вызывает скачок «в голову» другого персонажа всего на миг. Умелый вовлеченный рассказчик может провернуть этот трюк – с большой осторожностью (Толкин делает это с лисой). Но этот прием нельзя использовать при повествовании от ограниченного третьего лица. Если ваше повествование пропущено через призму восприятия Деллы, вы можете написать: «Делла заглянула в ласковое лицо Родни», но не можете сказать: «Делла подняла свои необычайно красивые глаза фиалкового цвета и заглянула в ласковое лицо Родни». Хотя Делла может быть осведомлена о том, что у нее необычайно красивые фиалковые глаза, она не может видеть свои глаза, когда смотрит в ласковое лицо Родни. Их видит только Родни. В этом примере совершен прыжок от восприятия Деллы к восприятию Родни. (Если Делла думает о том, какой эффект произведет на Родни взгляд ее красивых глаз, нужно написать так: «Она взглянула на него, зная, что красота ее фиалковых глаз сразит его».)

Подобные резкие смены повествовательной точки зрения в рамках одного предложения и даже одного слова – очень распространенная ошибка, всегда заставляющая читателя чувствовать себя неуютно.

Повествования от лица автора-рассказчика и ограниченного третьего лица часто пересекаются и даже сливаются воедино: вовлеченный автор волен свободно использовать повествование от третьего лица (и обычно так и делает) и может на некоторое время ограничить картину восприятия глазами одного-единственного персонажа. Если голос автора в принципе «негромкий», сложно точно определить, в каком режиме написано произведение.

Таким образом, вы можете «переключать» рассказчиков в своем произведении в любой момент, если осознаете, зачем это нужно и как провернуть этот трюк. Писатель, осознающий свои действия, не станет прибегать к смене рассказчиков слишком часто и никогда не станет «нырять в голову» персонажа всего на миг.

УПРАЖНЕНИЕ ВОСЬМОЕ: СМЕНА РАССКАЗЧИКА

Часть первая: быстрые скачки в повествовании от третьего лица ограниченного рассказчика. Напишите короткий отрывок (300–600 слов). Можно использовать сюжет из седьмого упражнения или придумать аналогичную новую сцену: несколько человек занимаются одним общим делом или становятся свидетелями/участниками одного происшествия.

Перескажите историю, используя несколько различных точек зрения, от третьего лица ограниченного рассказчика, переключаясь с одного голоса на другой по ходу повествования.

Отмечайте переходы отступами или помещайте имя рассказчика в начале каждого раздела. Можно пользоваться и другими приемами маркировки.

Не устаю повторять, что частая и неожиданная смена рассказчика – очень рискованный ход, но в данном случае мы будем делать это нарочно.

Часть вторая: «Тонкий лед»

В небольшом отрывке (300–1000 слов) перескажите тот же или новый аналогичный сюжет, намеренно переключаясь между рассказчиками несколько раз и никак не предупреждая об этом читателя.

Естественно, вторую часть этого упражнения можно выполнить, просто убрав из первого текста отступы и прочие «сигналы», но так вы ничему не научитесь. В упражнении «Тонкий лед» применяется другая нарративная техника, а возможно, и другой нарратив. Предполагаю, что все подобные «игры» закончатся тем, что вы придете к режиму вовлеченного автора, даже если используете третье лицо ограниченного рассказчика. Лед здесь очень тонок, а воды под ним глубоки.

Частая смена голосов образцово реализована в романе «На маяк» Вирджинии Вулф (пример 14).

ПРИМЕР 14

Вирджиния Вулф, отрывок из романа «На маяк»:

И зачем только она сказала: «Все мы в руках Господа»? Ее раздражала лживость, сквозившая в непреложных истинах; все в ней противилось этой лжи. Она вернулась к вязанию. Разве Бог – любой бог – мог сотворить этот мир? Умом она всегда понимала, что в мире нет порядка, логики, справедливости, а есть лишь страдания, нищета и смерть. В этом мире любое, самое низменное предательство сойдет тебе с рук; она в этом не сомневалась. Она продолжала вязать сосредоточенно, слегка выпятив губы, но не замечая этого; ее лицо приняло привычное нахмуренное выражение, черты его застыли в суровой, угрюмой маске, и, проходя по коридору мимо ее комнаты, ее муж невольно задержал на ней взгляд и подумал о том, как сурова ее красота, хотя всего минутой ранее мысленно посмеивался над философом Юмом, который так раздобрел, что провалился в болото. Ее угрюмость опечалила его, ее отстраненность болезненно его уколола; проходя мимо по коридору, он почувствовал, что не может защитить ее, а дойдя до живой изгороди, помрачнел вконец. Он ничем не мог помочь ей. Он мог лишь оставаться рядом и присматривать за ней. Но ужасная правда заключалась в том, что рядом с ним ей становилось только хуже. Он был раздражителен и вспыльчив. Вышел из себя из-за маяка. Он стоял и вглядывался в живую изгородь, в переплетение ветвей, темноту.

Миссис Рамзи всегда казалось, что помочь себе выбраться из одиночества, даже если не хочется, можно, ухватившись за какой-нибудь сигнал из внешнего мира: звук или картину. Она прислушалась, но было очень тихо: дети доиграли в крикет и пошли принимать ванну; лишь море шумело вдали. Она перестала вязать и просто сидела, держа в руках длинный коричнево-красный чулок. Она снова увидела свет. Она взглянула на него недоверчиво, ведь, когда не спишь, все воспринимается иначе, в том числе этот ровный свет, такой безжалостный, бессовестный и так похожий на нее, а вместе с тем ничуть не похожий; она чувствовала себя заложницей этого света – ночью, когда она просыпалась, он скользил по их постели и полу, – но что бы она ни думала, глядя на него зачарованно, завороженно, словно своими серебряными пальцами тот поглаживал некий запечатанный сосуд в ее голове, а если бы тот лопнул, восторг хлынул бы из него, заливая ее существо, – она знала счастье, высшее счастье, сильнейшее счастье; свет дневной между тем меркнул и все ярче серебрил неспокойное море, скрадывая синеву; море переливалось яркими лимонными бликами, волны накатывали и разбивались о берег, отражаясь брызгами восторга в ее глазах; волны чистой радости плескались на дне ее сознания, и она ликовала: ничего не надо больше! Ничего! Все, что нужно, у меня уже есть.

Он обернулся и увидел ее. Ах! Какой прекрасной она казалась сейчас; он и не знал, что она так прекрасна. Но он не мог заговорить с ней. Не мог помешать ей. Сейчас, когда Джеймс ушел и она наконец осталась одна, ему срочно хотелось заговорить с ней, но он твердо решил – нет, он не станет ей мешать. В своей красоте и печали она его не замечала. Он оставит ее в покое и пройдет мимо нее, не говоря ни слова, хотя ему и больно, что она так далека, что он не может пробиться к ней и ничем не может ей помочь. Он бы и прошел мимо нее, не промолвив ни слова, если бы в ту самую минуту она по собственной воле не предложила ему то, о чем он никогда не стал бы просить, не окликнула бы его и, взяв зеленую шаль с картинной рамы, не подошла к нему. Ибо она знала, что он хотел ее защитить.

Заметьте, как легко и при этом совершенно недвусмысленно Вулф совершает переход от одного рассказчика к другому. Начиная со строк «и зачем она только это сказала» и заканчивая «она в этом не сомневалась», мы воспринимаем происходящее глазами миссис Рамзи, но момент, когда мы видим, что она слегка выпятила губы и лицо ее приняло привычное нахмуренное выражение, является сигналом, что мы покидаем ее восприятие и перемещаемся в голову мистера Рамзи, который как раз идет мимо по коридору и посмеивается над Юмом, увязнувшим в болоте. Это он видит миссис Рамзи своими глазами, и мы вместе с ним; он грустнеет, чувствуя, что не в силах ее защитить. Обратный переход к восприятию миссис Рамзи осуществляется с началом нового абзаца. Есть ли в этом отрывке еще переходы? Как они обозначены?

Несколько слов об имитации

Литераторы теперь не используют намеренную имитацию в качестве обучающего инструмента, испытывая вполне обоснованный страх, что их обвинят в плагиате, но чаще – из-за индивидуалистической тяги к оригинальности, которую в литературных кругах нынче совершенно зря возводят на пьедестал. На поэтических курсах студентов могут попросить написать стихотворение в стиле какого-либо автора или по образцу одной строфы или стихотворной фразы. Но учителя литературной прозы почему-то категорически не приемлют саму мысль о возможной имитации. Мне же кажется, что сознательная, намеренная имитация литературной манеры, которой вы восхищаетесь, может стать для писателя-рассказчика отличным упражнением и поможет найти собственный голос. Если вам понравились какие-либо примеры из этой книги и вы хотели бы написать отрывок в подражание, обязательно сделайте это. Главное – осознавать, что вы делаете это намеренно. Когда вы подражаете чьей-то манере, важно помнить о том, что написанный отрывок, даже если он получится очень удачным, – практика, не самоцель, а средство, которое поможет найти собственный голос и научиться владеть им мастерски и свободно.

Обсуждая упражнения из этого раздела, поговорите о том, чего вы добились сменой рассказчика, помешал ли этот прием восприятию повествования или, напротив, обогатил его; как изменился бы отрывок, если бы в нем использовался всего один режим повествования.

После прохождения этого раздела некоторое время обращайте внимание на режимы повествования в литературе, которую вы читаете; определяйте, кто является основным рассказчиком, отмечайте, когда рассказчик меняется, и т. д. Интересно проследить, как с этим приемом работают разные авторы, особенно признанные корифеи нарративной прозы – Вулф и Этвуд, у которых есть чему поучиться.

Глава 9. Скрытый нарратив: искусство писать между строк

– Опустить брам-стеньги!

– Опущу, когда узнаю, что это такое!

В этой главе мы узнаем о различных аспектах повествования, которые не являются нарративом в привычном смысле слова (то есть рассказом о случившемся).

Понятие повествования часто приравнивается к понятию сюжета. Сюжет же часто приравнивается к последовательности действий. На курсах по литературному и писательскому мастерству сюжету уделяется так много внимания, а действию придается так много значения, что мне хотелось бы высказать противоположное мнение.

Повествование, состоящее лишь из сюжетного каркаса и последовательности действий, бедно и убого; я могу привести примеры великих литературных произведений, в которых нет ни сюжета, ни действия. Сюжет – всего лишь один из способов рассказать историю, нанизывая события на одну нить, как правило посредством причинно-следственных связей. Сюжет – превосходный прием, но он не важнее нарратива и не является обязательным для него условием. Что касается действия, в повествовании, безусловно, должно что-то происходить, иначе нарратив застопорится, но само по себе действие подобно письму, которое так и не дошло до адресата, невысказанной мысли и летнему дню, который прошел незамеченным. Если в книге много непрекращающегося бурного действия, это обычно свидетельствует о том, что в ней отсутствует история, которую хочет рассказать автор.

В книге «Аспекты романа», которую я давно люблю – и так же давно не согласна с тем, что в ней написано, – Э. М. Форстер приводит знаменитый пример, иллюстрирующий понятие истории: «Сначала умер король, а потом королева». А вот пример сюжета: «Сначала умер король, а потом королева – от горя».

По-моему, оба этих примера – рудиментарные истории; первая – совсем схематичная, вторая – чуть более проработанная. А сюжетом тут и не пахнет. «Когда брат короля убил короля и женился на его вдове, кронпринц впал в уныние» – вот это сюжет, который вы наверняка узнали.

Существует ограниченное количество сюжетов в литературе (некоторые считают, что всего семь; другие называют число двенадцать; третьи – тридцать). Но историй может быть сколько угодно. У каждого человека в мире есть своя история; стоит двум людям встретиться, начинается новая история. Когда Уилли Нельсона[25] спросили, где он берет вдохновение для своих песен, тот ответил: «Музыка в воздухе – протягивай руку и бери». Так же и с историями: они в воздухе, протягивай руку и бери.

Я говорю это в попытке развеять популярный миф о том, что записать историю может лишь тот, кто предварительно составил многоступенчатый план сюжета, в котором все концы увязаны. Если вам нравится писать по плану, пишите. Но если нет, если по натуре вы не планировщик и не любите продумывать все заранее, не стоит волноваться. В мире полно историй, и, чтобы рассказать историю, достаточно персонажа (или двух), диалога, ситуации, даже места. Из исходной точки история раскрутится сама собой. Продумайте, о чем вы будете писать, проработайте сюжет хотя бы частично, чтобы в общих чертах представлять, к чему вы ведете, но остальное вполне может случиться само собой в процессе. Мне нравится моя аналогия с мореплаванием. Расправить паруса и научиться навигации нелишне, но помните о том, что лодка повествователя волшебная. Она сама находит правильный курс. Задача рулевого – помочь ей отыскать путь, куда бы она ни направлялась.

В этой главе мы также поговорим о том, как сообщать информацию в повествовании.

Навыком донесения информации хорошо владеют писатели-фантасты и авторы фэнтези, потому что им приходится сообщать читателям много новых сведений, которые те не могут узнать из других источников. Если действие моего романа происходит в Чикаго в 2005 году, у читателей будет некое общее представление о месте, времени и о том, как все устроено в мегаполисе в начале XX века; достаточно дать несколько подсказок, и читатель быстро дополнит картину в своем воображении. Но если действие происходит на 4-Бета-Драконисе в 3205 году, откуда читателям знать, чего им ждать? Этот мир должен быть создан и объяснен писателем от начала до конца. Вот почему научно-фантастические миры так красивы, а читать и писать научную фантастику и фэнтези так интересно: писатель и читатель совместно конструируют эти миры. И это совсем не просто.

Если информация сообщается в виде лекции, грубо замаскированной тем или иным дурацким приемом – «О, капитан, позвольте рассказать, как работает диссимилятор антиматерии!» (далее следует бесконечное объяснение того, как он работает), – мы имеем дело с тем, что мы, писатели-фантасты, называем «разъяснительной пробкой». Искусные писатели любого жанра не позволяют разъяснениям образовывать пробки. Они разделяют большие объемы информации на кусочки, перетирают в порошок и делают из него кирпичи, из которых и строится история.

Почти в любом нарративе содержатся объяснения и описания. Этот «разъяснительный груз» может представлять собой серьезную проблему не только в научной фантастике, но и в мемуарах. Умение вплести информацию в нарратив – навык, которому можно научиться. Как часто бывает, для того чтобы решить проблему, нужно сначала признать, что она существует.

В этой главе мы поговорим о нарративе, в котором информация доносится до читателя незаметно, и потренируемся писать такие «невидимые» разъяснения.

Первое упражнение при всей своей простоте отлично демонстрирует этот принцип.

УПРАЖНЕНИЕ ДЕВЯТОЕ: МЕЖДУ СТРОК

Часть первая: А и Б

Цель этого упражнения – рассказать историю и представить двух персонажей посредством диалога.

Напишите страницу-две диалога (не ориентируйтесь на число слов, так как реплики в диалоге могут состоять из одного слова).

Пишите как пьесу, обозначая персонажей буквами А и Б. Не давайте авторских комментариев. Не описывайте персонажей. Не пишите вообще ничего, кроме собственно слов А и Б. Постарайтесь донести через диалог всю информацию о том, что это за люди, где они находятся и что происходит.

Если вы не знаете, о чем писать, поместите своих героев в кризисную ситуацию: в машине кончился бензин; космический корабль терпит крушение; врач узнает своего отца в пациенте, поступившем в больницу с сердечным приступом…

Примечание: цель этого упражнения вовсе не в том, чтобы написать рассказ. Мы тренируемся применять один из элементов сторителлинга. У вас может получиться неплохая пьеса или сценка для театра, но в нарративной прозе эта техника применяется нечасто.

Анализ и критика. Если вы работаете в группе, это отличное упражнение для классной работы. Вы наверняка заметите, что писатели бормочут себе под нос, когда пишут диалоги!

Если у вас разборчивый почерк, то, зачитывая свой отрывок вслух, попробуйте прочитать его по ролям в паре (сперва прочитайте весь отрывок про себя). Если же смелости вам не занимать, можете даже вручить свой отрывок двум коллегам, чтобы те прочли его по ролям. При чтении вслух хорошо слышны любые огрехи в тексте, становится понятно, что нужно исправить. Обращайте внимание на те места, где чтецы спотыкаются из-за неверно расставленных смысловых ударений. Звучат ли реплики естественно или постановочно?

Если вы занимаетесь в одиночку, тоже прочтите свой диалог вслух. Не шепотом, а громко!

Обсуждая это упражнение или размышляя над ним, подумайте, насколько в принципе эффективен этот прием (по сути, вы написали маленькое драматическое произведение). Задумайтесь также над этими вопросами: понятно ли из диалога, что происходит? Мы узнали достаточно о героях и ситуации или информации не хватает? А может, ее слишком много? Что мы знаем о героях? Известен ли нам их пол? Какие чувства они вызывают? Можно ли отличить один голос от другого без пометок А и Б? Если нет, что нужно сделать, чтобы придать голосам больше индивидуальности? Похож ли ваш диалог на естественную речь?

Позже вы можете выполнить это упражнение еще раз: как и пятое упражнение – «Без прилагательных и наречий», – его полезно выполнять время от времени. Если выдалась свободная минутка, представьте своих А и Б в заглохшей машине посреди жаркой пустыни – или где-нибудь еще – и подумайте, что им есть сказать друг другу. Но помните, что, если вы автор-прозаик, а не драматург, результат этого упражнения неважен; оно интересует нас только как тренировка. В устах актеров слова драматурга оживают; актеры становятся его проводниками. Но в художественной литературе мир и населяющие его герои всегда созданы рассказчиком; хотя через диалоги можно поведать многое о сюжете и персонажах, это все же не главное. Если в книге нет ничего, кроме диалогов – этих бестелесных голосов, – в ней слишком многого не хватает.

Полифония

И все же хочу еще немного поговорить о голосах.

Притягательность романа во многом объясняется его полифонией – многоголосием. Роман знакомит нас с мыслями, чувствами и словами множества людей, и этим огромным психологическим разнообразием отчасти объясняются жизнеспособность и красота данной художественной формы.

Со стороны может показаться, что для воссоздания такого количества голосов писатель должен обладать даром мимикрии, умением копировать людей, как пародист. Но это не так. То, что делает писатель в данном случае, скорее сравнимо с работой серьезного актера, погружающегося во внутренний мир своего героя. Это готовность стать одним целым со своими персонажами и позволить им мыслить самостоятельно и говорить от сердца. Готовность частично отпустить бразды контроля и позволить своим персонажам зажить отдельной жизнью.

Умение говорить голосами героев (а точнее, не мешать им звучать) может потребовать от писателя осознанной практики. Иногда писатели даже испытывают внутреннее сопротивление, когда их герои «рвутся наружу».

Мемуаристы могут использовать всего один голос – собственный. Но если все люди в мемуарах будут говорить лишь то, что хочет слышать автор, мы будем слышать только автора, а книга превратится в нескончаемый и неубедительный монолог. Некоторые писатели художественной литературы делают то же самое. Их персонажи становятся для них рупором и говорят лишь то, что автор хочет сказать или услышать. Получается книга, где все герои говорят одинаково и представляют собой лишь рупоры, из которых звучит авторский голос.

Чтобы не допустить этого, писатель должен учиться слушать голоса других людей, использовать их и даже позволять им в какой-то мере овладевать собой. Это осознанная и серьезная практика.

Учитесь приглушать собственный голос и слышать голоса персонажей, говорящих вашими устами.

Я не могу объяснить, как в данном случае работать мемуаристам, так как никогда не пробовала слушать и правдиво воспроизводить голоса реальных людей: все мои герои вымышленные. Этот навык у меня не проработан. Я восхищаюсь людьми, которые им владеют. Мне кажется, его можно развить таким образом: прислушиваться к людям в автобусе, в супермаркете, приемной врача, пытаться запомнить их реплики и позднее записывать их, стараясь верно передать голоса реальных людей.

Но если вы пишете художественную литературу, я могу рассказать, как сделать так, чтобы персонажи смогли заговорить через вас. Просто слушайте. Успокойтесь и прислушайтесь. Дайте герою сказать. Не пытайтесь подвергнуть его цензуре или проконтролировать. Слушайте и записывайте.

Не бойтесь, ведь, в конце концов, ситуация в ваших руках. Персонажей придумали вы, и они полностью от вас зависят. Дайте бедным вымышленным героям сказать свое слово – ведь стереть написанное можно в любой момент.

УПРАЖНЕНИЕ ДЕВЯТОЕ, ЧАСТЬ ВТОРАЯ: БЫТЬ ЧУЖАКОМ

Напишите отрывок из 200–600 слов: сцену с участием как минимум двух людей, вовлеченных в какое-либо действие/событие.

Персонаж-рассказчик должен быть один, рассказ нужно вести от первого или третьего лица ограниченного рассказчика, вовлеченного в событие. Пусть он своими словами расскажет о своих мыслях и чувствах.

При этом персонаж-рассказчик (реальное или вымышленное лицо) должен быть кем-то, кто вызывает у вас антипатию, неодобрение или даже ненависть: человек, совершенно чуждый вам по духу и на вас непохожий.

Образец ситуации: ссора между соседями; визит родственника; человек, который странно ведет себя на кассе в супермаркете. Любая ситуация, которая поможет описать действия и мысли персонажа-рассказчика.

Прежде чем выполнить упражнение, задумайтесь: когда я говорю, что персонаж должен быть совершенно на вас непохож, я имею в виду психологически. Придумайте героя, которому трудно сопереживать и симпатизировать.

Учтите, что писать от имени персонажа, принадлежащего к другой культуре, социальному слою, национальности и говорящего на другом языке, очень трудно. Если вы совсем ничего не знаете о том, как живет ваш персонаж, как вы сможете понять, что он чувствует? Советую не искать слишком далеко. Незнакомцы найдутся и по соседству.

Если вы привыкли писать только о героях, похожих на себя, и никогда не практиковали подобную психологическую разобщенность со своим персонажем, вам может быть трудно и страшно писать даже от имени персонажа другого пола. В таком случае начните со смены пола.

Многие молодые писатели никогда не пробовали писать от имени стариков (при этом «старику» может быть не больше тридцати). Если это про вас, попробуйте выбрать рассказчиком старого человека.

Часто писатели (и молодые и старые) пишут о семейных отношениях с позиции ребенка и никогда – от лица родителя. Если это ваш случай, попробуйте написать отрывок с позиции старшего поколения, а не младшего.

Если вы обычно пишете об определенном типе людей, попробуйте написать о совершенно другом.

Если вы пишете художественную литературу, в этом упражнении попробуйте написать отрывок из мемуаров. Вспомните человека, который вызывает у вас антипатию, презрение, того, кто вам совершенно чужд. Вспомните ситуацию, связанную с этим человеком, и перескажите ее с его точки зрения. Попытайтесь догадаться, что чувствовал этот человек, что он видел, почему сказал именно то, что сказал. Как он (или она) воспринимал вас?

Авторы документальной прозы могут попробовать написать отрывок из художественного произведения. Придумайте персонажа, ни капли на вас не похожего, которому вы совсем не симпатизируете. Заберитесь в его голову и попытайтесь понять, как он мыслит и что чувствует.

Примечание: если вы решили написать о реальных событиях, не используйте это упражнение, чтобы разбудить спящих демонов. Это не психотерапия, а упражнение по литературному мастерству, хотя оно и требует от писателя мужества и является важным аспектом нашей работы.

Это упражнение можно превратить в сатиру и злое высмеивание, возможность показать истинные мысли и чувства персонажа-рассказчика и тем самым выявить его ужасную натуру. Высмеивать своих персонажей не запрещено. Но в данном случае постарайтесь этого не делать: смысл упражнения в том, чтобы перестать осуждать и оценивать персонажа. Я прошу вас побыть в чужой шкуре, посмотреть на мир глазами другого человека, хоть и недолго.

При анализе можете использовать такой способ в качестве критерия: находимся ли мы как читатели на позиции персонажа-рассказчика, понимаем ли, как он видит мир, или же писатель находится вовне и судит с позиции судьи, пытаясь и нас, читателей, заставить осуждать? Присутствуют ли в отрывке злоба, мстительность и чьи они?

Другой подход к анализу и критике: убедителен ли голос рассказчика? Не кажется ли он в некоторых местах фальшивым? Обсудите, почему это так (или подумайте, если работаете в одиночку).

Позже подумайте, почему вы выбрали/придумали именно такого персонажа-рассказчика. Узнали ли вы что-то новое о себе как писателе благодаря этому упражнению? Удалось ли вам лучше разобраться в своих отношениях с собственными героями? Хотите еще раз попробовать написать отрывок от имени чужака?

Теперь давайте на время забудем о голосах.

В третьей части девятого упражнения нам предстоит сделать почти то же самое, что в первой, с одним отличием. В упражнении «А и Б» в вашем распоряжении был только диалог и никаких описаний. Сейчас же вам нужно донести до читателя важную информацию при помощи одного лишь описания места. Места, где никого нет и ничего (вроде бы) не происходит.

Перед выполнением упражнения прочитайте примеры 15, 16 и 17.

В романе Вирджинии Вулф «Комната Джейкоба» комната героя в колледже описана светло и вскользь, и это описание кажется не таким уж важным для повествования. Однако книга почему-то называется «Комната Джейкоба». В конце романа последние два предложения этого короткого описания повторяются слово в слово, но на этот раз вызывают глубокую печаль. (Вот она, сила повторения!)

ПРИМЕР 15

Вирджиния Вулф, отрывок из романа «Комната Джейкоба»:

Белая луна в легкой облачной дымке не давала небу темнеть; всю ночь в листве белели свечки каштанов; тускло серебрились зонтики купыря на лугу.

По двору Грейт-корт разносился такой грохот, будто официанты в Тринити-Холле кидались друг в друга фарфоровыми тарелками. Но комната Джейкоба располагалась в другом дворе – Невилз-корт, да еще и на самом верху; гости обычно стучались к нему в дверь, запыхавшись, но сейчас его не было дома. Он, верно, ужинал в Холле. Темнота опустится на двор задолго до полуночи; лишь колоннада будет белеть и фонтаны. Странно выглядят во мраке ворота – как кружево на бледно-зеленом фоне. Через окно слышны грохот тарелок и шум голосов студентов; в Холле горит свет, распашные двери открываются и закрываются с мягким стуком. Спешат на ужин опоздавшие.

В комнате Джейкоба стояли круглый стол и два низких стула.

На каминной полке – желтые ирисы в банке, портрет матери Джейкоба, карточки разных студенческих обществ с эмблемами в виде перевернутого полумесяца, гербами, инициалами; записки и курительные трубки; на столе – листки линованной бумаги с красными полями – эссе, ни дать ни взять на тему «Верно ли, что история состоит из биографий великих мужей?». Книг в комнате было предостаточно, французских, правда, мало, но ведь любой интеллигентный человек станет читать лишь то, что ему нравится и когда захочется, и тогда уж за чтением забудет обо всем на свете. Жизнеописание герцога Веллингтона, к примеру, Спинозу, Диккенса, «Королеву фей»; древнегреческий словарь с засушенными шелковистыми маками меж страниц; всех елизаветинцев. Домашние туфли Джейкоба износились сверх всякой меры и напоминали остовы сгоревших лодок. Были там и иллюстрации к античным поэмам, и гравюра Рейнольдса – все как подобает комнате англичанина. Имелись даже сочинения Джейн Остин, вероятно попавшие сюда в знак почтения чьим-то вкусам, и драгоценный томик Карлейля.

Книги об итальянских живописцах эпохи Возрождения, «Пособие по болезням лошадей», стандартный набор учебников. Неподвижен воздух в пустой комнате, лишь раздувается штора и трепещут лепестки цветов. Скрипит плетеное кресло, хотя в нем никто не сидит.

Следующий пример – знаменитое начало романа Томаса Харди «Возвращение на родину». В первой главе нет ни одного действующего лица, кроме Эгдонской пустоши. Проза Харди тяжеловесна и витиевата, и, чтобы оценить то, с каким колоссальным мастерством он подготавливает почву для своего романа, желательно прочитать главу целиком. Если же после этого вы решите прочесть всю книгу, готова поспорить, что даже по прошествии многих лет вы все еще будете помнить Эгдонскую пустошь, хотя, возможно, забудете других персонажей этого романа.

ПРИМЕР 16

Томас Харди, отрывок из романа «Возвращение на родину»:

Субботний ноябрьский день клонился к закату, и обширная пустошь, известная под названием Эгдонской, с каждой минутой погружалась во мрак. Густые белые облака затягивали небо пологом, повисшим над вересковыми полями.

Край бледного облачного навеса над покрытой темной растительностью землей был четко обозначен линией горизонта. По контрасту со светлым небом казалось, что на вересковой пустоши преждевременно наступила ночь – гораздо раньше своего астрономического часа; мрак окутал пустошь полностью, а на небе еще белел день. Обратив взор свой вверх, крестьянин, собирающий дрок, нехотя решил бы продолжить работу; но, случись ему посмотреть вниз, он не колеблясь увязал бы последний сноп и отправился домой. Далекая кромка небосвода казалась отделенной не только расстоянием, но и временем: потемневший лик вересковой пустоши будто бы добавлял вечеру половину часа и точно так же мог отсрочить рассвет, омрачить полдень, сгустить редкие грозовые облака и непрозрачную тьму безлунной полуночи, внушающую трепет и ужас.

Но именно в этот переломный момент ежевечернего погружения во мрак Эгдонская пустошь представала перед наблюдателем во всей своей красе и величии, и лишь тот, кому довелось побывать на пустоши в этот час, смог бы по-настоящему постичь ее. Дух пустоши открывался человеку, лишь когда во тьме ее было почти не различить; во мраке и в последующие предрассветные часы она особенно сильно влияла на людей, и им раскрывалась ее сущность; тогда и лишь тогда могла она поведать свои сокровенные тайны. Пустошь, безо всякого сомнения, состояла с ночью в самом близком родстве и с приходом ночи открывала ей свои объятия; их явное сходство легко прослеживалось в тенях и рельефе. Мрачные бугристые просторы будто бы поднимались навстречу вечернему сумраку, радушно его приветствуя; небосвод проливал тьму на землю, а вересковая пустошь ее впитывала и испаряла в небеса. Шагнув друг другу навстречу, темный воздух и темная земля смыкались в чернильном объятии.

Во тьме пустошь замерла в тревожном ожидании; пока весь мир медленно засыпал, та пробуждалась и прислушивалась. По ночам ее титаническая громада словно ждала чего-то, но в этом неподвижном ожидании прошло столько веков и миновало столько катастроф, что нынче оставалось ждать лишь последней катастрофы – той, что станет концом всего сущего.

В следующем отрывке мы вместе с Джейн Эйр впервые попадаем в Торнфилд и обходим поместье. В комнатах есть люди, и экономка не молчит, но настоящая сила этого отрывка в описании мебели и обстановки, крыши и открывающейся со стены солнечной панорамы и последующем возвращении в темные коридоры третьего этажа, где Джейн впервые слышит смех, «странный, отчетливый, пустой и безрадостный». (Вот она, сила мастерски подобранных эпитетов!)

ПРИМЕР 17

Шарлотта Бронте, отрывок из романа «Джейн Эйр»:

Мы вышли из столовой, и она предложила посмотреть дом; вслед за ней я поднималась и спускалась по лестницам, поражаясь увиденному, ибо все в доме отличалось красотой и вкусом. Особенно сильное впечатление произвели на меня просторные парадные покои и некоторые комнаты на третьем этаже – темные, с низкими потолками, пропитанные духом старины и тем интересные. Сюда, по видимости, переставили мебель, некогда стоявшую внизу, а теперь вышедшую из моды. Ущербный свет, проникавший сквозь узкие створки окон, падал на изголовья старинных кроватей, дубовые и ореховые сундуки, причудливой резьбой в виде пальмовых ветвей и головок херувимов напоминавшие ковчеги, описанные в Библии; ряды чопорных стульев с высокими узкими спинками; мягкие табуреты, принадлежащие времени еще более давнему, со следами полустершейся вышивки, выполненной руками вышивальщиц, чей прах уже два поколения покоился в склепе. Все эти древности придавали комнатам третьего этажа облик музея реликвий, места, где обитают лишь воспоминания. Днем мне нравились их старомодная обстановка и царившие в них тишина и полумрак, но я бы ни за что не согласилась провести ночь на одной из этих широких тяжелых кроватей, некоторые из которых закрывались дубовыми дверцами, а другие были затянуты старинными английскими балдахинами с многослойной вышивкой; изображенные на них причудливые цветы, еще более причудливые птицы и совсем причудливые человеческие существа в бледном свете луны определенно напугали бы меня до смерти.

– Это комнаты прислуги? – спросила я.

– Нет, слугам отведены комнаты поменьше, в глубине дома, а здесь никто никогда не спит; по правде говоря, если бы в Торнфилд-Холле водилось привидение, оно бы обосновалось именно здесь.

– Значит, привидений здесь нет?

– Нет, насколько мне известно, – улыбнулась миссис Фэйрфакс.

– И никогда не было? Не слыхали ли вы легенд или рассказов о водившихся здесь призраках?

– Кажется, нет. В роду Рочестеров было много буянов; вероятно, после смерти им хочется хорошенько отдохнуть в могиле.

– «Крепко спят в могиле после лихорадки жизни»[26], – пробормотала я в ответ. – Куда теперь, миссис Фэйрфакс? – спросила я экономку, направившуюся к двери.

– На крышу; ступайте со мной, полюбуйтесь видом. – Я послушалась, и мы поднялись по очень узкой лестнице на чердак, а затем взобрались по приставной лесенке и вышли на крышу через люк. Я очутилась нос к носу со стаей ворон и могла заглянуть в их гнезда. Перегнувшись через зубчатую стену и устремив взгляд вниз и вдаль, я обозрела окрестности, раскинувшиеся подо мной раскрытой картой: солнечная бархатистая лужайка, опоясывающая серый каменный особняк; широкое поле с редкими вековыми деревьями; сумрачный смешанный лес, разделенный заросшей тропой, и мох зеленее, чем листва деревьев. Часовня у ворот, тракт, безмятежные холмы, прилегшие отдохнуть под осенним полуденным солнцем; ласковое небо над горизонтом, лазурное, с мраморными прожилками жемчужно-белых облаков. Ничего примечательного не было в этом пейзаже, но как он радовал глаз! Спустившись в люк, я почти не видела перекладин лестницы под ногами; после радостной картины, увиденной мною с крыши, – голубой дуги неба и солнечной рощи, лугов и зеленых холмов, в центре которых стоял особняк, – на чердаке было темно, как в склепе.

Миссис Фэйрфакс задержалась ненадолго и затворила люк; я же на ощупь отыскала выход с чердака и спустилась по узкой башенной лестнице. Та вела в длинный коридор, отделяющий комнаты в передней части дома от тех, что находились в глубине третьего этажа. Узкий, мрачный, с низким потолком, двумя рядами маленьких черных запертых дверей и всего одним крошечным окошком в конце, он напоминал коридор в замке Синей Бороды.

Я беззвучно зашагала по коридору и тут услышала самый неожиданный звук, который никак не ожидала услышать в месте столь пустынном: смех, странный, отчетливый, пустой и безрадостный. Я замерла; смех прекратился, но лишь на мгновение, и вновь послышался громче: в первый раз он прозвучал хоть и отчетливо, но очень тихо. Его настойчивый звон отозвался эхом в каждой из безлюдных комнат, хотя возник, безусловно, в одной из них, и я могла бы точно сказать, в какой именно.

Что почитать

Все приведенные в этом разделе примеры являются описанием места, но не препятствуют повествованию и не замедляют его. Описываемые предметы и обстановка становятся частью нарратива. Писатели часто боятся описаний, считая их необязательными «украшениями», замедляющими действие. Но пейзаж или описание комнаты, характеризующие персонажей книги и повествующие об их образе жизни, тоже могут быть действием и движущей силой нарратива. Вы можете в этом убедиться, прочитав роман Линды Хоган[27] «Солнечные бури», «Церемонию» Лесли Мармон Силко[28] и мемуары Эсмеральды Сантьяго[29] «Когда я была пуэрториканкой».

В мастерски написанных серьезных триллерах – например, романе Джона Ле Карре «Портной из Панамы» – описание окружающей действительности и политической ситуации является неотъемлемой частью нарратива. Есть чему поучиться и у авторов хороших детективов, например Дороти Ли Сайерс: обратите внимание на описания в романах «Смерть по объявлению» и «Девять погребальных ударов». В книгах жанра фэнтези писатель создает и описывает целый мир; Толкину во «Властелине колец» удается сделать это живо и легко, и, хотя его описания полны множества ярких конкретных деталей, повествование ни разу не спотыкается о них и течет беспрепятственно. На протяжении всей эпопеи читатель ни разу не теряет нить и всегда помнит, где сейчас находятся персонажи и какая погода в том или ином уголке Средиземья.

Писатели-фантасты, как я уже говорила, специализируются на вплетении в нарратив больших объемов информации. Так, в романе Вонды Макинтайр[30] «Луна и солнце» больше сведений о блистательном дворе и эксцентричных придворных нравах времен Людовика XIV, чем в любом учебнике истории, и все это является частью увлекательного сюжета.

В хороших исторических романах описания тоже не мешают нарративу: достаточно вспомнить громадный и при этом захватывающий труд Хьюберта Херринга[31] «Латинская Америка», охватывающий историю двадцати стран на протяжении пяти веков. Стивен Джей Гулд[32] мастерски представляет сложную научную информацию и теорию в виде увлекательных нарративных эссе. Мемуаристы часто отделяют описание от нарратива, следуя старой традиции: так, Вальтер Скотт в начале XIX века сначала описывает обстановку, а потом уже рассказывает, что в этом месте произошло. Но есть и книги, в которых пейзаж, герои и их чувства незаметно переплетаются, образуя роскошное узорчатое полотно. Примерами таких романов являются «Засушливый край» Мэри Остин[33], «Из Африки» Исак Динесен[34], «Пурпурная земля» Уильяма Генри Хадсона[35]. В автобиографиях и талантливо написанных биографиях в нарратив вплетено огромное количество информации об эпохе, местах, жизненных событиях, и все это придает истории солидность и глубину, которым могут позавидовать авторы художественной литературы. Советую обратить внимание на автобиографии Фредерика Дугласа[36], Сары Уиннемакка[37], Максин Хонг Кингстон[38] и Джилл Кер Конвей[39], биографии сестер Бронте, написанные Уинифред Герин, и биографию Вирджинии Вулф авторства Гермионы Ли. Пожалуй, самым совершенным образцом соединения сложной фактической и технической информации и захватывающего, глубоко прочувствованного нарратива, затрагивающего обширный временной период и множество действующих лиц, является книга Ребекки Склут[40] «Бессмертная жизнь Генриетты Лакс».

УПРАЖНЕНИЕ ДЕВЯТОЕ, ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ВОВЛЕЧЕННОСТЬ

Обе части этого упражнения должны содержать 200–600 слов описательной прозы. Режим повествования – вовлеченный автор или отстраненный автор. Ключевых персонажей нет.

Персонаж: опишите героя через описание места, где герой жил или часто бывал, – комнаты, дома, сада, кабинета, студии, кровати и т. д. (Самого персонажа в этот момент там находиться не должно.)

Событие: расскажите о событии или действии, описав место, где оно произошло или должно произойти, – комнату, крышу, улицу, парк, пейзаж и т. д. Постарайтесь через описание места донести характер и суть события. Само событие в отрывке описывать не надо.

Хотя о человеке или событии ничего прямо не сообщается, именно они являются темой вашего отрывка. Ваш текст подобен пустой сцене без актеров, камере, включенной до сигнала о начале съемок. Слова – самый эффективный способ ведения скрытого нарратива, они даже эффективнее кинокамеры.

Можно использовать любые «декорации»: мебель, одежду, личные вещи, погоду, климат, историческую эпоху, растения, камни, запахи, звуки – все что угодно. Поработайте, чтобы передать трогательную обманчивость всего, что возможно. Или сконцентрируйтесь на одном предмете или детали, раскрывающей характер или проливающей свет на событие, которое произошло или должно вот-вот произойти.

Помните, что описание в данном случае – нарративный прием, часть повествования. Описания должны усиливать основной нарратив. Пусть отдельные приметы сложатся в последовательную и четкую картину, атмосферу или настроение, позволяющее догадаться или интуитивно вычислить что-то о характере отсутствующего персонажа или неизвестном событии. Простое перечисление предметов не сработает: читателю станет скучно. Каждая деталь должна быть говорящей.

Если вам понравится это упражнение, повторите его (одну или обе части). Но во второй раз напишите отрывок не от имени автора, а от имени персонажа-рассказчика, одного из участников событий.

Примечание: когда вы занимаетесь описанием, время от времени стоит вспоминать о других чувствах, кроме зрения. Больше всего ассоциаций пробуждают звуки. Запахи не так-то просто описать словами, но упоминание об определенном запахе, приятном или неприятном, может задать атмосферу. Вкус и прикосновение отстраненный автор описать не может. Вовлеченный автор может рассказать о том, каков предмет на ощупь, но даже он не в состоянии ощутить вкус фрукта, который выглядит таким свежим и сладким в начищенной до блеска вазе или уже подгнил с одного бока, лежа на пыльном деревянном блюде… Но если историю рассказывает персонаж, он может задействовать все органы чувств.

ДОПОЛНЕНИЯ К ДЕВЯТОМУ УПРАЖНЕНИЮ

Участники моих мастер-классов заинтересовались моей концепцией «разъяснительной пробки», что вполне естественно для писателей, и попросили дать им упражнение для борьбы с этой распространенной ошибкой. Я ответила, что не могу придумать такого упражнения. Тогда ученики сказали: «А вы придумайте факты, которые нам надо будет вплести в нарратив». Мне понравилась эта идея: я сочиняю, а ученикам достается вся самая сложная работа.

Поскольку я не очень разбираюсь в реальных предметах, то обычно придумываю фантастические факты. Не бойтесь: это всего лишь упражнение. Вы всегда сможете вернуться в реальный мир.

Вариант 1: «разъяснительная пробка» из мира фэнтези

Внимательно изучите следующий отрывок – вымышленные исторические сведения и факты. На его основе напишите рассказ или опишите небольшую сцену. Для этого переработайте информацию, разделите ее на части, введите в разговор или описание действия: другими словами, распределите в повествовании так, чтобы она не концентрировалась в одном месте и не создавала «пробку». Неявно, намеками, подсказками – любыми средствами донесите эту информацию. Читатель не должен заметить, что узнает сведения из текста. Сообщите ровно столько, сколько необходимо, чтобы читатель понял, в какой ситуации оказалась королева. У вас получится две-три страницы текста, возможно чуть больше.

Прежде королевством Харат правили женщины, но вот уже сто лет как мужчины захватили власть и запретили женщинам наследовать трон. Двадцать лет назад в бою на границе Харата и Эннеди – страны, где живут колдуны, – пропал юный король Пелл. Харатцы никогда не занимались колдовством: религия запрещает проводить колдовские ритуалы, чтобы не разгневать Девять Богинь.

С тех пор о короле Пелле ничего не слышно. У него была жена, но не было наследников. В борьбе претендентов на трон верх одержал лорд Джасса, телохранитель королевы, но междоусобицы ослабили государство, народ обнищал и ропщет.

Рассказ начинается с того момента, когда эннедийцы готовят наступление на Харат с востока. Под предлогом обеспечения безопасности лорд Джасса держит королеву в неприступной башне. Королеве на тот момент около сорока. На самом деле Джасса боится ее; его пугают слухи о таинственном посетителе, который тайком наведывался к королеве, когда та находилась во дворце. Возможно, это глава повстанцев, незаконнорожденный сын королевы, а может быть, сам король Пелл, или колдун-эннедиец, или…

Дальше вы! Не нужно писать законченный рассказ: просто опишите одну-две сцены на основе этой информации, чтобы читатель, незнакомый с положением дел в Харате, все понял из вашего текста. Можно, к примеру, начать с описания башни, где содержится королева. Повествуйте от имени любого персонажа или автора. Имя королевы придумайте сами.

Вариант 2: «разъяснительная пробка» из реального мира

Этот вариант упражнения я придумала для мемуаристов. Поскольку в мемуарах мы описываем реальные события, я не могу дать вам примерный материал. Вспомните какое-либо действие, состоящее из сложной последовательности конкретных шагов: выпечка хлеба, изготовление украшений, строительство сарая, создание костюма, игра в блек-джек или поло, управление яхтой, ремонт мотора, организация конференции, наложение шины при переломе, ручной набор шрифта. Это должно быть что-то, что вы умеете делать хорошо, но не каждый человек может; большинству читателей понадобится объяснить, как это делается.

Если ничего не приходит в голову, откройте энциклопедию и прочтите статью о каком-нибудь процессе – возможно, о том, чему вам всегда хотелось научиться: изготовление бумаги, книжный переплет, подковка лошадей и т. д. Призовите на помощь воображение и дополните описание сенсорными деталями. (Индустриальные процессы, как правило, слишком сложны для этого упражнения, но если вы хорошо владеете тем или иным процессом, попробуйте его описать – это отличная практика.)

Опишите сцену с участием минимум двух персонажей и выбранного процесса; процесс может быть фоном для разговора или центральным действием. Описывайте точные, конкретные действия. Избегайте профессионального жаргона, но если без него не обойтись, так и быть. Постарайтесь четко объяснить все шаги процесса читателю. При этом у него не должно возникнуть ощущение, что отрывок посвящен объяснению процесса.

Глава 10. Концентрация и перепрыгивание

Стоит лишь сбросить балласт,

И мы вмиг доберемся до цели.

Когда я проводила мастер-классы с упражнениями, собранными в этой книге, то задумалась об одном аспекте техники повествования, который прежде оставляла без внимания. Он касается того, что стоит включать в повествование, а что лучше опустить. Этот прием связан с деталями и имеет отношение к фокусу предложения, абзаца, произведения в целом. Я называю это концентрацией и перепрыгиванием, потому что эти слова описывают процесс в физическом смысле, что мне нравится.

Под концентрацией я подразумеваю то же, что и Китс, некогда призывавший Шелли «заполнить каждую расселину золотой рудой»: когда мы, авторы, стремимся избегать дряблой болтовни, не использовать клише или десять слов с туманным смыслом, если достаточно двух подходящих по смыслу. Концентрация – это стремление найти самую яркую фразу и точное слово, насыщенность повествования, в котором постоянно должно что-то происходить. Повествование призвано двигаться вперед, не провисать, не блуждать, углубляясь в дебри незначительных сюжетных ответвлений; все в нем должно быть взаимосвязано и полно отголосков и намеков, предвосхищающих дальнейшие события. Яркая, точная, конкретная, четкая, насыщенная, богатая: эти эпитеты описывают прозу, полную ощущений, смыслов и подтекстов.

Не менее важным является перепрыгивание. То, что ты перепрыгиваешь, это то, что ты пропускаешь. И то, что ты пропускаешь, бесконечно важнее, чем то, что ты оставляешь. Должно быть белое пространство вокруг слова, тишина вокруг голоса. Перечисление – не описание. Нужно только то, что относится к делу. Некоторые говорят, что Бог в деталях; другие говорят, что дьявол в деталях. Оба утверждения верны.

Если вы попытаетесь включить в описание все, вас ждет участь Фунеса памятливого из одноименного рассказа Борхеса (если вы его не читали, от всего сердца рекомендую прочитать). Перегруженное деталями описание тормозит нарратив и вызывает у читателя ощущение нехватки воздуха. Пример романа, насмерть задавленного обилием слов, – «Саламбо» Гюстава Флобера. Флобера обычно приводят в пример как мастера литературного языка, его тексты считают образцом mot juste* – верно подобранных слов, но «Саламбо» – свидетельство того, что и в верно подобранных словах можно увязнуть, как в болоте.

Хорошая тактика для писателя – в черновой рукописи болтать без умолку, вставить все, что хочется, рассказать обо всем и обо всех. Затем, пересматривая, убрать все повторы и детали, не несущие смысловой нагрузки, все, что тормозит или мешает повествованию. Оставить лишь самое важное, необходимое для повествования, а остальное вырезать или скомпоновать иначе. Прыгайте смело.

Писатели экшена часто прибегают к концентрации действия, но при этом обычно не знают, в какой момент нужно перепрыгнуть – пропустить ненужные подробности. Мы все читали описания драк, битв, спортивных состязаний, в которых описывается буквально каждый удар, приводя читателя в замешательство и нагоняя скуку. В описании подобных сцен одно и то же действие нередко повторяется многократно: герой рубит голову сначала одному рыцарю, потом второму, третьему и т. д. Но простое перечисление насильственных действий не делает книгу интересной.

Если вы хотите узнать, как нужно писать экшен-сцены, прочитайте описания морских сражений в цикле романов о капитане Джеке Обри и докторе Стивене Мэтьюрине Патрика О’Брайена. В них есть все, что нужно знать читателю, и ничего больше. Читатель ни на секунду не теряет нить повествования и точно знает, что происходит в данный момент. Каждая деталь обогащает повествование и движет его вперед. Язык прозрачен. Сенсорные ощущения переданы кратко, точно, ярко. И невозможно оторваться, пока не дочитаешь до конца.

Талантливому писателю достаточно нескольких слов, чтобы рассказать очень долгую историю. Иногда мастерство авторов по этой части просто ошеломляет. Возьмем пример 18: жизнеописание мистера Флойда в изложении Вирджинии Вулф. Мистер Флойд, школьный учитель, сделал предложение миссис Фландерс, которая старше него на восемь лет. Арчер, Джейкоб и Джон – ее сыновья; она вдова.

ПРИМЕР 18

Вирджиния Вулф, отрывок из романа «Комната Джейкоба»:

«Разве можно мне думать о браке?» – горько размышляла она, заматывая калитку проволокой. В тот вечер, когда мальчики легли спать, она вспомнила мистера Флойда и поняла, что ей никогда не нравились рыжие. Оттолкнув коробку с шитьем, она придвинула к себе промокашку и снова перечитала его письмо; когда ее взгляд остановился на слове «любовь», грудь ее стала вздыматься, но не так быстро, как в первый раз, потому что в тот же момент перед ее глазами возникла картина – Джонни, гоняющий гусей, – и она поняла, что не сможет снова выйти замуж, тем более за мистера Флойда, который намного моложе нее; но какой все же милый человек – и какой образованный!

«Дорогой мистер Флойд», – написала она. «А не забыла ли я про сыр?» – тут же пришло ей в голову, и она отложила перо. Нет, она сказала Ребекке, что оставила сыр в коридоре.

«Я чрезвычайно удивлена…» – продолжила писать она.

Но письмо, что мистер Флойд обнаружил на столе, проснувшись следующим утром, не начиналось со слов «я чрезвычайно удивлена». Это письмо оказалось таким теплым, уважительным, непоследовательным и полным сожалений, что он хранил его много лет, даже после женитьбы на мисс Уимбуш и отъезда из деревни. Он попросил дать ему приход в Шеффилде, и его прошение удовлетворили; он послал за Арчером, Джейкобом и Джоном и разрешил им взять на память любую вещицу из своего кабинета.

Стесняясь брать дорогую вещь, Арчер взял перочинный нож, Джейкоб – томик Байрона. У маленького Джона разбегались глаза, и он взял котенка мистера Флойда; братья сочли его выбор глупостью, но мистер Флойд поддержал его: «У него шерстка того же цвета, что и твои волосы». Потом мистер Флойд сказал что-то о Королевском флоте, куда собирался Арчер, и о сборной по регби, куда собирался Джейкоб; на следующий день ему вручили памятную серебряную тарелку, и он уехал – сперва в Шеффилд, где познакомился с мисс Уимбуш, навещавшей дядюшку; потом в Хэкни и, наконец, в Мэрсфилд-хаус, где дослужился до директора, а впоследствии стал редактором популярной серии биографий британских священнослужителей и удалился на покой в Хэмпстед с женой и дочерью. Ныне он частенько кормит уток в пруду Лег-оф-Маттон. На днях он вспомнил о письме миссис Фландерс, стал искать его и не нашел, а спрашивать жену, не убрала ли та его куда-нибудь, ему не хотелось. Недавно он увидел Джейкоба на Пикадилли и сразу его узнал. Но тот вырос таким импозантным юношей, что мистер Флойд постеснялся останавливать его на улице.

– Батюшки-светы, – промолвила миссис Фландерс, прочитав в «Вестнике Скарборо и Харрогейта» заметку о назначении преподобного Эндрю Флойда директором Мэрсфилд-хауса, – никак это наш мистер Флойд!

Сидевшие за столом помрачнели. Джейкоб тянулся к банке с вареньем; Ребекка на кухне говорила с почтальоном; в чашке желтого цветка, кивающего головкой у раскрытого окна, жужжала пчела. Они жили и были живы, пока бедолага мистер Флойд директорствовал в Мэрсфилд-хаусе.

Миссис Фландерс поднялась из-за стола, подошла к камину и погладила Топаза за ушком.

– Бедный Топаз, – сказала она. Кот мистера Флойда давно состарился, даже шерсть за ушами у него поредела, и со дня на день его собирались усыпить.

– Бедный старый Топаз, – повторила миссис Фландерс, а кот потянулся на солнце, и миссис Фландерс, улыбнувшись, вспомнила, как возила его к ветеринару кастрировать и как ей никогда не нравились рыжие. По-прежнему улыбаясь, она пошла в кухню.

Джейкоб вытер глаза грязным платком, встал и поднялся в свою спальню.

Самое удивительное и важное в этой стремительной биографии, рассказанной буквально в одном абзаце, – что мистер Флойд тут совсем ни при чем. Его биография попала в книгу лишь потому, что помогает раскрыть персонаж Джейкоба, основную тему романа, и лучше понять его мир, а также охарактеризовать мать Джейкоба, чей голос звучит в начале и конце книги. Биография мистера Флойда написана в шутливом ключе и кажется всего лишь лирическим отступлением, не имеющим отношения к основному нарративу. В «Комнате Джейкоба» много таких «отступлений». Но ни одно из них не случайно. Вулф ничего не объясняет напрямую и ждет, пока картинка сама сложится у читателя в голове. Ее роман – выдающийся и блистательный пример одновременного использования концентрации и перепрыгивания. В нем пропущены целые годы, огромные промежутки жизни героя. Мы крайне редко видим происходящее его глазами и воспринимаем его сквозь призму восприятия множества людей, чья связь с главным героем может быть даже непонятна читателю. В книге нет сюжета, композиция представляет собой ряд на первый взгляд случайных сцен и виньеток. При всем при том от первого слова до ошеломляющего финала повествование движется неумолимо и поступательно, как в древнегреческой трагедии. О чем бы Вулф ни говорила, ее интересует только Джейкоб; она ни разу не отклоняется от своего фокуса, и все в книге подчинено необходимости поведать его историю.

Практика «парадоксальной фокусировки» является одной из целей третьей части девятого упражнения («Вовлеченность») и дополнительного упражнения из девятой главы (две «разъяснительные пробки»).

Как рассказывать истории

История, согласно моему определению, – это рассказ о событиях (внешних или происходящих во внутреннем мире персонажа), который движется во времени или подразумевает, что время проходит, и описывает трансформацию.

Сюжет я определяю как вид истории, основанный на действии (как правило, конфликте) с тесной причинно-следственной связью между событиями, который завершается кульминацией.

Кульминация сюжета – особое удовольствие; сюжет – особый вид истории. Сильный, грамотно сконструированный сюжет хорош сам по себе. Его можно использовать многократно в течение нескольких поколений. Он становится каркасом нарратива и бесценным подспорьем для начинающих авторов.

Но большая часть серьезной современной литературы не сводится к сюжету; эти книги нельзя пересказать собственными словами, не потеряв самого главного. История в них не равноценна сюжету и не ограничивается сюжетом; она в самой манере повествования. Манера рассказчика – вот что трогает читателя больше всего.

В модернистских пособиях по литературному мастерству смешаны понятия истории и конфликта. Подобный редукционизм является отражением культуры, поощряющей агрессию и выживание сильнейшего и отрицающей любые другие модели поведения. Ни одно повествование, даже самое простое, нельзя построить на единственном элементе или свести к нему. Конфликт – одна модель поведения, но есть и другие, не менее важные в человеческой жизни: сопереживание, поиск, потеря, терпение, открытие, отпускание, трансформация.

Универсальной приметой всех историй является трансформация. Для истории характерно движение вперед; в ней что-то должно происходить и что-то – или кто-то – меняться.

Чтобы рассказать историю, не нужен четко структурированный сюжет, нужен фокус. О чем ваша история? О ком она? Фокус может быть явным или неявным, но он является центром притяжения, к которому рано или поздно притягиваются все события, персонажи, слова и поступки в истории. Это может быть что-то одно – вещь, человек, идея, – а может быть несколько вещей, людей и идей. Фокус может не поддаваться четкому определению. Если вы выбрали сложную тему, ее может быть трудно объяснить словами, но она все равно проявится в ходе повествования. Фокус всегда дает о себе знать.

Другим немаловажным аспектом истории является траектория (термин писательницы Джилл Пейтон Уолш[41]). Под траекторией я имею в виду не сюжетную линию и не синопсис, а, скорее, направление движения в повествовании; форму этого движения, которая может быть прямым отрезком, а может иметь форму кольца, волны или другую самую причудливую форму. Движение по этой траектории никогда не прекращается, автор никогда не отклоняется от нее слишком сильно, и каждый параграф так или иначе подкрепляет ее. Траектория – это форма всего произведения. Она всегда заканчивается, но этот конец предсказан в самом начале.

Концентрация и перепрыгивание напрямую связаны с фокусом и траекторией. Все, что сконцентрировано, чтобы обогатить историю чувственно, интеллектуально, эмоционально, должно быть в фокусе и не отклоняться от центра притяжения. И каждое перепрыгивание должно следовать по траектории повествования и продвигать его вперед.

У меня нет упражнения для этой главы: такой обширный аспект сторителлинга очень трудно совершенствовать на коротких текстах. Но я предлагаю вам выполнить одно последнее упражнение, которое будет полезно всем авторам без исключения, хотя многим не понравится.

УПРАЖНЕНИЕ ДЕСЯТОЕ: УЖАСНАЯ ВЕЩЬ, КОТОРУЮ НАДО СДЕЛАТЬ

Возьмите один из длинных отрывков, написанных в ходе работы с этой книгой (более 400 слов), и отредактируйте его, уменьшив ровно наполовину.

Если отрывки из сделанных упражнений не подходят, возьмите свой старый текст длиной 400–1000 слов и режьте, режьте ножом по сердцу, как бы ни было больно.

Это не означает, что вы должны «там подрезать, тут укоротить», хотя это сделать тоже придется. Это значит, что вы должны сосчитать количество слов и уменьшить их наполовину, но сделать это так, чтобы повествовательная часть не пострадала, текст не потерял своего сенсорного воздействия, на смену конкретному не пришло общее, а словосочетание «каким-то образом» не промелькнуло в тексте ни разу!

Если в отрывке есть диалоги, так же безжалостно вырежьте половину реплик и длинных разговоров.

Большинству профессиональных писателей приходится время от времени заниматься такой безжалостной обрезкой. Так что неплохо попрактиковаться заранее. Это упражнение – настоящий подвиг самодисциплины. Вы многое узнаете благодаря ему. Необходимость взвешивать каждое слово позволит отличить дешевый легкий пластик от тяжелого золота. Сильная обрезка усиливает ваш стиль, вынуждает прибегать одновременно к концентрации и перепрыгиванию.

Есть авторы с нетипично сухой манерой повествования или опытные и мудрые настолько, что вырезают все ненужное непосредственно на этапе написания черновика. Во всех остальных случаях при редактировании текстов всегда приходится вырезать повторы, ненужные объяснения и т. п. Перечитывая свой текст, всегда спрашивайте себя, что бы вы убрали, если бы вас попросили урезать текст наполовину.

Возможно, в число «обрезков» попадут ваши любимые, самые красивые и восхитительные фразы и абзацы. Вырезая их, можете тихо поплакать и посетовать на свою несчастную судьбу.

Антон Павлович Чехов советовал начинающим писателям всегда выкидывать из рассказов первые три страницы. В молодости, когда я только пробовала писать, мне казалось, что если кто и разбирается в рассказах, так это Чехов. Я применила его совет, надеясь, что, возможно, он неправ – но, естественно, он оказался прав. Конечно, все зависит от длины рассказа; если он очень короткий, можно выкинуть не первые три страницы, а первые три абзаца. В остальном правило «чеховской бритвы» применимо практически ко всем черновикам рассказов. В начале повествования мы часто ходим вокруг да около, сообщаем много ненужной информации, подготавливаем почву, хотя в этом, возможно, нет необходимости. Затем находим нить, и история начинается… Часто это случается только на третьей странице.

Это правило применимо почти ко всем текстам: если можно вырезать начало, вырежьте. Если какой-то параграф выбивается, отклоняется от главной траектории, если можно обойтись без него, удалите его и снова оцените свой текст. Иногда кажется, что «надрез» оставит ужасную рану, но, как правило, тот бесследно затягивается. Как будто история и само произведение стремятся к определенной форме и принимают ее, стоит только расчистить словесные дебри.

Отчаливаем, в добрый путь!

Для кого-то искусство – вопрос контроля. Для меня это прежде всего вопрос самоконтроля. Внутри меня живет история, которая хочет, чтобы ее рассказали. В этом моя цель, а средство – это я. Если я смогу сдержаться, ограничить свое эго, свои желания и мнения, оставить в стороне свой мысленный мусор, найти фокус повествования и следовать траектории движения, история расскажет себя сама.

Все, о чем я говорила в этой книге, готовит писателя к моменту, когда история начнет сама себя рассказывать. Мы приобретаем навыки и совершенствуем свое ремесло лишь для того, чтобы в момент, когда мимо будет проплывать волшебная лодка, сесть в нее и направить ее туда, куда ей хочется плыть; куда она должна плыть.

Приложение. Работа в группе

На смену занятиям по литературному мастерству, организованным по традиционному принципу «учитель – ученик» и совершенно неэффективным, пришли занятия в литературных группах, основанные на принципе совместного обучения.

Занятия в группе намного эффективнее, если следовать правилам. Свободолюбивые творческие люди, считающие, что совместная работа требует огромного самоконтроля и накладывает невыносимые ограничения на творчество, не извлекут из них никакой пользы. Я порой задаюсь вопросом, захотела бы я дисциплинированно работать в группе, если бы группы для писателей существовали во времена моей молодости. Но их не было. Группы и мастер-классы с ведущими появились уже после того, как я стала зрелым писателем, как и многое другое – текстовые сообщения, например, и чипсы из кейла. Впрочем, последние интересуют меня гораздо меньше.

Если по той или иной причине вы не можете регулярно участвовать в писательских мастер-классах или ходить на литературные семинары, бесценной возможностью поработать вместе станет онлайн-сообщество. Для одиноких людей или тех, кому трудно выбраться из дома, это прекрасная возможность поделиться своим творчеством, пообщаться с другими писателями, получить обратную связь. Можно организовать собственную онлайн-группу для занятий или присоединиться к существующей. Я была ведущей и участницей лишь очных групп, но надеюсь, что мои наблюдения и рекомендации пригодятся также и тем, кто общается виртуально, хотя их понадобится немного изменить.

Участники

Оптимальное число участников литературного семинара – от шести-семи до десяти-одиннадцати человек. Если в группе меньше шести человек, вам не удастся собрать много разных мнений, а на встречах иногда будут присутствовать по два-три участника. Если в группе больше двенадцати человек, вам придется читать слишком много текстов и занятия излишне затянутся. Обычно группы встречаются раз в месяц, а день назначается задолго для встречи.

Эффективнее всего работает группа из литераторов, находящихся примерно на одном уровне. Небольшая разница допустима и даже может оказаться ценной, но участникам, серьезно относящимся к писательской профессии, будет неприятно работать с людьми, которые просто «играют» в писателей и не воспринимают это как дело всей жизни; «туристам», напротив, будет скучно рядом с серьезными участниками. Опытные авторы могут почувствовать себя неуютно, критикуя работы новичков, а новичков может пугать и подавлять соседство маститых авторов. Существенные различия в базовой грамотности – знании пунктуации, структуры предложения, даже орфографии – могут вызвать у участников группы массу неприятных эмоций. Впрочем, есть группы, в которых участники самого разного уровня спокойно работают вместе. Здорово, если вам удастся собрать группу единомышленников – тех, кому можно доверять.

Рукописи

Прежде участники литературных групп рассылали друг другу рукописи обычной почтой; для этого требовались бумага, марки, время и т. п. Сейчас достаточно нажать на кнопку «Отправить». Рукописи лучше рассылать минимум за неделю до мастер-класса или назначенной даты встречи, чтобы все успели их прочесть, обдумать и сделать пометки. Если кто-то прислал текст слишком поздно, участники группы оставляют за собой право обсудить его в следующий раз. В онлайн-группе можно назначить дату или установить период обсуждения рукописей, если у кого-то из участников мало времени на чтение, анализ и написание собственных работ; а можно вести постоянную переписку и обсуждение.

Я рекомендую оговорить лимит на объем рукописей для совместных занятий; определив объем, твердо придерживайтесь его. Лучше установить лимит в определенное число слов, а не страниц; авторы, любящие растечься мыслью по древу, могут ухитриться уместить 500 слов на странице, сделав шрифт поменьше и поля поуже.

Если вы встречаетесь очно и все в группе хотят заслушать несколько страниц рукописи вслух, прежде чем приступить к критике и обсуждению, устройте чтения. Слушать тексты в авторском исполнении очень приятно, голос автора часто проясняет некоторые смысловые моменты. В поэтической мастерской читать вслух обязательно. На занятиях повествовательной прозой чтения могут занять слишком много времени. Кроме того, чтение вслух – это перформанс, скрадывающий изъяны и неточности в тексте. У большинства слушателей не хватит времени записать замечания. По большому счету, проза предназначена для чтения про себя. Текст должен говорить сам за себя, объяснять сам себя, обретать собственное звучание для редактора, который решает, издавать книгу или нет, и читателей, которые «услышат» его после издания. (И лишь тогда, если книгу ждет успех, издатель может решить выпустить ее аудиоверсию.) Серьезно написанные тексты заслуживают того, чтобы их прочли и обдумали со всей серьезностью в одиночестве и тишине. Неторопливое, молчаливое, вдумчивое чтение рукописей – величайшая честь, которую могут оказать друг другу участники литературного семинара.

Чтение текстов

Все участники пишут тексты, и все их читают. Это основная договоренность, на которой зиждется совместная работа авторов. Чтобы быть полноценным участником группы, необходимо не только писать и делиться своими работами, но и читать чужие. Невнимательное чтение, задержки, «прогулы» простительны лишь в том случае, если не становятся привычкой.

Мелкие правки, исправления грамматики и орфографии и небольшие замечания лучше всего писать прямо в тексте и затем отдать его автору, чтобы тот мог спокойно изучить поправки на досуге. В онлайн-группе нужно выбрать одинаковый софт, например всем установить одну и ту же редакторскую программу.

Критика

Критика – неприятный технический термин, обозначающий весьма полезную процедуру. Критика – неотъемлемая часть работы в группе, без нее никуда, она так же важна, как и сами тексты.

В онлайн-группе замечания и правки можно вносить только письменно, если вы не устраиваете скайп-конференцию. При личном общении можно делать пометки непосредственно в рукописи, но они не заменят устных комментариев и обсуждения. Самыми ценными для автора являются анализ его текста, обмен мнениями и взаимодействие всех участников группы в ходе живого обсуждения.

Ротация

Все участники группы должны высказать свое мнение о каждом написанном тексте.

В интернете можно высказываться в любом порядке, необязательно соблюдать очередность. На очном собрании очередность важна. Рукописи обсуждаются по порядку, и все участники, кроме автора, высказываются по очереди.

По идее, можно установить менее жесткие правила и позволить высказываться лишь тем, кто хочет, без ограничения по времени и соблюдения очередности. Но если кто-то в группе всегда отмалчивается, а другие, наоборот, болтают без умолку, этого делать не стоит, иначе говорить или молчать будут всегда одни и те же люди. Взаимоуважение и доверие обязательны для участников группы, и свободное обсуждение вовсе не означает, что люди с большим эго должны подавлять робких. Во многих – я бы даже сказала, в большинстве – писательских группах принята система кругового обсуждения, когда все участники высказываются по часовой стрелке. Такой режим взаимной критики не теряет эффективности в течение многих лет и является самым справедливым и наименее обидным.

Протокол

Высказывая мнение о текстах других участников группы, соблюдайте следующие правила:

Говорите коротко.

Не позволяйте прерывать себя (и не прерывайте других, когда наступает их очередь высказаться).

Затрагивайте только важные аспекты. (Мелкие исправления можно внести письменно.)

Будьте беспристрастны. Ваше знакомство с автором и его творческими планами не имеет никакого значения. Вы обсуждаете текст, а не писателя. Даже если перед вами автобиографический текст, говорите «автор», «рассказчик», а не «ты».

Обсуждая тексты по очереди – очно или в электронной переписке, – сдерживайтесь и не перечьте другим участникам группы. Придержите насмешки и издевки, не разжигайте споры.

В групповых дискуссиях избегайте повторений. Если вы согласны с замечаниями Джейн, так и скажите. Если не согласны с комментарием Билла, дружески возразите и объясните, почему не согласны.

Помните, что первое впечатление, реакция человека, впервые прочитавшего текст, даже недопонимание со стороны рецензента могут быть очень полезной обратной связью. Ведь когда мы представляем свои рукописи редакторам, все зависит от первого впечатления. Не бойтесь показаться глупыми, задавать наивные вопросы и высказывать наивные замечания, но никогда не проявляйте враждебность. Помните, что единственная цель критики – помочь автору улучшить текст.

Само слово «критика» подразумевает анализ недостатков текста. Но чтобы критика была полезной, критик должен не только перечислить недостатки, но и указать на возможность их исправить. Скажите автору, что смутило вас в его тексте, что удивило, раздосадовало или порадовало; какие части понравились больше всего. Автору полезно узнать не только о том, что он сделал плохо, но и о том, что он сделал правильно.

Жесткая негативная критика произведения в целом может разозлить автора; он перестанет прислушиваться к вам. Критика может нанести реальный непоправимый вред. Критики-садисты, считающие себя вправе громить произведения и объявлять, что те не имеют никакой ценности, вера в то, что мнение критиков – истина в последней инстанции, и идея о том, что писателям полезна жесткая критика и именно она делает из них настоящих творцов, – все это существует в литературном мире, но не должно существовать в рамках литературного мастер-класса. Группа литераторов основана на взаимном доверии и уважении; в ней нет места довлеющему эго и самоуничижительному подхалимству.

Всегда обращайтесь к автору, а не к остальным членам группы.

Задавайте только прямые конкретные вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет»; задавайте вопросы только с разрешения остальных участников группы, предварительно озвучив их. Почему? Потому что другие участники группы могут не захотеть узнать ответ на ваш вопрос. Например, вы хотите спросить автора: «Вы нарочно сделали так, чтобы мы не догадывались, кто мать Деллы?» Другим участникам группы может быть важно остаться в неведении по поводу истинных намерений автора: мы чаще всего хотим читать литературные произведения, не зная автора и не имея возможности расспросить его, и судим о них с позиции неведения. Никогда не задавайте вопросов, требующих длительных объяснений или обоснований позиции автора. Если в тексте нет ответа на вопрос, можете сделать пометку на полях и привлечь внимание автора к проблеме; он сможет исправить ее при последующем редактировании.

Предложения возможных правок могут быть ценны, но их всегда нужно делать деликатно. Даже если вы уверены, что предложенная правка пойдет на пользу тексту, не забывайте: это не ваш текст, а чужой.

Никогда не проводите параллелей с другими литературными произведениями или фильмами; не вспоминайте, «на что похож» авторский текст. Относитесь к тексту с уважением, как к самостоятельному произведению.

Задумайтесь, чему посвящена история, что автор пытается сказать, удается ли это ему и есть ли более эффективный способ донести смысл до читателя.

Если в группе есть люди, чье выступление обычно затягивается, установите таймер и ограничьте выступление каждого парой минут. При онлайн-общении можно выставить ограничение по числу слов. Группа, где терпят эгоцентричных занудных любителей поразглагольствовать, долго не продержится. Критика должна быть лаконичной и обоснованной, а сбалансированное взаимодействие участников группы – обязательным.

Если каждый участник группы выскажется коротко, в конце останется время для общего обсуждения – а это обычно самое интересное. Думаю, нечто подобное происходит при общении онлайн. В свободном обсуждении возникает чувство истинной сплоченности. Возможно, вы услышите десяток разных мнений, но это будет полезно и увлекательно.

Когда критикуют вас

Правило тишины: до начала выступлений по его тексту и во время обсуждения автор текста должен молчать.

Он не должен предварительно объяснять происходящее в отрывке или оправдываться, почему сделал так, а не иначе.

Если вам задают вопрос, сперва поинтересуйтесь у всех участников группы, хотят ли они знать ответ. Отвечайте как можно короче.

Если вас критикуют, записывайте все, что говорят о вашем тексте, даже если замечания кажутся дурацкими. Возможно, позднее они покажутся важными. Если одно и то же замечание высказывают несколько рецензентов, обратите на него особое внимание. Все то же самое касается онлайн-обсуждений.

Когда все участники группы выскажутся, вы тоже можете это сделать. Но говорите кратко. Не обижайтесь и не начинайте оправдываться. Если у вас остались вопросы по поводу текста, о которых никто ничего не сказал, задайте их. А лучшим ответом на отзывы коллег, потрудившихся прочесть ваш текст и дать обратную связь, будет «спасибо».

Правило тишины важно соблюдать не от случая к случаю, а всегда. Это необходимая часть процесса – пожалуй, даже самая необходимая.

Автору, чью работу критикуют, почти невозможно не обижаться. Вам обязательно захочется броситься объяснять, почему так, а не иначе, ответить, оправдаться: «Да, но на самом деле я имел в виду совсем не это…»; «Я так и планировал сделать, но потом…» Если же вам не позволено вмешиваться, вы не потратите время (свое и чужое) на бессмысленные объяснения. Вместо этого вы будете слушать. Поскольку отвечать не нужно, вы не станете мысленно обдумывать ответ, вместо того чтобы внимательно слушать. Если все, что вам остается делать, – это слушать, вы услышите замечания своих коллег и узнаете, что вам удалось донести, над чем стоит поработать, что понятно и непонятно, нравится или не нравится. Для этого и нужен мастер-класс.

Правило тишины важно соблюдать и в онлайн-общении. Если не отвечать на критику, ваши коллеги начнут отвечать друг другу. Начнется дискуссия, замечания станут более развернутыми и глубокими. Ваша задача – прочесть комментарии, задуматься, сделать выводы. В конце поблагодарите участников обсуждения.

Если правило тишины вам совсем против шерсти, значит, вы на самом деле не хотите знать, как люди реагируют на ваши произведения. Вы сами хотите быть своим единственным судьей. В таком случае групповая работа вам не подходит. И это нормально. Метод работы зависит от темперамента. Есть писатели-одиночки, способные работать только в одиночестве. Бывают периоды в жизни писателя, когда стимул в виде группы и обратная связь просто необходимы, а бывает, что лучше работается одному.

В конце концов, последним критиком своей работы все равно будете вы и последнее слово останется за вами. Писатель – главный судья своих произведений, и неважно, работает он в группе или в одиночку. Лишь самодисциплина подарит ему творческую свободу.

Глоссарий

Mot juste – «правильное слово» (фр.).

Аллитерация – «Выходила к ним горилла, им горилла говорила» или «Карл у Клары украл кораллы» – это аллитерация.

Аффект (не путать с эффектом) – сильный наплыв чувств, эмоций.

Временная форма глагола – форма глагола, обозначающая время действия.

Грамматика – фундаментальная система языка; правила употребления слов, благодаря которым те складываются в осмысленные фразы. У человека может быть хорошее грамматическое чутье; в таком случае он и без знания правил сможет писать грамотные тексты. Но чтобы нарушать правила, их надо знать. Знание дает свободу.

Конструкция синтаксическая – каркас фразы, подобный металлическому каркасу небоскреба.

Критика – процесс письменного или устного обсуждения текста в группе или на мастер-классах. Не путать это слово с «критицизмом» и «критиканством», которые имеют негативную окраску; «критика», «литературная критика» звучат нейтрально и подразумевают всесторонний анализ произведения.

Литературный мастер-класс – группа авторов, которые регулярно встречаются для чтения и обсуждения своих текстов. Своего рода семинар, но без ведущего.

Личная форма глагола – в [русском] языке три лица – первое, второе и третье; личные формы единственного и множественного числа различаются, а окончания также зависят от рода. Вот спряжение глагола «работать» в настоящем и прошедшем времени.

Первое лицо, единственное число: я работаю, я работал(а).

Второе лицо, единственное число: ты работаешь, ты работал(а).

Третье лицо, единственное число: он работает, она работает, оно работает; он работал, она работала, оно работало.

Первое лицо, множественное число: мы работаем, мы работали.

Второе лицо, множественное число: вы работаете, вы работали.

Третье лицо, множественное число: они работали.

Метафора – скрытое сравнение или описание. Вместо того чтобы сказать: «А похоже на Б», вы говорите: «А есть Б» – или используете Б, подразумевая А. Не «она кроткая, тихая и милая, как ягненок», а «она сущий ягненок». Не «я читаю книгу, пропуская по несколько страниц за раз, как корова, которая пощиплет траву в одном месте, а потом пойдет дальше», а «я читаю урывками».

Неполное предложение – предложение, в котором какой-либо из членов предложения пропущен.

В предложении обычно есть подлежащее и сказуемое. В неполном предложении может не быть подлежащего, сказуемого или того и другого:

Никаких неполных предложений!

Куда пошел?

Слишком поздно.

Мы постоянно используем неполные предложения в речи и письме, но если что-то пропущено в тексте, то смысл фразы все равно должен быть ясен из контекста. Слишком много неполных предложений в повествовании приводит к его чересчур разговорному и неестественному звучанию.

Ономатопея, или звукоподражание, – слово, звучащее как звук, который оно обозначает. Шипеть, бурлить, шкворчать, чавкать – все это звукоподражания.

Предложение – это группа слов, обладающая подлежащим (субъектом) и сказуемым (предикатом).

Первая часть этого предложения – «Предложение – группа слов» – автономна и называется главным предложением. Подлежащее в данном случае – «предложение». Сказуемое – «группа слов».

Придаточное предложение не может существовать автономно и относится к главному. В данном примере придаточное предложение – «которая обладает смысловой и синтаксической законченностью». «Которая» в данном случае – подлежащее, «обладает» – сказуемое.

В сложноподчиненном предложении может быть несколько придаточных, причем придаточное предложение может следовать не только за главным, но и стоять перед ним и в середине. По структуре предложение может напоминать шкатулку, открывая которую находишь внутри еще одну, а потом еще и еще.

Поток сознания – термин, придуманный писателями Дороти Ричардсон и Джеймсом Джойсом и обозначающий режим повествования, в котором читатель становится свидетелем и участником всего происходящего с ключевым персонажем: его поминутной повседневной жизни, реакций на события, мыслей. И хотя этот режим очень ограничивает писателя, если использовать его на протяжении всей книги, небольшие отрывки, написанные потоком сознания, распространены и эффективны в длинных романах. Этот режим также хорошо подходит для малой формы и повествования в настоящем времени.

Разговорная речь – устная речь (в противоположность письменной) или, если имеется в виду письменный аналог, неформальный, «свойский» тон общения, подражающий устной речи. Два отрывка из произведений Марка Твена, которые я привожу в пример, – превосходные образцы «разговорной письменной» речи. Обычно в повествовании, даже если оно выдержано в неформальном стиле, разговорная речь используется не везде.

Разделитель – символ, при помощи которого текст делится на смысловые части. Он также может использоваться для украшения. Например, такой кораблик:

Размер – регулярный ритм, стихотворный метр. Лаб-даб-лаб-даб… та-дам-та-дам… тидди-дам, тидди-дам, тидди-дам, дам, дам… Если в прозе появляется стихотворный размер, она перестает быть прозой и становится поэзией, хотите вы этого или нет.

Синтаксис – «2. Расположение слов (в соответствующей форме), проясняющее связь и отношения между словами в предложении» (Малый Оксфордский словарь английского языка).

Раньше строение предложения учили на примере диаграмм. Синтаксический разбор предложения – очень полезный навык для писателя. Попробуйте найти старый грамматический справочник с диаграммой синтаксического разбора – и вы узнаете много нового. Например, поймете, что у предложения, как и у лошади, есть скелет и, подобно лошади, оно движется именно так, а не иначе, потому что его «кости» соединены именно таким образом.

Авторы нарративной прозы должны обладать очень острым синтаксическим чутьем и пониманием того, как устроен скелет предложения. Необязательно помнить все синтаксические правила, но важно приучить себя слышать и чувствовать грамотно построенные предложения и знать наверняка, когда предложение захромало и вот-вот упадет носом в грязь, а когда скачет себе на просторе.

Сравнение – уподобление двух объектов или понятий с использованием как, словно, подобно. «Она покраснела как рак»; «Моя любовь подобна алой розе». Разница между сравнением и метафорой в том, что в сравнении используется открытое сопоставление («Я зоркий, как ястреб»), а метафора – это скрытое сравнение, например «глаз кинокамеры».

Трогательное заблуждение – описательный прием, слишком часто используемый снисходительно, при котором предметы – пейзаж, погодные явления и т. п. – отражают или воплощают человеческие эмоции.

Части речи – классы слов, определяемые функцией слов в предложении: существительное, местоимение, глагол, наречие, предлог и т. д. Эти слова могут вызывать кошмарные воспоминания о школе, но без них невозможно проанализировать грамматическую структуру предложения и понять адресованную вам критику.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Ольга Архипова

Шеф-редактор Максим Седьмов

Ответственный редактор Анна Гришина

Литературный редактор Анастасия Махова

Арт-директор Яна Паламарчук

Дизайн обложки Евгения Маркевич

Корректоры Елена Гурьева, Наталья Воробьева

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Ономатопея – слово, являющееся звукоподражанием, возникшим на основе фонетического уподобления неречевым звукокомплексам. Чаще всего ономатопеической является лексика, напрямую связанная с существами или предметами – источниками звука; например, глаголы «квакать», «мяукать», «кукарекать», «тарахтеть» и производные от них существительные. Прим. ред.

2

Зора Нил Хёрстон (1891–1960) – афроамериканская писательница, фольклорист и антрополог. Прим. ред.

3

Молли Глосс (р. 1944) – американская писательница, автор исторической и научной фантастики. Прим. ред.

4

Элис Уокер (р. 1944) – афроамериканская писательница и общественная деятельница-феминистка, лауреат Пулитцеровской премии (1983). Прим. ред.

5

Сара Орн Джуитт (1849–1909) – американская писательница. Прим. ред.

6

Кент Харуф (1943–2014) – американский писатель. Прим. ред.

7

Герой романа Чарльза Диккенса «История Дэвида Копперфилда». Прим. пер.

8

Возлюбленная, Белавид, Бел – героиня романа Тони Моррисон «Возлюбленная». Прим. пер.

9

Вымышленный округ, в котором разворачивается действие большинства романов Уильяма Фолкнера. Прим. пер.

10

Кэролин Эшли Кайзер (1925–2014) – американская поэтесса и феминистка, лауреат Пулитцеровской премии (1985). Прим. ред.

11

Двусмысленность фразы, возникающая из-за ее неправильного построения. Прим. пер.

12

Адресатка Вирджинии Вулф – Вита Сэквилл-Уэст (1892–1962), английская аристократка, писательница и журналистка, выдающийся садовод. Цитируется письмо от 16 марта 1926 года. Прим. пер. и ред.

13

Патрик О’Брайен (1914–2000) – английский писатель и переводчик. Прим. ред.

14

Грейс Пейли (1922–2007) – американская писательница, новеллистка. Прим. ред.

15

Стремясь к авторитетному звучанию своих слов, настоящее время использовали и антропологи. «Уссу поклоняются лесным духам», – писали они, игнорируя тот факт, что три последних представителя этого племени давно обратились в мормонство и работали на лесопилке. Это пример того, как время глагола может повлечь за собой нарушение этики. Как говорится, «неправильная речь порочит душу». Прим. авт.

16

Элис Хастингс Брэдли-Шелдон (более известная под псевдонимами Джеймс Типтри-младший и Раккуна Шелдон; 1915–1987) – американская писательница. Прим. ред.

17

Линн Шэрон Шварц (р. 1939) – американская писательница. Прим. ред.

18

В начале одной из своих книг я написала: «В далеком-предалеком будущем в Северной Калифорнии жил-был народ, о котором и пойдет рассказ». Формально это предложение в прошедшем времени, но действие происходит в будущем; повествование ведется от третьего лица. Я нарочно использовала такую невероятную временную конструкцию, чтобы обозначить позицию рассказчика и читателя, которые собираются узнать о событиях, уже минувших и описанных в книге; вместе с тем героями этих событий являются люди, которые будут существовать лишь в далеком-предалеком будущем. Вот так много можно выразить глагольными формами и обстоятельствами времени.

Надо сказать, мой корректор на удивление спокойно отнесся к фантазийному использованию времен в этом отрывке. Один рецензент пожаловался, что конструкция слишком сложна для восприятия; другие отозвались о ней с изумлением и восхищением. Мне же запомнилась эта фраза, и я до сих пор ее люблю. Я выразила ей именно то, что хотела. Вот для чего нужны глаголы и категория времени. Прим. авт.

19

К сожалению, не в русском переводе: английское время Present Perfect, обозначающее свершившийся факт («река разлилась», «миледи остановилась в поместье»), в данном случае нельзя перевести иначе как прошедшим временем. Именно поэтому в переводе второй главы настоящее и прошедшее время чередуются, хотя основное повествование ведется в настоящем. Прим. пер.

20

Раймонд Карвер (1938–1988) – американский поэт и новеллист, крупнейший мастер англоязычной короткой прозы второй половины ХХ века. Прим. ред.

21

Уилла Сиберт Кэсер (1873–1947) – американская писательница, лауреат Пулитцеровской премии (1923). Прим. ред.

22

Оуэн Уистер (1860–1938) – американский писатель. Прим. ред.

23

Элинор Пруитт (1876–1933) – американская мемуаристка. Прим. ред.

24

Кэролин Си (1934–2016) – американская писательница, мемуаристка, профессор английского языка в Калифорнийском университете. Прим. ред.

25

Уилли Нельсон (р. 1933) – американский композитор и кантри-певец. Прим. ред.

26

Слегка измененная цитата из шекспировского «Макбета» в переводе М. Лозинского. Прим. пер.

27

Линда Хоган (р. 1947) – американская поэтесса, писательница, новеллистка и драматург. Прим. ред.

28

Лесли Мармон Силко (р. 1948) – американская писательница индейского происхождения (лагуна пуэбло). Прим. ред.

29

Эсмеральда Сантьяго (р. 1948) – пуэрториканская писательница, мемуаристка и актриса. Прим. ред.

30

Вонда Нил Макинтайр (1948–2019) – американская писательница, автор нескольких научно-фантастических романов и рассказов, обладатель одной премии «Хьюго», трех «Небьюла» и одного «Локуса». Прим. ред.

31

Хьюберт Херринг (1889–1967) – американский историк и исследователь Латинской Америки. Прим. ред.

32

Стивен Джей Гулд (1941–2002) – известный американский палеонтолог, биолог-эволюционист и историк науки. Прим. ред.

33

Мэри Хантер Остин (1868–1934) – американская писательница. Прим. ред.

34

Карен Бликсен (псевд. Оцеола, Исак Динесен, Пьер Андрезель; 1885–1962) – датская писательница. Прим. ред.

35

Уильям Генри Хадсон (он же Энрике Гильермо Худсон; 1841–1922) – аргентинский писатель, натуралист и орнитолог. Прим. ред.

36

Фредерик Дуглас (наст. имя – Фредерик Огастес Уошингтон Бейли; 1818–1895) – американский писатель, просветитель, аболиционист. Прим. ред.

37

Сара Уиннемакка (урожд. Токментони; ок. 1841–1891) – дочь вождя племени пайютов, американская писательница. Известна как первая индейская писательница, опубликовавшая свою книгу на английском языке. Прим. ред.

38

Максин Хонг Кингстон (р. 1940) – американская писательница китайского происхождения. Прим. ред.

39

Джилл Кер Конвей (1934–2018) – австралийско-американская писательница и мемуаристка. Прим. ред.

40

Ребекка Склут (р. 1972) – американская журналистка и писательница, автор научных статей. Прим. ред.

41

Джилл Пейтон Уолш (р. 1937) – английская романистка и детская писательница. Прим. ред.

Content

Урсула Ле Гуин
Парус для писателя от Урсулы Ле Гуин. Как управлять историей: от композиции до грамматики на примерах известных произведений

Предисловие

Глава 1. Как звучит написанное вами?

Глава 2. Пунктуация и грамматика

Глава 3. Длина предложений и сложные предложения

Глава 4. Повторы

Глава 5. Прилагательные и наречия

Глава 6. Глаголы: лицо и время

Глава 7. Повествовательная точка зрения и голос рассказчика

Глава 8. Изменение повествовательной точки зрения

Глава 9. Скрытый нарратив: искусство писать между строк

Глава 10. Концентрация и перепрыгивание

Приложение. Работа в группе

Глоссарий

Над книгой работали

Сноски