Дональд Уэстлейк

Лазутчик в цветнике

Не хочу никого обвинять

(Народное присловье)

1

Когда раздался звонок в дверь, я бился со своим проклятущим ротатором. На сей раз дело было не в пальце, хотя обычно ломался именно он — выпадал, отрывался или выкидывал еще какой-нибудь выкрутас. На сей раз дело было в чернилах. Вы, конечно, поняли меня правильно: говоря, что дело было не в пальце, я имел в виду деталь машины, а не палец, которым этот дурак за дверью нажимал на кнопку звонка. (Вообще должен сказать, что люди, стоящие под дверью, всегда дураки, да и все мы, если задуматься, сошли с ума — каждый по-своему, ведь правда?). Короче говоря, станок не желал печатать. Я накручивал рукоятку, как одержимый, а из прорези знай себе лезли чистые листы — лезут и лезут, и конца им не видно. Впрочем, судя по тому, сколько пользы принесли мои усилия на поприще печатника, мне и вовсе не было нужды выпускать брошюры. С таким же успехом я мог бы распространять чистую бумагу.

Но не будем отвлекаться. Я думаю, мне всегда мешала эта моя дурацкая привычка растекаться мыслью по древу, отклоняться от темы и неумение сосредоточиться на главном, из-за чего я, как выразился Кристофер Фрай, «за мимолетное мгновенье все связи с вечностью терял». Мгновение? А может, минуту? Как там было? Ну, да вы поняли, что я имею в виду. В общем, дверной звонок заливался, и надо было узнать, кто пришел.

Со смешанным чувством досады и облегчения я бросил слесарное дело и, громко топая ногами, отправился в прихожую. У меня не было никаких дурных предчувствий: людей, которые могли бы заглянуть ко мне, можно пересчитать по пальцам. Это либо какой-нибудь член организации, либо судебный исполнитель с повесткой, либо заимодавец с векселем, либо агент ФБР (или еще какого-либо правительственного ведомства), либо легавый.

Но этот пришелец не был похож ни на кого из вышеперечисленных людей. Никакой он не член организации: нас нынче всего семнадцать, и я очень хорошо знаю своих друзей-заговорщиков. Не судебный исполнитель и не сутяга с векселями: представители этих профессий всегда похожи на хорьков, а мой посетитель явно не мог похвастать таким сходством. Он не был ни стройным и поджарым, как положено фэбээровцу, ни дородным и рыхлым, как подобает легавому. А значит, он — нечто доселе мне неведомое.

Я уделил ему ровно столько внимания, сколько заслуживает нечто доселе неведомое, и увидел, что мой гость — мужчина средних лет, среднего роста, плотного телосложения, упитанный, но в неплохой форме. Кроме того, уже лет пятьдесят порог этой квартиры не переступал человек, который был бы так прилично одет. Даже, я бы сказал, до неприличия прилично: его широкополое пальто с бархатным воротником явно было сшито на заказ. Черные туфли блестели, как мокрый асфальт, и носы их были такими же острыми, как политический памфлет, который я пытался напечатать. Белый шелковый шарф прикрывал воротничок и галстук гостя, и я на миг подумал, что воротничок этот, должно быть, скроен в форме ангельских крылышек. В левой руке, на безымянном пальце которой поблескивал гранями большущий рубин, гость держал пару черных замшевых перчаток.

Все это щегольское великолепие эпохи короля Эдуарда венчала физиономия, которая была вполне под стать наряду: круглая, откормленная, она лоснилась от загара и дышала здоровьем. Аккуратная, неброская, узенькая черная козлиная бородка обрамляла неяркие губы, растянутые в насмешливой ухмылке, которая обнажала прекрасные белые зубы. Исключительно породистый орлиный нос, изогнутые черные брови, тоже черные, бездонные латинские глаза, лучащиеся умом и лукавством, которые даже тогда, в первое мгновение, показались мне дьявольскими (во всяком случае, я помню, что они вроде бы показались мне именно такими. Или должны были показаться, это уж точно).

Пришелец обратился ко мне и произнес зычным, хорошо поставленным голосом радиодиктора:

— Мистер Рэксфорд? Мистер Юджин Рэксфорд?

— Он самый, — буркнул я.

— О! Вы, собственной персоной! — Радостное удивление оживило его черты.

— Я, собственной персоной, — подтвердил я.

Возня с ротатором действовала на нервы, и я немного злился.

— Позвольте… — заискивающе проговорил пришелец, нимало не обескураженный моим тоном, и вручил мне маленькую белую картонку. Я взял ее, тотчас заляпав чернилами (проклятый ротатор не желал марать бумагу, зато меня пачкал весьма охотно).

Но не будем отвлекаться. На картонке было начертано: «Мортимер Юстэли. Диковины. Импорт и экспорт. По предварительной договоренности».

Я спросил:

— По какой договоренности? Чьей? С кем?

— Прошу прощения?

Я показал ему картонку, надпись на которой еще кое-как проступала из-под слоя свежих чернил.

— Тут сказано: «по предварительной договоренности», — сообщил я. — По чьей договоренности?

Глубокая задумчивость мгновенно уступила место зычному смеху, исполненному, судя по всему, искреннего веселья.

— О, понимаю! Это вроде как «по договоренности с поставщиками того-то и сего-то ко двору его величества такого-то и сякого-то и ее светлости как-бишь-звать-твоего-дядюшку»? Нет, в данном случае эта надпись имеет совсем другое значение. Я вам не горшок с повидлом.

В каком-то смысле слова он был самым настоящим горшком с повидлом: эта слащавость, этот бархатный воротник, эти остроносые туфли. Но я прикусил язык и ничего не сказал.

— Надпись означает, — не теряя времени, продолжал Юстэли, — что я встречаюсь со своими покупателями по предварительной договоренности. Все очень просто.

— А… — я снова взглянул на карточку. — Но тут нет ни адреса, ни телефона. Как же люди договариваются с вами?

— Милый юноша, — обратился он ко мне, несколько уклонившись от истины, — не могу же я давать вам объяснения, стоя в подъезде.

— Ой, извините. Заходите. У меня беспорядок, уж не обессудьте. — Я малость стушевался, витиевато раскланялся с ним и отступил, пропуская гостя в дом.

Он оглядел мою гостиную с застывшей вежливой улыбкой, которой та вполне заслуживала, но воздержался от каких-либо замечаний. Вместо этого пришелец, едва я закрыл дверь, сразу же возобновил прерванный разговор (мне бы так уметь).

— Покупатели, — сказал он, — никогда не назначают мне время. Все дело в том, что… — Тут он вдруг настороженно заозирался, словно его встревожила какая-то внезапно пришедшая в голову мысль. — Не опасно ли вести беседу в этих стенах?

— Конечно, нет, — ответил я. — С чего бы вдруг?

— У вас в квартире нет… клопов?

— Ну, вообще-то раз в месяц приезжают с санэпидемстанции, но в таком квартале, как наш, вряд ли можно надеяться…

— Нет, нет! Я имею в виду микрофоны. Подслушивающие устройства.

— Ах, вот вы о чем! Да, конечно, этого добра хватает. Главным образом в штепсельных розетках и еще в нескольких местах. Но эти штуки больше не работают.

— Вы уверены? Вы отключили все до единого?

— Ну, скажем, большинство. Крысы сгрызли проводку. Тот микрофон, что был в бачке над унитазом, сожрала ржавчина. Думаю, на заводе сдуру сделали его не из того материала. А тот, что был в холодильнике, я облил молоком. Вот тут, по краям кушетки, стояли два светильника, но ФБР подменило их, поставив такие же с виду, только с микрофонами внутри. Их унесли взломщики, когда забрались ко мне, и вот уже года полтора меня вообще не прослушивают. Только телефон, разумеется. А что?

— Мои слова предназначены только для ваших ушей, — он подался ко мне. — Это доверительно. Секрет. Тайна. На моей карточке нет адреса и номера телефона, Потому что никаких покупателей не существует. Все это — лишь фасад, крыша!

— Что «все это»?

— Ну, карточка.

— А-а-а-а-а… Понятно. А что скрывает этот фасад?

— Мистер Рэксфорд! — возвестил он. — Ответ на этот вопрос может служить объяснением моего присутствия здесь. Если вы…

— Извините, — прервал я его. — Я даже не предложил вам присесть. Пожалуйста, располагайтесь. Нет-нет, не на диване, он падает. Полагаю, вот это кресло — лучшее, что у меня есть. Не угодно ли баночку пива?

— Нет, благодарю вас, — кажется, мой гость немного рассердился, когда я перебил его. — Если бы мы могли вернуться к пред…

— Да, разумеется. Прошу прощения. Я весь внимание. — Я пододвинул старый кухонный табурет и уселся напротив плетеного тростникового кресла, в котором по моему совету расположился мистер Юстэли. — Итак?

— Благодарю, — произнес мой гость, заметно успокоившись, и, понизив голос, продолжал: — Сейчас я говорю с вами не как с Юджином Рэксфордом, холостяком тридцати двух лет от роду, получающим в среднем две тысячи триста двенадцать долларов годового дохода с тех пор, как его выгнали из городского колледжа, и живущим бобылем в… — тут он обвел мое обиталище очень выразительным взглядом, — несколько стесненных обстоятельствах. Нет. Тот Юджин Рэксфорд не имеет никакого значения. Он — ничтожество и даже того меньше.

Вот как! Последние тринадцать лет я думал, говорил и даже писал о себе то же самое, но когда совершенно незнакомый человек высказал все это прямо мне в глаза, я почувствовал себя немного неуютно. Кроме того, откуда он столько знает про меня? Ведь он же не из ФБР.

— Вот как… — начал я, но гость решил вести разговор по своему сценарию.

— Тот Юджин Рэксфорд, который нужен мне, — продолжал он высокопарным, не терпящим возражений тоном, — не кто иной, как национальный председатель Союза борьбы за гражданскую независимость! Да будет уделом его процветание! Пусть стремится он неотвратимо к своей цели! Да сбудутся его мечты!

Мне подумалось, что этот тип, должно быть, торгует одеждой военного образца. Когда возглавляешь движение, которое придерживается крайних взглядов, такие встречи неизбежны. То и дело приходят люди, которым неймется снабдить тебя военной экипировкой, армейской символикой, сбагрить тебе излишки оружия. И все они полагают, будто я купаюсь в золоте, поступающем прямиком из Москвы. Поэтому я весьма прохладно воспринял хвалебные песнопения господина Юстэли. Более того, я спросил:

— К чему все это пустословие?

— Мистер Рэксфорд, — ответил он, подавшись вперед и наставив на меня палец с чистым ухоженным ногтем, — вы когда-нибудь слыхали о военизированном подразделении «Сыновья Америки»?

— Нет.

— О Национальной комиссии по восстановлению фашизма?

— Нет.

— О партии передовых рабочих?

— Нет.

— О братстве «Фонд защитников Христа»?

— Нет.

— О боевиках из отряда «Сыны Ирландии»?

— Нет.

— О сепаратистском движении квартиросъемщиков?

— Нет.

— О Всеарабском обществе мировой свободы?

— Нет.

— О Корпусе освободителей Евразии?

— Нет.

— О мирном движении матерей-язычниц?

— Что?! Нет!

— О Миссии спасения истинных сионистов?

Я покачал головой.

Он улыбнулся мне, откинулся на спинку тростникового кресла, и оно скрипнуло. Мой гость распахнул пальто, отбросил концы шарфа, и я увидел сорочку — белую как снег в горах солнечным днем. Главной достопримечательностью этого горного пейзажа был оливково-зеленый галстук-бабочка, словно отмечавший границу распространения деревьев. А воротник оказался вовсе не похожим на крылья. Он был пристежной.

— Мистер Рэксфорд, — продолжая улыбаться, вкрадчиво проговорил пришелец, — ваш Союз борьбы за гражданскую независимость имеет одну черту, присущую также и всем вышеперечисленным организациям.

Я немного встревожился, опасаясь, что сейчас он скажет: «Все они состоят из сумасбродов» — или нечто в том же духе, но все равно решил дать ему возможность догнуть свою линию до конца.

Поэтому я спросил:

— Что же это за черта?

— Способ действий, — ответил он и улыбнулся еще шире. — Каждая из этих одиннадцати организаций — ваша и остальные десять — имеет свою собственную, возможно, весьма противоречивую программу и цель. Цели эти не всегда одинаковы, а в некоторых случаях прямо противоположны, но средства их достижения у всех у вас одни и те же. Все упомянутые мною группировки — не что иное, как террористические организации!

— Террористические? Террористические?!

— Все эти организации тяготеют к прямолинейным действиям и обожают театральные эффекты, — сообщил он мне. — Бомбы! Кровопролитие! Поджоги! Разрушения! Террор!

Выкрикивая эти слова, он размахивал руками, глаза его сверкали, а козлиная бородка делалась все острее.

— Погодите-ка, — промямлил я, отодвигаясь вместе с табуреткой подальше. — Секундочку, секундочку…

— Насилие! — изрек Юстэли, смакуя это слово. — Прежде чем установить новый порядок, надобно разрушить старый! Вот что объединяет все эти одиннадцать организаций!

— Подождите, — сказал я, вскакивая и прячась за табуреткой. — Вы заблуждаетесь на мой счет, приятель. Я не собираюсь ничего разрушать, разве что этот проклятый печатный ста…

— Конечно, конечно! — вскричал он, смеясь, хлопая себя по коленкам и подмигивая мне во все глаза. — Береженого Бог бережет, я понимаю. А вдруг я — переодетый агент ФБР? Тогда получится, что вы навредите себе, признав мою правоту. И что будет? Нет, вы правильно делаете, отрицая все на свете.

— Вот что, — сказал я, — погодите-ка. Позвольте, я принесу… — Я торопливо подошел к столику у окна, порылся в груде листовок и наконец извлек мало-мальски чисто отпечатанную брошюру, озаглавленную: «Что такое Союз борьбы за гражданскую независимость». Бегом вернувшись к гостю, я сунул ему брошюру. — Прочтите. И тогда вы увидите, что мы вовсе не…

Он отмахнулся, продолжая подмигивать, глупо ухмыляться и отбивать пальцами дробь, будто по шайке в бане.

— Право, мистер Рэксфорд, в этом нет нужды! — вскричал Юстэли. — Давайте просто примем к сведению ваши возражения и продолжим переговоры. Вы отрицаете всякие террористические побуждения, всякое стремление к разрушению. Превосходно! Как я уже сказал, принимаю ваши возражения. А теперь, если вы позволите мне продолжить…

— Мистер Юстэли, я не думаю, что…

— Уверяю вас, мне нет никакой нужды читать. Позвольте я продолжу.

Я призадумался. Вытолкать его взашей? Не обращать на него внимания? Вступить в прения? Но ведь, в конце концов, не он же отрицает «террористические побуждения и стремление к разрушению». Если этот мистер Юстэли — псих (а его поведение все настойчивее подталкивало меня к такой резолюции), значит, разумнее всего будет просто отшутиться от него.

Кроме того, он отвлек меня от возни с печатным станком, и я должен сказать, что даже беседа с чокнутым, который носит бархатный воротник, предпочтительнее общения с этой чертовой машиной. Вынеся такое суждение, я сел, скрестил ноги, сплел пальцы, положил заляпанные чернилами руки на заляпанные чернилами колени (я вам точно говорю: этот печатный станок наверняка и сам вынашивал какие-то террористические замыслы) и сказал:

— Хорошо, мистер Юстэли, я вас выслушаю.

Он подмигнул мне как человек, посвященный в тайну, неведомую простым смертным, и лукаво произнес:

— Разумеется, выслушаете. Разумеется, выслушаете. — И продолжал, подняв палец. — Итак, я уже говорил вам, что упомянутые мною организации имеют одну общую черту. Но это было сказано скорее для красного словца, нежели в интересах истины. На самом-то деле общих черт у вас много, гораздо больше, чем вам могло поначалу показаться. Все эти организации сравнительно малочисленны и ничем не прославились. Все они нуждаются в деньгах. Почти все их штаб-квартиры расположены в пределах Большого Нью-Йорка.

Он умолк, но я знал, что эта пауза призвана лишь подчеркнуть значимость его слов. Я был готов высмеять мистера Юстэли, но не имел ни малейшего желания ахать и хмыкать, чтобы доставить ему удовольствие. Поэтому я просто сидел, качал заляпанной чернилами ногой и ждал продолжения.

Наконец оно последовало

— Итак, — заявил мой гость, — я показал вам, что даже при несовпадении стратегических целей этих одиннадцати организаций их сиюминутные задачи совершенно одинаковы. И сводятся они в конечном счете к разрушению. А посему, мистер Рэксфорд, прошу вас оценить мое предложение. Я думаю, что эти одиннадцать организаций могли бы и впрямь навести шороху, кабы согласились сотрудничать друг с дружкой, действовать слаженно и по общему для всех плану. Если каждая из них и впредь будет сама по себе, вы не сможете совершить ничего существенного. — Он склонил голову набок, прищурил один глаз и спросил по-французски: — Не так ли?

— Что ж, — согласился я. — Готов признать, что это и впрямь звучит разумно.

— Стало быть, вы заинтересовались.

— Э…

Он одарил меня сердечной улыбкой и радостно засучил пальцами.

— Ах, мистер Рэксфорд, разумеется, вы человек осторожный, это видно. Но я не призываю вас к необдуманным заявлениям и опрометчивым обязательствам. Сначала вы, конечно же, должны убедиться, что я и впрямь способен обеспечить создание такой… такой коалиции, — произнеся это слово, он улыбнулся. — Сегодня в полночь моими стараниями состоится митинг. Он будет проходить в клубе «Парни с приветом», на углу Бродвея и Восемьдесят восьмой улицы, здесь, в Манхэттене. Тогда-то мы и обсудим во всех подробностях наш замысел, а вожди организаций получат возможность познакомиться друг с другом.

Я с опаской спросил:

— А что, если я не приду?

На этот раз он улыбнулся мне так, как улыбаются обитатели Средиземноморья.

— Тогда я пойму, что вы приняли определенное решение. Согласны?

— Согласен, — ответил я, только чтобы спровадить его.

— Прекрасно. — Мистер Юстэли поднялся, поправил шарф и застегнул пальто. — Паролем будут слова «зеленые рукава», — он снова обогрел меня своей средиземноморской улыбкой. — Мне было очень приятно наконец-то познакомиться с вами. Я с немалым интересом следил за вашим политическим ростом.

— Благодарю, — ответил я, понимая, что передо мной стоит записной враль. Я бы очень удивился, узнав, что ему стало известно о моем существовании не два или три дня назад, а раньше.

Юстэли хотел пожать мне руку, но я показал ему, в каком состоянии моя ладонь. Тогда он напоследок улыбнулся мне и учтиво откланялся.

— До встречи, — по-немецки попрощался Юстэли, выходя в парадное.

— Ступай себе с Богом, — по-испански напутствовал я его и захлопнул дверь.

Я уже довольно долго держал в руке брошюру «Что такое Союз борьбы за гражданскую независимость», и она успела испачкаться чернилами. Если б мой недавний гость потрудился раскрыть и прочитать ее, он мог бы узнать кое-что об этой организации. И в первую очередь — что мы уж никак не шайка террористов. Напротив, мы — пацифистское объединение, созданное в начале пятидесятых годов группой студентов выпускного курса городского колледжа Нью-Йорка в знак протеста против призыва студентов в армию и их отправки на Корейскую войну. Поэтому у нашей организации с самого начала был пацифистский уклон. Нашу программу-минимум выполнили не мы — просто кончилась Корейская война, и тогда группу прибрали к рукам воинствующие пафицисты, после чего нашей единственной заботой стала борьба за мир. Мы участвуем в маршах мира, распространяем листовки, устраиваем пикеты, когда в Америку приезжают большие шишки из-за рубежа, посылаем встревоженные письма в редакции газет и журналов, вызываем на диспуты разных кандидатов в политиканы. Ну, все такое.

Мало-помалу наша деятельность привела к тому, что ряды организации, в которой в 1952 году насчитывалось тысяча четыреста членов — людей, полных сознания высокой цели и непоказной преданности, — поредели, и теперь нас всего семнадцать человек, причем двенадцать самоустранились от активной политической деятельности. Членство значительно сократилось, когда кончилась Корейская война, и это естественно. Много народу ушло после окончания колледжа. Новый отток членов произошел, когда начались внутренние распри между представителями различных пацифистских направлений — нравственного пацифизма, этического пацифизма, религиозного пацифизма, политического пацифизма, обществоведческого пацифизма и прочих цифизмов. Многолетнее и не очень дружелюбное внимание к нам со стороны ФБР и иных правительственных служб тоже изрядно проредило наши грядки.

Хотя, честно говоря, я всегда подозревал, что в большинстве своем старые члены нашей организации вступали в нее, потому что надеялись таким образом подыскать себе любовниц или любовников. Видит Бог, они непрестанно занимались «этим делом», и не было никакой возможности удержать их в вертикальном положении хотя бы на то время, которое нужно, чтобы пройти маршем по площади Вашингтона. (Вы не думайте, я и сам иногда оказывался на какой-нибудь преданной соратнице, когда стойкость моя либо слишком повышалась, либо изменяла мне: смятые простыни такая же примета пацифизма, как и лозунг: «Завтра я не поеду воевать в заморские страны».)

Я положил непрочитанную брошюру на груду ей подобных изданий, валявшихся на столе, поставил на плиту полный кофейник, дабы было чем угостить ФБР, и возобновил возню с проклятущим печатным станком.

2

Эти двое заявились примерно через час. Прежде я их никогда не видел. Высокие, поджарые, с волосами песочного цвета, с чисто выбритыми скулами, тусклыми голубыми глазами, в непременных серых костюмах и старомодных шляпах.

— Опаздываете, — сообщил я им. — Ваш кофе уже остыл.

(С ребятами из ФБР я стараюсь держаться любезно в надежде на то, что когда-нибудь они опять оставят меня в покое, хотя, боюсь, надежда эта, скорее всего, несбыточна. В середине пятидесятых за СБГН шпионили, потому что такая уж тогда была жизнь, но к концу этой десятилетки, ознаменованной охотой на ведьм, ФБР уже не так усердно выслеживало меня. Тогда-то я и допустил роковую ошибку.

Моя ошибка (заметьте, все это я говорю как бы в скобках) состояла вот в чем. Я решил, что организация под названием «Студенты — за запрет насилия и разоружение», должно быть, представляла собой объединение пацифистов. Когда их генеральный секретарь позвонила мне и спросила, будем ли мы участвовать в совместной демонстрации протеста у британского посольства, я, естественно, согласился. Молодежные группки часто собираются в стаи, дабы выглядеть более внушительно.

Короче говоря (это опять в скобках), СЗНР оказалась крайним левым флангом коммунистического фронта, как-то связанным с боевиками из одной североафриканской страны, которая тогда как раз освобождалась то ли из-под британского колониального ига, то ли из-под английского протектората, то ли еще из-под чего-то. (Вы понимаете? Сам-то я во всем этом так и не разобрался.) Когда шумиха улеглась, СЗНР попала в фэбээровский список опасных организаций, за которыми нужен глаз да глаз. А заодно под горячую руку угодил и бедный маленький СБГН. С тех пор я и ФБР на короткой ноге (скобки закрываются).

В общем, новые фэбээровцы, которых ко мне приставили, начали воспринимать меня как какого-нибудь Джеймса Кэгни. И эти двое не составляли исключения. Они вошли в квартиру, тихонечко прикрыли дверь, и один из них свирепо спросил:

— Вы — Юджин Рэксфорд?

— Юджин Рэксфорд, — подтвердил я. — Совершенно верно. Одну минуту.

Я отправился за кофе, но второй шпик проворно преградил мне путь.

— Ну-с, и куда это вы собрались? — осведомился он. (Люди из ФБР никогда не называют своих имен, так что мне придется окрестить первого просто А, второго — просто Б и так далее, если будет нужда. Тот, который А, спросил, как меня звать, а тот, что Б, стоял сейчас передо мной, не давая проходу.)

Я сказал Б:

— На кухню, за кофе, вот куда я собрался.

— За каким кофе?

— За тем, что сварил специально для вас.

Б посмотрел на А и качнул головой. А выскочил из комнаты. Видимо, хотел произвести обыск на кухне. Б снова повернулся ко мне и смерил меня проницательным взглядом.

— Откуда вам было известно, что мы придем?

— Да вы то и дело приходите.

— Кто вам позвонил?

Я изумленно воззрился на него. Или он не знает, что мой телефон прослушивается?

— Что? — сказал я. — Позвонил? Никто мне не звонил.

А вернулся с кухни и покачал головой. Б поморщился и опять обратился ко мне:

— Хватит заливать. Вы не могли об этом знать. Кто-то вам шепнул.

— Тогда почему бы вам не снять трубку и не попросить своего человека в подвале прокрутить запись звонка? — предложил я. — Может, вы опознаете голос.

А и Б переглянулись. Б сказал:

— Тут что-то не так с безопасностью.

— Нет, все так, — заверил я его. — Я под вашим неусыпным наблюдением. По правде говоря, я считаю, что вы работаете на высшем уровне.

— Перейдем, пожалуй, к делу, — сказал А Б.

— Тут какой-то прокол в системе, — ответил ему Б. — Надо узнать, что и как.

— Наша задача — доложить, а решает пусть начальство, — не уступал А. — Идентификация — вот наша работа, — он повернулся ко мне. — Где спальня?

— Вон в ту дверь, — ответил я.

Они никогда не говорят «спасибо». А молча прошел в спальню, а Б вытащил из кармана пиджака глянцевую фотокарточку, сунул ее мне под нос и рявкнул:

— Кто этот человек?

Я прищурился. На снимке были запечатлены какие-то размытые серые пятна. Вероятно, снимали телескопическим объективом, забыв навести резкость. Похоже, какая-то уличная сценка, а вот эта продолговатая черная клякса посередине, должно быть, и есть человек. Хотя с таким же успехом ее можно было принять и за изображение телефонной будки.

— Ну? — прошипел Б. — Кто это?

— Не имею представления, — ответил я. — Даже самого смутного.

— Не лгите! Вы знаете, кто он. И если вы не дурак, то скажете нам это сейчас же. Тогда вам не придется ехать с нами в центр.

А вышел из спальни, качая головой. Тыльная сторона его ладони была заляпана чернилами (печатный станок у меня стоит в спальне, а сплю я на кушетке в гостиной).

— На окраину, — поправил я. — А может, и вовсе поперек.

А и Б вытаращились на меня. Б спросил:

— Что?

— Фоули-сквер, — пояснил я. — Чтобы попасть отсюда туда, надо ехать сперва вдоль Манхэттена, а потом вроде поперек, и не в центр, а к окраине.

Б прищурился, будто попугай на плече пирата, и медленно, с угрозой, произнес:

— Фоули-сквер? Что еще за Фоули-сквер?

— Там ваша контора. Вы сказали, что мне не придется ехать с вами в центр, но к югу отсюда нет ничего, кроме Манхэттенского моста. Наверное, вы хотели сказать, что мне не придется тащиться с вами через весь город к окраине. Но уж никак не в центр.

Ребята из ФБР — большие любители обмениваться взглядами. Эти двое опять совершили свой любимый обряд, после чего Б резко повернулся ко мне и зашипел:

— Ну, ладно, довольно паясничать. Значит, не скажете нам, кто на фотографии?

— Разумеется, — ответил я. — А кто это?

— Нет, это вы должны нам ответить, — подал голос А.

Б помахал снимком у меня под носом.

— Посмотрите хорошенько, — велел он. — Хорошенько посмотрите.

— Как это я могу посмотреть хорошенько? — возмутился я, начиная злиться. — Сперва научитесь снимать хорошенько!

Б подозрительно взглянул на фотографию и сказал:

— По-моему, неплохой кадр.

— Вы отрицаете, что этот человек сегодня был в вашей квартире? — вдруг спросил А.

— Юстэли? — воскликнул я. — Так это Юстэли? Дайте-ка я еще раз посмотрю.

Но они не дали. Оба вдруг принялись хлопать себя по карманам, разыскивая записные книжки. Б потребовал, чтобы я произнес имя Юстэли по буквам, что я и сделал. Потом А спросил:

— Почему вы нам сразу не сказали?

— Фотография, — пояснил я (Б уже успел снова спрятать ее в карман). — Она сбила меня с толку. Я знал, что вы придете расспрашивать о Юстэли, но этот снимок… — Я покачал головой, не зная, что еще сказать.

— Вы знали? — переспросил Б, подавшись ко мне.

— Давайте не будем мусолить эту тему, — сказал ему А. — Доложим в контору, и дело с концом.

— Впервые вижу такой прокол в системе безопасности, — буркнул Б.

А резко вскинул руку и сделал вид, будто хочет схватить меня за нос. Я обиженно отступил на шаг.

— Ну?! — завопил А.

— Что ну? Не надо так делать!

Но он сделал. Еще дважды. Хвать! Хвать!

— Надо полагать, вам и невдомек, что это значит? — тоном знатока проговорил он.

Наверное, это означало, что он — буйно-помешанный, но лучше не говорить таких вещей сотруднику ФБР. Поэтому я сказал:

— Совершенно верно. Я не знаю, что это значит.

— Это язык жестов, — втолковал мне А. — Можно подумать, вы не знали. Язык глухонемых.

— Правда? — Мне стало любопытно. После того как я посмотрел фильм «Джонни Белинда», мне все время хотелось выучить язык знаков, чтобы объясняться с помощью рук, да только руки не доходили. — А покажите еще.

— Вот как вы общаетесь! — возликовал А, наставив на меня палец. Полагаю, это не был знак из языка жестов. Просто выставил палец, и все. — Вы не ведете тут никаких переговоров, ни вы сами, ни ваши приятели. Вы объясняетесь языком жестов! — А повернулся к Б и горделиво добавил: — Это я своим умом дошел.

«О, Боже, — подумал я, — они уверены, что микрофоны до сих пор в исправности. А коль скоро им не удалось ничего записать, стало быть, я общаюсь со своими гостями не посредством изустной речи, а каким-то иным способом. Так они считают. Должно быть, именно по этой причине они то и дело пробираются в дом и опустошают мои корзины для бумаг. Ищут записки».

Эта теория А насчет языка жестов мне совсем не понравилась. Если весь личный состав ФБР, от А до Я, уверует в нее, они перестанут выносить мои отбросы, а сам я уже три года как не выбрасываю мусор, и мне вовсе не хочется возобновлять эту хозяйственную деятельность.

Посему, зная кое-что об особенностях мышления фэбээровцев, я напустил на себя еще более умный вид, чем А, и сказал:

— Язык знаков, да? Хе-хе!

Это, как я и рассчитывал, обескуражило А. Его вера в собственную теорию пошатнулась, и, надеюсь, необратимо (начни я все отрицать, А, разумеется, только укрепился бы в своих убеждениях. Но лукавый намек на некое высшее знание, который, как известно, само ФБР считает своим основным рабочим инструментом, одновременно представляет собой именно то оружие, от которого у ФБР нет защиты. Поэтому простого «Хе-хе» оказалось достаточно, чтобы А раз и навсегда выкинул из головы язык знаков и предал его забвению).

Б пришел ему на выручку и сердито сказал:

— Давайте вернемся к Юстэли. Чего он хотел?

— Он пришел ко мне по ошибке, — ответил я. И своим ответом опять дал им фору. Они весьма многозначительно переглянулись, и Б сказал:

— Правда? Расскажите-ка нам об этом.

— Он и впрямь не туда попал. Он искал террористические организации.

Б так прищурился, что почти утратил свою прозорливость.

— Что он искал?

— Террористические организации. Он думал, что СБГН — тоже террористическая организация, и хотел сообщить мне о каком-то митинге, на который он созвал целое сонмище этих самых террористических организаций, и пригласить меня туда.

А сказал:

— Я-то думал, ваша ватага — пацифисты, убежденные отказники от военной службы.

— Это верно. Юстэли дал маху.

— По-вашему, ему был нужен Всемирный союз борьбы за гражданскую независимость?

— Что?

— Вы не рассчитываете, что мы в это поверим, не так ли? — подал голос Б.

— Скорее всего, не поверите, — признал я. — Хотя во что вы вообще верите?

— Вопросы задаем мы! — прошипел Б.

— О! — воскликнул я. — Зато я задаю риторические вопросы.

— Не умничайте, — посоветовал мне А. Стало быть, он не знал, что значит слово «риторические».

— Что вы сказали этому парню Юстэли? — спросил Б.

— Сказал, что он заблуждается. Он тоже мне не поверил, подумал, что я просто осторожничаю.

— А что он… — начал Б, но тут послышался звонок в дверь. Б мгновенно напрягся, и его правая рука нырнула под полу пиджака, к заднему карману.

— Расслабьтесь, — посоветовал я. — Вероятно, это какой-нибудь пацифист.

Я подошел к двери и открыл ее. А и Б следили за мной, как золотые рыбки в аквариуме за незнакомой кошкой.

Я оказался прав: пришел пацифист. Точнее, дорогая и близкая мне пацифистка, которая последнее время обстирывает меня, вечно теряя мои носки, моет посуду, приносит из забегаловки бутерброды, меняет простыни и помогает мне их пачкать. Моя Беатриче. Моя Изольда. Анджела Тен Эйк.

Как же прекрасна Анджела. И как великолепно одевается. И как благоухает. И как сияет! Вероятно, это единственная девушка к югу от Четырнадцатой улицы, от которой пахнет преимущественно мылом. Впрочем, она живет не южнее Четырнадцатой улицы, а южнее Центрального парка, на Южной Сентрал-Парк-авеню.

Анджела — дочь Марцеллуса Тен Эйка, промышленника, фабриканта оружия, который прославился своим вкладом в военные усилия Америки во времена второй мировой. Это он выпускал танк 10–10, который иногда называли «три десятки», или «три Т». Тот самый танк, из-за которого в 1948 году Конгресс по-тихому начал проводить специальное расследование. Оно ни к чему не привело, поскольку его быстренько прикрыли.

Любой психоаналитик мог бы сказать отцу, что оба его ребенка непременно станут враждовать с ним, когда вырастут. Так и случилось. Сын, Тайрон Тен Эйк, смылся за бамбуковый занавес в Северную Корею в 1954 году, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу, если не считать нескольких крикливых и непристойных радиопередач, в которых он выступал. Дочь, Анджела, четыре года назад, будучи еще совсем зеленой, плюнула на свою сиятельную и влиятельную семейку (во всяком случае, символически) и заделалась пацифисткой. (Бытовало широко распространенное и, возможно, небезосновательное мнение, что предательство дочери старик переживал гораздо тяжелее, чем предательство сына. Тайрон, по крайней мере, не стремился сделать своего папашу безработным. Наоборот, он, можно сказать, помогал отцу в делах.)

Анджела одевается так, что мне всегда хочется разорвать ее наряд в клочья, чтобы побыстрее оставить Анджелу в чем мать родила. Не подкачала она и сегодня: на ногах были сапожки — черные, с обтягивающими икры голенищами, на шпильках. Увидев их, я вспомнил Марлен Дитрих. Над сапогами — черные обтягивающие брючки, строгие и чуть лоснящиеся. Они навели меня на мысль о горнолыжных курортах. Еще выше — пушистый мешковатый шерстяной свитер ярко-желтого канареечного цвета, заставивший меня подумать о сенокосе. А под всей этой одеждой — я знал — скрывается тело, еще хранящее свежесть утреннего душа.

Голова Анджелы, во всех смыслах, менее всего заслуживает внимания. Не то чтобы она не была хорошенькой, нет, она очень даже ничего. Скажу больше, это просто прелестная головка. Волосы, золотистые от природы, обрамляют личико, черты которого безупречно правильны. Оно в меру скуласто, а линии подбородка до того изящны, что кажутся выведенными кистью живописца. Глаза у Анджелы синие, большущие и добрые, нос немножечко ирландский, а губы пухленькие и почти все время улыбаются. Но, увы, эта очаровательная головка совершенно пуста. В ней гуляет ветер, и лишь крошечный комочек серого вещества мешает воздушным потокам беспрепятственно перемещаться от одного уха к другому. Моя Анджела, прекрасная и богатая обладательница желтого «мерседеса» с откидным верхом и водительских прав, студентка престижного женского колледжа в Новой Англии, квартироплательщица (она вносит часть моей арендной платы за жилье) и горячо любимая мною девушка, в придачу ко всему этому — непроходимая дура. И я не могу умолчать об этом.

Судите сами. Она вошла и поцеловала меня в заляпанную чернилами щеку, взглянула на фэбээровцев и сказала:

— Ой, у нас гости! Как здорово!

Анджела (и на это способна только она одна) даже не заметила, что они — федики.

Б неуклюже шагнул вперед, держа на изготовку свою записную книжку.

— Как вас зовут?

— Анджела, — с лучезарной улыбкой ответила она. — А вас?

— Дорогая, — сказал я, — эти двое…

— Придержите язык, — велел мне А.

Б спросил Анджелу:

— Что вам известно о… — он заглянул в свою записную книжку, — о некоем Мортимере Юстэли?

Анджела встрепенулась, будто птичка на ветке.

— О ком? — переспросила она.

— О Мортимере Юстэли, — медленно, по складам, повторил Б.

Анджела смотрела все так же настороженно. Потом повернулась ко мне и, сияя улыбкой, спросила:

— Дорогой, я знакома с кем-нибудь по имени Юстэли?

— Под дурочку работает, — заметил А.

— Посмотрим, — откликнулся Б, угрожающе поднимая записную книжку, и спросил Анджелу:

— Ваше полное имя?

— Анджела, — ответила она. — Анджела Евлалия Лидия Тен Эйк.

— Да ладно вам, давайте не бу… Постойте, вы сказали, Тен Эйк?

— Ну конечно, — любезно проговорила Анджела. — Это мое имя.

А и Б опять переглянулись, и на этот раз я прекрасно знал, почему. ФБР получило особые указания касательно мисс Анджелы Тен Эйк, хотя его агенты никогда не согласились бы признаться в этом. Повышать свое мастерство контрразведчика, упражняясь на горстке не имеющих никакого веса пацифистов, — это одно дело. А вот притеснять дочь Марцеллуса Тен Эйка — совсем другое.

Поэтому весьма своевременное прибытие Анджелы положило конец разговору, обещавшему быть долгим и утомительным (я сразу выложил А и Б правду, поэтому, по мере того, как шло время, запас сведений, которыми можно было с ними поделиться, все быстрее истощался). В общем, А и Б переглянулись и, судя по всему, решили прежде доложиться в конторе, а уж потом предпринимать дальнейшие действия. Перед уходом федики проделали все обязательные процедуры. Б велел мне не отлучаться, на тот случай, если у него возникнут новые вопросы. А неведомо зачем сообщил, что за мной будет установлено наблюдение. Затем они предприняли весьма неуклюжую попытку учтиво раскланяться с Анджелой и чеканным шагом убрались восвояси.

Анджела повернулась ко мне и сказала с лучезарной улыбкой:

— Какие милые! Кто они, дорогой? Новые соратники?

3

За чашкой кофе я рассказал ей, что произошло. Анджела слушала, восклицая после каждой моей фразы: «у-у-у!», «огого!» или «вау!», но я мужественно и упорно продолжал свое повествование, пока не добрался до самого конца. (Я уже много лет делил ложе и стол с умными и богатыми девушками, но два эти качества ни разу не совместились в какой-то одной из них, так что, если Бог и впрямь существует, я бы очень хотел спросить его, почему он допускает такую чертовщину. Почему у меня не может быть умной и богатой девушки или, на худой конец, богатой и умной? Будь она и богата, и умна, я согласился бы даже на дурнушку, хоть у меня и душа эстета.)

В общем, когда я умолк, Анджела издала еще одно «го-го!» и добавила:

— Что же ты будешь делать, Джин?

— Делать? Почему я должен что-то делать?

— Видишь ли, этот мистер Юстэли собрался совершить какой-то ужасный поступок, не так ли? Может, взорвать здание ООН или что-нибудь в этом роде.

— Возможно, — ответил я.

— Но ведь это ужасно!

— Согласен.

— Значит, ты должен что-то предпринять!

— Что? — спросил я.

Она беспомощно оглядела кухню.

— Не знаю. Сказать кому-нибудь. Сделать что-нибудь, как-то остановить его.

— Я уже сообщил в ФБР, — ответил я.

— Сообщил?

— Я ведь тебе говорил, помнишь?

Она туповато посмотрела на меня.

— Говорил?

— Эти два парня. Эти милашки. Мы как раз об этом и беседовали.

— Ах, они?

— Они. Я им рассказал.

— И что они намерены предпринять? — спросила Анджела.

— Не знаю, — ответил я. — Вероятно, ничего.

— Ничего? Господи, почему?

— Потому что вряд ли они мне поверили.

Она разволновалась пуще прежнего.

— Ну… ну… ну… — выпалила Анджела, — ну… ну… тогда ты должен заставить их поверить тебе!

— Нет, не должен, — ответил я. — Мне и без того хватает неприятностей с ФБР. Я не собираюсь наводить их на мысль о том, что СБГН имеет тесные связи со всевозможными террористическими организациями. Если они опять придут ко мне с вопросами, я, как всегда, расскажу им чистую правду. А не поверят, так пусть пеняют на себя!

— Джин, ты понимаешь, что говоришь? — спросила она. — Ты понимаешь, что это такое? Это называется недонесение, Джин, понятно тебе?

(Надо сказать, что обвинение в недонесении в тех кругах, в которых я вращаюсь, чревато еще большими неприятностями, чем, к примеру, обвинение в атеизме в общинах, обитающих на севере Манхэттена, обвинение в симпатиях к дяде Тому в Гарлеме или обвинение в совращении малолетних в пригороде. Недонесение, в глазах пацифиста, — не единственное из всех возможных прегрешений, но зато единственный, с его точки зрения, смертный грех. И если кто-нибудь обвинит меня в недонесении, то лишь мои стойкие пацифистские убеждения помешают мне расквасить нос этому обвинителю.)

Короче, я побледнел, пролил кофе и рявкнул:

— Ну-ка, ну-ка, минуточку, черт возьми!

Но криком Анджелу не запугать.

— Именно недонесение, Джин, — сказала она. — И ничто иное. По-моему, ты и сам это знаешь, а?

— Я сообщил в ФБР, — угрюмо буркнул я.

— Но этого недостаточно, — ответила Анджела. — Джин, ты же лучше меня знаешь, что этого мало.

Черт побери, я и впрямь знал это лучше, чем она. Но вот ведь незадача: мне и без того забот хватает. Печатный станок, например. Или то обстоятельство, что мы с Анджелой были единственными членами СБГН, которые не задолжали членские взносы самое меньшее за два года. Или моя делопроизводительская оплошность: я обещал, что в следующее воскресенье моя группа будет участвовать в двух совершенно разных пикетах, один — возле здания ООН, а второй — перед авиационным заводом на Лонг-Айленде. Или еще…

А, черт с ним! Но вот то, что именно Анджела призывает меня исполнить мой гражданский долг, действительно обидно, и нет смысла делать вид, будто это не так.

И все же я предпринял последнюю попытку сохранить лицо. Я сказал:

— Любимая, что еще я могу сделать? Я не в силах убедить ФБР хоть в чем-нибудь. Это я-то! Чем больше я расскажу им про Юстэли, тем меньше они мне поверят.

— Ты сперва попробуй, — посоветовала Анджела.

Я вспылил, с грохотом поставил свою кофейную чашку, вскочил, замахал руками и выкрикнул:

— Хорошо! Что я, по-твоему, должен сделать, черт побери? Побежать на Фоули-сквер и устроить там пикет?

— Не надо лукавить, — с легкой обидой проговорила Анджела.

Я открыл было рот, чтобы сказать ей пару ласковых, но тут раздался звонок в дверь.

— Ну, кто там на этот раз? — прорычал я, радуясь возможности сорвать зло не на Анджеле, а на ком-нибудь другом, и бросился в прихожую.

За дверью стоял Мюррей Кессельберг в черном костюме и при галстуке, с атташе-кейсом под мышкой и трубкой в зубах. Глаза поблескивали за стеклами очков в роговой оправе, пухлые, мясистые, чисто выбритые щеки лоснились.

Ни один человек на свете не похож на молодого нью-йоркского еврея-адвоката так, как Мюррей Кессельберг. Поняли, кто он такой?

— Пвивиет, Вжин, — произнес он, не вынимая трубку изо рта. — Ты ванят?

Это он так шутит. С его точки зрения, я все время занят, но никогда не бываю занят по-настоящему. На Пятьдесят седьмой улице, возле парка, в роскошной конторе юридической фирмы, основанной на паях отцом и дядькой Мюррея (сам он подвизается там внештатником), — вот где люди и впрямь бывают заняты. А мы в нашем безумном угаре можем сколько угодно размахивать руками, но вряд ли кому-то придет в голову назвать это занятием.

— Честно говоря, я как раз собирался тебе звонить, — сказал я. — Я убил Анджелу и запрятал тело в печатный станок. Что мне теперь делать?

Он снисходительно улыбнулся, вошел и закрыл за собой дверь. — Ну, коль уж она в печатном станке, можешь ее размножить. Я бы не отказался от одной-двух Анджел.

— Я пытался ее прокатать, но она не лезет в прорезь.

Мюррей кивнул.

— Дело поправимое… — В этот миг вошла Анджела. Она казалась обезумевшей от горя, и Мюррей воскликнул: — А, вот и ты! Анджела, ты просто очаровательное создание, — он пожал ей руку и чмокнул в щеку.

Анджела млеет от ухаживаний Мюррея, как кошка, которой почесывают спину. Она едва ли не мурлычет (я никогда не говорил об этом Мюррею, боясь, что он не так меня поймет, но после общения с ним Анджела обычно бывает более чувственна, когда мы забираемся на диван-кровать). Но сейчас она не обратила никакого внимания на льстивые речи: ее мысли витали где-то далеко.

— О, Мюррей… — молвила она таким тоном, будто и впрямь решилась ума от горя, — нам нужна помощь.

— Разумеется, вам нужна помощь, дорогие мои, — ответил Мюррей, улыбаясь нам. — Поэтому я и пришел.

Иногда я теряюсь при мысли о том, что Мюррей — мой ровесник. Но я так и не решил, то ли он кажется мне много моложе, то ли много старше. Мы познакомились на предпоследнем курсе колледжа, когда СБГН еще и на свете не было. Разумеется, Мюррей никогда не вступал в СБГН — для этого он был слишком умен, — но время от времени присутствовал на наших заседаниях, давал советы, помогал в закулисных делах, а раз или два заставлял своего отца отстаивать наши интересы, если нас арестовывали за нарушение запрета на пикетирование. Мы с Мюрреем поладили сразу же, в основном, наверное, потому, что противоположности притягиваются одна к другой, а между полными противоположностями и притяжение абсолютное. Ни один из нас никогда не понимал другого, и это непонимание стало надежной основой, на которой выросла наша близкая и верная дружба, продолжающаяся вот уже почти полтора десятка лет.

За эти годы Мюррей немало сделал для СБГН, не беря с нас никакой платы. В каком-то смысле слова наша организация — его увлечение, его лаборатория, его бесконечный научный опыт. Из-за связи с нами ФБР начало по-тихому прощупывать его, что вполне естественно, но Мюррей — слишком хороший адвокат и слишком смышленый и своенравный молодой человек, чтобы мириться с такого рода глупостями, поэтому он как-то изловчился и в корне пресек всякие попытки установить наблюдение. Отец и дядька считали связь Мюррея с СБГН эдаким юношеским закидоном, пустячным грешком. Бывают прегрешения куда более неприятные и дорогостоящие, поэтому старшие родичи весьма снисходительно и великодушно воспринимают этот остаточный (и последний) студенческий синдром в характере своего отпрыска, ум которого являет собой новенький остро отточенный клинок, призванный защищать законность и правопорядок.

— Я принес бумаги по делу о налогах, Джин, — сообщил мне Мюррей. — Ну, ты помнишь, твоя тяжба с городскими властями. Тебе надо подписать одно-два заявления. Но, как я понял, у вас новые затруднения?

— Вообще-то нет, — ответил я. — Во всяком случае, закон тут бессилен.

— Расскажи ему, Джин, — заканючила Анджела. — Мюррей знает, как быть.

— Не хочу отнимать у него время, — возразил я, думая про себя, что мне не хочется обсуждать этот вопрос с Мюрреем именно потому, что он, возможно, и впрямь знает, как быть (если что и поломает когда-нибудь нашу дружбу, то лишь эти дурацкие уколы зависти, которые я время от времени чувствую, но я стараюсь держать себя в узде).

Мюррей взглянул на часы.

— У меня есть десять минут, — сообщил он. — А потом надо будет тащиться через весь город. Десяти минут вам хватит?

— Забудь, Мюррей, — сказал я. — Тут совсем другая история. Что я должен подписать?

— Я сама тебе все расскажу, Мюррей, — подала голос Анджела. — Кто-то ведь должен это сделать.

— Нет! — встрял я. — Ты все перепутаешь. Ступай лучше завари Мюррею чашку чаю. А я тем временем все ему расскажу.

— Вот и прекрасно, — решил Мюррей. Он уселся в плетеное кресло, поставил на пол свой чемоданчик, убрал трубку в карман пиджака, закинул ногу на ногу, скрестил руки на груди и велел:

— Рассказывай.

Я рассказал. Во всех подробностях, да еще с жестикуляцией. Когда я умолк и сложил руки, Мюррей отпил глоточек чаю, принесенного Анджелой, задумчиво уставился в пространство и, наконец, изрек:

— Тэк-с-с-с…

— Тэк-с-с-с? — переспросил я. — Что тэк-с-с-с?

— Мне кажется, — медленно и негромко ответил он, — что ты упустил из виду одно или два важных обстоятельства. Например, что тебе сказал Юстэли, когда ты заявил о своей возможной неявке на сегодняшнее сборище?

— Я спросил: «А если я не приду?», и он ответил: «Тогда я пойму, что вы приняли определенное решение». И что из этого?

— Больше он ничего не говорил?

— Я передал все слово в слово. Или почти дословно.

— Какое у него было лицо, когда он говорил тебе все это? Серьезное? Сердитое? Как он выглядел?

— Он улыбался, — ответил я, вспомнив средиземноморскую улыбку Юстэли, и тут до меня начало доходить, что имеет в виду Мюррей.

— Он улыбался, — повторил мой адвокат. — Что это была за улыбка, Джин? Веселая? Приветливая?

— Больше похоже на улыбочку Сидни Гринстрита, — ответил я.

Мюррей одарил меня ухмылкой а-ля Питер Лорр, как бы говоря: «Ага, понятно», и спросил:

— И что же, эта его улыбочка не навела тебя ни на какие мысли?

— Тогда — нет, — признался я. — Но сейчас я начинаю задумываться.

— О чем, Джин? — спросила Анджела. — О чем?

— Мюррей считает, что Юстэли, возможно, попытается меня убить, — ответил я ей.

— Убить Джина? — повторила Анджела. — Зачем?

— Если Джин не пойдет на сегодняшнее собрание, — пустился в объяснения Мюррей, — значит, для них он так и останется человеком со стороны, но… Но он располагает сведениями, предназначенными для очень узкого круга лиц. Если Юстэли и его шайка — и впрямь те, за кого мы их принимаем, они решат, что Джин — их враг, опасный враг, который что-то знает и может проболтаться.

— Но ведь проболтаться он может и сейчас, — возразила Анджела. — Разве они могут знать наверняка, что убьют Джина до того, как он проболтается?

— Вряд ли сегодня кто-нибудь поверит ему, — сказал Мюррей. — Скорее всего, власти начнут прислушиваться к словам Джина, только когда Юстэли и его кодло примутся устраивать погромы и бесчинства. Вот почему, с их точки зрения, разумнее всего сперва убрать Джина, а уж потом приступать к действиям.

— Простите, что вмешиваюсь, — сказал я, — но Джин находится здесь, в этой комнате. Вот он я. Не надо говорить обо мне так, будто меня здесь нет.

Анджела и Мюррей одарили меня снисходительными улыбками. Потом Анджела спросила Мюррея:

— Ну и что ему делать?

— Еще раз попытаться убедить ФБР в своей правоте, — он взглянул на часы и добавил: — Заскочу на обратном пути. Примерно в половине шестого.

Мюррей подхватил свой чемоданчик, сунул в рот трубку (кстати сказать, я ни разу не видел, чтобы она дымилась) и встал.

— Позвони в ФБР, — посоветовал он мне. — Пусти в ход все свое красноречие, Джин, тебе его не занимать.

— Знаю, знаю.

— Не выходи из себя, когда будешь разговаривать с ними.

— Я никогда не выхожу из себя, — похвастался я.

Мюррей опять снисходительно улыбнулся. Вот ведь гаденыш!

— Совершенно верно, — сказал он. — Как называлась организация, о которой говорил этот парень из ФБР? Вроде почти как твоя.

— Всемирный союз борьбы за гражданскую независимость.

— Точно. Я попробую навести справки, если удастся. Увидимся в половине шестого.

— Хорошо, — ответил я.

Уже в прихожей Мюррей повторил:

— Только непременно позвони в ФБР.

— Позвоню, позвоню.

— Прекрасно. Пока, Анджела.

— Пока, Мюррей.

Я закрыл дверь и снова отправился в другой конец гостиной, к телефону. Анджела спросила, намерен ли я позвонить в ФБР, и я, изо всех сил сдерживая себя, ответил, что да, намерен. Сняв трубку, я набрал одну цифру, дабы прервать длинный гудок, и произнес:

— Эй, вы там, в подвале, слышите меня?

Никто не откликнулся, да я на это и не очень надеялся. Во-первых, даже зная, что человек в подвале (назовем его В) слышит каждое слово, произнесенное мною в трубку, я был вовсе не уверен в том, что оборудование позволяет ему самому вступать в разговор. Но даже если и позволяет (это уже во-вторых, в добавление к упомянутому мною «во-первых»), вряд ли он захочет подать голос, поскольку это приведет к проколу в столь горячо любимой ФБР системе безопасности.

Во всяком случае, я знал, что В там, и отсутствие отклика не обескуражило меня.

— Мне нужен сотрудник ФБР, — заявил я. — Хочу сообщить о террористическом заговоре. Пришлите ко мне вашего человека.

В по-прежнему не отвечал. Я подождал несколько секунд и повторил:

— Пришлите ко мне вашего сотрудника. Ну вот, — добавил я, положив трубку, — это должно подействовать.

— А они там не взбесятся оттого, что ты звонишь им таким образом? — спросила Анджела.

— Этот парень в подвале — единственный известный мне федик.

— Ну что ж, — Анджела улыбнулась, потирая руки. — Ладно, займемся станком…

— Потом, потом, — ответил я. — Забудь о нем, будто его и вовсе нет.

Дело в том, что больше всего я боюсь взбеситься и прибегнуть к непечатным выражениям при описании этого страшного треугольника: дерзостный печатный станок, Анджела и я. Анджела вечно возится под капотом своего «мерседеса», разбирает и собирает радиоприемники, и она — единственный человек на свете, способный заставить мой печатный станок прекратить дурачества и исправно исполнять свое предназначение. А ведь эта задачка кого хочешь сведет с ума!

Особенно сейчас, когда весь мир, похоже, сговорился, чтобы напакостить мне. Поэтому я сменил тему, спросив:

— Ну а как твои дела? Что еще придумал предок?

Но это не помогло.

— Потом поговорим, — заявила Анджела, стягивая свой желтый свитер. — Принеси мой рабочий халат.

Ну что за девушка. Под канареечным свитером был только бюстгальтер, красный, как китайский фонарик. Разве можно злиться на девушку, которая носит под свитером канареечного цвета бюстгальтер цвета китайского фонарика? Нет, такая девушка не может быть совсем уж никчемной.

Я беспомощно пожал плечами, сказал: «Как хочешь» — и пошел в прихожую, чтобы достать из шкафа ее рабочий халат.

Вообще-то халат этот вовсе не был рабочим. Он начинал свою карьеру как махровый купальный халат, разрисованный оранжевыми и розовыми цветами, столь присущими палитре Гогена, но теперь он был так заляпан чернилами всевозможных оттенков, что выглядел скорее как творение поп-арта, забракованное на всех выставках. Я принес Анджеле это провальное произведение, и она втиснулась в него, проделав ряд телодвижений, которые навели меня на дурацкие мыслишки.

— Послушай, — сказал я, — может, разложить диван-кровать?

— Потом, — ответила Анджела. — Где инструменты?

— Там же, где и станок. Но разве нельзя с этим подождать? Слушай, я разложу диван, а?

— Только после беседы с человеком из ФБР, — отрезала Анджела и решительно потопала в спальню.

— Выходи из спальни! — заорал я. — Я хочу заняться любовью!

— Потом, потом, потом, — холодно ответила Анджела, и я услышал бряцание инструментов.

Вот ведь чертова баба.

4

Он прибыл примерно через полчаса — молодой человек, не успевший еще стать настоящим агентом ФБР. Еще были заметны следы его прошлой жизни: кадык, привычка робко улыбаться прекрасным женщинам (Анджеле), голос, интонации которого время от времени менялись. Похоже, ко мне прислали конторскую крысу, и это немного оскорбило меня.

Но первое правило своей работы он усвоил: никогда не говори, как тебя зовут. Что ж, окрестим его Г.

Он вошел, дождавшись моего приглашения, и принялся неловко переминаться с ноги на ногу.

— Ну, вот… — проговорил он наконец и уставился на меня неподвижным взором.

Поначалу я не врубился, но потом до меня дошло, что Г нуждается в моей помощи. Он не мог открыто признать, что явился по моему вызову, поскольку вызов шел через В, существование которого Г по долгу службы тоже не мог признать. Поэтому он просто вошел в квартиру, робко улыбнулся Анджеле, посмотрел на меня, дернул кадыком и принялся ждать, когда я соблаговолю сломать лед.

Будь это А или Б, тертые калачи, я бы малость помариновал их, но этому зеленому бедолаге и без меня жилось несладко, поэтому я сказал:

— Вы очень кстати.

Г заметно полегчало. Он расслабился и спросил:

— Правда?

— Разумеется, правда, — подтвердил я, играя свою роль до конца. — По чистой случайности мне есть, что вам сообщить. Не так ли, Анджела?

— Совершенно верно, — серьезно ответила она и кивнула Г. На ней все еще был рабочий халат, из-под которого выглядывали черные обтягивающие брючки и черные сапожки. Волосы ее торчали во все стороны, а на левой щеке виднелся весьма изящный чернильный мазок. Даже в рабочем халате она выглядела очень соблазнительно. За Г говорить не берусь, но сам я в этот миг был готов поверить всему, что могла наболтать Анджела.

Г уже успел офедиться настолько, что завел записную книжку. Он достал ее, потом шариковую ручку и сказал:

— Итак?

— Сегодня пополудни, — начал я, — меня посетил некто Мортимер Юстэли. Во всяком случае, так он назвался. Он пришел сюда по ошибке, посчитав СБГН, организацию, которую я возглавляю, объединением террористической направленности, хотя мы, разумеется, не такие. Мы — миролюбы. Так или иначе, он сказал мне, что собирается…

— Мистер Рэксфорд, — перебил меня Г. Он бросил записывать еще на прошлой или позапрошлой фразе. Г с легкой грустью в голосе сказал: — Удивляюсь я вам, мистер Рэксфорд.

Я посмотрел на Анджелу. Ее личико выражало недоумение, необычное даже для нее. Повернувшись к Г, я переспросил:

— Удивляетесь мне? Что вы хотите этим сказать?

— Сотрудники говорили мне, что вы опять заведете речь о Юстэли, — пояснил он. — Но я ответил им: нет. Я сказал, что читал ваше дело, а три или четыре раза меня приставляли к вам для наблюдения, и я полагаю, что вы не из проказников. Не из тех, кто пишет на листке «Позор ФБР», рвет его на клочки и бросает в корзину для бумаг, зная, каких трудов нам стоит соединить эти клочки в целое. Это на вас не похоже, мистер Рэксфорд, вы никогда не были таким, вы всегда были джентльменом, серьезным и ответственным гражданином, и даже если вы пагубно влияли на других, то без злого умысла. Понимаете, что я имею в виду? Поэтому я наотрез отказался верить, что речь опять зайдет об этом Юстэли. Вот почему я пришел к вам, мистер Рэксфорд, и, поверьте, я вернусь в управление, краснея от стыда. Вы развеяли мои иллюзии, мистер Рэксфорд.

Я повернулся к Анджеле, безмолвно моля ее о помощи, и она сказала Г:

— Но это правда. Честное слово. Этот человек, Юстэли, террорист, и он замыслил что-то взорвать.

Г устремил на нее исполненный разочарования взгляд и ответил:

— Вам это сам Юстэли сказал, мисс? Вы говорили с ним? Он сообщил вам, что занимается террористической деятельностью и намерен устраивать взрывы?

— Ну, вы даете! — воскликнула Анджела. — Ясное дело, Джин мне рассказал.

— Вы имеете в виду присутствующего здесь мистера Рэксфорда?

— Ну да.

Г вздохнул.

— Некоторые люди, начиная шутить, не знают удержу, — сказал он.

— Это не шутка, — возразил я. — У меня есть причины полагать, что этот Юстэли замышляет убить меня. Я хочу, чтобы вы предотвратили это, помешали его шайкам. Я хочу, чтобы полиция взяла меня под охрану, вот чего я хочу.

— Убить вас, мистер Рэксфорд? — удивился Г. — Зачем?

— Затем, что я слишком много знаю.

— Вы не говорили об этом, когда с вами беседовали два других агента.

— Тогда я и сам ничего не понимал. Но потом задумался о своем разговоре с Юстэли, и мне кажется…

— Довольно, мистер Рэксфорд, прошу вас, — взмолился Г. Для сотрудника ФБР он был на удивление вежлив. — Не стоит продолжать в том же духе. Мы допросили господина Юстэли, и он рассказал нам, зачем приходил сюда.

— Вот как?

— Он торгует принадлежностями для печатных станков, мистер Рэксфорд. Он показал нам свою визитную карточку.

— Карточку, — повторил я и принялся озираться. — Сейчас и я покажу вам карточку.

— Он приходил сюда, — непреклонным тоном продолжал Г, — чтобы попытаться продать вам какое-то оборудование для вашего печатного станка. Судя по тому, что и вы, и присутствующая здесь молодая дама запачканы чернилами, у вас, осмелюсь предположить, есть печатный станок, не правда ли?

— Разумеется, есть, — ответил я. — Куда же я задевал эту карточку?

— Джин, — сказала Анджела, — может, это и впрямь шутка? Может, вы с Мюрреем просто навоображали себе?

Я уставился на нее.

— И ты туда же?

Г повернулся к Анджеле.

— Мюррей? Вы имеете в виду Мюррея Кессельберга?

— Совершенно верно, — ответила она. — Он совсем недавно был здесь. Это он предположил, что жизнь Джина в опасности.

— Вот как? — проговорил Г.

Ну, теперь все. Мне стало ясно, что никакой надежды больше нет. И тем не менее я предпринял еще одну попытку.

— Послушайте, — сказал я, — как только я отыщу эту карточку…

— Мистер Кессельберг, — сообщил Г Анджеле, — уже давно слывет большим шутником. Когда он учился на выпускном курсе городского колледжа…

— Вот уж двенадцать лет, как он бросил эти проделки! — пылко воскликнул я. — Неужели вы никогда ничего не забываете?

Г бесстрастно взглянул на меня.

— Нет, мистер Рэксфорд, — ответил он, — мы ничего не забываем. Настоятельно советую вам впредь воздержаться от такого рода поступков. У вас всегда были добрые отношения с ФБР, и не стоит их портить. Я говорю совершенно серьезно, мистер Рэксфорд. Считайте это дружеским предостережением.

— Джин, иногда ты и впрямь неудачно шутишь, — сказала Анджела.

— О, Господи! — закричал я, потрясая кулаками над головой.

— До свидания, мистер Рэксфорд, — произнес Г. Он подошел к двери, открыл ее, потом обернулся и печально взглянул на меня. — Никогда больше не поверю радикалу, — заключил он и был таков.

5

— Ну, что ж, — рассудительно произнес Мюррей. Он уселся в плетеное кресло, поставил свой чемоданчик на пол, сунул трубку в карман, сложил руки на груди, закинул ногу на ногу и добавил: — Это создает нам осложнения.

— Еще бы, конечно, создает, — согласился я. — Мне прекрасно известно, что это создает нам осложнения. Как устранить эти осложнения — вот что я хотел бы знать.

— Мюррей, а что, если ты поговоришь с ФБР? — предложила Анджела.

— Выкинь это из головы, — ответил я. — С их точки зрения все это — розыгрыш, в котором участвуем мы с Мюрреем. Ты слышала, что говорил этот парень, — я повернулся к Мюррею. — Ты все еще у них под колпаком из-за тех студенческих выходок с золотыми рыбками, белой краской и других проделок.

— Господи, — сказал Мюррей, — я уж лет сто как забыл обо всем этом.

— Наверное, у ФБР есть на тебя дело. Значит, если ты отправишься туда и заявишь, что это не шутки, они вряд ли тебе поверят.

— Ты прав, — согласился Мюррей. — Плохо дело.

— А что полиция? — спросила Анджела. — Я имею в виду обычную городскую полицию.

— Легавые меня знают, — ответил я. — Как только я войду в участок и заговорю, они тотчас позвонят в ФБР.

— Это произойдет, в какое бы ведомство ты ни отправился, — подтвердил Мюррей. — Городское, окружное или федеральное. Нет, похоже, сейчас нам никак не удастся заручиться поддержкой властей. Разумеется, в случае явного покушения на твою жизнь, если мы сможем доказать, что покушение имело место в действительности и было преднамеренным, кое-что, возможно, изменится.

— Покушение на мою жизнь? Покушение?! Ну и словечко ты подобрал. Десять террористических организаций объединились, чтобы убить меня, а ты говоришь «покушение»! По-моему, это будет чертовски удачное покушение!

— Мюррей, что ему делать? — спросила Анджела.

— Ну, во-первых, мы можем составить письмо с подробным изложением дела и просьбой о полицейской охране. Пошлем его в управление ФБР заказной почтой с уведомлением о вручении. Тогда, если на Джина совершат удачное или более-менее удачное покушение, у нас, возможно, появятся основания подать на правительство в суд за преступное бездействие. С другой стороны…

— Более-менее удачное? — переспросил я. — Что это значит — более-менее удачное покушение на чью-либо жизнь?

— Ну, если тебя ранят, — объяснил он. — Оставят без руки, ослепят или что-нибудь в этом роде. Легкого увечья, вероятно, будет недоста…

— Мюррей, — взмолился я, — ну забудь хоть на миг о том, что ты законник. Что мне делать — вот в чем вопрос.

— Что ж, давайте подумаем, — сказал он. — Какой у тебя выбор? Во-первых, ты можешь жить как жил, забыть про Юстэли и всякие там террористические организации и надеяться на лучшее. Во-вторых, ты…

— Что значит «надеяться на лучшее»? Авось не убьют, так?

— Совершенно верно. Во-вторых, ты…

— Мюррей, ты что, спятил?

— Нет, Джин, — ответил он. — Я всего лишь стараюсь в меру сил оценить положение. Первый выход тебе не нравится, так?

— Не нравится!

— Очень хорошо, — невозмутимо сказал Мюррей. — Второй путь. Сделай вид, будто живешь как жил и надеешься на лучшее, а сам будь начеку и не допусти покушения. Береженого Бог бережет. Если ты знаешь, чего ждать, у тебя больше шансов избежать…

— Мюррей, — проговорил я.

— Тебе не нравится и второй выход.

— Сделаться ходячей мишенью? Отправиться на улицу и ждать, пока в меня не выстрелят, чтобы потом доказать ФБР, что я не шутил?

— Тебе не нравится второй выход, — сказал Мюррей. — Прекрасно. Тогда вот тебе третий. Вечером можно пойти на митинг Юстэли, посмотреть, что там…

— Пойти на митинг?

— Джин, ради Бога, позволь мне договорить. Ты идешь туда, соглашаешься со всем, что они будут болтать, выясняешь, насколько возможно, что они замышляют, и возвращаешься.

Вероятно, новых сведений окажется достаточно, чтобы убедить ФБР в твоей правдивости. Далее: если ты…

— Мюррей, — сказал я, — так ты хочешь, чтобы я отправился в самую гущу этого… этого… этого…

— Джин, я говорю лишь…

— Этого кровавого цветника? И сидел там, как муха в паутине? Этого ты хочешь, Мюррей?

— Если тебе не нравится и третий выход, дело осложняется, — сказал он. — Потому что никакого четвертого выхода нет.

Я опешил. И просто стоял, вытаращив глаза на Мюррея, который, в свою очередь, сидел и таращился на меня. Я знаю Мюррея, доверяю ему и глубоко убежден в его блестящих способностях. Если Мюррей сказал, что четвертого выхода нет, я пусть и неохотно, но все же готов признать, что четвертого выхода нет. Но выходы с первого по третий включительно… О, Господи!

— Ты не мог бы повторить, Мюррей? — попросил я. — Еще раз. Перечисли все эти ходы и выходы.

Он принялся загибать пальцы.

— Первый: живи как жил, надеясь на лучшее. Второй: будь начеку, а после покушения на твою жизнь снова обратись в ФБР.Третий: иди вечером на митинг, а потом, возможно, добыв доказательства, обратись в ФБР.

— Значит, так, да?

Мюррей кивнул.

— Так, Джин.

Я сел на диван-кровать (который так и не разложил, хотя Анджела и пришла ко мне, но это так, к слову) и попытался пораскинуть мозгами. Анджела присела рядышком и уставилась на меня, очаровательно насупив брови, что свидетельствовало о тревожном волнении. Печатный станок она, разумеется, наладила и уже успела умыться и снова натянуть свой желтый свитер. Высокохудожественный чернильный мазок на щеке тоже исчез. И я, и она, и диван-кровать, по справедливости, должны были сейчас заниматься гораздо более важными и гораздо более человеческими делами, а не трястись из-за шайки чокнутых террористов.

Проведя минуту или две в совершенно бесполезных раздумьях, я сказал:

— Мюррей, первый и второй выходы, предложенные тобой, — это, по сути, хрен и редька. Выбрав любой из них, я должен буду просто жить прежней жизнью, пока какой-нибудь псих не пристрелит меня.

— Не совсем так, — возразил он. — Избрав выход номер два, ты примешь меры предосторожности. Прибегнешь к помощи других членов своего союза. И к помощи Анджелы. И моей, разумеется. Мы будем все время приглядывать за тобой и неусыпно охранять.

— ФБРи так все время приглядывает за мной, — сказал я.

— Оно, конечно, так, — согласился Мюррей. — Но ФБР следит за тобой, а мы будем следить за теми, кто окружает тебя, и ждать, пока кто-нибудь из них предпримет враждебные действия.

— Подумать только, — сказал я. — Толпа пацифистов, охраняющая меня от толпы террористов. Что-то не верится.

— Ну, — ответил Мюррей, — в конце концов, тебе решать, Джин.

— Сам знаю. Послушай, давай рассмотрим выход номер три. По-моему, он гибелен.

— Почему? — Мюррей поднял с пола чемоданчик, переменил позу, положил его на колени и открыл. — Я навел справки о Всемирном союзе борьбы за гражданскую независимость. Весьма любопытное объединение. Они были сторонниками единого мира и выступали против всяких границ и любых ограничений свободы передвижения. Самовыражались они, взрывая пограничные таможни, в основном наши и канадские. Их шайка разгромила здание таможни, которое стояло возле какой-то второстепенной дороги на границе между Францией и Германией. Это было лет семь назад. За ними гналась немецкая полиция, тогда бандиты укрылись на какой-то ферме, убили фермера и всю его семью и отстреливались до тех пор, пока не полегли все до единого. Весьма задиристые ребята. Нападение на немецкую таможню, похоже, единственная их буйная выходка за пределами Североамериканского континента.

— Восхитительно, — сказал я. — И ты хочешь, чтобы я участвовал в митинге этой шайки, да?

— Дело в том, что ВСБГН больше не существует.

— Не существует? То есть они прекратили деятельность?

— Вот именно. Кажется, одна из их бомб взорвалась раньше времени, прямо у них в штаб-квартире, когда там шло собрание. И все взлетели на воздух.

— Бомбы… — пробормотал я.

— Теперь, — продолжал Мюррей, просматривая принесенные бумаги, — дело обстоит так. Список, опубликованный генеральной прокуратурой четыре или пять лет назад… ага, вот он! Этот список был напечатан с ошибкой. В наборе слово «всемирный» просто выпало из названия организации. Надо полагать, именно поэтому твой приятель Юстэли вообразил, что ты — один из тех самых террористов, которых он так жаждет видеть. Вполне возможно, что эта типографская ошибка позволит тебе вчинить иск, особенно если ты получишь какое-нибудь ранение…

— Замолчи, Мюррей.

Он поднял глаза.

— Что? А? Ну ладно, ладно, замолчу. Ты прав. Извини. Так, вернемся к обсуждаемому вопросу.

— Джин, — сказала Анджела, — я думаю, тебе надо пойти на этот митинг, вот что я думаю.

— Почему? — спросил я.

— Потому, что тогда они не станут на тебя покушаться, а ты сможешь раздобыть улики и заставить ФБР прислушаться к тебе.

— Мюррей, что ты об этом думаешь? — спросил я.

— Джин, тебе решать.

— Черт, да знаю я! Но что ты об этом думаешь?

— Что я думаю? Я думаю, что Анджела права. Я думаю, ты можешь сходить на митинг, ничего не опасаясь, и разузнать что-нибудь о замыслах Юстэли. Они ничего не заподозрят и не захотят разделаться с тобой. Я не говорю, что ты непременно соберешь весомые доказательства, которые можно представить в ФБР, но по крайней мере удержишь Юстэли и остальных от поползновений на твою жизнь.

— Ну, не знаю, — пробормотал я. — Это вроде бы лучше, чем первые два выхода, но все равно не знаю… А что, если я попросту провалюсь? Что, если не сумею подделаться под террориста?

— Судя по всему, сегодня днем Юстэли не сомневался в твоей кровожадности, — подчеркнул Мюррей. — Кроме того, там будет не меньше десяти человек, и никто не станет специально следить за тобой.

— Да, но отправиться туда в одиночку…

— Я пойду с тобой, Джин, — заявила Анджела так, будто приняла решение уже несколько часов назад.

Я посмотрел на нее.

— Что?

— Я пойду с тобой. Я хочу посмотреть на этих людей. Кроме того, вдвоем мы будем чувствовать себя более уверенно, правда, Мюррей?

— Ну… — с сомнением промычал Мюррей.

— Ты не пойдешь, — заявил я.

— Еще как пойду. Я умею стенографировать. Тебе и невдомек, да? Этим-то я и займусь. Буду стенографировать все, что они скажут.

— Определенно нет, — отрезал я. — Пойду один. К тому же приглашали только меня. Как я проведу тебя туда?

— Как свою секретаршу, — сказал Мюррей. — На самом-то деле это неплохая мысль. Если Анджела сумеет сделать стенограмму собрания…

— Мюррей, — ответил я, — ты готов пойти на это? Ты хочешь, чтобы Анджелу убили?

— Нет, не хочу. Я не хочу, чтобы вообще кого-нибудь убили. Но если вы будете вести себя достаточно осмотрительно, никто из вас не подвергнется сегодня никакой опасности.

— Мюррей, тебе придется…

— Ой, мамочки! — вскричала Анджела, вскакивая на ноги. — Который час?

Мюррей взглянул на часы.

— Почти половина седьмого.

Анджела сняла с запястья свои маленькие часики и встряхнула их.

— Проклятье, сломались.

— Не ходят?

— Ходить-то ходят, только они должны еще и звонить. Как будильник, знаете? Всякий раз, когда они звонят, мне следует принимать пилюли. Надо было сделать это еще в шесть часов, — она торопливо пошла в кухню, бросив через плечо: — Сейчас вернусь.

Мюррей взглянул на меня.

— Будильник на запястье?

— Подарок отца, — объяснил я. — Эдакие часики-напоминатель. Они звонят, как колокольчик.

— Когда приходит пора глотать пилюли? Она что, больна?

— Нет. Питательные, противозачаточные и для настроения.

— Вот как? Все вместе? Ну что ж, если она еще не слегла, значит, скоро сляжет.

— Ничего подобного, — заспорил я. — Анджела здорова как ломовая лошадь, а выглядит и того лучше. Хотя и не так умна.

— Ты недооцениваешь эту девушку, Джин, — сказал он, и тут эта девушка вернулась в комнату.

— Итак, все решено? — спросила она. — И сегодня мы с тобой идем на собрание, правильно?

— Мюррей, ты и впрямь думаешь, что вести туда Анджелу не опасно?

— Разумеется, — ответил он.

— В таком случае, — сказал я, — вероятно, и мне тоже ничто не угрожает, — я кивнул Анджеле. — Ладно, пойдем вместе.

— Чудненько, — ответила она. — Мне не терпится поупражняться в стенографии.

— Идемте, угощу вас обедом, — пригласил Мюррей.

— Как обычно, от пуза? — спросил я.

— Твоя беда в том, что ты вечно поешь за упокой, — ответил он.

— Нет, — поправила его Анджела, — просто он слишком миролюбив.

— Это одно и то же, — сказал Мюррей. — Пацифист всегда убежден в том, что, ввязавшись в драку, непременно получит на орехи.

— Эх, Мюррей, — сказал я, — больше всего мне нравится в тебе то, что ты такой противный.

Мюррей весело рассмеялся, закрыл свой чемоданчик и встал.

— Пошли, — сказал он. — Перекусим в «Лачоу».

— Подожди минутку, — попросил я, потом взял карандаш и лист бумаги, написал на нем «Позор ФБР», разорвал на маленькие клочки и бросил их в корзину.

— Ну вот, — сказал я, — теперь я готов идти.

6

Я изогнулся на сиденье, посмотрел назад и сказал:

— О, Господи!

— В чем дело, Джин? — спросила Анджела, крутившая баранку своего желтого «мерседеса» с откидным верхом.

— Притормози у тротуара. Они нас потеряли.

Анджела покосилась на зеркало заднего обзора.

— Как это их угораздило?

— Не знаю, — ответил я. — Притормози, может, они опять нас найдут.

До полуночи оставалось четверть часа, мы ехали на север по Бродвею, направляясь на собрание, куда нас пригласил Юстэли; Мюррея мы высадили возле его жилища на углу Третьей авеню и Девятнадцатой улицы. Двое фэбээровцев (Д и Е) следили за нами от моей квартиры до ресторана, где их сменили двое других (Ж и 3), которые с тех пор и тащились за нами в синем «шевроле». Но сейчас они куда-то исчезли.

Анджела остановила машину возле пожарного крана, и какое-то время мы сидели, вглядываясь в поток транспорта. Был апрель, дул порывистый ветер, лил дождь. Из-за холода мы подняли матерчатый верх «мерседеса». Сейчас мы стояли между 68-й и 69-й улицами, а мимо непрерывной вереницей шли на север такси и иные легковушки. Но синего «шевроле» среди них не было.

С надеждой глядя через плечо, Анджела сказала:

— Может, они завязли в пробке на площади Колумба?

— Придурки, — буркнул я.

— Да нет, застрять на площади Колумба — плевое дело, — возразила она. — Я вечно там кукую.

Я взглянул на нее и решил не спорить. Вместо этого я сказал:

— Черт, но ведь они вроде профессионалы. Считается, что они способны выслеживать людей даже на площади Колумба.

Анджела выглянула из окна, показала пальцем и спросила:

— Это не они?

— Нет, это «понтиак».

— Правда? — Анджела проводила машину глазами. — А они на чем ехали?

— На «шевроле».

— Не понимаю, какая между ними разница, — призналась она.

— Никакой.

Анджела взглянула на меня, дабы убедиться, что я не шучу, и спросила:

— Как же тогда ты их различаешь?

— По узору на капоте. У всех машин компании «Дженерал моторс» разные узоры, чтобы продавцам было легче назначать цену. — Я посмотрел на часы, встроенные в приборный щиток. Они шли и показывали без семи двенадцать. — Мы опаздываем.

Анджела взглянула на свои наручные часики, пребывавшие в более-менее рабочем состоянии, и сказала:

— Пожалуй, не стоит больше ждать.

— Мне бы хотелось, чтобы нас пасли несколько агентов ФБР, пока мы будем на собрании, — объяснил я. — Так, на всякий случай.

— Ладно, больше ждать нельзя, Джин, — решила Анджела. — Может, в полночь там запрут двери, или еще что-нибудь, а самое главное для нас — попасть туда.

Я пожал плечами, бросил последний взгляд на юг вдоль Бродвея и ответил:

— А, черт с ними. Ладно, поехали.

— Хорошо, — сказала она и снова втиснула «мерседес» в поток машин.

(Не судите строго за очень-очень лирическое отступление. Я уже говорил, какие чувства охватывают меня при виде нарядов Анджелы, но когда я вижу ее в автомобиле, чувства эти делаются вдвое, если не втрое острее. Когда эта лощеная красотка сидит на водительском кресле прекрасной машины, нажимая длинными стройными ножками на педали, обхватив длинными тонкими пальчиками руль и вскинув точеную белокурую головку, во мне просыпается сатир с раздвоенными копытами и прочими причиндалами. Ну а то, что она — превосходный водитель — разве что слишком осторожничает и теряется в пиковых положениях, — и вовсе сводит меня с ума. Даже будь у Анджелы завязаны глаза, я все равно поехал бы с ней куда угодно.)

Как бы там ни было, но пока мы проехали двадцать кварталов, я, к счастью, отвлекся от своих напастей, а когда Анджела ловко втиснула «мерседес» на свободный пятачок за углом Бродвея и 88-й улицы, я привлек ее к себе и, не отдавая отчета в своих действиях, крепко поцеловал. Но мгновение спустя Анджела совершенно обескуражила меня. Она заморгала, смутилась и спросила:

— Ну зачем это?

— О, черт побери! — воскликнул я и выбрался из машины. Мы обогнули угол и оказались на Бродвее. Я по привычке облачился в костюм — я всегда надевал его, идя на собрание, — а поверх костюма натянул свой старый потрепанный черный дождевик с дырявыми карманами. Головного убора у меня не было, и волосы уже намокли.

По настоянию Анджелы мы заехали к ней домой. Пока она бегала переодеваться, я ждал в машине (при виде меня и даже при упоминании моего имени отец Анджелы хватался за сердце). Теперь она, разумеется, выглядела так, что мне хотелось тотчас же затащить ее в какое-нибудь теплое, сухое, милое уединенное местечко, чтобы содрать с нее одежду в приемлемых жилищных условиях. Брючки на сей раз были белые, а сапожки — красные. На Анджеле было что-то вроде куртки автомобилиста, темно-зеленое, с отороченным мехом капюшоном. Она шла рядом со мной, натянув капюшон на голову, засунув руки в высокие карманы куртки, и ноги ее при каждом шаге сверкали белыми и красными вспышками. Короче говоря, разумнее всего сейчас было бы заняться поисками какого-нибудь сеновала.

Но вместо этого мы обогнули угол и подошли к клубу «Парни с приветом».

На углу разместилось кафе, где подавали еврейские лакомства, а рядом с ним — винная лавка. Два эти заведения стискивали с боков дверь с окошками, на которых вязью было выведено: «Парни с приветом». Мы с Анджелой вошли в эту дверь и увидели прямо перед собой длинную крутую лестницу, которая вела сквозь полумрак на тускло освещенную площадку. Мы поднялись. Я насчитал двадцать семь ступенек.

Наверху была коричневая металлическая дверь, а на ней — две бумажки, приклеенные липкой лентой. На одной было начертано: «Светский клуб Южной стороны „После дождичка в четверг“. Допускаются только члены клуба», а на второй: «Стучите».

Анджела взглянула на бумажки и сказала:

— Джин, но ведь сегодня четверг. И дождь.

— Знаю.

— Ты уверен, что нам сюда? Тут написано: «Светский клуб Южной стороны».

— А что тут, по-твоему, должно быть написано: «Клуб террористов Южной стороны»? Тут даже не Южная сторона, тут Вест-Сайд.

Анджела посмотрела на меня, и ее глаза тускло блеснули в свете пятнадцативаттной лампочки, висевшей над нашими головами.

— Джин, — прошептала она, — кажется, мне страшно.

— Что ж, вовремя спохватилась, — буркнул я и постучал в дверь.

Нам тотчас открыл Несносный Снежный Человек в темносинем костюме. Росту в нем было, наверное, шесть футов и восемь дюймов, а физиономия напоминала связку бананов.

— Хм? — спросил он голосом, похожим на рокот камнепада в шахте.

— Эй, вы там, — сказал я. — Мы пришли на собрание.

Он стоял, незыблемый и безмолвный, и только медленно моргал тяжелыми веками. Его челюсть слегка отвисла. Он стоял и загораживал дверной проем. Ни дать ни взять валун, какими затыкали лазы в пещеры.

Анджела высунулась из-за моего локтя и шепнула стражу ворот:

— Собрание, понятно? Мистер Юстэли.

Он поднял тяжелую десницу, тоже похожую на связку бананов, и помахал ею со словами:

— Не… Неверно.

После чего захлопнул дверь. Анджела посмотрела на меня.

— Джин, а может, это розыгрыш? После всех наших треволнений, и вдруг — розыгрыш?

— Ой, Господи, — воскликнул я и снова постучал в дверь; когда она открылась, я сказал чудовищу: — Меня зовут Рэксфорд, я из СБГН. Ступай и спроси Юстэли, он подтвердит, что я свой.

— Не… — повторил он и опять закрыл дверь.

Анджела сказала:

— Джин, если это ваша с Мюрреем выдумка, я никогда…

— Проклятье! — заорал я. — Пароль! Я забыл про этот дурацкий пароль!

И я постучался в третий раз.

Чудовище открыло и приняло весьма грозный вид. Показав мне одну из своих лап, оно сказало:

— Поди прочь.

— Зеленые рукава, — ответил я. — Верно? Зеленые рукава.

Казалось, я нажал какую-то кнопку на приборном щитке чудовища. Лапа повисла как плеть, чудовище неуклюже отступило на несколько шагов и пригласило нас войти жестом, похожим на движение ковша паровой землечерпалки.

Мы очутились в крошечной каморке без окон и какой-либо мебели. Толстые бурые портьеры справа от нас, очевидно, скрывали еще одну дверь, а слева была распахнутая настежь дверца, ведущая в тесный гардероб.

Чудовище закрыло за нами входную дверь и зарокотало:

— Оружие вон туда, на стол.

«Вон туда» означало гардеробную. Я заглянул в нее и увидел стол, заваленный орудиями насилия и дебоша: пистолетами, ножами, кастетами, дубинками, кусками труб, полосками сыромятной кожи, катушками проволоки, бутылками с какими-то мутными жидкостями. Бутылки стояли батареей, каждая была любовно снабжена картонкой с номером.

Я сделал глотательное движение, дабы голос не подвел меня, и сказал:

— Я безоружен. Мы не принесли никакого оружия.

Чудовище приблизилось вплотную.

— Обыск, — объявило оно и принялось охлопывать меня лапищами: бум, бум, бум. Оно и удивилось, и опечалилось, не найдя при мне ничего более смертоносного, чем пилочка для ногтей. Чудовище призадумалось, не изъять ли ее (просто на память), потом пожало плечищами и вернуло пилочку.

Когда оно повернулось к Анджеле, я сказал:

— Погоди-ка.

— Обыск, — ответило чудовище голосом, похожим на отдаленные раскаты грома.

Судя по его физиономии и голосу, чудовище не рассчитывало получить массу удовольствия, лапая Анджелу, но тем не менее я знал, что нельзя позволить ему произвести обыск. Если я буду стоять истуканом и смотреть, как он охлопывает Анджелу — бум, бум, бум, — между нами все будет кончено, уж это точно. Кто же тогда наладит мне печатный станок? Кто заплатит за квартиру? (Я уж не говорю о красных бюстгальтерах.) Поэтому я сказал:

— Погоди. Секундочку. Анджела, сними куртку.

Анджела так и сделала. Она стояла с курткой в руках, в темно-синем свитере и белых брючках, а я тем временем вдалбливал чудовищу:

— У нее нет никакого оружия. Ну где она может его спрятать?

Потом я повернулся к Анджеле.

— Дай ему куртку, пусть проверит карманы.

— Пожалуйста, — ответила Анджела. Ее щеки немного побледнели. Она передала куртку чудовищу, и оно неуклюже запустило лапу сперва в один карман, потом в другой, будто слон, ищущий земляной орех. Чудовище нашло шариковую ручку и стенографический блокнот, но эти принадлежности, похоже, не произвели на него никакого впечатления.

Не обнаружив никакого оружия, чудовище посмотрело на Анджелу, подумало несколько секунд и сказало:

— Ладно.

После чего возвратило ей куртку, указало лапой на бурые портьеры и добавило:

— Проходите.

Мы переглянулись. Анджела крепко сжала мне руку. Я набрал в грудь воздуху, затаил дыхание, сделал шаг вперед, отбросил бурую портьеру, и мы вошли в зал.

7

Нашим взорам открылась длинная, как кишка, комната, старая и ветхая, но залитая ярким сиянием ламп дневного света, повешенных тут, должно быть, совсем недавно. В комнате стояли ряды стульев, как в кинотеатре, а перед ними, в дальнем конце, было возвышение для ораторов. На этом помосте стоял древний деревянный письменный стол, а за ним — еще один ряд стульев вдоль стены. Справа от возвышения торчал шест с поникшим американским флагом, а слева, для симметрии, висело еще какое-то желто-коричневое полотнище. Стены украшали ряды пыльных фотографий в рамках и под стеклом. На них были запечатлены группы людей в пестрой одежде военного образца, похожей на униформу каких-нибудь сухопутных мореплавателей.

Хотя сидячих мест в комнате хватило бы человек на сто, тут едва набралось с дюжину гостей обоего пола, и все они сбились в кучку вокруг возвышения. Держась за руки, мы с Анджелой прошагали по центральному проходу. Чем ближе мы подбирались к этой горстке людей, тем печальнее казался нам их облик. Каждый из них был окутан каким-то голубым искристым ореолом безумия, как будто мы по ошибке попали на сборище сумасшедших ученых, посвященное началу нового геофизического года. В каком-то смысле так оно и было.

При нашем приближении от группы отделился Мортимер Юстэли, сияя самой средиземноморской из всех своих улыбок. Он протянул мне холеную руку и воскликнул:

— Рэксфорд, Рэксфорд! Как я рад, что вы смогли выбраться. А эта очаровательная дама?

Если бы зачатие осуществлялось посредством взглядов, Анджеле сейчас совсем не помешала бы пилюля (хотя и вряд ли помогло бы).

— Мой секретарь, — ответил я. — Мисс Анджела Тен…

Ой! Мысленно выругав себя, я довольно убедительно закашлялся и сказал:

— Прошу прощения. Там такой дождь. Мисс Анджела Тенн.

И добавил, обращаясь к Анджеле:

— Это мистер Юстэли.

— Мисс Тенн, — промурлыкал он и пожал ей руку так, что я, будь моя воля, арестовал бы его за это.

Улыбка Анджелы показалась мне несколько вымученной, а голос на удивление слабым.

— Как поживаете? — осведомилась она и выдернула руку из его клешни.

Юстэли с видимой неохотой снова повернулся ко мне.

— Ждем еще одного-двух человек, — сообщил он. — А потом сразу займемся делом.

— Хорошо, — ответил я.

Тут к нам подошла маленькая тощая негритянка зловещего вида, в черном платье, черной шляпке, украшенной фальшивыми бриллиантами и длинным черным пером. Она ухватила Юстэли за рукав и заявила:

— Юстэли, вы не сказали мне, что здесь будут жиды.

Голос ее напоминал скрип тормозящего поезда подземки, а выглядела негритянка как злобная родственница какого-нибудь пациента из клиники доктора Сеуса.

Юстэли улыбнулся ей как продавец энциклопедий и сказал:

— О, мы это обсудим в ходе заседания, мисс Баба. А вот вам приятные собеседники, мистер Юджин Рэксфорд и мисс Анджела Тенн из Союза борьбы за гражданскую независимость. — Повернувшись к нам, он добавил: — Позвольте представить вам миссис Элли Баба из Всеарабского общества мировой свободы. Очаровательная дама.

И, вновь обратившись к очаровательной даме, заключил:

— Оставляю вас в надежных руках.

С этими словами он, будто капелька ртути, выскользнул из наших объятий и оставил нас втроем.

Миссис Баба подозрительно оглядела нас. Наверное, искала признаки принадлежности к семитским народам. Потом она спросила:

— Что у вас за группировка?

— Прошу прощения? Что вы сказали?

— Какой у вас бзик? — пояснила она. — За что вы боретесь?

— Ах! Мы против границ, — ответил я. — За полную свободу передвижения, — и повернулся к Анджеле. — Или, может, за неограниченную? Как это называется?

— Вонючие идеалисты, — с горечью произнесла миссис Баба. — Все беды от вас и вам подобных. Это вы отвлекаете людей от истинно высоких задач!

— О, — сказал я. — Вот как?

— Прекрасная речь, нечего сказать, — заявила она. — А теперь возьмите нас, ВОМС. Мы — объединение людей дела, у нас есть программа. Мы способны предложить решение.

— О, вот как? — повторил я, а потом добавил: — И что же это за решение?

— Мы хотим, — свирепо возвестила Баба, — чтобы Насер и арабы вышвырнули жидов из Израиля и передали эти земли так называемым американским неграм. Уж такую-то малость они могут для нас сделать! — И она с жаром пробормотала: — Вонючие работорговцы!

— Евреи? — удивился я, невольно почувствовав любопытство.

— Нет, не евреи! — рявкнула Баба. — Арабы. Это они заправляли работорговлей. Или вы ни черта не знаете?

— Знаю, но очень мало, — признался я.

— Идеалисты! — воскликнула она и поджала губы. Послышалось настырное «бац! бац! бац!», и сквозь общий гомон прорвался голос Юстэли:

— Соратники! Пожалуйста, займите свои места. Давайте начнем.

Миссис Баба развернулась на каблуках и потопала прочь, даже не попрощавшись. Я взглянул на Анджелу, которая во все глаза смотрела на меня, и мы прижались друг к дружке в поисках толики тепла и хоть какого-то здравомыслия.

Безумцы-ученые вокруг нас рассаживались по своим местам, главным образом в первом и во втором рядах. По взаимному согласию мы с Анджелой сели в четвертом ряду, поближе к проходу.

Когда все устроились, Юстэли стал перед возвышением и хитровато улыбнулся, будто профессор, задумавший без предупреждения учинить своим ученикам контрольную работу.

— Добрый вечер, дамы и господа! — воскликнул он. — Добро пожаловать на учредительное собрание Лиги новых начинаний!

Он умолк, одарил нас сияющей улыбкой и продолжал:

— Надеюсь, вы одобрите предложенное мною название. Новые начинания — вот истинная цель каждого из нас, не правда ли? Новые начинания, которые мы сможем предпринять лишь после того, как покончим со старыми порядками.

И в выражении его лица, и в голосе сквозила некая угроза, когда он произносил эти слова. Затем Юстэли так же зловеще добавил:,

— Полагаю, все присутствующие в этом зале убеждены, что уничтожение старого порядка — самая животрепещущая задача современности.

Послышался одобрительный гомон, как в зоопарке во время кормежки. Улыбающийся Юстэли возвышался над нами и, когда урчание стихло, похоже, не испытал ни малейшего страха. Видать, знал, что его не съедят.

— А теперь, наверное, пришло время познакомиться, — предложил он, беря со стола лист бумаги. — Я буду выкликать имена, а вы, пожалуйста, вставайте и кратко рассказывайте нам о возглавляемых вами группах, — и добавил, буквально источая своей улыбкой доброту: — Никаких речей, пожалуйста, мы несколько ограничены во времени. Одно-два коротких предложения, и все. Так, позвольте-ка… — он заглянул в свой список. — Начнем с мистера и миссис Фред Уэлп, представляющих сепаратистское движение квартиросъемщиков!

В первом ряду сидели довольно миловидные мужчина и женщина средних лет, склонные к полноте. Они поднялись и повернулись к нам лицом. Если вы когда-нибудь смотрели дневные телепередачи, то наверняка видели мистера и миссис Фред Уэлп. Девушка несет по проходу микрофон, а публика в студии хихикает, видя себя на экранах мониторов. Миссис и мистер Фред Уэлп обычно сидят возле прохода, слева, в средних рядах. Зная, что они никогда не скажут того, чего от них не ждут, ведущий останавливается и спрашивает: «Давно ли вы женаты, друзья?» — «Восемнадцать лет», — отвечает миссис Уэлп, улыбаясь и заливаясь румянцем. Мистер Уэлп тоже улыбается, и вид у него очень гордый.

И что эта супружеская чета делает на учредительном собрании террористов? После чудовища у дверей и арсенала в гардеробе я ожидал увидеть по меньшей мере сборище борисов карловых, а не двух подписчиков «Субботних вечерних известий». (Поскольку всем нам от рождения присущ параноидальный синдром, я вдруг начал подозревать, что это и впрямь розыгрыш, и участь всеобщего посмешища уготована именно мне. Я настороженно огляделся, думая, что кто-нибудь уже хихикает, прикрыв рот рукой, но потом, по зрелом размышлении, длившемся чуть больше десятой доли секунды, решил, что вряд ли Анджела, Мюррей, ФБР и еще десятка полтора незнакомых людей стали бы предпринимать такие усилия только ради того, чтобы поржать надо мной. Нет, должно быть, эти мистер и миссис Уэлп — все-таки настоящие террористы.)

Так оно и было.

— Меня зовут Фред Уэлп, — сообщил нам Фред Уэлп пронзительным писклявым голоском. — А это вот моя миссис. Значит, так, мы в нашем СДК полагаем, что все беды мира идут от больших стран, вроде США и России. Когда все страны были маленькими, дела обстояли куда лучше: никто не мнил себя надсмотрщиком над всем остальным миром. Вот мы и хотим, чтобы все американские штаты и российские области отделились друг от друга и стали независимыми государствами, как в Европе или Африке. Первым шагом должно стать отделение Нью-Йорка и Лонг-Айленда от США и образование нашего собственного государства под названием Рузвельтляндия. Эти чинуши из Олбани слишком долго обирали Нью-Йорк, давно пора положить этому конец.

Миссис Уэлп добавила (голос ее навел меня на мысль о ежевичном пироге, выставленном на подоконник в июльский зной):

— Мы окажем всем присутствующим любую посильную помощь, но вы тоже должны нам пособить. Помогите взорвать дворец губернатора в Олбани, а потом, может, и здание ООН, хотя мы еще точно не знаем…

— Чтобы всем стало известно о целях нашей борьбы, — объяснил мистер Уэлп. — Мы совершенно уверены, что общественное мнение будет на нашей стороне, но эти проклятые газеты…

— Благодарю вас, мистер Уэлп, — сказал Юстэли, ловко вклиниваясь в зарождающийся пылкий монолог Фреда Уэлпа. — И вас, миссис Уэлп. А теперь познакомьтесь с миссис Сельмой Бодкин из Мирного движения матерей-язычниц, или МДМЯ. Миссис Бодкин!

Миссис Сельма Бодкин поднялась, и Уэлпы неохотно сели.

Миссис Бодкин тоже была бы весьма к месту в рядах публики, приглашенной в студию на дневную передачу. Вот только ни один ведущий не стал бы останавливаться возле нее и задавать вопросы. Нет, он бы прошел мимо, с первого взгляда поняв, что она вдова, да еще и стерва. Грузная матрона, запакованная в черное платье, с лакированной черной сумочкой на руке и перманентной завивкой, сделанной с великим тщанием, но в домашних условиях, отчего голова выглядела несколько растрепанной.

Она не стала тратить время на вступительное слово и сразу же заявила хриплым голосом:

— Современная Америка страдает от происков врагов, как внешних, так и внутренних, причем большинство этих внутренних врагов действует по наущению коммунистов. Не думайте, это коммунисты стоят за всеми попытками превратить нас, родовитых чистокровных американцев, в безродных дворняг. Коммунисты понимают, что единственный способ взять над нами верх в борьбе за мировое господство — это подточить наши силы через браки с представителями разных низших рас: католиками, евреями, неграми.

Но тут ее речь потонула в поднявшейся волне криков и междометий. Кажется, слова миссис Бодкин обидели остальных присутствующих. На фоне воплей еще можно было разобрать возгласы оратора. Миссис Бодкин гремела: «Американские юноши и девушки на задних сиденьях автомобилей в обществе…» — и так далее в том же духе.

Анджела прильнула ко мне и прошептала:

— Они бешеные, Джин. Они все спятили.

— Знаю, — шепотом ответил я.

— Католики — не раса! — прошептала Анджела.

Я взглянул на нее и ничего не сказал.

Впереди Юстэли опять чем-то грохотал. Все вскочили на ноги, и я не видел, был ли у него настоящий председательский молоток. Он кричал, призывая к порядку, и мало-помалу добился своего. Наконец в зале воцарилась тишина, которая, казалось, звенит, будто камертон. Почти все присутствующие злобно зыркали друг на дружку.

Юстэли с едва заметным раздражением сказал:

— Дамы и господа, прошу вас. Как я говорил каждому из вас при первой встрече, все вы придерживаетесь противоположных точек зрения, и разброс мнений в вашей среде очень широк. Но мы ничего не добьемся, если начнем привносить в идеологические споры наши личные чувства. Давайте просто примем к сведению то обстоятельство, что, даже имея много общего с точки зрения способов действий, во всех других отношениях мы совершенно разные. И ради пользы общего дела нам следует хотя бы соблюдать перемирие, пока все мы объединены в Лиге новых начинаний.

Эта елейная речь помогла разрядить напряженность и дала спорщикам возможность перевести дух. Когда Юстэли умолк и огляделся, желая выяснить, откуда ждать новых неприятностей, в зале повисла тишина — ничем не нарушаемая и даже не враждебная. Юстэли улыбнулся, обдав нас волной своего радушия, и сказал:

— Превосходно. Я знал, что могу рассчитывать на ваше благоразумие и сдержанность. — Он заглянул в список и добавил: — А теперь — господин Эли Злотт из Миссии спасения истинных сионистов, МСИС. Мистер Злотт!

Сначала у меня возникло впечатление, что никто не встал, но потом я увидел чью-то голову, плывущую вдоль возвышения, и понял, что рост мистера Эли Злотта, должно быть, не превышает пяти футов. Его голову венчала копна растрепанных жестких седых волос. Вот и все, что я мог сказать о том, как он выглядел.

Зато речь его была совершенно несообразна облику. Этот хмырь гремел как исполин. Его раскатистый глас скрежетал, грохотал и противно резал слух, как будто исходил не из глотки, а из поломанного уличного громкоговорителя.

— Шесть миллионов погибших! — вещал этот голос — Вот за что мы можем сказать «спасибо» гоям! А что они предпринимают? Выдали нам несколько жалких эйхманов и думают, что мы всем довольны? Нет! Полное уничтожение германской расы — вот ответ, единственный ответ, окончательное решение! В Нью-Йорке и Вашингтоне, округ Колумбия, есть германские посольства. Здесь, в самом сердце демократии, в сердце величайшей нации всех времен! Что же нам, плюхаться каждый вечер на колени и благодарить за это Бога? Нет! Тысячу раз нет! Взорвать их! Сжечь дотла вместе со всеми мужчинами, женщинами и детьми! Обезопасить демократию во всем мире! Неужто…

— Благодарю, благодарю, благодарю вас, мистер Злотт, — сказал Юстэли, обращаясь к копне волос, и попытался опять взять слово.

Но Злотт еще не иссяк.

— А теперь что касается этой миссис Бодкин, этой…

Вжик! Миссис Бодкин опять вскочила и принялась с воплями потрясать кулаком. Злотт дал ей достойный отпор, но тут в бой на стороне миссис Бодкин вступила миссис Элли Баба, и возник союз против мистера Злотта. Однако это объединение не устраивало миссис Бодкин, и она сделала миссис Баба одно или два предложения, мгновенно взбесивших ее.

Все уже были на ногах, и каждая фраза, каждое ругательство и оскорбление молниеносно меняли соотношение сил между воюющими сторонами. Ряды бойцов то редели, то уплотнялись, союзы возникали и рассыпались быстрее, чем теннисный мяч перелетает через сетку.

Юстэли стоял над боем. Он болезненно морщился и умиротворяюще простирал руки, а губы его шевелились. Видимо, он опять пытался воздействовать на толпу льстивой речью, дабы добиться повиновения.

Я посмотрел на Анджелу, но она, будто завороженная, таращила глаза и была похожа на ребенка, следящего за оживленным уличным движением. Пытаться привлечь ее внимание сейчас было бессмысленно, а значит, мне не с кем поделиться растущим убеждением в том, что наше присутствие на этом великом совете дураков — не более чем пустая трата времени, сил и адреналина. С таким же успехом можно было совершить благотворительный поход в трущобы, населенные сумасшедшими. Эти безумцы вряд ли продержатся вместе даже столько времени, сколько нужно, чтобы перезнакомиться между собой. А уж объединить свои силы, чтобы всем кагалом отправиться убивать невинных сторонних наблюдателей вроде меня, они и подавно не смогут.

Как я трясся весь вечер, как безоговорочно поверил Мюррею, когда он предположил, что эти губошлепы могут быть смертельно опасны! Вспоминая об этом, я не знал, смеяться мне или плакать. Но в одном я был уверен: при первой же возможности я подам Анджеле знак, и мы на цыпочках вернемся в мир, который я уже был склонен считать почти разумным.

Юстэли все суетился на возвышении — и, надо признать, дело свое он делать умел, — и медленно, но верно успокаивал вспугнутую стаю, возвращая птичек на их насесты, заставляя их притихнуть и опять обратиться в слух.

В конце концов наступила тишина. Присутствующие оробели, обескураженные собственной несдержанностью, а стоявший над толпой Юстэли достал белоснежный носовой платок, промокнул лоб и щеки и сказал:

— Дамы и господа, вы меня удивляете, честное слово.

Никто ему не ответил. Думаю, они удивили не только Юстэли, но и самих себя.

— Это не пойдет нам на пользу, — продолжал Юстэли. — Думаю, все мы хотим провести сегодняшнее собрание как можно спокойнее и толковее, дабы сберечь время, поскольку все мы — занятые люди. А если так, значит, вы одобрите любые усилия по поддержанию порядка. Я в этом уверен.

Он по очереди оглядел присутствующих, и все согласно закивали. Этого Юстэли и добивался.

— Прекрасно, — сказал он и благодарно улыбнулся. — Прекрасно. Я знал, что могу положиться на ваш здравый смысл.

Юстэли задрал голову и крикнул:

— Лобо!

Лобо? Я огляделся и увидел чудовище. Тупое, неповоротливое, неотвратимо надвигающееся чудовище. Оно протопало мимо нас и, взобравшись на возвышение, остановилось позади Юстэли. Чудовище сложило лапы на груди и уставилось на нас.

Осчастливив нас улыбкой сборщика налогов, Юстэли сказал:

— Лобо поможет всем нам держать себя в руках.

Потом он снова взял свой листок и объявил:

— Следующим выступит господин Сунь Куг Фу из Корпуса освободителей Евразии.

Господин Сунь Куг Фу сидел прямо перед нами, через ряд. Он поднялся, и я увидел молодого тощего щеголя восточного обличья. Он едва заметно поклонился нам, и это движение было исполнено презрения. Юноша был похож на студента колледжа Лиги Плюща, способного, но несговорчивого, а оттого ненавистного профессорам.

— КОЕ, — произнес он голосом, похожим на скрежет ножниц, — это движение новой волны. Дни европейцев сочтены. Американцы тоже доживают свой век. А эпоха азиатов только начинается, наше солнце едва успело взойти. Под руководством нашего славного вождя Мао Цзэдуна, когда будут уничтожены сталинские, хрущевские и коминтерновские ревизионисты и буржуазные отступники из России и Восточной Европы, мир познает невиданные доселе покой и процветание. Мир тебе, Китай! Но кто наш враг? Это не ленивый зажравшийся дядя Сэм, не изнеженный европеец, не обманутые народные массы зарождающихся наций. Нет! Истинный враг — тот, кто использует наши идеалы, чтобы помешать нам добиться наших целей. Так называемая коммунистическая партия! Да, здесь, в Нью-Йорке, окопались недобитки Керенского. Мне безразлично, как они себя называют, эти приверженцы мирового единства, эти…

— Благодарю вас, — с легким нажимом произнес Юстэли. — Большое спасибо, но мы должны выслушать и остальных.

Господин Сунь Куг Фу, казалось, хотел взбунтоваться, но мгновение спустя успокоился и сел, потому что за спиной Юстэли маячила внушительная фигура Лобо.

Юстэли объявил миссис Элли Баба, и она повторила собравшимся почти все те назидания, которые уже были известны мне. А потом настала моя очередь.

Я услышал свое имя, название моей организации и ее сокращенное обозначение и растерялся, не зная, что мне делать. Я встал и оглядел физиономии присутствовавших, похожие на лики с фресок готических соборов. На миг меня охватило желание рассказать этим людям, кто я такой на самом деле, а после этого презрительно повернуться и уйти.

Будь здесь одни бодкины да бабы, я бы, наверное, так и сделал, но нельзя было сбрасывать со счетов и эту парочку на сцене. А парочка на сцене была слеплена совсем из другого теста. Юстэли хоть и собрал под свое крылышко разных лунатиков, но сам вовсе не казался безобидным дурачком. Что касается Лобо, то он, возможно, и не был самым башковитым парнем на свете, но ведь мозги — еще далеко не все.

Поэтому ради Юстэли и Лобо (не говоря уж о себе самом) я произнес — быстро и громко, в надежде, что это придаст моим словам убедительности:

— Наш СБГН считает, что на Земле больше не должно быть никаких границ. Неограниченная свобода передвижения — вот что мы проповедуем. И мы считаем, что если где-то ставят пограничные столбы, наш долг — повергнуть их наземь. Это мы и делаем. Спасибо за внимание.

Я сел и получил в награду лучезарную улыбку Юстэли, который, кажется, наконец-то был по-настоящему доволен.

— Вы восхитительно кратки, мистер Рэксфорд, — проговорил он. — Восхитительно. Давайте надеяться, что ваши последователи возьмут с вас пример. — Юстэли заглянул в список и объявил: — А теперь — мистер Хайман Мейерберг из партии передовых рабочих, ППР.

Хайман Мейерберг встал. Он оказался высоким и чуть грузноватым упитанным мужчиной, который, очевидно, не держал себя в черном теле и налегал на вареное тесто. Кроме того, он здорово смахивал на таксиста. Волосы его изрядно поредели, а надо лбом зияли огромные залысины. Нетрудно было догадаться, что он привык носить кепку.

Не скрывая насмешки, Мейерберг произнес:

— Я согласен с господином Сунь Куг Фу, уже выступавшим здесь. Коммунистическому движению и впрямь угрожают ревизионисты, но ни он сам, ни его единомышленники, похоже, не осознают, что и они те же ревизионисты, которые ничем не лучше московских столоначальников. Сталин — вот кто настоящий человек. Именно он развивал идеи Ленина и строил подлинно марксистское государство. А всех этих троцкистов-маоистов с их первобытным шовинизмом надобно смести…

Послышался низкий зловещий рык, и Мейерберг умолк. Так мог бы рычать впавший в спячку медведь, которого ткнули палкой в бок. Все взглянули на Лобо. Он опустил руки и пристально смотрел на Мейерберга. Оратор откашлялся, почесал нос, подтянул штаны и сел.

Юстэли тактично сделал вид, будто Мейерберг уселся по собственному почину, и сказал:

— Большое спасибо, мистер Мейерберг, рад, что вы поддержали введенную мистером Рэксфордом традицию кратких выступлений. А теперь — следующий оратор, мистер Льюис Лаботски из военизированного подразделения «Сыновья Америки», ВПСА.

Если Мейерберг был похож на таксиста, работающего в дневную смену, то Лаботски смахивал на его собрата по поприщу, крутящего баранку по ночам. Он был ниже ростом и хлипче, с остренькой недовольной физиономией. Такие вечно возят с собой транзисторный приемник и включают рок-н-ролл на полную мощность, чтобы позлить пассажиров.

Он заявил:

— ВПСА отчасти разделяет взгляды миссис Сельмы Бодкин, дамы из МДМЯ; мы с ней иногда встречались в пикетах и на разных мероприятиях. Мы в нашем ВПСА тоже считаем, что расовое вырождение представляет собой самую большую угрозу современному миру наряду с преимущественным предоставлением рабочих мест неграм и их насильственным объединением в бригады, в которых они из-за малого объема своих черепных коробок оказываются не в состоянии достичь требуемой квалификации, но тем не менее добиваются того, что честные американские белые рабочие оказываются выброшенными на улицу, а ведь у них есть семьи. Всех этих негров и сочувствующих им следует перестрелять, дабы знали, что нельзя вырывать кусок хлеба изо рта малолетних детей честных и усердных американских рабочих. Благодарю за внимание!

Он сел, но тотчас опять вскочил и добавил:

— Но дело не в одних только черномазых. Покуда существуют евреи, католики, итальянцы, поляки и иные меньшинства, честным и усердным американским рабочим не видать защиты от жестокого обращения в сфере производства. Благодарю вас.

Внезапно меня осенило. Я посмотрел на Анджелу и шепотом спросил:

— Ты это записываешь.

Она разинула рот.

— Ой, мамочки! Совсем забыла! — воскликнула Анджела и принялась обшаривать карманы куртки в поисках ручки и блокнота.

Я хотел было сказать, чтобы не утруждала себя, поскольку эта лига новых пустобрехов вряд ли выдаст что-либо достойное запечатления на бумаге, но потом снова вспомнил про Юстэли и Лобо, равно как и про ФБР, которое существует где-то в разумном внешнем мире, и решил ничего не говорить.

Юстэли уже представлял следующего оратора, мистера Лайонела Стоунрайта из братства «Фонд защитников Христа» или ФЗХ. Лайонел Стоунрайт встал, и я увидел банкира из какого-нибудь кинофильма. Ни дать ни взять.

— Господин председатель, — вежливо проговорил Лайонел Стоунрайт. — Дамы и господа. Признаюсь, я немного удивлен приглашением на митинг, в котором, похоже, участвуют в основном, если не поголовно, деятели профсоюзного движения. Как президент братства «Фонд защитников Христа», старейшей из постоянно действующих в США организаций, ставящей своей целью исключительно обеспечение промышленных предприятий штрейкбрехерами, я заверяю вас, что меня мало утешает то обстоятельство, что люди, которых я нанимал в разное время, наверняка показали большинству из вас, если не всем, почем фунт лиха.

Лобо глухо зарычал, но Стоунрайт не обратил на него никакого внимания и продолжал:

— Наш председательствующий, мистер Юстэли, высказал предположение, что явка на сегодняшнее собрание пойдет на пользу мне или, вернее, «Фонду защитников Христа». Не представляю себе, какую выгоду можно извлечь из союза с красными и подрывными элементами, и не вижу причин задерживаться здесь хотя бы на мгновение.

Встречая сопротивление, Юстэли обычно расплывался в улыбке. Сейчас он улыбнулся так, как никогда еще не улыбался на моей памяти, и сказал:

— Как я уже говорил, дорогой мистер Стоунрайт, присутствующие в этой комнате лица выражают очень широкий спектр мнений. И мы собрались вместе вовсе не для того, чтобы поддержать какое-то одно из этих мнений, а для того, чтобы, возможно, общими усилиями добиться более весомой отдачи от нашей общественной деятельности.

— Братство «Фонд защитников Христа» не нуждается ни в чьей помощи, — ледяным тоном отвечал Стоунрайт, одарив всех нас тусклой издевательской ухмылкой. — А уж в поддержке малахольных — тем паче.

«Малахольных!!!»

Опять поднялся крик и переполох; миссис Баба, мистер Злотт, миссис Бодкин и чета Уэлпов вскочили на ноги и принялись вопрошать, как мистеру Стоунрайту могло прийти в голову назвать их малахольными. Я увидел, как Юстэли оглянулся, кивнул Лобо и отошел в сторонку. На лице его застыло смешанное выражение тихой печали и понимания.

Лобо спрыгнул с возвышения, как горилла с дерева. По очереди подходя к каждому крикуну, он возлагал тяжелую длань на лоб орущего и давил до тех пор, пока крикун не переставал кричать и не успокаивался. На все про все Лобо понадобилось меньше тридцати секунд. Воцарилась гробовая тишина, и только мистер Стоунрайт по-прежнему был на ногах. Лобо огляделся, удовлетворенно кивнул и вернулся на возвышение.

Стоунрайт дождался, пока Лобо уберется восвояси за спину Юстэли, и сказал:

— Как и любые леваки из низших сословий, вы, ребята, понимаете только грубую силу. Позвольте заверить вас, что я не стану осквернять мою организацию, вступая в союз с кем-нибудь из вашего брата, пусть даже и на минуту.

Юстэли — воплощенная улыбчивость — ответил:

— Остается лишь сожалеть о таком решении, мистер Сто…

— Окончательном решении, — прошипел Стоунрайт. — А еще я хотел бы предупредить вас о том, что, покинув этот зал, я намерен немедленно сообщить в соответствующее учреждение о заговоре подрывных элементов, наверняка действующих по указке коммунистов!

Улыбка Юстэли сделалась задумчивой.

— Надеюсь, вы шутите, мистер Стоунрайт, — сказал он.

— Уверяю вас, что я совершенно серьезен, — ответил Стоунрайт.

— Ага… — проговорил Юстэли. — Очень жаль.

Он улыбнулся с горьким смирением, повернулся и добавил:

— Лобо.

— Зажмурься, — шепнул я Анджеле и быстро зажмурился сам, зная, что пацифисту вряд ли стоит созерцать то зрелище, которое вот-вот должно было разыграться здесь.

Но если глаза можно зажмурить, то уши, увы, достаточно крепко не заткнешь. Я услышал, как кто-то (вероятно, Стоунрайт) произнес: «У-в-в-ф!», потом донесся топот бегущих ног. Кто-то промчался мимо меня, задев мое левое плечо. Мгновение спустя где-то сзади раздалось нечто вроде: «тук». Затем: «кхе-кх-кхр-р». И наконец: «шлеп-шлеп-шлеп».

Короткое мгновение звенящей тишины. Потом из противоположного конда зала донесся голос Юстэли:

— Какая жалость, — со слащавой торжественностью произнес он. — Я-то надеялся, что нам удастся обойтись без этого.

Я открыл глаза и посмотрел на Анджелу. Она таращилась на что-то, лежавшее у нас за спиной.

— Ты что, не зажмурилась? — шепотом спросил я.

Она громко прочистила горло, взглянула на меня и тоже шепотом ответила:

— Ой, мамочка родная, не-е-е-ет… Тебе надо было посмотреть на это, Джин!

Похоже, она и впрямь была поражена.

Стоявший впереди Юстэли тем временем давал указания:

— Лобо, положи его в прихожей, потом разберемся. Дамы и господа, прошу извинить за беспокойство, но, разумеется, никто из нас не хотел бы, чтобы этот человек отправился к властям. — Он любезно улыбнулся нам и с ударением произнес: — Покойный знал наши имена и названия организаций. Он мог принести немало бед всем присутствующим в этом зале.

Примерно половина аудитории смотрела на Юстэли, остальные изогнулись в креслах и разглядывали что-то в заднем конце комнаты. Я посмотрел на обращенные в мою сторону лица. Все они выражали одно и то же: любопытство. Произошло событие, напрямую связанное с их родом занятий, и им, естественно, хотелось знать, как устроители собрания справились с делом. Никто, похоже, не удивился, не испугался, не был потрясен и не испытывал чувства отвращения перед лицом случившегося.

Да и с чего, бы? В конце концов, не они были лазутчиками в этом цветнике. Лазутчиком был я.

Бросив взгляд на Анджелу, я увидел, что она склонилась над стенографическим блокнотом и растерянно изучает свои каракули. Вид у нее был вконец убитый, а мысли витали где-то далеко. Я оглянулся и посмотрел в дальний конец зала, но Лобо уже утащил покойного мистера Стоунрайта с глаз долой.

Юстэли устроил перерыв, давая нам возможность прийти в себя, а потом сказал:

— Следующим в моем списке числится мистер П. Маллиган из отряда «Сыны Ирландии», СИ. Мистер Маллиган, прошу вас.

Мистер Маллиган вскочил, будто попрыгунчик. Это был тощий нескладный суетливый человечек лет пятидесяти, с сединой в волосах, блестящими синими глазками и красным носом картошкой. Он был обладателем немыслимо белых сверкающих искусственных зубов, несуразно крупных для его маленькой пасти, из-за чего физиономия мистера Маллигана, когда он заговорил, сделалась похожей на решетку автомобильного радиатора. (Он, разумеется, принадлежал к разряду зевак, готовых тотчас ввязаться в уличный скандал на углу, если там вдруг столкнутся два такси, управляемые Хайманом Мейербергом и Льюисом Лаботски.)

— Перво-наперво, — начал мистер Маллиган своим трубным гласом, с зубовным блеском и таким жутким ирландским выговором, какого не услышишь и со сцены, — я вам вот что скажу. Очень мне понравилось, как вы разобрались с англичанином этим, со Стоунрайтом. По правде говоря, я уж было подумал, что у вас тут какая-нибудь дурацкая организация школьников и неграмотных торговок молоком. Но нет. Знаете, если вы пособите нам, чтобы мы этих английских поганцев проучили как следует, то я вам обещаю: «Сыны Ирландии» будут в ваших рядах и в пост, и в праздник. Эти англичане…

Но больше я ничего не услышал, потому что в голове у меня вдруг взорвался вулкан.

По-настоящему ужасные события действуют на нас не сразу. Вы и сами это знаете. Нужно какое-то время, чтобы вас пробрало, чтобы вы все поняли, осознали и начали реагировать. Поэтому до меня только теперь дошло, что над Лайонелом Стоунрайтом учинили расправу.

А ведь кабы не милость Всевышнего, на его месте мог оказаться я. Я же чуть не высказал этим людям все, что о них думаю, едва не разоблачил себя как шпиона, едва не обложил Юстэли и Лобо точно так же, как это сделал мистер Стоунрайт!

Я не то чтобы переменил свое мнение о Лиге новых начинаний. Я по-прежнему не хотел верить в то, что лига, в которой состоят людишки вроде миссис Сельмы Бодкин, мистера и миссис Фред Уэлп, мистера Хаймана Мейерберга и ныне разглагольствующего мистера Маллигана, может представлять опасность для меня или кого-нибудь другого. Ну разве способна миссис Элли Баба внушить ужас человеку, достигшему шестилетнего возраста? Разве станет какая-нибудь организация — и Лига новых начинаний в том числе — посылать мистера Эли Злотта на задание, связанное с терроризмом? Какой дурак поверит, что Злотт выполнит его, и выполнит как положено? Вздор! Да это же просто горстка ни на что не годных злодеев из фильма про Дика Трейси.

Но Юстэли — совсем другое дело. Вероятно, он тоже с прибабахом, об этом можно судить хотя бы по его стремлению свести дружбу с другими чокнутыми и подобранным им самолично кандидатурам. Но вряд ли он — безобидный чудак. Мюррей все-таки был очень близок к истине: Лига новых начинаний вряд ли стала бы охотиться за мной, не явись я на сегодняшнее сборище, но вот Юстэли (или, скорее, Лобо) определенно начал бы преследовать меня, чтобы заставить замолчать, как он заставил замолчать Стоунрайта.

Ну и как вы думаете, добился бы он успеха? Если учесть, что меня взялись бы охранять Мюррей Кессельберг, Анджела Тен Эйк и десяток пацифистов, не платящих членских взносов?

Ответ на этот вопрос заставил меня содрогнуться. А потом я содрогнулся еще раз, когда Лобо протопал мимо меня, возвращаясь из гардероба на сцену. Он бросил тяжелый косой взгляд на Маллигана, который все разорялся по поводу англичан, и тот, мигом захлопнув пасть, плюхнулся на стул, как будто был прикреплен к сиденью пружиной. Больше он никому не мозолил глаза.

— Благодарю вас, мистер Маллиган, — промурлыкал Юстэли. — И за краткость, и за выражение доверия. А теперь — последний по порядку, но отнюдь не по значению оратор — мистер Джек Армстронг из Национальной комиссии по восстановлению фашизма, НКВФ. Прошу вас, мистер Армстронг.

Джеку Армстронгу было самое большее года двадцать три. Рост — примерно шесть футов четыре дюйма, телосложение — как у чемпиона мира по плаванию или футбольного полузащитника, волосы белокурые, подстриженные под «ежик», бычья выя и лицо умственно отсталого ребенка, как на плакатах, призывающих вступать в морскую пехоту.

— Мы, — начал он нелепым истошным бабьим голоском, — люди, которые считают, что покойный Адольф Гитлер внес важнейший вклад в человеческую культуру. Мы — люди, которые считают, что правда о крестовом походе этого великого человека была искажена и переврана наймитами, которым платили за это жиды всего мира. Мы — люди, которые считают…

— Ну, нет, довольно! — раздался крик, и я снова увидел впереди так хорошо знакомую мне копну волос — единственную часть тела Эли Злотта, которую я когда-либо видел.

— После всех надругательств! — орал он. — После всех зверств, причиненных нам…

— Лобо, — тихо произнес Юстэли.

Этого оказалось достаточно. Голос Эли Злотта мгновенно смолк, а копна волос скрылась из виду.

Юстэли улыбнулся Джеку Армстронгу, который стоял, расставив ноги и уперев руки в бедра, готовый грянуть марш Хорста Весселя, чтобы встретить возвращающихся с лыжной прогулки товарищей.

— Большое спасибо, мистер Армстронг, — сказал председательствующий. — Думается, мы получили достаточно верное представление о вашей организации.

— Хайль! — пискнул Армстронг, вскидывая руку в нацистском приветствии, и его крик эхом отразился от стен зала. После этого фашист упал на стул, как будто его свалила пуля.

Похоже, даже Юстэли малость опешил. Но тотчас опомнился и сказал:

— Благодарю вас, дамы и господа, за ваше решение провести этот вечер с нами. Думается, вы и сами видите, что у вас много общего, и вы сможете плодотворно трудиться все вместе ради общего блага. — Он одарил нас улыбкой гордого папаши и продолжал: — А сейчас я бы хотел представить вам моего друга, блистательного тактика, одного из самых одаренных и подкованных специалистов всех времен и народов в области устройства общественных беспорядков. Этот человек объяснит вам, чего мы рассчитываем добиться, объединившись в группу, и как будем превращать желаемое в действительное. Дамы и господа, мистер Леон Эйк! — воскликнул Юстэли, простирая руку к двери, видневшейся справа от возвышения.

На миг все застыли в ожидании, потом дверь открылась, и вошел мистер Леон Эйк.

В тот же миг Юстэли сделался маленьким и ничтожным, а все остальные превратились в малых детей. Леон Эйк (до чего неподходящее имя, хотя, впрочем, это вовсе и не его имя) был величав, как орел, поджар, как волк, и гибок, как гепард. Уверенный в себе мрачный хищник, презирающий всех и вся, он, разумеется, был облачен в черные одежды — такие же черные, как его волосы и глаза. Его землистое насмешливое миловидное лицо выглядело зловеще и лоснилось. Коварные помыслы обуревали его чело. Он ступал грациозно, как танцовщик, и бесшумно, как убийца. Поднявшись на возвышение, он оглядел нас сверкающими умными глазами, полными злорадства и презрения.

— Дамы и господа, — проговорил он голосом, похожим на треск рвущегося шелка, — добрый вечер.

В этот миг Анджела судорожно вцепилась в мой локоть. Я нахмурился, повернулся и увидел ее вытаращенные глаза и пепельно-серое лицо. Анджела трусливо съежилась в кресле. Я склонился к ней и спросил, в чем дело.

Она ответила мне сдавленным от ужаса шепотом, с подвыванием:

— Это Тайрон! Это он, мой брат Тайрон!

8

Тайрон Тен Эйк! Брат Анджелы, паршивая овца. Тот самый, который десять с лишним лет назад удрал за бамбуковый занавес, в коммунистический Китай, тот самый, которого считали даже не погибшим, а того хуже, и которого никто уже не чаял увидеть в западном мире. Но вот он, любуйтесь. Стоит, будто каланча, в длинной комнате с низким потолком на углу Бродвея и 88-й улицы в Нью-Йорке, Соединенные Штаты Америки. А его сестра трусливо прячется за спинами сидящих в зале зрителей, точнее, за спиной закоснелого в своем сталинизме Хаймана Мейерберга.

Я принялся разгибать застывшие пальцы Анджелы, один за другим, чтобы высвободиться от ее хватки, потом склонился к ее уху и прошептал:

— Он тебя не видит, успокойся. Надень куртку и подними капюшон. И запомни все, что он скажет. Во что бы то ни стало запиши все его слова.

— Ой, Джин, — шепотом ответила Анджела, пока ее братец благодарил нас с трибуны за то, что мы пришли на сегодняшний вечер, — ты просто его не знаешь. Он колол меня булавками и подпаливал бока кошкам, а слуг норовил спихнуть с лестницы.

— Он тебя не заметит, — шепнул я, и сам начиная трусить. — Ты только надень куртку и запиши все, что он скажет, хорошо?

— Ой, Джин!

Тайрон Тен Эйк уже успел покончить со своим вступительным словом и, повернувшись к Лобо, сказал:

— Принесите, пожалуйста, схемы.

Лобо неуклюже затопал в ту комнату, из которой появился Тайрон Тен Эйк. Я тем временем суетливо помогал Анджеле натянуть куртку, а моя подруга роняла то ручку, то блокнот, то ручку, то блокнот и всякий раз нагибалась, чтобы поднять оброненное. Все остальные сидели неподвижно, безмолвно и настороженно, и только мы двое вели себя как дети на американских горках. Но пока ни Тайрон Тен Эйк, ни кто-либо другой, похоже, не замечали этого.

Вернулся Лобо с большим подрамником, который он водрузил на возвышение, и охапкой таблиц. Их он, разумеется, разместил на подрамнике.

Тайрон Тен Эйк отступил на шаг, остановился возле подрамника и сказал:

— Благодарю вас, Лобо. А теперь вам, пожалуй, лучше вернуться на свой пост у дверей. Чтобы нам уж наверняка никто не помешал.

Лобо потопал прочь, а Тайрон Тен Эйк улыбнулся нам. Если улыбка Юстэли напоминала масло, то улыбка Тайрона была похожа на огонь. Если Юстэли улыбался отрешенно, то в улыбке Тайрона сквозил леденящий холод. Если улыбка Юстэли… Впрочем, ладно.

— Прошу внимания, — проговорил Тайрон и, убедившись, что мы внимаем ему (все, кроме Анджелы, которая прикрывала голову капюшоном, поднимала то блокнот, то ручку, то блокнот, то ручку и трусливо пряталась за спиной Хаймана Мейерберга, пытаясь в то же время вести стенограмму и совладать со своими нервами), повернулся к подрамнику.

Он снял первую схему и сказал:

— Это схема устройства американского правительственного аппарата. Как видите, вся бюрократическая неразбериха внизу имеет только три источника, показанные в верхней части: администрация, законодательные органы и судебная система. Те, кто хочет уничтожить это правительство, совершают очень распространенную ошибку, ограничиваясь убийством главы администрации президента, а две другие ветви остаются в целости и сохранности и продолжают действовать. Ветви эти, как показано на схеме, представляют собой Конгресс и Верховный суд. — Он обратил к нам свое лоснящееся лицо и добавил: — Этот вопрос мы рассмотрим позднее, а сейчас продолжим.

Тайрон убрал схему, представлявшую собой квадратики, соединенные линиями (таких полным-полно в школьных учебниках обществоведения), и показывавшую, что все маленькие квадратики были связаны с тремя большими, нарисованными сверху. Тайрон и впрямь был грамотным лектором, но что с того?

Он сказал:

— Давайте рассмотрим другой вопрос. Где нам искать юные дарования, от которых зависит наше будущее? Где сливки нашего общества, где самые ценные плоды наших нив — молодые государственные деятели, экономисты, обществоведы, политологи завтрашнего дня?

Он похлопал ладонью по второй схеме, представлявшей собой перечень географических названий, возле которых стояли какие-то цифры. Они были выведены мелким шрифтом, и мы не могли разглядеть их из зала.

— Вот, смотрите, — продолжал Тайрон. — Они здесь, в Организации Объединенных Наций. Специальные помощники, секретари, младший персонал и так далее. Светлые умы, молодые люди чуть ли не из всех стран мира, собранные вместе в одном стеклянном здании, похожем на коробку из-под овсяных хлопьев, на берегу Ист-Ривер. Это еще одно любопытное наблюдение, на котором мы впоследствии остановимся более подробно.

Он повернулся, одарил нас яркой улыбкой и снял с подрамника схему ООН. Под ней оказалась большая фотография разрушенного здания.

— Вот какие разрушения способны произвести десять фунтов недавно изобретенной пластиковой взрывчатки, — произнес Тайрон, в мрачной задумчивости разглядывая снимок. — Эта новая взрывчатка податлива как пластилин, почти как детская игрушка под названием «глупый стекольщик», и поэтому ее можно прятать в самых неожиданных местах. Запалом служит электрический разряд.

Под фотографией оказалась еще одна схема из квадратов и линий.

— Из всех больших, мощных и населенных стран только одна никак не представлена в Организации Объединенных Наций. Это, конечно же, Китай. Умная китайская молодежь, грядущее поколение творцов, обособлена от своих ровесников в других странах и варится в собственном соку. Отсюда — шовинизм, местничество, необразованность, подозрительность и неспособность к истинно умозрительному мышлению.

Тайрон Тен Эйк опять повернулся к нам, заложил руки за спину, оглядел нас, будто забавляясь, и продолжал:

— Вижу, что вы слушаете меня с большим вниманием и столь же большим непониманием. Я очень признателен вам за то, что вы воздерживаетесь от каких-либо вопросов, и обещаю, что в конце концов свяжу все эти разрозненные сведения в единое целое, и у нас получится всеобъемлющий план действий, который наверняка наполнит радостью ваши сердца. — Он повернулся к подрамнику и протянул руку к схеме. — А теперь…

Все это время, как вы понимаете, Анджела билась со своей курткой. Ей удалось продеть руку в левый рукав, кое-как натянуть капюшон и застегнуть несколько пуговиц, но пустой правый рукав по-прежнему болтался у Анджелы за спиной. Во внезапном припадке суетливого страха она резко изогнулась, норовя просунуть руку в правый рукав, и ударилась локтем о спинку соседнего стула, который тотчас опрокинулся и рухнул на пол с грохотом, какой способны производить только складные деревянные стулья.

Ну, да это были еще цветочки. Падая, стул повалил следующий, который тоже опрокинул следующий, который… Короче, весь ряд стульев со стуком и треском повалился на пол. Звук был такой, будто отряд конников проскакал по железной крыше.

Все уставились на нас. На нас! И наши беды еще не кончились. Далеко не кончились.

Пока мы с Анджелой, оторопев от ужаса, таращились друг на друга, ряд падающих стульев навалился на соседний. Тот тоже рухнул. И следующий. И следующий. И следующий. Будто костяшки домино, все стулья слева от прохода, гремя, треща, грохоча и рассыпаясь, рухнули на пол.

Последовавшая засим тишина показалась мне самым громким звуком, какой я когда-либо слышал.

И вдруг в эту оглушающую тишину вкрался голос Тайрона Тен Эйка:

— Анджела?

Я взглянул на Тайрона. Он во все глаза смотрел на Анджелу. Потом шагнул вперед и прищурился, не отводя взора от сестры. Анджела то ли простонала, то ли прошептала:

— О-о-о, Джи-и-и-и…

И тут Тайрон Тен Эйк, отбросив все сомнения, взревел:

— Анджела! Ах, ты пацифистская сучка!

— Бежим, — предложил я, схватив Анджелу за руку, и, повалив еще несколько стульев, бросился к выходу.

Из-за портьер появился Лобо. Он маячил впереди, преграждая нам путь к свободе и безопасности. А в тылу, перекрикивая зарождающийся гвалт террористской мелюзги, вопил Тайрон Тен Эйк:

— Лобо, хватайте их! Лобо, хватайте их!

Вероятно, нас спасло употребленное Тайроном местоимение. Если б он заорал «хватайте его», Лобо растер бы меня в пыль, как ком земли. Услышав крик «хватайте ее», он ни за что не дал бы Анджеле добраться до двери. Но Лобо получил указание «хватать их». При этом никто толком не объяснил ему, как это сделать и кого из «них» хватать первым. А посему Лобо просто стоял истуканом и ничего не предпринимал.

— Бутерброд! — крикнул я в надежде, что Анджела поймет меня, и толкнул ее влево, а сам шарахнулся вправо. Мы обежали вокруг Лобо, который с растерянным видом и большим опозданием растопырил руки, шмыгнули в завешенную портьерами дверь, выскочили на лестницу и бросились вниз.

На улице было все так же холодно и ветрено, а теперь стало еще и безлюдно. В этой части Бродвея полным-полно кинотеатров, но сейчас было уже без двадцати час, и все они закрылись. Забегаловки тоже, равно как и винные лавки, обувные магазины, аптеки, магазины готового платья, кондитерские и иные заведения, длинными многоквартальными вереницами тянувшиеся вдоль обоих тротуаров. Мимо проехало несколько свободных такси с горящими желтыми фонарями. Кроме нас, на улице больше никого не было.

Впрочем, безлюдью этому, вероятно, не суждено продлиться слишком долго. По-прежнему держа Анджелу за руку, я опрометью бросился за угол, где стояла наша тачка с откидным верхом. Будь он опущен, я, наверное, просто нырнул бы в машину, перескочив через борт, но крыша была поднята, и мне пришлось избрать более медленный способ проникновения в салон. Я распахнул дверцу с правой стороны, затолкал в машину Анджелу и юркнул туда сам, крича:

— Запускай мотор! Запускай мотор!

Я захлопнул дверцу, Анджела вставила ключ в замок зажигания, и тут у нас за спиной раздался голос:

— Ага, вот и вы.

Мы повернули головы и увидели на заднем сиденье двоих парней.

Анджела взвизгнула и попыталась выскочить из машины, перебравшись через меня или протиснувшись мимо меня, а если надо, то и пройдя сквозь меня. Но я оттолкнул ее и воскликнул:

— Не дергайся, не дергайся, это ребята из ФБР!

В конце концов Анджела обмякла, еще раз покосилась на сидевшую сзади парочку и спросила шепотом:

— Ты уверен?

— Разумеется, уверен, — ответил я и указал на них (И и Й). — Смотри, какие они худощавые. Видишь, они в серых костюмах, и у них нет кадыков. И шляпы старомодные. И челюсти квадратные!

— Очень смешно, — сказал И, и Й прыснул.

— У нее нет такого опыта, как у меня, — объяснил я ему.

— Вопрос в том, — сказал мне И (вам не кажется, что начинается путаница?), — где вы были в течение этого часа?

— Могу поручиться, что ответ на этот вопрос покажется вам весьма интригующим, — проговорил я и добавил, обращаясь к Анджеле: — Езжай в центр, милая. По дороге я расскажу им нашу историю.

— Дай Бог, чтобы она нам понравилась, — размечтался И.

9

По-видимому, история им и впрямь понравилась. Настолько, что они потребовали трижды повторить ее. Первый раз — по пути в центр. Второй — когда мы поднялись ко мне в квартиру и увидели там К, рывшегося в ящиках моего комода. И, наконец, в третий раз, после того как К несколько раз позвонил по телефону и нас с Анджелой отвезли в какое-то учреждение на Пятой авеню неподалеку от городской библиотеки. Там, в тесном кабинетике, на двери которого значилось: «Отдел международных связей в литературе», я в очередной раз отбарабанил свою захватывающую повесть. Слушателями моими были Л, М, Н, О и П. П, похоже, был тут за главного, он сидел за письменным столом, в то время как Л, М, Н и О устроились кто на стульях, кто на подоконниках.

Интерьер кабинетика совершенно не вязался с обликом собравшихся здесь людей. Два высоких пыльных окна с древними толстыми рамами, наполовину закрытые ветхими жалюзи, выходили в одну из старейших вентиляционных шахт Нью-Йорка. Вдоль стены тянулись железные стеллажи болотно-зеленого цвета, на которых красовались ряды никому не нужных книг на разных языках, большей частью, кажется, художественных. Напротив стоял древний растрескавшийся кожаный диван ржаво-рыжего цвета, а по бокам его украшали два разительно не похожих друг на друга торшера. На одном из них был абажур с бахромой. Письменный стол у П был деревянный, мрачный и ободранный. Тоже старый и тоже деревянный картотечный шкаф выглядел так, будто его не раз спасали из огня. Серый ковер почтенного возраста был покрыт бороздами, а колченогие стулья с высокими спинками, на которых сидели мы с Анджелой, казались его ровесниками. Одним словом, создавалось впечатление, что убранство кабинета было закуплено на распродаже имущества Армии Спасения. Основным источником света служила люминесцентная настольная лампа, похожая на те, что стоят на бормашинах в кабинетах зубных врачей.

Такова была сцена, с которой я опять выступал со своим устным рассказом (на сей раз уже довольно сносно); Анджела тоже время от времени вставляла словечко. Когда выступление мое подошло к концу, я добавил:

— Надеюсь, кто-нибудь из вас записал все это. Я уже в третий раз повторяю свой рассказ и вряд ли смогу продолжать в том же духе.

Шел уже четвертый час утра, и усталость начинала подтачивать мои мыслительные способности.

— Не волнуйтесь, — ответил П. — Все записано на пленку.

П был постарше остальных, меньше ростом и коренастее. Чувствовалась старая закалка. Он смолил одну сигарету за другой и на миг умолк, чтобы зажечь новую от окурка предыдущей. Затем продолжал:

— Честно говоря, Рэксфорд, это безумная история, и, учитывая то, какая о вас идет слава, я сначала хотел пропустить ваш рассказ мимо ушей. — Он раздавил окурок в пепельнице и, заметив негодование Анджелы, добавил: — Но в данном случае есть некоторые обстоятельства, придающие вашим словам известную долю достоверности.

— Благодарю, — вставил я (мы, пацифисты, никогда не предавали анафеме такую разновидность оружия, как насмешка).

Но это оружие, похоже, не оказало на П никакого вредоносного воздействия. Он как ни в чем не бывало продолжал:

— Упомянутые вами люди — миссис Элли Баба, Маллиган, Эли Злотт, Джек Армстронг и миссис Сельма Бодкин — действительно стоят во главе организаций подрывного толка. По правде сказать, я сроду не слыхал о мистере и миссис Фред Уэлп, но это еще ни о чем не говорит. Судя по вашим словам, это крайне правые, а наши досье охватывают в основном леваков. Но это — строго между нами.

Он откинулся на спинку своего вращающегося кресла и принялся кружиться туда-сюда, сложив губы бантиком и задумчиво разглядывая крышку стола. В конце концов П сказал:

— А тут еще брат мисс Тен Эйк. Мы уже получили из других источников сведения о том, что Тайрон Тен Эйк прибыл в страну под целой кучей вымышленных имен, чтобы заняться здесь подрывной и диверсионной деятельностью. И оттого, что он объявился здесь в такое время и в обществе описанных вами личностей, мне делается немного не по себе.

П опять впал в мрачную задумчивость; он сидел, печально разглядывая стол и стряхивая пепел на брюки, и, очевидно, размышлял, чем чревато объединение Тайрона Тен Эйка с описанными мной личностями. Наконец он покачал головой, встрепенулся и сказал:

— Что касается Юстэли, то он, разумеется, не продавец принадлежностей к печатным станкам, мы очень тщательно проверили его. Что, по-моему, ФБР следовало бы сделать в первую очередь. Не сваляй они дурака, не было бы сейчас у нас всех этих забот.

— А вы разве не из ФБР? — спросил я.

Он устало улыбнулся мне и ответил:

— Нет. Мы совсем из другого ведомства.

— ЦРУ? — предположил я.

Л, М, Н и О переглянулись и захихикали, услышав это, потом заерзали на своих местах. Можно было подумать, что я спросил, не бойскауты ли они. П, улыбка которого теперь выражала не только вселенскую усталость, но и вселенскую радость, ответил:

— Нет, мистер Рэксфорд, мы не из ЦРУ. Я очень сомневаюсь, что вы когда-либо слышали о нас вообще, — он покосился на четверку своих сослуживцев. — Верно, мальчики?

«Конечно», «Хо-хо», «Разумеется», — ответили они.

Эти парни и впрямь были бойскаутами, хотя и сами того не ведали. Я воочию представил себе, как они сидят вокруг костра и учатся вязать морские узлы. Все они наверняка посещали колледжи на Среднем Западе. И сумели их закончить.

— Ну, ладно, — проговорил П, опять очнувшись от дум, — вернемся к делу. Клуб «Парни с приветом» — вот что стало решающим очком в вашу пользу. Когда мы добрались туда, зал, разумеется, уже был пуст, но вчера вечером его сняла в аренду какая-то шайка, именующая себя «Светским клубом Южной стороны». Похоже, такой организации не существует. Кроме того, за аренду было уплачено наличными, а в довершение всего в гардеробе мы нашли какие-то крошечные пятна, вероятно, кровь. К утру у нас будет отчет из лаборатории.

Кто-то еще, кажется, М, проговорил:

— И хвосты, шеф.

— О, разумеется, — ответил П — Эли Злотт и миссис Элли Баба находятся под постоянным наблюдением, но оба умудрились незадолго до полуночи уйти от слежки. — Он улыбнулся с легкой грустью и добавил: — Как и вы сами.

— Да уж и не говорите, — ответил я.

— Мы их ждали, но они потеряли нас, — вставила Анджела.

П вымученно улыбнулся и спросил:

— Что?

— На площади Колумба, — пояснил я. — Они как-то исхитрились нас упустить. Двое в синем «шевроле». Мы остановились, как только заметили, что их нет, и прождали минут пять, но они так и не появились.

— Больше ждать было невозможно, — подхватила Анджела. — Мы не хотели опаздывать на собрание.

Л, М, Н и О снова захихикали и заерзали. П взглянул на них, и его глаза весело блеснули.

— Давайте, пожалуй, не будем говорить об этом ребятам с Фоули-сквер, парни, — предложил он.

«Хо-хо», «Хи-хи», «Разумеется», — ответили следопыты, а я сказал:

— Я хотел, чтобы ФБР было поблизости. Или, по-вашему, я должен был идти на это собрание без всякого прикрытия?

— Не стану с вами спорить, — весело ответил П и добавил, выключая фонарики в глазах: — Вернемся к вашему участию во вчерашнем собрании. Мы беседовали с этим вашим дружком-законником, Мюрреем Кессельбергом, и он…

— С Мюрреем? Вы что же, разбудили его?

— Не совсем, — снова сверкнув глазами, сказал П, и спросил О: — Ведь он же не спал?

— О, нет, сэр, — отозвался О, тоже сверкнув глазами. — Не совсем спал. Он был в постели, но бодрствовал.

— Мюррей меня убьет, — сказал я.

Анджела взяла меня за руку.

— Ты не виноват, Джин, — мягко проговорила она. — Мюррей поймет.

— Хо-хо, конечно, разумеется, — ответил я.

— Во всяком случае, Кессельберг подтвердил, что вы пошли на собрание из лучших побуждений, — сказал П. — Насколько я понял из ваших слов, вы боялись, что Юстэли и остальные захотят заткнуть вам рот в случае вашей неявки туда. С другой стороны, вы надеялись раздобыть доказательства существования этой организации и предъявить их в ФБР.

— Совершенно верно, — подтвердил я.

— Жаль, я так плохо вела записи, — с сокрушенным видом добавила Анджела.

П одарил ее улыбкой, более-менее похожей на отеческую, и сказал:

— Все в порядке, мисс Тен Эйк. Мало кто сумел бы в таком трудном положении сделать сколько-нибудь разборчивую стенограмму, — он взглянул на блокнот Анджелы, несколько страниц которого были заполнены узором в жанре абсурда. — Может быть, — с сомнением добавил П, — наш специалист по стенограммам сумеет прочесть хотя бы часть ваших заметок.

— Мои стенограммы никто никогда не прочтет, — с горечью ответила Анджела. — Ни за что на свете.

Я взглянул на нее.

— Ты об этом не говорила.

— Я стараюсь, но все равно ничего не получается, как ни бейся, — сказала она.

Я взглянул на П, П — на меня, и на короткий ослепительный миг мы, сами того не ожидая, почувствовали взаимопонимание и обоюдную симпатию. Потом П откашлялся, пошуршал какими-то бумагами, уставился на свой стол и сказал:

— Во всяком случае, ваши усилия не канули втуне, — он взял со стола листок. — Вы сообщили нам имена некоторых присутствовавших там людей и названия одной-двух организаций, в которых состоят те, чьих имен вы не запомнили. — Заглянув в список, П покачал головой. — Должен признать, что у нас вырисовывается довольно причудливая группировка.

— Они все время порывались намять друг другу бока, — сказала Анджела.

П кивнул ей.

— Надо думать.

— Удивляюсь, что собрание шло так долго, — добавил я.

— Правда? — П покачал головой. — Ну а мы не удивляемся. Честно говоря, мистер Рэксфорд, нас очень тревожит эта Лига новых начинаний.

— Да бросьте, — ответил я. — Вы, ребята, повсюду ищете происки заморских недругов. Но заниматься этим сбродом? Этой кучей кокосовых орехов?

П холодно взглянул на меня и холодно сказал:

— Вы так полагаете, мистер Рэксфорд?

— Юстэли, конечно, не таков, — признался я, — и Тен Эйк тоже. Готов согласиться, что эти двое, вероятно, представляют какую-то опасность. Равно как и Лобо, когда какой-нибудь человек с мозгами говорит ему, что делать. Но остальные полоумные все как один похожи на тех парней, что садятся рядом с тобой в битком набитом вагоне подземки и заводят беседу с маленькими зелеными человечками.

— Значит, вы не принимаете их всерьез? — спросил П.

— Ни на миг, — ответил я.

П кивнул О.

— Введите мистера Рэксфорда в курс дела, — велел он.

О слез с батареи центрального отопления, служившей ему насестом, сказал: «Есть, шеф» — и открыл верхний ящик картотечного шкафчика.

П сообщил мне:

— Он расскажет вам только о тех участниках собрания, чьи имена вы запомнили. Но и остальные, скорее всего, сделаны из того же теста.

— Безмозглые индюки, — заявил я.

— Возможно, — ответил П и взмахом руки велел О начинать.

О вытащил из ящика бурый скоросшиватель, положил его на шкафчик и раскрыл, предварительно задвинув ящик. Пролистав бумаги, он выбрал одну и сказал:

— Миссис Элли Баба. Очень набожная женщина. До 1952 года исповедовала баптизм, но потом, когда ее посадили в тюрьму за нанесение ножевого ранения третьему мужу, перешла в веру черных мусульман. Вероятно, ислам пробудил оголтелую ненависть к белой расе, которую она держала глубоко под спудом, пока была баптисткой. Но и новая вера не давала ей простора для утоления этой ненависти. С 1954 по 1960 год Элли Баба примыкала то к одной негритянской организации правого толка, то к другой, вступая в ряды все более воинственных группировок, и наконец в 1961 году стала членом Всеарабского общества мировой свободы, а в 1964-м возглавила одну из его групп. Сейчас в этой группе насчитывается около сорока пяти человек. В кругу знатоков предмета миссис Элли Баба слывет самой злобной бабой в Гарлеме, а возможно, и во всем мире.

О вытащил из папки еще один лист.

— Патрик Джозеф Маллиган, — продолжал он. — Родился в США, поэтому мы не можем выслать его из страны. Отсидел в Федеральной тюрьме за ограбление банка. Вот уже тридцать семь лет боевики из отряда «Сыны Ирландии» ведут в США бурную деятельность, в основном в качестве никем не признанных сборщиков денег для участников движения за независимость Ирландии, действующих как в Ольстере, так и на Британских островах. В разгар своей деятельности Ирландская республиканская армия добывала деньги в основном грабежом банков, и «Сыны Ирландии», похоже, решили пойти по ее стопам. Последние несколько лет они более-менее угомонились, хотя и устраивали уличные беспорядки перед британским посольством и тому подобные выходки. Маллиган возглавляет эту организацию вот уже семь лет.

О извлек из папки третий лист.

— Эли Злотт, — сказал он, — человек совсем другого пошиба. Судя по всему, он очень хочет стать хладнокровным убийцей, даже массовым убийцей, но в последнее мгновение почему-то передумывает. Несколько раз ему удавалось подкладывать мощные и крайне опасные взрывные устройства в германские представительства, гостиничные номера, занятые высокими гостями из Германии, и тому подобные места, но всякий раз незадолго до взрыва он звонил и предупреждал о подложенной бомбе, призывая власти очистить прилегающую территорию от людей. До сих пор бомбы удавалось обнаружить и никаких взрывов не было. Полагают, что смягчающее влияние на Злотта оказывала его жена, Эстер Злотт, именно она убеждала его звонить и предупреждать власти. Три месяца назад Эстер Злотт погибла под колесами «фольксвагена», водитель которого скрылся с места происшествия.

— Боже мой, — пробормотала Анджела.

— Мы считаем, — тихо сказал О, — что сейчас Злотт может стать более опасным.

Он взял следующий лист.

— Джек Армстронг, похоже, всю жизнь придерживался прогитлеровских и пронацистских взглядов, хотя в 1945 году, когда «третьему рейху» пришел конец, ему было всего четыре года. Национальная комиссия восстановления фашизма — группа, которую он создал сам в студенческие годы. В нее входят все близкие друзья, и численность группы колеблется от семи до двадцати двух членов. Они усердно малюют на стенах свастику, пикетируют пикеты защитников гражданских свобод и, возможно, стоят за несколькими убийствами, совершенными снайперами, и актами вандализма в синагогах, хотя весомых улик против них собрать так и не удалось. Тем не менее представляется совершенно очевидным, что Армстронг — душевнобольной и способен на убийство.

Теперь — миссис Сельма Бодкин, вдова, пятидесяти семи лет от роду. Член Мирного движения матерей-язычниц со дня его основания в 1947 году, с 1958 года — его президент. Судима только один раз, за оскорбление действием. Была на состязаниях по силовым видам спорта во дворце Святого Николая, а гвоздем программы в тот вечер стала схватка между белым рукоборцем по прозвищу Капитан Америка и негром по кличке Дикий Вирджил. Когда Дикий Вирджил припечатал к столу руку белого, миссис Бодкин решила, что негр выиграл при помощи запрещенного приема. Она вскочила, вскарабкалась на ринг и огрела Дикого Вирджила газетой, в которую был завернут кусок свинцового кабеля. Приговорили ее условно. Потом в Сент-Альбане, Куинс, кто-то подложил в дом Дикого Вирджила бомбу, но доказательств причастности миссис Бодкин к этому преступлению найти не удалось. Она и ее группа, возможно, причастны и к нескольким другим взрывам, хотя мы в этом не уверены, но нам доподлинно известно, что они повадились нападать на пикеты защитников гражданских свобод, избивая их свинцовыми трубами, завернутыми в газеты. Бесчинствовали они и на улицах, где промышляют «ночные бабочки», а кроме того, почти полностью разгромили театр под открытым небом на Лонг-Айленде, когда его владелец отказался прогонять с автостоянки те машины, в которых сидели влюбленные парочки, составленные из людей разных цветов кожи. Мы не знаем, убивала ли миссис Бодкин людей собственными руками, но нам точно известно, что она хотела бы этим заняться.

О сложил бумаги в папку, убрал ее в ящик и занял свое место на батарее.

— Ну? — спросил меня П.

— Что — ну? — ответил я.

— Вы все еще верите, что эти люди не опасны?

— Отнюдь. Я никогда и не считал их безобидными. Они сумасшедшие, а ведь умалишенные могут время от времени причинять ущерб. Но вы говорили о Лиге новых начинаний, а это другое дело. Такой сброд не сплотишь и не заставишь его сделать хоть что-нибудь. Поверьте мне, я встречал таких же или очень похожих людишек, и от них нет никакого проку.

— Стало быть, у вас уже есть опыт общения с такого рода личностями? — спросил П.

— Только не со сторонниками насильственных действий, — ответил я. — Но в остальном это близнецы.

— Не согласитесь ли объясниться? — попросил П.

— Ну, допустим, проводится какой-нибудь съезд борцов за мир, — сказал я. — Крупный съезд, такой, о котором пишут в газетах. Там собираются все миролюбивые группировки и обязательно найдутся такие полоумные. Море страсти и пыла при отсутствии всякого присутствия. Если ты хочешь пройти маршем мимо Белого дома, то этим полоумным непременно надобно ворваться внутрь и устроить сидячую забастовку на столе президента. Они не умеют планировать, не имеют никакого понятия о порядке и ничего не соображают. Им бы только бегать, скакать, орать, размахивать лозунгами и производить побольше шума. Мои сегодняшние знакомцы — такой же сброд, разве что им хочется еще и убивать людей. Но этот народ почти невозможно сплотить в боеспособную группу, которая вела бы планомерные действия.

— Почти невозможно? — переспросил П.

— Удерживать их в узде — не ахти какое приятное занятие, вы уж мне поверьте, — сказал я.

— Для Юстэли? — спросил он. — И Тен Эйка? Не говоря уж о Лобо.

Я молча покачал головой.

— Тен Эйк и Юстэли — не дураки, мистер Рэксфорд, — продолжал П. — Поверьте мне на слово. Ведь я же поверил вашему утверждению, что они устроили собрание дураков, хотя сами далеко не глупы. Кем бы ни были члены Лиги новых начинаний и что бы они там себе ни думали, ее основатели сколотили эту лигу для какой-то необычной, но вполне разумной и достижимой цели.

— Если им удастся сплотить этот сброд, — уточнил я.

— Вот именно. Если им удастся превратить его в боеспособную организацию, в их руках она окажется таким страшным орудием саботажа и разрушения, какого мир еще не видел.

— Если, — заметил я.

— Но вы согласны, что такое возможно? — спросил П.

Я нехотя кивнул.

— Это возможно. Маловероятно, но возможно.

П вперил в меня суровый взор и сказал:

— Мы должны их остановить, понимаете?

— Что? — воскликнул я, с большим опозданием задавшись вопросом, с чего бы вдруг П тратить столько сил, чтобы убедить меня в потенциальной опасности Лиги новых начинаний? Я лихорадочно искал, чем бы запереть конюшню, хотя лошадь уже украли.

— Когда родина в опасности, долг каждого гражданина — сделать все для ее спасения, — заявил П, не сводя с меня тяжелого взгляда.

— Я пацифист, — подчеркнул я. — Давайте не будем упускать это из виду.

— При обычных обстоятельствах я бы не стал мешать ни вам, ни кому-либо другому бороться против принудительного призыва в армию. Но сейчас…

— Я не борец против воинской повинности, а пацифист. Это не совсем одно и то же. Мы ставим перед собой большие цели, а отказники от военной службы довольствуются ничтожными целишками.

— Целочками? — удивленно переспросил П.

— Ладно, не будем об этом, — сказал я. — Просто стойкие нравственные, этические и личные убеждения не позволяют мне сделать то, на что вы меня толкаете.

Сидевшая рядом со мной Анджела вскинула голову и заявила:

— Правильно, Джин. Он говорит и от моего имени.

П грустно улыбнулся.

— Мистер Рэксфорд, — сказал он, — вероятно, вы еще не успели оценить положение и недостаточно ясно представляете себе значение одного-двух обстоятельств.

— Если вы полагаете, что можете заставить меня силой…

— Мистер Рэксфорд, принудить человека к сотрудничеству нельзя. Даже будь это возможно, я не испытал бы ни малейшего соблазна так обойтись с вами, уж поверьте, — улыбка П делалась все печальнее. — Вон там, — продолжал он, театрально указывая рукой на вентиляционную шахту, — гуляют ваш друг Мортимер Юстэли, Тайрон Тен Эйк и Лобо. — П помолчал, дабы придать своим словам большую значимость, и вкрадчиво спросил:

— А знаете ли вы, мистер Рэксфорд, кто сейчас занимает их мысли?

— Чт… Чт… Что?! — вскричал я.

— Вы, мистер Рэксфорд, вот о ком они сейчас думают.

— Минутку… — заспорил я.

— А знаете ли вы, что они о вас думают? — продолжал П не слушая меня.

— Ох-х-х… — ответил я.

П улыбнулся, будто крокодил печального образа, покачал головой и откинулся на спинку кресла.

— Спасибо, что согласились поболтать с нами, мистер Рэксфорд, — сказал он. — Если вы не испытываете желания помогать нам, можете тотчас же уйти. Вы совершенно свободны. Мы вас больше не потревожим. Даже наблюдающие за вами соглядатаи из ФБР будут отозваны. Разве это не прекрасно?

— Послушайте-ка… — начал я, но тут подошел Л и спросил:

— Может, вас куда-нибудь подбросить, ребята?

Я сказал П:

— Вы не можете так поступить. Не можете просто вытолкать меня на улицу. Юстэли и Тен Эйк наверняка попытаются меня убить.

— Мистер Рэксфорд, — ответил П, — если вы думаете, что можете принудить нас охранять вашу персону…

И с этими словами он одарил меня до омерзения чопорной улыбочкой, какой я еще сроду не видывал.

— Анджела, заткни уши, — попросил я.

Она дотронулась до моей руки.

— Минутку, Джин…

— Заткни уши!

— Нет, послушай меня. Ты даже не знаешь, чего они хотят, Джин. Сначала выясни это.

Едва сдерживая раздражение, я сказал ей:

— Кабы они хотели того, на что я готов согласиться, то просто попросили бы меня. А коль скоро они действуют таким манером, стало быть, речь и впрямь идет о чем-то ужасном.

— Ничуть не бывало, мистер Рэксфорд, ничуть не бывало, — возразил П. — Мы будем всеми силами защищать вас. Позвольте заверить вас в этом.

Я повернулся к Анджеле.

— Слыхала? Защищать всеми силами. Знаешь, что это значит? Они хотят, чтобы я спрыгнул со скалы, а потом сам ловил себя спасательной сетью.

— Мы вообще ничего от вас не хотим, — сказал П, — Выбор всецело за вами.

— Ничего себе выбор, — буркнул я.

— Какой-никакой, а все-таки выбор, — возразил П. — Вы можете биться с Юстэли и Тен Эйком либо в одиночку, либо с нашей помощью. Все очень просто.

— Вопрос не в том, просто ли это, а в том, простак ли я.

П демонстративно зашуршал лежавшими на столе бумагами.

— У меня много других дел, мистер Рэксфорд, — сказал он.

— Я могу скрыться, — заявил я. — Уехать из Нью-Йорка, исчезнуть и переждать, пока все не кончится.

— Счастливого пути.

— Послушайте, — сказал я ему, — может, хватит держать меня в ежовых рукавицах? Разве нельзя хоть раз отбросить это ваше глупое самолюбование и самодовольство и просто попросить меня по-человечески? Вам нужна моя помощь — так прекратите вы хоть на минуту шантажировать меня и попросите вам помочь. Или это невозможно?

Это оказалось и впрямь невозможно. Если человек считает, что жизнь состоит только из прав и обязанностей, где ему понять, что такое добровольная помощь.

— Когда родина в опасности, — снова завел он, — каждый гражданин…

— Да что вы такое? — спросил я. — Магнитофон?

В этот миг подошел Н. Он стал между нами, облокотился о стол и сказал:

— Шеф, позвольте мне поговорить с Рэксфордом. Всего несколько секунд.

П сделал какой-то замысловатый жест, который, по-видимому, означал, что он махнул на меня рукой.

— Валяйте.

Н взглянул на меня.

— Нам очень нужна ваша помощь, мистер Рэксфорд, — сказал он. — Шефу, как вы понимаете, забот хватает. Помимо Юстэли и Тен Эйка, есть еще немало смутьянов, которых мы пытаемся обезвредить. Но в борьбе с этими двумя вы способны помочь нам, как никто другой, и зря вы пеняете на шефа за то, что он не понимает причин вашего нежелания оказать нам содействие. Верно я говорю?

— Я не хочу вам помогать потому, что не желаю быть убитым, — ответил я. — Ну, теперь ему что-нибудь понятно?

— Если дело обстоит таким образом, значит, и вы нуждаетесь в нашей поддержке, — многозначительно заметил Н. — Мы нужны друг другу, мистер Рэксфорд. Честно говоря, мне думается, что шеф понимает это лучше, чем вы.

Я посмотрел на него, на его проклятого шефа, на Анджелу, на вентиляционную шахту, на свой левый башмак и мало-помалу смирился с мыслью о том, что деваться мне некуда. Я просто храбрился, говоря, что уеду из Нью-Йорка и отсижусь где-нибудь до лучших времен, и мои собеседники не хуже меня знали, что я вешаю им лапшу на уши. Я по горло в дерьме, причем не по своей вине. Неважно, насколько противен мне этот П и его воинство, неважно, насколько велика моя неприязнь к ним лично, к их службе и к проповедуемой ими идеологии. С ними у меня больше шансов на выживание, чем без них. Это истина.

Но я не собирался сдаваться без боя. И сказал:

— Вероятно, мы сможем договориться и заключить сделку.

П хрюкнул, но Н как ни в чем не бывало спросил:

— Какого рода сделку?

— Ваш шеф вроде говорил что-то насчет отзыва соглядатаев из ФБР, — напомнил я.

— Мы не ФБР, — быстро ответил П.

— Но вы можете это устроить, не так ли?

П и Н переглянулись, Н сказал:

— На каком основании? Подскажите нам какой-нибудь убедительный предлог.

— Вы потрете спину мне, а я — вам.

Н улыбнулся мимолетной ледяной улыбкой.

— Не самое подходящее выражение для докладной записки.

— Но если Джин поможет правительству, то докажет этим, что никакой он не подрывной элемент, ведь правда? — подала голос Анджела.

Н поразмыслил над ее доводом, улыбнулся чуть теплее, чем раньше, и сказал:

— Думаю, этого будет достаточно, а, шеф? Мы попали в трудное положение, и мистер Рэксфорд… простите, не знаю вашего христианского имени… и мистер Рэксфорд вызвался помочь нам, чем доказал свою…

— Юджин, — сказал я.

— Что? Ах, да! Юджин Рэксфорд развеял всякие сомнения в своей благонадежности, а посему мы советуем с сегодняшнего дня прекратить наблюдение за ним и другими членами его организации. Что вы об этом думаете, шеф?

П явно терзался сомнениями.

— Вы же знаете, какие они упрямцы…

— Они согласятся, шеф, — заверил его Н.

П сурово посмотрел на меня и сказал:

— Я ни за что не ручаюсь. Постараюсь сделать все, что в моих силах. Это все, что я могу обещать.

— Тогда по рукам, — ответил я. — Располагайте мной в меру ваших скудных сил.

Н просиял, похлопал меня по плечу и заявил:

— Вот и молодцом! Вы не пожалеете о своем решении.

— Вы так думаете? Я уже жалею, — ответил я и повернулся к П. — Ну-с, и чего вы от меня хотите?

— Коротко говоря, мы хотим, чтобы вы внедрились, — сказал он.

— Внедрился? Что это за слово? Как это — внедрился?

П подался вперед и навалился грудью на стол. У него был такой решительный вид, что я сразу понял: разговор они отрепетировали заранее, и придумал эту уловку сам шеф.

Он сказал:

— Вы вступите в Лигу новых начинаний и будете следить за ее членами, находясь в их стане, а потом сообщать нам обо всех их действиях.

Я ответил:

— Похоже, вы где-то обронили свои мозги.

Он тускло улыбнулся, и я снова подумал о том самом «высшем знании».

— Вам кажется, что это сопряжено с неразрешимыми трудностями, мистер Рэксфорд?

— Вот именно, — ответил я.

— Например?

— Например, они уже знают, что я не из их команды. Как же я теперь туда внедрюсь?

П покачал головой.

— А вот и неправда ваша, мистер Рэксфорд. Они не знают, что вы не из их команды. Они знают лишь, что мисс Тен Эйк не из их команды, и сейчас думают то же самое о вас.

— Прекрасное предположение, если вас интересует мое мнение.

— Ну а что, если, — П успокаивающим жестом вскинул руку и погрозил мне пальцем, — а что, если вы убьете мисс Тен Эйк?

— Меня посадят на электрический стул.

— Прошу вас, мистер Рэксфорд. Все очень серьезно.

— И не говорите.

— Послушайте меня. Завтрашние газеты сообщат об исчезновении мисс Тен Эйк, которую в последний раз видели живой в обществе известного террориста и смутьяна Юджина Рэксфорда из Союза борьбы за гражданскую независимость. Потом газеты в течение пяти дней будут рассказывать о тщательных поисках Тен Эйк и Рэксфорда, постоянно долдоня о вашем террористском прошлом, а кончат громким сообщением о том, что-де найден труп мисс Тен Эйк, погибшей насильственной смертью. Вскоре после этого вы свяжетесь с Юстэли, предва…

— Как это я с ним свяжусь?

— Через кого-нибудь из участников собрания. Например, с помощью Уэлпов или миссис Бодкин. Некоторые из этих людей ведут вполне открытую жизнь, и их очень легко разыскать.

— Хорошо, — сказал я. — Что дальше?

— Вы объясните Юстэли, что, убегая из зала собрания, вы вовсе не удирали от членов группы, а гнались за мисс Тен Эйк, в конце концов настигли ее и убили, поскольку вам стало ясно, что она шпионила за вашей организацией. После убийства вы скрывались, — П развел руками. — У Юстэли не будет выбора, и он поверит вам.

— Пусть заявит мне об этом письменно, — сказал я. — Эх, ладно. Я шучу. Ну а где же я буду эти пять дней на самом деле?

— На одной нашей явке, где вас подготовят к внедрению, — ответил он. — Поверьте, мистер Рэксфорд, мы желаем вам зла не больше, чем вы сами. Мы примем все меры предосторожности, в том числе обучим вас азам конспиративной работы, дабы вы были во всеоружии и могли действовать практически в любой обстановке.

Я повернулся к Анджеле.

— Видела? Я прыгаю с утеса с сетью в руках.

Она ободряюще улыбнулась мне, сжала мой локоть и ответила:

— Ты поступаешь правильно, Джин, я это чувствую.

— Замечательно, — я повернулся к П. — А что будет с Анджелой? Куда ей-то деваться?

— Мы укроем ее на одной из наших явок до лучших времен.

— Желательно на той же, где и меня.

П вскинул брови.

— Разве вы муж и жена?

— Не волнуйтесь, — заявил я. — Мы распишемся в книге постояльцев как мистер и миссис.

— Не уверен, что мы получим «добро» на это, — проговорил П.

Я повернулся к Н, который, похоже, был наименее чокнутым из всех присутствовавших в комнате человеческих существ, и сказал:

— Объясните вы ему.

Н сразу же все понял. Он кивнул мне и пустился в объяснения:

— Шеф, я думаю, сейчас мы можем закрыть на это глаза. Если мы докажем мистеру Рэксфорду, что хотим помочь ему, я уверен, что и он будет рад оказать нам помощь.

П задумался, поджав губы и разглядывая крышку стола. Но рано или поздно всем нам приходится вступать в сделку с нашей нравственностью, убеждать себя, что цель оправдывает средства, допускать расхождения между сутью наших идеалов и способами их достижения. И П не был исключением.

— Ну что ж, — буркнул он, вперив в меня свой пронзительный взгляд. — Однако прошу вас вести себя сдержанно. Я бы не хотел, чтобы вы разложили моих сотрудников.

— Ничего себе! — вскричала Анджела.

— Он имел в виду нравственное разложение, — пояснил я. П довольно громко откашлялся и проговорил:

— Хорошо, пожалуй, это все. Сейчас вас отвезут на конспиративную квартиру, — он кивнул Л и Н, которые, в свою очередь, кивнули ему и встали. П тоже поднялся, придал своей физиономии добродушное выражение и добавил: — Позвольте выразить вам признательность за предложенную помощь, мистер Рэксфорд. Уверяю вас, мы сделаем все возможное для облегчения вашей задачи.

— Благодарю вас — ответил я, поскольку, очевидно, этого требовали обстоятельства. Я встал, и мы с П принялись разглядывать друг друга через стол. П протянул руку, и я торжественно пожал ее. Обычно такое рукопожатие сопутствует награждению медалью. Вероятно, П был опасно близок к тому, чтобы облобызать меня в обе щеки.

Но вместо лобзаний последовали наставления.

— На время операции вам присваивается кодовое наименование Р. Вся касающаяся вас переписка будет снабжена этой литерой, а люди на явочной квартире знают вас только под этим обозначением. Понятно?

— Так я — Р? — спросил я.

— Да.

Я огляделся и увидел Л, М, Н, О и П.

— Ну, разумеется, Р, как же иначе? — сказал я.

— Прошу прощения? — удивился П.

— Да нет, — ответил ему Р, — это так, шутка.

10

Место действия, если вам угодно, — зеленые холмы, покрытые свежей весенней травкой. Маленькое черное озерцо лежит посреди чашеобразной долины, обрамленной лесистыми взгорками, на которых растут сосны, дубы и клены. Какие либо признаки человеческого присутствия видны только на восточном берегу озера: это причальные мостки, маленький пляж, плотик и лодочный сарайчик. Волнистая зеленая лужайка полого взбегает к большому аляповато выстроенному дому из серого камня. Такое здание с успехом может служить и жильем, и домом отдыха, и маленьким, но роскошным курортом. По обе стороны от дома располагаются конюшни, в которых стоят настоящие живые лошади, и длинный гараж, в котором стоят настоящие автомобили. Узкая мощенная гудроном дорога тянется вверх по склону холма за дом. Она исчезает в лесу, потом переваливает через гребень и сбегает вниз сквозь густую чащу к неширокому шоссе окружного значения. От дома до него чуть меньше трех миль. Вокруг, куда ни глянь, простираются сельские красоты; природа тут нетронутая, зелень пышная, долину пересекают узенькие тропки, а озеро и усадьба окружены проволочной изгородью под высоким напряжением.

Время — без двадцати семь утра. Поскольку на дворе апрель, небеса настырно орошают землю нудным холодным моросящим дождем. Температура воздуха — около пятидесяти градусов по Фаренгейту. На фоне этого прекрасного печального пейзажа, погруженного в предрассветную мглу, виднеются фигуры двух бегущих людей в толстых серых тренировочных костюмах. Они безостановочно трусят по опоясывающей озеро тропинке, раз за разом обегая вокруг него, обегая вокруг него, обегая вокруг него… Должно быть, они не в своем уме.

Один из них — коренастый белокурый крепыш по имени Линч (во всяком случае, так он себя называет). Второй, известный Линчу и всем остальным здешним обитателям (сейчас их не видно: все еще спят) под кодовым наименованием Р, — ваш покорный слуга Юджин Рэксфорд, пишущий эти строки. Линч красноморд и здоров, как американский лось; он трусит впереди, будто хорошо смазанная заводная машинка, а я, пыхтя, отдуваясь и размахивая руками, тащусь следом. Я уже давно оставил всякие попытки поднимать колени повыше, как того требует Линч.

Идет утро пятого дня моего пребывания в усадьбе, которую П назвал «нашей явкой». Из кабинета П нас с Анджелой вывезли темной ночью, и я мог лишь догадываться, где мы сейчас: то ли на севере штата Нью-Йорк, то ли в Коннектикуте или Массачусетсе. Хотя с таким же успехом это могли быть Род-Айленд, Вермонт или Нью-Гэмпшир. Но где бы ни был сей райский уголок, имя ему (и отнюдь не кодовое) Преисподняя.

За последние пять суток я узнал одну вещь, о которой прежде и не подозревал: оказывается, пацифизм превращает людей в дряблых хиляков. Вы можете подумать, что топать ногами в пикетах, чеканить шаг на демонстрациях, накручивать рукоятку ротаторов и убегать от конных полицейских достаточно, чтобы сохранить более-менее сносную форму, но, наверное, это не так. Во всяком случае, Линч и его собратья (для обозначения этих людей у меня нет букв: все они были наделены именами — короткими, односложными, но все же именами) были уверены, что моя физическая форма попросту ужасна, а после того, как эти ребята несколько сотен раз прогнали меня бегом вокруг озера, я начал склоняться к мысли, что они правы.

Первый день оказался самым страшным. Когда мы наконец добрались до усадьбы, уже рассвело. Нам с Анджелой показали наши смежные комнаты, но мы так вымотались, что ни мне, ни ей не пришло в голову проверить, заперта ли дверь, ведущая из одной комнаты в другую. (Как выяснилось впоследствии, она была открыта.) В полдень меня разбудили, несмотря на мои резкие и визгливые возражения, согнали по лестнице вниз и напичкали завтраком: апельсиновый сок, яичница-болтунья, отбивная, молоко, кофе, поджаренный хлеб с мандариновым вареньем. Затем меня представили ораве упитанных личностей, которых мне бодренько отрекомендовали как «моих наставников». Человек, назвавший их этим титулом, начал церемонию знакомства с того, что представился мне сам:

— Карп. Я занимаюсь тут общими вопросами.

А потом представил остальных:

— Это Линч, который позаботится о вашем телесном здоровье. Уолш — шифровальщик. А это Хэнкс, ваш тренер по дзюдо. Ну а…

— Я — пацифист, — заметил я. — Разве вам не сказали?

Он посмотрел на меня пустыми глазами филантропа, занимающегося благотворительной помощью представителям низших сословий, и сказал:

— Хэнкс научит вас кое-каким приемам самообороны.

Затем Карп отвернулся от меня и возобновил церемонию знакомства.

— Это Морз, ваш тренер по плаванию. А это — Роу, гимнастика и фехтование…

— Тоже для самообороны? — спросил я.

Еще один пустой взгляд. Затем:

— Вот именно. И, наконец, Дафф, ваш преподаватель электротехники. — Повернувшись ко мне, он добавил: — Как я понял, вы особый случай, Р, не просто очередной новобранец. Нам дали всего пять дней, чтобы превратить вас в человека, знающего хотя бы азы науки выживания. И если мы хотим чего-то добиться, нам потребуется ваше безоговорочное содействие в любое время суток. Обещаю, что мы не потратим ни минуты попусту, обучая вас вещам бесполезным или абстрактным, поэтому и вы не отнимайте у нас время, не упрямьтесь и не отказывайтесь постигать те или иные учебные дисциплины. Надо полагать, вы были бы не прочь остаться в живых.

— Если это не будет сопряжено со слишком большими трудностями, — ответил я. — Буду весьма признателен за стремление облегчить мне жизнь.

— Больших трудностей не предвидится, — заверил меня Карп. — Уолш, может, прямо сразу и приметесь за Р?

Уолш был шифровальщиком. Он увел меня на целый час в тесную каморку и напичкал кодами, паролями, условными знаками, ключами к шифрам, аварийными приспособлениями для их защиты и еще черт-те чем.

— Не расстраивайтесь, если не удастся усвоить все сразу, — сказал он. — Это еще не последний урок.

— О, слава Богу, — ответил я.

Потом меня принялся гонять Линч. Мы спустились в раздевалку, натянули спортивные костюмы и в первый, но далеко не последний раз обежали вокруг этого проклятого озера. Целый час я бегал, занимался аэробикой, лазил по канатам, прыгал и громко отдувался. Когда час истек (наконец-то!), Линч оглядел меня и с кислым видом заметил:

— Они небось ждут от меня чудес, да?

Затем настал черед Даффа, техника-электронщика. Мы встретились в длинной комнате с низким потолком, набитой электронной аппаратурой, и Дафф, обведя всю ее широким жестом, сказал:

— Здесь есть кое-что из того, чем вам, возможно, придется пользоваться. Наша цель — ознакомить вас с оборудованием.

Как же иначе?

Следующим был Роу, гимнаст и фехтовальщик. Он вручил мне тупую рапиру, проделал несколько выпадов в духе Дугласа Фэрбэнкса и сказал:

— А, черт с ним! Если на вас нападут со шпагами, ложитесь и помирайте. Давайте-ка лучше займемся гимнастикой.

— Сейчас вроде на людей нечасто набрасываются со шпагами? — спросил я.

— Нечасто — подтвердил он. — Но иногда случается. Ну-ка, покачайтесь вон на тех кольцах!

После Роу настала очередь Морза, моего инструктора по плаванию. Он спросил:

— Вы хотя бы умеете держаться на воде?

— Я прекрасно плаваю, — похвастался я.

— Возблагодарим Господа за маленькие радости! — воскликнул Морз. — Сейчас я научу вас бесшумному плаванию. Лезьте в воду.

— Тут холодно, — ответил я.

— Нет, не холодно, — заявил он. — Для того чтобы плыть, не производя никакого шума…

Потом настало время обеда. Долгожданная передышка, позволившая мне впервые за весь день повидаться с Анджелой. Здешний люд, наверное, не нашел в алфавите достойной буквы, чтобы обозначить ее, поэтому Анджелу называли тут просто «мисс».

— Как дела? — спросила она, и я ответил:

— Они норовят меня прикончить. Ничего страшного.

После обеда я еще раз встретился с Даффом и его электроникой. Он снял с меня мерку, чтобы половчее напичкать меня разным оборудованием, и я покинул его в состоянии легкого оцепенения, после чего Хэнкс, тренер по дзюдо, целый час припечатывал меня к устланному войлоком полу. Ему было плевать на мой пацифизм, равно как и на то, пригодится ли мне когда-нибудь его наука. Потом опять пришел шифровальщик Уолш, а за ним плавучий тихушник Морз. Затем — снова Роу с его гимнастическим залом, и так — до десяти вечера, когда Линч увенчал усилия своих коллег каким-то немыслимым массажем. «Нельзя, чтобы мышцы затекали, — объяснил он, тузя меня кулаками. — Нет ничего хуже».

Но вряд ли мои мышцы осмелились бы застыть.

Ужин, хотя и был короткий, но принес отдохновение, а потом меня отправили в мою комнату, снабдив несколькими томами «Прикладной психологии» с отмеченными главами, в которых рассматривались способы ведения полицейского дознания, психологического воздействия на сослуживцев и прочие злодейства. Когда вскоре после полуночи отдохнувшая и весьма настойчивая Анджела поскреблась в мою дверь, я не смог дать ей ничего, кроме улыбки, да и та была совсем вялая.

И все это продолжалось еще четыре дня. Курс был сжатый, и курсант на своей шкуре ощутил это сжатие. Но, как ни трудно в это поверить, он, похоже, принес определенную пользу. Физическая форма моя улучшилась самым чудодейственным образом, я сумел более-менее твердо запомнить большую часть сведений о кодах, электронике и психологических уловках, научился плавать бесшумно, будто лист кувшинки, и даже добился кое-каких успехов в упражнениях на брусьях.

Не сказал бы, что мои достижения были значительными. Это не так. Но если учесть, сколько нам было отпущено времени, сам факт наличия хоть каких-то достижений можно считать достойным удивления.

На третьи сутки, ближе к вечеру, я даже смог подать какие-то признаки жизни, чем безгранично обрадовал Анджелу и радовал ее до пяти часов сорока минут утра, когда в комнату легким упругим шагом вошел Линч. Увидев нас в одной постели, он укоризненно покачал головой и сказал:

— Нарушаете спортивный режим. Это вредно.

— Нет, ну надо же! — вскричала Анджела, краснея с головы до пят.

— Не надо «надо же», — ответил Линч, повернулся на каблуках и вышел вон, а двадцать минут спустя уже гонял меня вокруг озера с таким видом, будто надеялся, что в конце концов мы куда-нибудь да прибежим.

Так оно и шло: подъем в пять сорок, с шести до семи — пробежка, потом завтрак и — занятия, занятия, занятия. Самые разные. Весь день. И часть ночи.

И вот настал последний, пятый день, холодный и промозглый, и Линч, как обычно, погнал меня вокруг озера. Без десяти семь забег завершился и начались всевозможные отжимания, подтягивания, приседания, прыжки и тому подобное. А ровно в семь я на заплетающихся ногах вошел в усадьбу, совершил утреннее омовение под душем и свирепо набросился на завтрак.

В то утро к нам пожаловал гость из города: П. Он казался изнеженным и лощеным в своем костюме. Я малость поиграл мускулами у него перед носом, выпил свой апельсиновый сок, взял тарелку с отбивной и сказал:

— Ну-с, наставничек, вот вы и воспитали чемпиона. Я теперь кого хочешь с ринга вышибу.

И тускло улыбнулся.

— Очень рад, что вы настроены по-боевому, Р, — ответил он. — Сегодня вечером выйдете на связь.

Апельсиновый сок заледенел у меня в желудке. Я положил вилку с куском отбивной и спросил:

— Так мы готовы?

Он бросил на стол рядом со мной кипу газет.

— Взгляните-ка.

Сверху лежала «Дейли ньюс» за пятницу, а интересующая меня статья была напечатана на четвертой полосе. Заголовок сообщал об исчезновении молодой светской львицы, а в самой статье говорилось, что промышленник Марцеллус Тен Эйк утром заявил в полицию о том, что его дочь Анджела не вернулась накануне вечером домой и пропала без вести. По имевшимся у полиции сведениям, в последний раз мисс Тен Эйк видели в обществе некоего Джозефа Рэксфорда (имя переврали), известного экстремиста, которого в ФБР характеризуют как «опасного сумасброда». Не исключено, что она убита. Эта вздорная статейка сопровождалась маленькой нечеткой фотографией. Подпись под ней гласила, что это Анджела, хотя лицо больше смахивало на мое.

Так-так… Вторая газета. Субботняя «Дейли ньюс» (надо полагать, «Ньюс» сорвет на этой истории громадный куш). Статья переместилась на третью полосу, а фотографии были куда больше и четче, чем в предыдущем выпуске. Их было две: Анджела и я. «Исчезновение молодой политической деятельницы и поиски смутьяна» — гласил заголовок. Ниже следовал текст, почти слово в слово повторявший предыдущий, но более щедро сдобренный восклицательными знаками. Кроме того, туда затесались одно-два грязных измышлений: я-де участвовал в подготовке взрывов на таможнях.

Под субботней «Дейли ньюс» лежала воскресная. Опять третья полоса, опять две фотографии и все та же статья, на сей раз предваренная заголовком: «Анджела и бомбометатель: ни слуху ни духу». И еще — сделанный у меня в спальне снимок пресловутого печатного станка и подпись под ним: «В покинутом убежище Юджина Рэксфорда (на сей раз имя дали правильно) не обнаружено никаких следов исчезнувшей красавицы из высшего общества». И далее — в том же духе.

Вчера, в понедельник, сенсация начала выдыхаться. Пятая полоса. Короткая заметка. Никаких фотографий. Заголовок: «Исчезновение молодой активистки. Полиция топчется на месте».

Зато сегодня, во вторник утром, — совсем другое дело!

Жирный черный заголовок занимал половину первой полосы: «Анджела мертва! Читайте на стр. 2».

И точно: вот она, статья на второй странице. В горном ущелье в Нью-Джерси найдено обезображенное взрывом динамитной шашки тело. Осмотр зубов покойной позволяет заключить, что это Анджела Тен Эйк, исчезнувшая несколькими днями ранее наследница, деятельница, участница, студентка и т. д. Юджин Рэксфорд, террорист и бомбометатель, разыскиваемый ФБР за другие прегрешения, теперь разыскивается еще и для допроса в связи со смертью студентки, наследницы и т. д. и т. п. Все, кто располагает сведениями о местонахождении Рэксфорда, и т. д. и т. п. и проч.

— Так… — сказал я.

П забрал у меня газеты.

— Что, правдиво звучит?

— Потом хлопот не оберешься, — ответил я. — Когда придет время вносить ясность во всю эту путаницу.

— Ничего, все утрясется, — невозмутимо сказал П. — Нам это не впервой.

— А что отец Анджелы? — спросил я. — Он тоже нам помогает?

Улыбка П сделалась каменной.

— С большой неохотой, — был ответ. — Но всеми силами. Поверьте моему слову.

— Удивительное дело, — сказал я. — Мне казалось, старик начнет бить копытом. Не стерпит такой шумихи в бульварной прессе. К тому же все это вранье.

— Господин Тен Эйк производит оружие, — тщательно подбирая слова, ответил П. — А эта отрасль промышленности имеет довольно тесные связи с федеральным правительством, которое играет роль основного потребителя ее продукции и потому строго следит за взаимоотношениями оружейников со всеми другими покупателями. Поверьте мне, мистер Тен Эйк не испытывает никакого желания прослыть в глазах властей несговорчивым человеком.

Я улыбнулся, представив себе, как этот старый морж топорщит усы и, сцепив руки за спиной, выдает несколько непечатных выражений, после чего выписывает чеки, жертвуя деньги в фонд республиканской партии. (Всякий раз, когда правительство больно задевает Тен Эйка и приводит его в ярость, что бывает довольно часто, он неизменно посылает очередное пожертвование в фонд республиканской партии. Он делает это, даже когда республиканцы находятся у власти, что бывает довольно редко.)

В этот миг в комнату вплыл Карп, распорядитель конспиративной квартиры.

— В чем дело, Р? Почему не едите? Кончайте завтрак, у вас сегодня куча дел, — сказал он и добавил, обращаясь к П. — Может, лучше оставить его в покое, сэр?

— Хорошо, — сказал П. Он встал, зажал под мышкой кипу газет и сказал мне: — Еще увидимся. Мы пробудем здесь, пока не стемнеет.

Они оставили меня в одиночестве. Я взглянул на свою снедь, зная, что слишком взволнован, чтобы есть, и уплел ее за обе щеки. Если битый час носишься вокруг озера, никакие тревоги, никакие дурные вести и намеки на более чем вероятную гибель не способны лишить тебя аппетита.

11

Под вечер Дафф переделал меня в «клопа». Я заполз в его лавку диковин, где он подал мне стакан воды и какую-то черную капсулу и сказал:

— Примите.

— Зачем? — спросил я.

— Пейте до дна, — велел он. — У нас еще много дел.

Я сунул капсулу в рот, запил ее водой, вернул Даффу стакан и поинтересовался:

— А можно мне узнать, что это было?

— Разумеется, — ответил он. — Микрофон.

— Что?

— Дня через три он из вас вылезет, когда поднатужитесь, — пояснил Дафф. — А в течение этого времени вы сможете записывать и передавать на расстояние все разговоры, происходящие в вашем присутствии.

— Вы хотите сказать, что я «обжучен»? Что у меня внутри микрофон?

— Совершенно верно, — невозмутимо ответил он. Спокойствие Даффа, очевидно, объяснялось тем, что сам-то он не был напичкан никакими микрофонами. — Никаких особых руководств по использованию этого микрофона не существует. Только одно. Постарайтесь не есть «музыкальной» пищи. А теперь примерьте вот эти башмаки.

— Погодите-ка, вы слишком торопите события. «Музыкальная» пища? Что значит «музыкальная» пища?

— Ну, там, пиво, печеные бобы. Сами небось знаете.

— Позвольте спросить, с какой стати?

— Из-за шума, — он вяло взмахнул рукой, будто разгоняя смрад. — Если в брюхе тихо, не возникает никаких сложностей при записи разговоров.

Дафф протянул мне пару черных тупоносых башмаков, в каких обычно ходят военные моряки и какие часто рисуют в плохих мультфильмах.

Я осторожно сел, поскольку еще не совсем свыкся с мыслью о том, что в желудке у меня лежит микрофон. Сняв свои ботинки, я натянул эти матросские колодки. Они пришлись впору. Даже оказались мягкими и удобными, что совсем не свойственно новым ботинкам. Я оглядел их, дивясь такому чуду и задаваясь вопросом, кто и как сумел его совершить.

— Ну, как? — спросил Дафф.

— Прекрасно, — ответил я. — Они новые?

— Нет, не новые. Так, теперь…

— Стоп! — воскликнул я. — Так их уже кто-то носил?

— Совершенно верно, — ответил он.

— А почему я должен ходить в чужих ботинках?

— Прежнему владельцу они больше не нужны.

— Нет, — сказал я. — Слышать об этом не желаю. Все это звучит весьма зловеще, так что лучше не надо. Но я хотел бы знать вот что: почему я должен их носить?

— В них встроены ваши приемник и передатчик, — терпеливо объяснил Дафф.

— Приемник и передатчик, — повторил я.

— Разумеется. Все, что улавливает микрофон, передается через скелет в вашу правую пятку, а оттуда — в правый башмак, в котором находится передатчик. Радиус его действия чуть меньше двух миль, так что за вами постоянно будет следовать по меньшей мере одна группа электронного прослушивания.

— Очень мило, — сказал я. — Ну а приемник? Он, наверное, в левом башмаке?

— Правильно, — подтвердил Дафф. — Идите-ка сюда.

Я подошел к столу, заваленному самыми разнообразными предметами.

— Выбирайте на ваш вкус, — предложил Дафф.

Я взглянул на стол. Очки в роговой оправе, часы с браслетом, броского вида перстень с зеленым нефритом, целая россыпь запонок с изображениями театральных масок комедии и трагедии, браслет для опознания, карманные часы на золотой цепочке, какие носили старые инженеры, золотое обручальное кольцо, скрепка для денег в форме значка на долларе и блестящая зажигалка «зиппо».

— Что это такое? — спросил я.

— Средства связи.

— Ага! — воскликнул я, врубившись. — Стало быть, сведения поступают в мой левый башмак, а потом передаются через кости на одну из этих штуковин.

— Вот именно, — ответил Дафф.

— Возьму, пожалуй, часы, — сказал я. — А то у меня нет.

— Хорошо. Примерьте их.

Я примерил, и браслет выщипал мне всю щетину на запястье, волосок за волоском.

— Больно, — сказал я.

— Это пройдет. Значит, так. Всякий раз, когда ваше начальство захочет связаться с вами, вы будете чувствовать легкий зуд в запястье. Звук будет тихий, но вы его услышите.

— Точно услышу?

— Теперь идите сюда, — сказал он, ведя меня мимо кучи снаряжения Джеймса Бонда к другому столу, заваленному вполне безобидными на вид вещами. Дафф взял новенькую блестящую двадцатипятицентовую монетку и протянул мне со словами:

— Не потеряйте эту монету. Если положить ее в воду, она испускает мощный направленный радиолуч. Воспользуетесь ею в случае серьезных затруднений, если вас надо будет выручать.

Я внимательно оглядел монету и сказал:

— Вероятно, это единственный четвертак, отчеканенный в 1950 году, который блестит. Надеюсь, что не перепутаю его с каким-нибудь другим.

И я сунул монетку в карман.

— Вот и хорошо, — ответил Дафф. — Теперь — кредитная карточка.

Он вручил мне покрытую фольгой карточку Клуба лакомок.

— Пожалуйста, не расплачивайтесь ею в ресторанах, разве что в случае крайней нужды. Это не совсем обычная карточка.

— Я и сам вижу, — ответил я. — На ней стоит мое имя.

— Это взрывное устройство, примерно равное по мощности ручной гранате времен второй мировой войны. Если возникнет необходимость применить его, используйте в качестве запала шнурок одного из башмаков, они пропитаны особым составом. Обмотайте шнурок вокруг карточки, подожгите другой конец, и у вас останется приблизительно двадцать секунд, чтобы укрыться.

— Так эта штука взрывается? — спросил я.

— Разве я не сказал?

— И вы хотите, чтобы я положил эту карточку в свой бумажник, бумажник сунул в задний карман, а потом сел на что-нибудь? Это называется подорваться на собственной петарде, вы знаете? Об этом мало кто подозревает, но петарда представляет собой разновидность бомбы. Не такую, как эта, конечно, — добавил я, осторожно и бережно поднимая карточку. — Несколько другую, но все же это бомба.

— Чтобы эта бомба взорвалась, нужен огонь, — невозмутимо заверил меня Дафф. — Можете, если угодно, дубасить по карточке молотком, и ничего не случится.

— Вы можете дать мне письменное поручительство?

Дафф улыбнулся так, словно я отпустил не очень удачную шутку, и вернулся к своему чародейскому столу.

— Теперь вот это, — сказал он, беря в руки самый обыкновенный с виду черный ремень с серебряной пряжкой. — Тут антенна. Это на случай, если вас занесет в места, где прием и передача сигнала затруднены. Привяжите вот этот конец к ближайшей батарее, трубе или какой-нибудь другой железке, и ваша система связи станет достаточно мощной, чтобы действовать в самых неблагоприятных условиях.

Я надел ремень, предварительно сняв свой, и Дафф протянул мне шариковую ручку, которая служила фотоаппаратом, механический карандаш, способный выпускать красные сигнальные ракеты, галстук, который можно было поджечь и поставить дымовую завесу, и носовой платок, намочив который, я мог наполнить помещение рвотным газом.

Я сказал:

— Прошу занести в протокол. В последний раз повторяю: я — убежденный пацифист. Я не совершаю по отношению к другим людям враждебных, насильственных или оскорбительных действий. Даже в целях самообороны. Мое единственное оружие — бездеятельное сопротивление.

Дафф с легким цинизмом улыбнулся мне, кивнул и ответил:

— Уг-гу. Мое дело — вооружить вас, Р. Воспользуетесь вы этими приспособлениями или нет — не моя забота. Я снабжаю вас снаряжением, учу управляться с ним, и на этом моя работа с вами кончается.

— Стало быть, вы закончили со мной?

— Да. Желаю удачи. Кажется, Карп ждет вас у себя в кабинете.

— Спасибо, — сказал я и почувствовал легкий стыд оттого, что не поблагодарил Даффа за все его труды. — Хочу выразить вам признательность, Дафф, уф-ф…

— Это моя работа, — ответил он.

— Ну, все равно спасибо.

Я покинул его и зашагал по коридору. Очень скоро я почувствовал странный зуд в левом запястье. Я посмотрел на него, увидел новые часы и подумал, что от этой проклятущей штуковины меня может ударить током, но потом вспомнил наставления Даффа. Кто-то хотел со мной поговорить. Я остановился посреди длинного пустого коридора и поднес руку к уху.

Послышался тоненький металлический голосок, без конца повторявший: «Скажите что-нибудь, скажите что-нибудь, скажите что-нибудь…»

— Это вы мне? — спросил я. Но в коридоре, кроме меня, никого не было.

— А, вот и вы, — сказал тоненький металлический голосок, в котором я чудом узнал голос Даффа. — Не скоро же вы врубились.

— Вы правда меня слышите? — спросил я. Я стоял в полном одиночестве, в коридоре с зелеными голыми стенами и серым ковром на полу, изо всех сил прижимая к уху левое запястье и крича во всю глотку. Я чувствовал себя круглым дураком.

— Раз, два, три, — сказал Дафф. — Раз, два, три.

— Чего? — спросил я.

— Как слышите меня? — спросил Дафф. — Хорошо?

— Конечно, — ответил я.

— Порядок. Конец контрольной связи.

Наступила тишина. Я по-прежнему стоял, прижав запястье к уху, но слышал только слабое тикание часов. Спустя минуту я сказал:

— Что мне теперь делать?

Ответа не было. Вот теперь я и впрямь остался один.

Вконец обескураженный, я опустил руку и, будто электронная игрушка, зашагал своей дорогой.

12

Дафф не обманул: Карп ждал меня в своем кабинете, и не один. С ним был П и трое его крутых с виду сверстников. Поскольку они не назвали своих имен, а букву «Р» я уже застолбил за собой, следовательно, они были С, Т и У.

Карп пригласил меня сесть, что я и сделал. Пока остальные придирчиво разглядывали меня, он проговорил, обращаясь сразу ко всем присутствовавшим в кабинете:

— По правде сказать, мы весьма довольны своими достижениями. Мы работали с человеком, не имевшим ни подготовки, ни сколько-нибудь заметных способностей к такого рода деятельности, даже не служившим в армии и не бывавшим на военных сборах, да к тому же еще свихнутым на пацифизме и сделавшим его своей религией…

— Этический пацифизм, — уточнил я. — Простите, что перебиваю, но религиозные пацифисты — это совсем другая группа. Понимаете, разница между нами состоит в…

— Благодарю вас, — сказал П. — Возможно, как-нибудь в другой раз нам удастся обсудить все тонкости и различия. Господа, полагаю, что Р сам наглядно показал вам, с какими трудностями мы столкнулись за время работы с ним.

С зарокотал глубоким басом:

— Мы знаем, что это было нелегким делом, Карп. Вопрос в том, справились ли вы с ним.

— В какой-то степени, — осторожно ответил Карп. — Думаю, даже в большей, чем можно было ожидать. — Он пошелестел кипой бумаг и продолжал: — Тут у меня рапорты инструкторов, и для начала скажу, что все они с похвалой отзываются об умственных способностях Р, его уживчивости и желании сотрудничать с нами. — Карп слегка поклонился мне и одарил наименее ледяной из тех улыбок, которыми удостаивал меня за все время знакомства. Я почувствовал, как по телу разливается тепло. Ощущение было такое, словно я все-таки получаю диплом об окончании нью-йоркского городского колледжа, и радость от похвал Карпа омрачало лишь сознание того, что я, должно быть, сошел с ума, если радуюсь такого рода комплиментам, да еще при нынешних обстоятельствах. Карп тем временем продолжал:

— Кстати, все инструкторы в один голос утверждают, что им не терпится вернуться к своей привычной работе с добровольцами, набранными в обычном порядке из числа профессионалов. Но довольно об этом. Особо отмечу, что наш шифровальщик выставил Р высшие оценки по всем разделам криптографии и криптологии и выразил уверенность, что Р способен без посторонней помощи разгадать в течение суток любой шифр, вплоть до третьей категории сложности, и при наличии достаточного упорства и образования может со временем стать настоящим специалистом в этой области. Коль скоро философия и криптология — тесно связанные между собой науки, а Р, похоже, немного увлекается философическими теоремами, вряд ли стоит удивляться его успехам.

Я мог бы оспорить по меньшей мере двенадцать утверждений, заключенных в этой последней фразе, и оспорить громогласно, но прекрасно понимал, что сейчас не время, а здесь — не место для препирательств. Поэтому я не стал подавать голос, а поудобнее устроился в кресле, угрюмо сжал губы и начал мысленно составлять самый едкий памфлет, какого не писал со времен создания «Рафинированных мальчиков и гонки вооружений» в 1957 году.

Пока я занимался подготовкой этого политического труда, ничего не подозревавший Карп продолжал:

— Наш тренер считает, что физическое состояние и выносливость Р гораздо выше среднего. Коэффициент выживаемости в крайне опасной обстановке равен приблизительно семи часам. Хоть это и значительно меньше, чем мы требуем от наших выпускников, обязанных протянуть как минимум тридцать шесть часов, но зато гораздо больше, чем может прожить средний человек с улицы, потенциал которого — тридцать семь минут, и больше, чем двухчасовой коэффициент выживания, с которым Р поступил к нам. Инструктор по родственной дисциплине, дзюдо, докладывает мне, что Р способен отразить почти любое невооруженное нападение, даже если на него набросятся пятеро гражданских лиц, не имеющих специальной подготовки, но, разумеется, любой тренированный борец мигом уложит его на лопатки. Увы, мы не в силах совершить чудо за пять суток.

Ворчун С проворчал:

— Это нам известно. Мы не требуем от вас невозможного, ребята.

Судя по вновь успевшей застыть улыбке Карпа, он был не согласен с ворчанием ворчуна С. Но Карп сказал:

— Наш специалист по электронике подготовил Р и научил его приему и передаче сигналов, равно как и простейшей самозащите. Он говорит, что удовлетворен умением Р обращаться с выданными ему приспособлениями. Тренер по плаванию тоже доволен Р: тот в воде не тонет. Единственный провал Р — фехтование. У него так мало способностей к этому виду спорта, что мы даже не стали тренировать его, но зато успехи в гимнастике, по словам тренера, обнадеживают, — Карп поставил стопку бумаг на ребро и постучал ею по столу, чтобы выровнять. — Вот, пожалуй, и все. А теперь, господа, вам, наверное, хотелось бы поговорить с Р без посторонних.

— Благодарю вас, — проворчал С.

Карп встал, отвесил нам вполне профессиональный поклон и ушел. С тотчас подошел к его столу и уселся, давая понять, кто тут теперь главный. Он в мрачной задумчивости оглядел меня и сказал:

— Рэксфорд, я читал ваше дело.

— Хотелось бы и мне когда-нибудь заглянуть в него, — ответил я.

— Откровенно говоря, — проворчал он, не обращая внимания на мое замечание, — я удивлен тем, что человек с вашим послужным списком и наклонностями согласен сотрудничать в какой-либо области с ведомствами, ответственными за национальную безопасность или оборону страны. Но я не из тех, кто смотрит в зубы дареному коню. Вы здесь. За последние пять дней вы доказали готовность к сотрудничеству, и я обещаю вам любую помощь и поддержку, какую только способно оказать мое ведомство.

Я сказал:

— Извините, но я чувствую, что должен произнести ответное слово.

С тотчас насторожился, взглянул на П и опять повернулся ко мне.

— Что еще за слово? — спросил он.

— Я не пойду на попятный, — заверил я его, — но я хочу раз и навсегда прояснить для вас вопрос о сущности мировоззрения пацифиста или, по крайней мере, о сущности моего пацифистского мировоззрения, чтобы вы, наконец, перестали удивляться. С моей точки зрения, пацифист — это человек, который считает доводы разума самым действенным орудием разрешения любых споров, от межличностных до международных. Взвешенный подход, переговоры, добрая воля и взаимные уступки — все эти слова, возможно, неприятны на слух и звучат по-коммунистически, с точки зрения крутых парней, жаждущих новой войны, ибо в мирное время их жизнь пуста, а сами они так скучны, что их никто не выносит. Но мы употребляем такие слова и верим в эти идеи. Мы не считаем, что браться за оружие и убивать людей сколько-нибудь разумно, и это убеждение — продолжение нашей изначальной и основополагающей веры в силу здравого смысла. Нельзя воздействовать разумными доводами на покойника, вот почему мы предпочитаем иметь дело с живыми врагами и посвящаем все усилия улаживанию возникающих между нами разногласий. В продолжение развития наших идей мы также считаем, что не должны позволять кому-нибудь убивать нас, ибо разумное общение невозможно и в том случае, если покойники — мы сами. Те, кто извращает наши идеи, превращают этот принцип в лозунг: «Лучше красный, чем мертвый», с которым я согласился бы лишь в том случае, если бы у нас не было никакого другого выбора. Но между бездеятельным сопротивлением Махатмы Ганди и самоубийством буддийского монаха лежит целая философская пропасть. Я уж и не знаю, при каких обстоятельствах смог бы совершить самосожжение. Ни при каких, даже при тех, что сложились сейчас. Меня поставили перед выбором: либо помочь в расследовании противозаконной деятельности, либо меня бросят на произвол судьбы, чтобы нарушители закона застрелили меня. Поэтому я выбираю лозунг: «Лучше федик, чем жмурик». И на какое-то время я становлюсь вашим сотрудником при условии, что никого не убью и не позволю кому-либо убить себя.

С с сердитым видом выслушал меня, потом сказал:

— Иными словами, вы согласны какое-то время руководствоваться здравым смыслом?

— Нет. Я всегда руководствуюсь здравым смыслом, но вы, ребята, никак этого не поймете. Мои друзья и я сам считаем, что разговаривать с людьми куда разумнее, чем стрелять в них, а значит, мы полагаем, что воевать неблагоразумно. А вы думаете, что воевать разумно. Вот, в сжатом виде, суть наших расхождений во взглядах.

— Отдаю вам должное, — сказал С. — Вы умеете излагать свои взгляды. Слушаешь вас, и будто читаешь один из ваших памфлетов.

— Вы читали мои памфлеты?

— Все до единого.

— И они не оказали на вас никакого влияния?

С хихикнул. Звук был такой, словно в лесу треснуло дерево.

— Я еще не готов вступить в вашу организацию, — ответил он. — Если вы это имеете в виду.

— Я очень огорчен, — признался я.

— Уже довольно поздно, — вкрадчиво вставил П.

— Верно, — согласился С и сразу посуровел. Он с деловым видом положил ладони на письменный стол и сказал: — Ну что ж, Рэксфорд, дело обстоит следующим образом. Мы уже давно знали, что Тайрон Тен Эйк опять вышел на тропу войны и, вероятно, направляется по ней в нашу страну. Сейчас нам надо выяснить, что он замышляет, кто его сообщники, на какую державу он работает. То немногое, что вы услышали от Тен Эйка на прошлой неделе про Китай, Конгресс, Верховный суд и ООН, вряд ли поможет нам. Мы хотим знать о его намерениях и о том, каков механизм совместного действия всех перечисленных им составляющих. — Он обвел взглядом своих спутников. — Господа?

Т сказал:

— И сроки, шеф.

Так-так, в прошлый раз «шефом» называли П. Что ж, если С — шеф П, что представляется весьма вероятным, значит, я изрядно вырос в глазах всех этих навозных жуков.

— Да, верно, — согласился С. — Мы хотим знать не только суть его замыслов, но и сроки их воплощения. А также, по возможности, местонахождение тайных складов оружия, сведения о том, каким способом Тен Эйк пробрался в страну, и тому подобное. Понимаете, Рэксфорд?

— Вы хотите знать, чем он занимается, — сказал я.

— В самых общих чертах, да. Но поймите: нам нужно как можно больше подробностей.

Я кивнул. Надо полагать, все это была только присказка и, если вас интересует мое мнение, ей бы следовало быть куда короче, коль скоро С сообщил мне только то, что я и без него знал.

Но теперь, по знаку С, в разговор вступил Т. Он сказал:

— Чтобы действовать с как можно большей пользой, вы должны, соответственно, побольше узнать о людях, с которыми вам придется иметь дело. О Тайроне Тен Эйке вам, я полагаю, кое-что уже известно.

— Он брат моей подружки, — ответил я. — По ее словам, в детстве был изрядным садистом. Кроме того, он восемью годами старше Анджелы, десять лет назад дезертировал из армии в Корее и перебежал в коммунистический Китай.

Т кивнул.

— Это известно всем, — сказал он. — Во всяком случае, такие сведения можно почерпнуть из газетных подшивок. Кроме того, уровень его умственного развития признан гениальным, он служил в отделе методов ведения психологической войны, а за последние десять лет несколько раз менял гражданство.

— Этого я не знал, — ответил я. — Ну, про гражданство.

Т заглянул в записную книжку.

— В 1957 году он покинул Китай и несколько месяцев прожил в Тибете, где вступил в небольшое бандитское формирование, действовавшее на границе Тибета и остального Китая, а впоследствии возглавил его. В конце концов он продал свою шайку красным китайцам, и они заплатили ему наличными. Затем Тен Эйк проник в Индию, принял участие в строительстве плотины, сооружавшейся при содействии России, и в 1959 году перебрался к русским. В том же году они выслали его, как китайского шпиона, хотя и сам Тен Эйк, и китайцы, разумеется, отрицали это. Тогда он подался в Египет, открыл там школу для террористов, которых готовил к проникновению в Израиль, а вскоре взорвал училище вместе со всеми курсантами-выпускниками. Вероятно, был подкуплен израильтянами. Но снова все отрицал. Ненадолго попал в Иорданию, потом опять в Индию, тоже на несколько дней, а оттуда — в Камбоджу, на еще более короткое время. После этого он шесть месяцев возил в Индонезию оружие с одной базы в Новой Зеландии, а затем вернулся в Китай, прожил там два года, на какое-то время как в воду канул, а в 1963 году вынырнул в Алжире, где сколотил и возглавил шайку белых террористов антиарабской направленности, куда более воинственную, чем ОАС, и в чем-то схожую с нашим ку-клукс-кланом. В организации завелся предатель, на сей раз, по-видимому, не Тен Эйк, и после целого ряда измен она была уничтожена, а сам Тен Эйк едва спас свою шкуру и унес ноги. Какое-то время бытовало широко распространенное убеждение, что он мертв. Но вот он объявился в Нью-Йорке.

— И вы хотите, чтобы я шпионил за таким типом? — спросил я, вспомнив зловещий облик Тен Эйка, источавший мощь и уверенность в себе. Да, именно таким он был там, в клубе «Парни с приветом».

Т невозмутимо ответил:

— Это — первый из двух. Что касается второго, Мортимера Юстэли, то он, как мы полагаем, числится в наших картотеках под именем Димитриос Рембла. Контрабандист и торговец оружием, не имеющий особых политических пристрастий. Делец, готовый продаться любому желающему, и не убийца, хотя пойдет и на мокрое дело, если загнать его в угол.

— Не уверен, следует ли мне знать все это, — сказал я.

— Чтобы с успехом защищаться, крайне важно знать своего противника, — ответил мне П.

— Ну, если вы так говорите.

— Человек по имени Лобо, — продолжал Т, — скорее всего, некий Сольдо Кампионе. Он семнадцать лет служил личным телохранителем при одном латиноамериканском диктаторе, пока того благополучно не угробили в 1961 году. Родственники диктатора обвинили в случившемся Кампионе, или, по-вашему, Лобо, похитили его, тайком куда-то увезли и пытали пять месяцев кряду. Когда Лобо вызволили, он уже необратимо повредился умом, получив механические и психические травмы мозга. Последние несколько лет он служил в основном наемным громилой в странах Карибского бассейна и Центральной Америки. Он безоговорочно выполняет приказы, имеет ум трехлетнего ребенка, и с ним ни при каких обстоятельствах не следует вступать в силовое единоборство.

— Постараюсь это запомнить, — пообещал я.

— Вам уже рассказали об остальных участниках той сходки, — продолжал Т, — за исключением мистера и миссис Фред Уэлп. Может быть, повторить, чтобы освежить вашу память?

— Нет, спасибо, не надо, — сказал я.

— Очень хорошо, — он зашелестел страницами блокнота: ш-шик, ш-шик. — Итак, мистер и миссис Фред Уэлп. До тех пор, пока вы не упомянули их имен, мы практически ничего не знали об этих людях. Вполне возможно, что именно Уэлпы отправили по почте несколько коробок отравленных шоколадных конфет в резиденцию губернатора в Олбани. Во всяком случае, кроме них, у нас нет никаких подозреваемых. В ходе проведенного расследования выяснилось, что мистер Уэлп двадцать семь лет проработал на одном заводе на Лонг-Айленде, но недавно завод почти полностью автоматизировали. По трудовому договору три года назад Уэлпа отправили в бессрочный отпуск с выплатой восьмидесяти процентов от его тарифной ставки. Столько он будет получать до тех пор, пока ему не стукнет шестьдесят, после чего компания начнет выплачивать ему пенсию — шестьдесят процентов от суммы заработка. Сейчас Уэлпу пятьдесят один год, он в добром здравии, не калека и полностью дееспособен. Судя по всему, этот человек не знает, куда себя деть, а значит, надо полагать, способен едва ли не на любую глупость.

Т захлопнул свою записную книжку и добавил, обращаясь к С:

— Это все.

С кивнул.

— Хорошо, спасибо. — Он повернулся ко мне. — Ну что ж, Рэксфорд, очень скоро вы останетесь в одиночестве. Либо кто-то из нас, либо другие агенты постоянно будут поддерживать с вами связь. Если положение станет критическим или вас раскроют, дайте нам знать, и мы тотчас придем к вам на выручку.

— Приятно слышать, — ответил я.

— Надеюсь, что ваша философия, религия, или как это там называется, не помешают вам пустить в ход те орудия самозащиты, которыми мы вас снабдили, — сказал он.

— Ничуть. Дымовая завеса, направленный радиолуч и красные сигнальные ракеты не противоречат здравому смыслу, а я — человек здравомыслящий, хоть вы и не желаете в это верить.

— Рэксфорд, избавьте меня от вашей саморекламы, — попросил С. — В общем, мы всеми силами будем стараться обеспечить вашу безопасность и надеемся, что вы станете нам помогать. Мы не любим терять оперативников, это расточительно, это пагубно влияет на боевой дух, служит признаком нечистой работы и способствует развитию у противника самомнения. Посему будьте осторожны.

— Прекрасная мысль, — сказал я. — Попытаюсь. Большое вам спасибо за совет.

С взглянул на П и устало проговорил:

— Теперь за него отвечаете вы.

— Есть, шеф, — ответил П вставая. — Идемте, Рэксфорд.

В прихожей он спросил меня:

— За каким чертом вы задирали нос перед шефом?

— Он велел мне быть осторожнее, — ответил я. — А я всегда начинаю ершиться, если слышу глупость.

— Наверное, шеф не догадался, что из вас тут вытрясли все мозги, — сказал П. — Ну, вы готовы к отъезду?

— Нет, — ответил я. — Хочу не торопясь проститься с Анджелой.

— У вас будет на это часа четыре, — сообщил мне П. — Она доедет с нами до Тарритауна.

13

На холме на высоком, над Гудзоном величавым, в стороне северной (по отношению к Тарритауну), стоит замок с бойницами, под двускатной крышей. Принадлежит замок сей Марцеллусу Тен Эйку и изрядно смахивает на дома, в которых в наши дни обитают монахи-францисканцы или размещаются женские школы епископальной церкви. Поместье Тен Эйка — одно из последних владений, принадлежащих частному лицу, а сам Тен Эйк, соответственно, один из немногих оставшихся владетелей. В полночь замок ожил. Мы оставили в нем Анджелу. Я суетливо и страстно осыпал ее поцелуями под наблюдением желчного, сварливого и кряхтящего старика — отца невесты.

Таков был окончательный компромисс между стариком и спецслужбами. Он сохранит в тайне то обстоятельство, что Анджела вовсе не прекратила существование, а ему за это разрешат укрыть ее в своем замке на севере штата. Где он, несомненно, попытается скрасить ее заточение, забивая дочери голову всякой чепухой про меня.

А, чтоб ему пусто было!

Разве может какой-то придурковатый старый хрыч, какой-то рогоносец из новеллы Боккаччо сбить с панталыку мою Анджелу? Я расстался с ней у ворот замка с тяжелым сердцем, но не потому, что не верил в ее преданность. Мое собственное ближайшее будущее — вот что угнетало этот старый усталый мотор.

Теперь мы с П были в машине одни. Выехав на шоссе, П сказал:

— Ну что ж, давайте повторим нашу легенду.

— Давайте, — согласился я.

— Мисс Тен Эйк просочилась в вашу организацию, вошла в доверие, и вы даже не заподозрили, что она может оказаться шпионкой. Вы поняли, что она водила вас за нос, только когда мисс Тен Эйк убежала со сходки. Вы бросились за ней, выследили, догнали, убедили в своем желании сотрудничать, а потом увезли в Нью-Джерси и убили.

— В ярости, — добавил я.

— Отчасти — из-за этого, — согласился П. — А еще потому, что она ранила вашу гордость. Но главная причина заключалась в том, что пока она была жива, группе, которую создали Юстэли и Тен Эйк, угрожала опасность.

Я кивнул.

— Верно, чем не причина?

— После убийства вы пять дней скрывались в Нью-Джерси и только сегодня рискнули появиться в городе, да и то лишь потому, что не могли дольше тянуть с этим: вам не терпелось вернуться в Нью-Йорк и снова наладить связь с организацией. Это было лучшим из всех возможных решений.

— Вы знаете, мне пришло в голову, что, по их мнению, я буду скорее обузой, чем подмогой, — сказал я. — Коль скоро меня разыскивает полиция, да и вообще.

П покачал головой.

— Не считая самих организаторов, вы — пока единственный член группы, совершивший убийство ради ее блага. Если они отвергнут вас, это будет неразумно политически и скверно отразится на боевом духе группы. Тен Эйк и Юстэли примут вас с распростертыми объятиями и вознесут вам хвалу до небес в присутствии остальных членов. Подождите, сами увидите.

— Подождать я не прочь, — ответил я.

— Как только наладите связь, вам придется действовать по обстановке и в основном импровизировать, — сказал он. — Если начнут расспрашивать в подробностях, придумайте что-нибудь убедительное. Мы будем слушать вас и обеспечивать прикрытие, подтверждая все ваши высказывания, чтобы они звучали не слишком невероятно.

— Я буду осторожен, — пообещал я.

— И помните: вы не знаете подлинного имени Тайрона Тен Эйка. Он известен вам лишь как Леон Эйк.

— Ой, верно, я и забыл. Леон Эйк, Леон Эйк, Леон Эйк. Постараюсь запомнить.

— Пожалуй, лучше и нам отныне и впредь величать его этим именем, — рассудил П.

— Точно, — согласился я. — Леон Эйк. Леон Эйк.

— Ну что ж, наверное, это все, — сказал П.

— Послушайте, — спохватился я, — меня считают предводителем террористической организации. Что, если Тен… Что, если Леон Эйк и Юстэли захотят встретиться с ее членами? Ведь я не могу показать им ватагу пацифистов.

— В вашу организацию можно позвонить по номеру Челси 2-25-98. Мы выделим двенадцать человек на роль ваших соратников, если возникнет нужда.

Я несколько раз повторил про себя номер телефона и сказал:

— Хорошо. Теперь я готов. Лучше уже все равно не подготовлюсь.

— Вы справитесь, — заверил меня П, но мне показалось, что голос его звучит не совсем искренне.

Несколько минут мы ехали молча, а потом я наконец догадался спросить:

— С кем из них я должен встретиться?

— С Джеком Армстронгом, — ответил П.

— Что? — воскликнул я. — С нацистом?

— Они там все не сахар.

— Но нацист! — заспорил я. — Самый, наверное, бешеный из них. Что, если я покажусь ему похожим на еврея?

— Из всех, кого вы запомнили, он самый лучший, — заверил меня П. — Его номер есть в телефонной книге Куинса, и вам нетрудно будет объяснить, как вы его разыскали. Кроме того, за ним нет круглосуточного наблюдения, как за некоторыми другими, и, надо полагать, Юстэли и Тен Эйк знают об этом, а значит, у него, вероятнее всего, есть прямой выход на них.

— А как насчет мистера и миссис Фред Уэлп? Вы же не следите за ними, не так ли? И в телефонной книге их номер тоже наверняка есть.

— Да, наверняка, — согласился П. — Но с точки зрения Юстэли и… Леона Эйка, Уэлпы — второсортный человеческий материал, в то время как Джек Армстронг — парень образованный и, значит, ближе им по духу.

— Да, наверное, вы правы.

— Разумеется, прав, — ответил П. — Ах, да, еще одно. Полиция штата, как и городская, действительно разыскивает вас. Вы на самом деле подозреваетесь в убийстве.

Я вытаращил глаза.

— Вы что, шутите?

— Какие уж тут шутки.

— И это называется «ах, да, еще одно»?! О, Святой Петр!

— Я не знал, догадывались вы об этом или нет. Судя по всему, не догадывались.

— О чем не догадывался? Отзовите вы их! Только этого мне не хватало!

Он сказал с отеческим терпением:

— Мы не можем, Рэксфорд, извините. Если сообщить шестидесяти или семидесяти тысячам граждан, что все это — западня, за вашу безопасность уже никто не поручится. Людям свойственно делиться новостями со своими женами или мужьями, возлюбленными, матерями, знакомыми. Каждый, кто знает тайну, делится ею с «одним-единственным человеком», и это являет собой самое прискорбное правило любого вселенского заговора. Кроме того, нельзя ручаться, что никто из полицейских в свободное от службы время не посещает собраний какой-нибудь из этих организаций. Такое уже случалось и будет случаться.

— Чтобы за мной охотились ищейки… — пробормотал я.

— Только пока все не кончится, — сказал он. — Попытайтесь расслабиться.

— Да уж куда там! Легавые преследуют, а я — на пути в организацию лунатиков и бомбометателей. В брюхе у меня микрофон, так что и не пукни, на шее висит галстук, который превращается в дымовую завесу, от носового платка блевать тянет, а кредитная карточка взрывается. При всем при том я — главарь подрывных элементов, террористической организации, в которой состоят одни переодетые федики, газеты орут по всей стране, что я убил свою подружку, а я тем временем еду на встречу с двадцатипятилетним нацистом, сложенным как чемпион по плаванию. Если расслабиться, по-вашему, означает повесить нос, то не волнуйтесь, я расслабился и чувствую приятную расслабленность повсеместно, от носа до кормы.

14

Что ж, приплыли. Никакого Джека Армстронга в справочнике не было, зато под литерой «Н» значился номер Национальной комиссии по восстановлению фашизма и давался адрес на Шестьдесят седьмом проезде. Я поехал туда подземкой от Большого Центрального вокзала, где П высадил меня, и во втором часу ночи отыскал дом Джека Армстронга.

Этот квартал, точнее, весь этот район состоял из небольших опрятных домиков, в большинстве своем деревянных, но попадались и кирпичные, и даже каменные, хотя и совсем редко. Почти все двухэтажные, они когда-то имели террасы, но потом рост народонаселения и иные причины вынудили хозяев превратить эти террасы в застекленные лоджии, что придало домам причудливый вид: казалось, их первые этажи состоят из одних окон. Лужайки перед всеми без исключения домами были маленькие и почти перед всеми домами на них росли кусты, живые изгороди и деревца, отчего лужайки выглядели еще меньше. Площадь некоторых из них еще более сокращалась благодаря садовым скульптурам, грубым щитам с номерами, намалеванными светоотражающей краской, не менее грубым вывескам типа «Ломбарди» или «Бреннеры» и каретным фонарям на черных столбах.

Район был приличный, тут жил трудовой люд из среднего сословия, белые работяги, которые в час ночи уже благополучно спали, довольные прожитым днем. Густые деревья, росшие на полоске земли между тротуаром и обочиной дороги, почти полностью глушили свет редких уличных фонарей, отчего половина квартала оказалась погруженной во мрак, но и мрак тут был приличный, никакие ужасы в нем не прятались. И не витало над этими тротуарами зло, которое обычно таится во тьме городских улиц. Здесь была община — слишком добродушная, слишком вежливая и мягкая, чтобы в ней могло происходить нечто жуткое.

Нужный мне дом, приютивший мировую штаб-квартиру Национальной комиссии по восстановлению фашизма, оказался угловым; это был желтый особняк строевого леса, в полтора этажа. С левой стороны участок упирался в переулок, а с правой тянулась гудроновая подъездная дорожка к маленькому узкому гаражу, который едва превосходил размерами собачью конуру, но все равно занимал почти все пространство заднего двора. Белый щит с грубо обтесанными краями и светоотражающими буквами стоял посреди лужайки, между посыпанной щебнем тропинкой и подъездной дорожкой, и на нем было начертано: «Армстронги». Крыльцо было застеклено, вдоль фасада росли пышные кусты, а над воротами гаража был прикреплен побитый баскетбольный щит с ржавым кольцом.

Я миновал дом, остановился на углу, посмотрел по сторонам, пытаясь сообразить, что мне делать дальше, и тут заметил тусклый свет в одном из полуподвальных окон. Я прошагал по переулку, наискосок пересек полого поднимавшуюся лужайку, подобрался к дому сбоку, подкрался к освещенному окну и, присев на корточки, заглянул в него.

Подвал как подвал. Бетонный пол покрыт темно-красной краской — любимый цвет всех владельцев деревянных домов. Главное перекрытие поддерживают стальные красно-белые полосатые трубы, а у левой стены стоит маленький бар, поблескивающий безделушками, вымпелами, статуэтками, фонариками, цветными стекляшками и прочей дребеденью. Похоже, его поставили тут и сразу же забросили, о чем безмолвно свидетельствовали стопки старых газет на стойке.

Почти под самым окном, в которое я заглядывал, сидел сам Джек Армстронг. Во всяком случае, я решил, что это он, ибо на человеке была та униформа, какую ему и следовало носить, и он обладал таким же внушающим страх телосложением. Он сидел спиной ко мне и трудился, отчего его спина ходила ходуном.

Какое горе. Для него, для меня, для всех нас. Человек накручивал рукоятку печатного станка!

Увидев, как он вращает ее, как листы бумаги один за другим скользят в лоток, я пережил странное мгновение, полное дурацких диких детских несбыточных мечтаний: мне вдруг показалось, что все мои грезы, все идеалы, все надежды на совершенство мира вполне осуществимы, причем без большого труда. Сколько же у нас общего с этим парнем. Это такое знакомое и такое бессмысленное движение рукоятки печатного станка служило связующей нитью между нами, символом нашей общей преданности делу и нашей глупости. Оставалось только поговорить с ним, объяснить, показать, доказать, подчеркнуть… Да, наверняка!

На дальней стене, за колышущейся спиной Джека Армстронга, висел громадный цветной портрет Адольфа Гитлера (только голова, плечи и, конечно, усики). Фюрер смотрел на меня тяжелым взглядом, полным мрачной подозрительности и как бы предупреждавшим о пагубности нигилизма. По бокам портрета висели прибитые к стене огромные нацистские флаги, до боли знакомые красные полотнища с белыми кругами посередине, в которых была намалевана черная свастика.

Объяснить ему? Показать ему? Доказать ему?!

Реальность гибельна для любых символов. Она навалилась на меня, будто всесокрушающий кистень. Вряд ли здесь подходящее место, вряд ли сейчас подходящее время, вряд ли я в подходящем обществе, чтобы разом совершить прыжок в золотой век. Да, у нас с этим парнем был общий опыт: и он, и я накручивали рукоятки печатных станков. Но я делал это, потому что не мог раздобыть более совершенную полиграфическую технику, а вот Армстронг, вне всякого сомнения, бился с печатным станком, потому что не мог раздобыть автомат. Различие, быть может, едва уловимое, но определяющее.

Ладно, к делу. Раздираемый нежеланием приступать к выполнению задания и стремлением как можно скорее покончить с ним ко всем чертям, я сжал левую руку в кулак, выставил вперед костяшку среднего пальца, лизнул ее на счастье и постучал в окно.

Армстронг едва не забрался в свой станок. Он настолько обезумел от испуга, что я в тот же миг раз и навсегда перестал бояться его. Может, он и был самым ярым из всех последователей Адольфа Гитлера, но это не имело значения. Все остальные члены группы Юстэли и Тай… Леон Эйк (Леон Эйк, Леон Эйк, Леон Эйк, это необходимо запомнить!), возможно, сумеют внушить (и еще внушат) мне ужас, но Джек Армстронг — никогда! Я только что вырвал его клыки.

Я снова постучал в окно — не для того, чтобы помучить бедного мальчика, просто делать больше было нечего. Если я буду стучать достаточно часто, рано или поздно нацист очухается и поймет, что это за звук. А поняв, повернется к окну, и тогда я покажу ему свою физиономию, после чего мы, возможно, начнем общаться.

Мое второе «тук-тук-тук» не помогло. Услышав его, гитлеровский штурмовик шарахнулся от печатного станка и забился в темный угол за печкой. Теперь я видел только его горящие глаза.

(Мне кажется, это может служить еще одним подтверждением тому, что человек бывает наиболее уязвим, когда против него обращают его же излюбленное оружие. Например, сотрудник ФБР — кажется, это был А — отказался от своей теории языка знаков, стоило мне бросить на него один-единственный многозначительный взгляд. Или газетные сообщения, которые все мы читали и в которых говорится, что рекламные агенты, оказывается, сами скупают едва ли не все рекламируемые их коллегами и больше никому не нужные товары. А чтобы до полусмерти затерроризировать террориста, достаточно среди ночи постучать в окно его дома.)

Пришлось искать более действенный способ привлечь его внимание, иначе он мог со страху и вовсе удрать из подвала. Я поразмыслил секунду-другую и решил выбить на окне знакомый Армстронгу ритм: ать-два, ать-два. По моим расчетам, это должно было навести фашиста на мысль, что к нему стучится «свой» стукач.

Так и вышло. Заслышав меня, молодчик вылез из-за печки. Он все еще держался настороженно, но, по крайней мере, обрел способность двигаться. И задвигался. С опаской приблизился он к окну, а я тем временем сделал все возможное, чтобы меня было видно как можно лучше. Наконец гитлеровец открыл задвижку и чуть-чуть приподнял оконную раму — ровно настолько, чтобы я мог расслышать его шепот:

— Кто вы? Чего вы хотите?

— Зеленые рукава, — ответил я. Это был пароль, по которому мы прошли на учредительное собрание. Может, услышав его, Армстронг вспомнит меня.

Нет, не вспомнил. Он спросил немного окрепшим голосом:

— О чем это вы? Нализались, что ли?

— Нет, — шепнул я. — Это Рэксфорд.

Его зрачки расширились, а шепот превратился едва ли не в визг:

— Что вы тут делаете? Вы с ума сошли?

— Мне нужна связь с Юстэли и… Леоном Эйком, — ответил я. — Направьте меня к ним.

— Почему я?

— Ваш номер был в телефонной книге.

— Послушайте, — зашептал Армстронг, — у меня и без вас хватает дрязг с предками. Они спят наверху. Если узнают, что вы приходили сюда…

— Не узнают, — пообещал я. — Свяжитесь с Юстэли и Эйком, скажите, что я здесь, и все. — И чуть резче добавил: — Вы член группы или нет?

— Э… ну… конечно. Естественно.

— Так чего ж вы тогда?

— Нельзя, чтобы папаша узнал, — умоляюще ответил нацист. — Он и так грозится выкинуть отсюда все эти вещи. Если ему станет известно, что я вожу дружбу с людьми, которых разыскивают по подозрению в убийстве…

— Я залег на дно на целых пять суток, — заявил я, стараясь придать своему голосу зловещие нотки. — Я умею не шуметь, когда не надо, можете не беспокоиться на этот счет.

— Ну, ладно, — прошептал он, по-прежнему неохотно, но уже без напряжения. — Обойдите дом, там есть черный ход. Я вас впущу. Только без шума, Христа ради.

— Хорошо.

Стараясь не шуметь, я обогнул дом и по гудроновой дорожке для машин подошел к задней двери — непременной принадлежности любого особняка. Она, как водится, скрипнула, когда Армстронг потянул за ручку. Заслышав скрип, он поморщился и шепнул:

— Ступайте в подвал.

Я отправился в подвал. Гитлер оглядел меня с портрета и, должно быть, решил, что таких, как я, лучше сразу пускать в расход. Следом за мной, нервно топая ногами, в подвал вошел Армстронг.

— Садитесь, — шепотом пригласил он. — Я позвоню Юстэли.

Рядом с печатным станком стоял старый письменный стол, а на нем — телефон. Очевидно, именно его номер был внесен в справочник в графе «Национальная комиссия по восстановлению фашизма». Наверху, должно быть, стоит телефон, которым пользуется отец Армстронга и который, надо полагать, не служит средством связи между мятежниками.

Пока Армстронг вполголоса бубнил в трубку (он делал это довольно долго), я слонялся по подвалу, разглядывая убранство. Пробежав глазами листовку, которую печатал приспешник Гитлера, я понял, что у нас с ним не так уж много общего: сам я вряд ли когда-либо напечатал бы бумагу подобного содержания. Потом я изучил ярлычок на одном из нацистских полотнищ и увидел, что оно изготовлено в Саванне, штат Джорджия. Наконец, я уселся на табуретку возле бара, от нечего делать заглянул за стойку и заметил на полу открытый деревянный ящик, почти доверху наполненный ручными гранатами.

Мне сразу стало тошно.

15

Двадцать минут третьего ночи. Я сидел в отдельной кабинке в ночном кафе на бульваре Куинс, за дюжину кварталов от всемирной штаб-квартиры Джека Армстронга, и разглядывал безлюдную улицу. Батарея светофоров, целых восемь штук, висевших на разной высоте, более-менее слаженно выполняла свое унылое упражнение: сперва все зеленые, потом — зелено-красные, затем — просто красные и, наконец, достигая совершенства симметрии, снова зеленые. Это было похоже на невероятно замедленный фейерверк. Очень скучное зрелище.

Внутри кафе было двое посетителей и два работника. Один из них, в грязном белом халате, управлялся за стойкой. Сейчас он стоял и, скорчив противную рожу, орудовал у себя в пасти зубочисткой. Второй работник, еще грязнее первого, производил впечатление пропойцы, который вот уже пять суток не припадал к бутылке. Его обязанности сводились к тому, чтобы толкаться среди посетителей и возить по полу тряпкой, пропитанной хлоркой. Посетитель номер один был коренастым мужчиной лет сорока с небольшим, в кожаной куртке. Он сидел у стойки и пил кофе с пончиками, с громким плеском обмакивая их в чашку, а затем поедая с еще более полнозвучным чавканьем и хлюпаньем. Вторым посетителем, который сидел в отдельной кабинке над чашкой вчерашнего кофе и датским пирожным, испеченным на прошлой неделе, был ваш покорный слуга.

Мое левое запястье зачесалось, я изумленно и раздраженно уставился на часы, потом поднес их к уху и услышал тоненький голосок:

— Что происходит?

— Ничего не происходит, — сердито ответил я.

Пропойца с тряпкой взглянул на меня и заморгал. Я нарочито закашлялся, опустил руку, вперил взор в окно и сделал вид, будто вообще ничего не говорил.

Им, видите ли, приспичило узнать, что происходит! А что, по их мнению, тут может происходить? Согласно указаниям, полученным Джеком Армстронгом по телефону и переданным мне, я прошагал двенадцать кварталов от его норы до этой дыры, в два часа ночи (даже немного раньше, если быть точным) устроился в отдельной кабинке и с тех пор так в ней и сижу. Вот что происходит!

Я уже дал себе клятву послать все к чертям, если никто не объявится до половины третьего, как вдруг к тротуару подкатила черная машина марки «дженерал моторс» (как я, помнится, говорил Анджеле, все они на одно лицо), остановилась перед кафе и принялась мигать фарами. Это был условный сигнал.

Я проглотил комок в горле. Он был куда шершавее датского пирожного. Теперь, когда за мной приехали, мне чертовски хотелось продлить ожидание. Я не спешу, не спешу, и вы не торопитесь.

Черта с два! Я — человек подневольный. Оставив почти весь кофе и почти все пирожное, я вышел из кабинки, прошагал по лужам хлорной извести к двери, на миг остановился в тесном тамбуре, где мое уединение нарушал только автомат, продающий сигареты, и пробормотал:

— Они здесь. Выхожу к машине.

Очутившись на улице, я прикинул длину машины, разглядел решетку радиатора и решил, что это «кадиллак». Он был снабжен черными занавесками на боковых стеклах. Водитель напоминал какой-то бесформенный курган. Я заметил, как он извернулся на сиденье и открыл правую заднюю дверцу. При этом свет в салоне не загорелся.

Я скользнул в темную кабину, захлопнул дверцу, и машина тотчас тронулась. Она развернулась под восемью светофорами и направилась по бульвару Куинс в сторону Манхэттена.

Я устроился на краешке сиденья и подался вперед, тщетно стараясь разглядеть лицо шофера, но он был запакован в пальто с поднятым воротником и прикрыт сверху шляпой. Наконец я спросил:

— Мы знакомы?

Ответа не было.

— Вы глухонемой?

Похоже, да.

Получив такой отпор, я откинулся на спинку, сложил руки и принялся ждать, что будет дальше.

Я впервые ехал в машине, все окна которой, кроме лобового, были закрыты шторами, и поэтому испытывал несколько странное ощущение. Кабы не тряска (у «кадиллака» прекрасные подвески, но бульвар Куинс в позорном состоянии), вообще невозможно было бы догадаться, что мы движемся. Чувство было такое, словно сидишь в маленьком зрительном зале и смотришь фильм про широкую и безлюдную ночную улицу. Или, скорее, будто несешься по этой ночной улице в ящике без одного торца. Ну да, как бы там ни было, мы ехали со значительным превышением допустимой скорости, и я уже хотел изложить водителю причины, по которым мне совсем не улыбалось быть остановленным полицией, но решил оставить свои мысли при себе.

Мы проехали весь бульвар Куинс до конца, пересекли ИстРивер по внешней полосе моста Куинсборо, свернули на проезд ФДР и покатили на юг, миновали здание ООН и в конце концов очутились на Хаустон-стрит (кстати сказать, пишется ее название так же, как имя техасского города Хьюстона, но произносится по-другому), после чего немного покружились, сворачивая то влево, то вправо, и снизили скорость, потому что въехали в квартал ветхих жилых домов барачного типа и гнилых разваливающихся особняков-трущоб, среди которых возносилось к небу внушительное широкое здание из розового кирпича, отдаленно напоминавшее церковь. Кровля его была покрыта позолотой. Перед этим зданием машина бесшумно и плавно затормозила. Теперь я видел азиатские письмена на фасаде над золочеными двустворчатыми дверями и на большом щите, привинченном к стене перед широкими ступенями храма.

Я перевел взгляд с церкви на водителя и спросил:

— Приехали? Мне вылезать?

Никакого ответа. Он даже не повернул головы.

Вспомнив о микрофоне у себя в желудке, я сказал:

— Мне тут вылезать, возле этой китайской церкви с позолоченными дверями? Это церковь или что?

От водителя я так и не дождался никакого ответа, но получил его из другого источника. Упомянутые мною позолоченные двери отворились, и я увидел три вспышки карманного фонарика.

— Благодарю, — сказал я водителю, сам толком не зная, шучу или нет, и выбрался из машины. Она тотчас рванула с места и скрылась за углом.

Район этот отличался от вотчины Джека Армстронга примерно так же, как Джек-потрошитель от Братца Кролика. Неопрятные груды мусора, казалось, кишели крысами, ниши под лестницами в подъездах — наркоманами, крыши — насильниками, приступочки перед домами — половыми извращенцами, а темные закутки — душителями и головорезами. Я вошел в это азиатское святилище, церковь, мечеть, храм или как там оно у них именуется. По чести сказать, вошел только потому, что это здание показалось мне самым безопасным местом в округе.

Ступени были сложены из сланца. За открытыми позолоченными дверьми царила кромешная тьма. Я переступил порог, и двери за мной закрылись. Казалось, мрак сгустился еще больше.

Мое правое запястье обхватила чья-то рука с тонкими пальцами, похожая на паучью лапу, и над ухом раздался шепот с присвистом: казалось, я слышу голос Питера Лорра в роли ликующего маньяка: «Пжалссста, сссюда-а-а…»

И паучья лапа куда-то потянула меня.

Я последовал за своим предводителем и пересек площадку, которая, судя по гулкому отголоску, была вымощена камнем. Меня провели чуть дальше вперед, потом потащили направо, и вскоре мы остановились. Паучья лапа отпустила мое запястье, я тихонько прикрыл руками два-три места, которые считал жизненно важными точками тела, и принялся моргать.

Тоненькая ниточка света прямо впереди сделалась шире, потом еще шире и превратилась в полоску, которая пробивалась из щели открывающейся двери. Какая-то маленькая тщедушная фигурка, судя по всему, мужская, возникла на пороге и знаком велела мне войти в освещенное помещение. Я вошел. Мой поводырь последовал за мной и прикрыл дверь. Я очутился в маленькой каморке, убранной на восточный лад; на стенах висели тканые циновки, а пол украшала какая-то мозаичная картина. Мой проводник, маленький тощий босоногий человечек восточного обличья и неопределенного возраста, облаченный в черную робу без пояса и такие же черные штаны, повернулся ко мне и сказал:

— Снимите обувь.

— Что? — не понял я.

— Это совершенно необходимо, — ответил он, и в целом свете не хватило бы букв «с», чтобы передать, как этот азиат произнес слово «совершенно». — Здесь оссвящщщенное месссто, — просвистел он в заключение.

— Священное место, — эхом откликнулся я, чувствуя, как зудит левое запястье под часами. Зуд не прекращался, и в конце концов я поднес зудящую конечность к уху. Из часов донесся тоненький металлический голосок: «Не разувайтесь. Не разувайтесь. Не разувайтесь».

— Придурки, — злобно процедил я.

Мой загадочный проводник, похоже, подумал, что я имею в виду его, и тотчас ощетинился.

— Туфли надобно ссснять. Не ссснимете по сссвоей воле, позову на помощщщь, и вассс разуют насссильно.

Он плевался этими «с» и «щ», будто пулемет системы Флита.

— Ну ладно, — согласился я. — А мне их вернут?

— Несссомненно. А пока можете обутьссся вот в эти сссандалии.

Сандалии, которые он сунул мне под нос, были сплетены то ли из соломы, то ли из тростника, то ли из ивовых прутьев. Ну, вы представляете себе, что они были такое. Нечто подобное летом продают на пляжах.

Я сменил мои дивные электронные башмаки на пару жалких плетеных сандалий и увидел, как мой новоиспеченный приятель аккуратно ставит туфли на пол в уголке, где, как он заверил меня, ничего с ними не случится до моего возвращения.

Запястье сразу перестало зудеть.

— Сссюда, — сказал мне проводник, открывая дверь в дальней стене комнаты. Я зашаркал своими новенькими сандалиями и последовал за ним.

(Вы когда-нибудь замечали, какое важное место в сказках про волшебство занимает обувь? Возьмите, к примеру, Дороти из «Волшебника страны Оз». Злая колдунья не может причинить девочке сколько-нибудь серьезного вреда, пока та ходит в красных башмачках, подаренных ей доброй волшебницей. Нечто похожее можно встретить в детских сказках всех народов мира, а в сказках этих заключена великая мудрость, о чем вам с напыщенным видом заявит любой ученый муж. Вот я и провел несколько минут, размышляя о предостережениях, содержащихся в народном творчестве и связанных с волшебной и защитной обувью, и о том, к каким плачевным последствиям может привести отторжение героя этой сказки от его прекрасных башмаков.)

Но это — реплика в сторону, высоконаучное отступление от темы, и впредь я постараюсь не растекаться мыслью по древу.

Итак, вернемся к нашим делам.

Как я уже говорил, мой спутник провел меня в другую дверь, за которой оказался длинный пустой коридор, выдержанный в бежевых тонах. В нем не было никаких дверей. Мы прошли уже довольно большое расстояние, и тут коридор вдруг повернул налево. Повернули и мы. Наш путь освещали маленькие тусклые плафоны, укрепленные на потолке через равные промежутки.

В конце коридора дорогу нам преградила широкая и тяжелая стальная дверь. Мой проводник изрядно поднатужился и толкнул ее. Дверь ответила на его кряхтение таким же натужным скрежетом и умолкла, лишь когда плюгавый азиат распахнул ее настежь и перестал кряхтеть. Он взмахом руки пригласил меня пройти в другой коридор, ничем не отличающийся от первого.

— Ссступайте вон туда, — велел он, указывая направление, и с натугой закрыл за собой железную дверь.

Я остался в одиночестве и пробы ради сказал:

— Алло?

При этом я поднес часы к уху, и они затикали на меня. Теперь я и впрямь был один. Вот ведь дурень.

Оставалось только одно: идти дальше. Я прошагал до конца коридора и обнаружил, что он делает левый поворот и заканчивается у каменной лестницы, ведущей вниз. Свет теперь давали редкие голые лампочки, висевшие на проводе, который тянулся вдоль правой стены на высоте человеческого роста. Стены были сложены из выщербленных камней. В воздухе витал горьковато-солоноватый запах, чем-то напоминающий аромат моря.

От подножия лестницы вправо вел извилистый коридорчик, стиснутый стенами из грубых каменных глыб. Где-то капала вода. Лампочки теперь висели так далеко друг от друга, что некоторые участки этого кривого лаза оставались и вовсе не освещенными.

Наконец я добрался до другой лестницы. Эта была деревянной и вела наверх. Электричества здесь не было; путь мой освещали факелы, вставленные в кольца на стене и источавшие смолистый дух.

На верхней площадке деревянной лестницы была похожая на арку дверь, которая вела к узкому стальному карнизу, уходящему в темноту и нависающему над гулкой черной бездной. В дальнем конце карниза виднелась еще одна освещенная дверь. Я с опаской ступил на железный настил.

Слева и справа тянулись ржавые поручни. Металл под ногами был мокрый и скользкий. У меня возникло такое чувство, будто внизу бездонная пропасть: разглядеть что-либо в такой тьме я, разумеется, не мог. Кроме того, я чувствовал, что где-то высоко-высоко над головой нависает то ли сводчатый, то ли куполообразный потолок, но и это ощущение, ясное дело, ничем не подтверждалось.

За дверью я увидел уютную теплую комнату, убранную тяжелыми гардинами и ткаными циновками густых темных тонов. На полу тут и там лежали толстые ковры, по две-три штуки один на другом. Потолок был черный. Единственной мебелью здесь были маленькие столики, а единственным источником света — горящие на них свечи. Повсюду валялись пухлые оранжевые и красные подушки.

Вдруг какая-то пестрая тень отделилась от скрадывавшего ее фона и воплотилась в образе прекрасной и чувственной девушки восточного обличья. Она была облачена в какой-то замысловатый национальный наряд, окутавший ее с головы до пят. Девушка поклонилась мне, ее волосы цвета воронова крыла тускло блеснули в свете свечей, миндалевидные глаза сверкнули. Она молча поманила меня за собой.

О, Боже! Идти за ней? Но ведь у меня есть Анджела, и это чревато всеми возможными…

Эх! Мы прошли по длинному и широкому коридору, убранному коврами, мимо многочисленных закрытых дверей, из-за которых доносились музыка, взрывы смеха и иные шумы, сопутствующие всевозможным удовольствиям, и наконец девушка остановилась возле одной из дверей в левой стене коридора. Она тихонько постучала, поклонилась мне и отправилась в обратный путь.

Мучимый страстным желанием, я смотрел ей вслед, пока дверь не открылась. Глазам моим предстала еще одна восточная физиономия. Я тотчас узнал эту морду. Она принадлежала участнику учредительного собрания Лиги новых начинаний! Кажется, я не рассказывал о нем федикам. Но вот увидел и мигом вспомнил. Он возглавлял какую-то мелкую коммунистическую группировку, название которой, равно как и имя ее вожака, улетучилось из моей памяти.

Но коммунист быстро напомнил мне, кто он и чьих будет.

— Я — Сунь Куг Фу из Корпуса освободителей Евразии, — сказал он. — Вы меня помните?

— Конечно, — любезно ответил я. — Вы были на собрании.

— Верно. Входите.

Я вошел и очутился в самом обыкновенном рабочем кабинете, обставленном на западный лад: серый металлический письменный стол, серый металлический картотечный шкаф, серая металлическая корзина для бумаг и зеленые пластиковые стены.

— Располагайтесь, — пригласил Сунь Куг Фу. — Как вам нравится наше прикрытие?

— Очень здорово придумано, — ответил я, усаживаясь на коричневый кожаный диван. Кроме этого дивана да крутящегося кресла за столом, сидеть тут было не на чем.

— Под прикрытием культового учреждения вы как у Будды за пазухой, — самодовольно продолжал Сунь Куг Фу тоном, дававшим основания предположить, что идея такого благочестивого прикрытия принадлежит ему самому. — Можно вытворять все, что угодно, а легавые и носом не поведут.

— У вас почему-то совсем не восточная речь, — заметил я.

Сунь расхохотался.

— Вы шутите? — воскликнул он. — Я родился в Астории, за мостом. Мой папаша был владельцем прачечной. Впрочем, он и сейчас ею владеет.

— Это хорошо, — сказал я, видя, что Сунь продолжает улыбаться. — А как насчет моих башмаков?

— Не просто хорошо, а прекрасно! — сияя, вскричал он. — Даже если легавые следят за вами, дальше дверей храма они не пойдут. Если ваши ботинки в храме, значит, и вы там! Так они подумают. А вы можете преспокойно путешествовать по всему свету!

— И впрямь замечательно, — сказал я. — Но я хотел бы получить их обратно.

— О, не беспокойтесь. Никто их не присвоит. Ваши ботинки будут там, где вы их поставили. Можете забрать их хоть через неделю.

— Но… — начал я.

Он беспечно взмахнул рукой и сказал:

— Скоро за вами приедут. У меня дела. Приятно было снова повидать вас.

— Благодарю, — ответил я.

— Вы классно расправились с этой богатенькой поганкой, — похвалил он меня. — Терпеть их не могу, знаете ли. Такие лезут в драку, даже если им не за что воевать. Черт возьми, приятель, этот мир и так принадлежит им! — Сунь покачал головой, улыбнулся мне и вышел, закрыв за собой дверь.

Я просидел там довольно долго, даже дольше, чем в кафе. Но вдруг одна из стен кабинета поползла в сторону, и в черном проеме возникла неуклюжая фигура Лобо. Он грузно ввалился в комнату, будто медведь, и пророкотал:

— Обыск.

— Ладно, — ответил я и, встав, развел руки в стороны.

Лобо медленно и дотошно обыскал меня. Он нашел и галстук, и платок, и ручку, и механический карандаш, и бумажник с кредитной карточкой, и ремень, и двадцатипятицентовик. Вернув мне все это добро, Лобо опять протиснулся в черную брешь в стене, поднял одну из своих чудовищных лап и поманил меня за собой.

И вот я снова в пути.

16

Четыре часа утра. Наконец-то я стою лицом к лицу с Тайроном Тен Эйком в маленькой комнате с черными стенами и без окон, где-то в нью-йоркском подземелье. Над нашими головами покачивалась яркая лампочка, висевшая на черном проводе, который торчал из темного потолка. Посреди комнаты стояли старый деревянный стол и два некрашеных стула.

Молчаливый Лобо снова подверг меня пытке, проведя через лабиринт коридоров, лестниц, пустых комнат и галерей в толще земли, и наконец притащил в эту камору, в которой, когда я вошел, никого не было. Переступив порог, я увидел, что попал в тупик, а Лобо у меня за спиной закрыл дверь и удалился.

После нескольких минут нервозного ожидания, в течение которых я успел подумать о восьмидесяти трех разных вариантах возможного провала нашего замысла, дверь снова открылась, и вошел Тайрон Тен Эйк. (Стоя рядом с ним, я никак не мог мысленно назвать этого человека его псевдонимом. Леон Эйк — совершенно несуразное имя для такого типа. Он был именно тем, чем всю жизнь мечтал стать молодой Орсон Уэллс.)

— Приветствую, мой дорогой Рэксфорд, — сказал он, сияя улыбкой. — Должен поблагодарить вас за то, что так быстро разделались с покойной мисс Тен Эйк.

Я откашлялся и проговорил, стараясь, чтобы мой голос звучал так же невозмутимо, как и его:

— Благодарю. Это пустяки.

— Возможно, и нет, только вы об этом не знаете, — ответил он, хитровато глядя на меня. У него был раскатистый мелодичный голос с какой-то странной звуковой примесью. Звук этот напоминал хруст ломающихся детских костей. Продолжая улыбаться, Тен Эйк указал на стол и стулья. — Присаживайтесь, поговорим.

Чего это он так лукаво на меня смотрит? Почему он сказал, что убийство Анджелы Тен Эйк значит больше, чем я думаю? Кажется, он чего-то от меня ждет, но вот чего? Я вдруг почувствовал себя так, будто меня силком засадили играть в шахматы с гроссмейстером и отвели десять секунд на обдумывание каждого хода. А почем мне было знать, какой ход замышляет мой соперник?

Но в следующий миг (я едва уложился в отпущенное на обдумывание время) я понял, что ему надо. Покинув собрание, мы с Анджелой провели вместе какое-то время, прежде чем я ее «убил». Может, она успела сообщить мне, кем на самом деле был Леон Эйк?

А почему нет? Теперь я смогу объяснить, откуда мне известно подлинное имя Леона Эйка. Грех не воспользоваться такой возможностью. По меньшей мере, это позволит мне избежать пагубных последствий, если я вдруг случайно оговорюсь.

Времени на дальнейшие размышления уже не оставалось. И я сказал:

— Спасибо, мистер Тен Эйк.

Я подошел к стулу.

Внезапно в комнате повисла тишина, и скрежет ножек стула по бетонному полу привел меня в ужас. Напряженное молчание нарушил голос Тен Эйка, такого голоса я еще не слышал: он напоминал звук, с каким кремень скользит по клюву ястреба.

— Как вы меня назвали? — спросил он.

Неужто я дал маху? Неужто совершил гибельную ошибку? Времени раздумывать не было, оставалось положиться на авось и переть напролом. Я с легкой хрипотцой ответил:

— Тен Эйк. Я назвал вас Тен Эйком. Разве вы не Тайрон Тен Эйк, братец этой девки Анджелы?

Я все сказал правильно. Его судорожная улыбка вновь засияла ровно, голос сделался мягче.

— Значит, она вам сказала. Что ж, этого и следовало ожидать.

— Надеюсь, это не создаст вам неудобств, — тщательно подбирая слова, ответил я.

Улыбка снова замерцала, как лампа дневного света.

— Думаю, нет. Садитесь же, мистер Рэксфорд, нам есть о чем поговорить.

Мы уселись лицом друг к другу, разделенные старым столом. Тен Эйк достал из внутреннего кармана тонкую кривую итальянскую сигару, шишковатую, как дубинка ирландского викинга. Я вытащил сигарету, поскольку очень хотел курить, и Тен Эйк дал мне огоньку, поднеся к моей сигарете изящную золотую газовую зажигалку. Густой едкий дым его заморской сигары почти сразу заполнил всю каморку, и ее убранство утратило четкость очертаний, хотя и не стало менее зловещим.

Тен Эйк смотрел на меня, и глаза его искрились, как оголенные провода.

— Что еще вам обо мне известно, мистер Рэксфорд? — спросил он.

— Да, по сути дела, ничего, — заверил я.

Улыбка стала вкрадчивой.

— Ничего? Моя милая усопшая сестричка никогда не рассказывала вам про меня?

— О, — промямлил я, лихорадочно вспоминая все, что слышал о нем. — Ну, говорила, что вы уже давно покинули Америку. Что стали коммунистом.

— Коммунистом! — Он громко расхохотался. Похоже, такое предположение показалось ему до смешного вздорным. — Что ж, еще одно свидетельство уровня ее умственного развития. Коммунистом!

— Так вы не коммунист? — спросил я.

О! Если бы мои башмаки были на мне! Если бы П и вся его азбука сидели сейчас кучкой возле приемника где-нибудь в двух милях отсюда и слышали все эти отборные, жизненно важные разведывательные сведения! Проклятый Сунь Куг Фу с его культовым сооружением в качестве прикрытия. Ни дна ему ни покрышки!

Тайрон Тен Эйк вытащил свою маленькую сигару из уголка рта и ответил:

— Я не подпадаю ни под какое политическое определение, мистер Рэксфорд. Подозреваю, что и вы тоже.

Еще один молниеносный ход. И отвечать на него тоже надо было молниеносно. Кем я хочу быть в глазах Тен Эйка? Дурачком, как большинство участников того собрания, или коварным приспособленцем, таким же, как он сам, оппортунистом? Дурачка он может счесть бесполезным, а негодяя и плута, равного себе по хитрости, — опасным.

Вероятно, избранный мною путь был подсказан моим себялюбием. Во всяком случае, я ответил:

— Надо полагать, мы оба стремимся занять место первого парня на деревне. Единственная разница между нами в том, что я — Рэксфорд.

Его улыбка сверкнула, как огниво.

— Понятно, — сказал он. — Вот только убийство моей сестры может показаться кое-кому весьма несуразным поступком.

Еще бы не показаться! Лихорадочно соображая и боясь отвести глаза в сторону, я ответил:

— Иногда я даю волю чувствам. А в создавшемся тогда положении ничего не стоило потерять самообладание.

Он кивнул, оценив мой довод.

— Вы правы. А кроме того, — Тен Эйк одарил меня улыбкой заговорщика, беседующего со «своим парнем», — имя Рэксфорд, вероятно, не так уж трудно сменить.

— Возможно, — ответил я, попытавшись улыбнуться так же, как он.

Тен Эйк в задумчивости полыхал сигарой, разглядывая исцарапанную крышку стола.

— Ну что ж, — наконец сказал он, — вернемся в день сегодняшний. Вы нас разыскали. Вы пришли к нам. Зачем?

— Мы можем быть полезны друг другу, — ответил я. — Какое-то время.

— Можем ли? — он весело сверкнул глазами. — И какую же пользу я способен вам принести?

— За мной идет охота. У вас есть связи за рубежом, вы можете вывезти меня из Штатов, связать с людьми, которые приставят меня к делу и будут платить мне за мою работу.

Он согласно кивнул.

— Я мог бы это сделать. Ну а как вы намерены воздать мне за услугу?

— Я полагал, вы пришли сюда, чтобы сказать мне об этом.

— Ха! Хорошо сказано, мистер Рэксфорд! Мы с вами поладим!

Я снова попытался одарить его сияющей улыбкой.

— На это я и надеялся.

Тен Эйк внезапно посерьезнел, подался вперед и понизил голос.

— Хочу сразу внести ясность, — сказал он. — Вы — один из трех человек, знающих, что Тайрон Тен Эйк находится в Соединенных Штатах. Пусть это и впредь останется тайной для всего остального мира.

— Разумеется, — ответил я. — Надеюсь, вы отплатите мне той же монетой.

Наступило короткое молчание. Мы посмотрели друг другу в глаза немигающим взором. Оба держались с изысканной вежливостью, и оба были себе на уме. Сейчас я мог быть полезен Тен Эйку, но наверняка настанет день, когда он попытается убить меня. Хотя бы потому, что мне известно его подлинное имя. Я знал это, как знал и то, что он знает, что я знаю, что он знает, что я… И так — до бесконечности, как отражения в двух зеркалах, стоящих друг против друга. Мы понимали, что все знаем, и ни одному из нас не приходило в голову поделиться этим знанием с другим.

Что мне следовало делать, будь я тем, за кого меня принимал Тен Эйк? Наверное, надо улыбнуться и притвориться, будто я верю каждому его слову, а самому тем временем вынашивать замыслы: как мне наблюдать за ним, как получить от него все, что нужно, а потом, когда он уже не сможет ничего мне дать, убить его. И, разумеется, он понимает, что я сейчас вынашиваю именно такие замыслы.

Господи, как же изнурительна такая жизнь! Даже не будь у меня никаких других доводов в защиту пацифизма, одного этого оказалось бы вполне достаточно. До чего же легко жить, никого не подкарауливая, не держа руку на рукоятке кинжала.

Тен Эйк расслабился, откинулся на спинку стула и запыхтел своей корявой сигарой.

— Вы сами видели, что за рыба угодила в расставленные Юстэли сети, — с легким презрением сказал он. — И они еще мнят себя террористами!

Обстоятельства требовали выказать цинизм. Я пожал плечами и ответил:

— Всякой армии нужно пушечное мясо.

— Конечно. Но специалисты нужны ей куда больше. И я велел Юстэли бросить невод в надежде на то, что туда попадутся именно мастера своего дела. Нескольких он выловил, но в основном это было, выражаясь вашими словами, пушечное мясо. Рядовые необученные.

— Надо полагать, вы уже наметили себе определенную цель, — предположил я.

— Разумеется. Здание ООН.

— Вот как?

— Мы сделаем так, что народу там будет битком, — с тусклой улыбкой ответил он. — Куда больше обычного. Столько, что оно затрещит по швам. И тогда мы его взорвем.

17

— Зачем? — спросил я. Вопрос был глупый, и зря я его задал. Ответа на него все равно не получишь, и мне следовало бы об этом знать. Но это «зачем» просто вырвалось у меня, как кот из мешка.

Однако Тен Эйк, похоже, не заметил, что с меня соскользнула маска. Сейчас он прямо-таки упивался своим замыслом и вряд ли уловил бы фальшь в поведении аудитории. Его лицо осветилось улыбкой, и он сказал:

— У каждого из нас свои цели, мистер Рэксфорд. Одни борются за идеалы, другие исходят из более практических соображений. Что касается вас, то вы примете участие в этом деле, потому что надеетесь впоследствии получить от меня помощь.

— Разумеется, — ответил я. — Это естественно. — И, вспомнив собрание, добавил: — Так вот почему вы завели речь об ООН и пластиковых бомбах.

— Конечно. Я намерен соединить их в одно целое.

Это он так шутил. Ха-ха. Мы обменялись улыбками, будто братья-змееныши в родительской норе. Эх, кабы он только знал, что улыбается кролику, напялившему кожу кобры! А кролик, поплотнее закутавшись в шкуру кобры, пропищал:

— Но ведь на том собрании вы говорили и о многом другом. Китай, Конгресс, Верховный суд.

— О да, — ответил он. — Что касается Конгресса, Верховного суда и прочего, то сначала я решил было заложить бомбу в Вашингтоне, может быть, в Сенате, и подбросить улики, указывающие на происки коммунистического Китая. Мне казалось, что США наверняка потребуют созыва внеочередной сессии Генеральной Ассамблеи, чтобы бросить китайцам обвинение. И тогда здание ООН будет набито до отказа. Не забывайте, я хочу, чтобы там было полно народу.

Он, разумеется, был законченным психом, и такое безумие совсем меня не устраивало. Ну ладно, если приспичило соскочить с катушек, черт с тобой, но почему бы тебе не стать кататоником, не впасть в ступор и не сидеть на попе, неподвижно и отрешенно, не отзываясь ни на какие раздражители и глядя в стену? Как это упростило бы жизнь всем остальным людям. Но нет, куда там! Тайрон Тен Эйк непременно желал быть буйнопомешанным.

Я спросил:

— А вы сможете сделать так, чтобы в эту клевету на Китай поверили?

Улыбаясь и сияя, он ответил:

— Для этой цели у меня есть прекрасный расходуемый человеческий материал — Сунь Куг Фу с его Корпусом освободителей Евразии.

— Они что, китайские коммунисты?

— Во всяком случае, считают себя таковыми. У настоящих красных китайцев достанет здравого смысла, чтобы не связываться с такими махровыми лунатиками. Десять с лишним лет назад Мао и его чиновники прервали всякие отношения с Корпусом освободителей Евразии, но это не имеет никакого значения. Если рухнет здание Сената, а в развалинах найдут тела Суня и его дружков с запалами в руках, американское общественное мнение сделает однозначный вывод: во всем виноваты эти грязные китайские красные! Горячие головы начнут призывать к немедленному возмездию, атомной бомбардировке Пекина, которая, кстати, пошла бы на пользу этому городу, избавив его от трущоб. Мерзопакостная дыра, надо сказать. Но более разумные американцы станут ратовать за сдержанность и советовать по всей форме подать жалобу в ООН. Вот так я хотел поступить, — он небрежно взмахнул рукой. — Но теперь, разумеется, все изменилось.

— Вы разработали новый план, — предположил я.

— Который определенно лучше прежнего со всех точек зрения, — он стряхнул столбик белого пепла со своей нелепой сигары и, сияя, добавил: — А произошло это, как ни странно, благодаря вам.

— Благода…

Дверь у меня за спиной с грохотом распахнулась. Тен Эйк молниеносно вскочил, опрокинув стол прямо мне на ноги, и с размаху запустил стулом в дверь. Одновременно он отскочил в угол и выхватил из-за пазухи своей черной куртки черный люгер. Все это произошло в мгновение ока, меньше чем за секунду. Видимо, он уже давно вел эту пагубную для нервной системы жизнь и неплохо усвоил ее уроки.

Стол упал на меня, а я, в свою очередь, на мокрый бетонный пол. Я с трудом сел, выглянул из-за поваленного стола и увидел в дверях трясущегося от ужаса Сунь Куг Фу с высоко поднятыми руками.

— Н-не стреляйте, — выдавил он. — Это я.

— Придурок, — прошипел Тен Эйк. Какой же ценой давалась ему наука выживания! Он крикнул: — Лобо!

Лобо возник в дверях. Его похожая на связку бананов морда дивным образом приняла виноватое выражение.

— Он прошмыгнул мимо меня, — промямлил Лобо.

По-прежнему держа руки высоко над головой, Сунь Куг Фу сказал:

— Я должен был вам сообщить, мистер Тен Эйк, я должен был вам сообщить. Федеральные агенты! Они обыскали храм!

О, Господи! Расставшись со мной и два часа не получая никаких вестей, Пи его ребята бросились на выручку. А меня уже и след простыл!

Тен Эйк спрятал свой люгер.

— Выйдем отсюда другим путем, — решил он. — Пошли, Рэксфорд.

— Мои ботинки!

— Получите новые, — пообещал он. — Идемте же!

18

«Надень эти волшебные красные башмачки, — со сладенькой улыбочкой сказала мне Билли Бэрк, — и с тобой не случится ничего дурного. Ты сможешь мчаться как ветер, исполнять любые танцы, ходить по воздуху, ступать по воде и горящим угольям. Ноги твои никогда не устанут и не заболят, и ты будешь отплясывать до рассвета. Но что бы ты ни делал, никогда не снимай эти башмачки и не допусти, чтобы они попали в руки злой колдуньи Тайроны».

«Ну, ну, Билли, неужто ты и впрямь веришь во всю эту чепуху?» — спросил я.

Ее удивленное личико превратилось в физиономию Тайрона Тен Эйка, словно выкованную из тускло блестящего металла. Он улыбнулся и сказал:

«Ни секунды не верю, друг мой. Я разделаюсь с тобой, какие бы ботинки ты ни напялил».

Этого оказалось достаточно, чтобы разбудить меня. Я резким движением сел на кровати, очнувшись от тяжелой дремы, и увидел незнакомое ложе в незнакомой комнате. Вполне, впрочем, обыкновенной: это была простенькая спальня с широкой кроватью, трюмо с зеркалами, прикроватными тумбочками с ночниками и стулом, на котором в относительном порядке висела моя одежда. Единственное окно было прикрыто занавеской, что делало комнату похожей на оранжевый аквариум. Так выглядят все спальни, когда просыпаешься после недолгого дневного сна.

Но я-то не просто прикорнул после обеда. Я спал с тех пор, как… С каких же пор я спал?

Я попытался вспомнить, что произошло. Приблизительно в половине пятого утра мы с Тен Эйком сбежали из той кромешной сырой каморки в подземелье и помчались через хитросплетение извилистых коридоров, странных комнат, галерей и гулких пустых залов, пропыленных и давно всеми забытых. Облаченный в черное Тен Эйк возглавлял отступление. Полы его одеяния развевались на бегу. Я, насколько позволяли проклятые сандалии, поспешал за ним, а Лобо прикрывал тылы, топая, грохоча и рокоча у нас за спиной. Сунь Куг Фу бросился куда-то в другую сторону. Видимо, у него была иная цель.

Ну а куда стремилась и куда прибыла наша троица? Невероятно, но в конце концов мы очутились на темной и грязной станции подземки. Тут была какая-то старая ветка, заброшенная после постройки новой линии. Чумазая зеленая дверь, казавшаяся запертой, на самом деле была открыта. Мы прошли в нее, поднялись по очень узкой бетонной лестнице, миновали еще одну дверь и очутились на глухой улочке. Наконец-то над головой снова было небо.

В этом проулке стояла машина, или тот же «кадиллак», на котором меня везли из Куинса, или очень похожий. Мы забрались внутрь. Тен Эйк сел за руль, и мы принялись колесить по неведомым мне улочкам пренеприятного вида, а потом вдруг оказались на Кэнел-стрит, тоже пренеприятной, но хотя бы известной мне, и пересекли ее. Тен Эйк и я сидели впереди, Лобо громоздился сзади. За Кэнел-стрит начинался туннель Холланд. Проехав его, мы оказались в Нью-Джерси. (Все-таки это был другой «кадиллак», без штор на боковых окнах.)

Пока мы мчались на север через Нью-Джерси, справа забрезжило нечто похожее на рассвет. Ехать было тоскливо, а я не спал уже почти двадцать четыре часа, и совокупное воздействие этих двух обстоятельств привело к тому, что я клевал носом, зевал и не очень четко представлял себе, где нахожусь. Смутно помню, что мы где-то останавливались и Тен Эйк что-то говорил мне своим веселым и одновременно предостерегающим голосом. А потом кто-то затолкал меня в эту спальню.

Наверное, часов в шесть. Да, вполне разумное допущение.

Мои часы (теперь уже только часы, а не переговорное устройство) сообщили мне, что теперь было десять минут четвертого. Я десять часов проспал как сурок в окружении убийц, погромщиков и душевнобольных!

Вскочив с кровати в шортах и тенниске, я поспешил к стулу, где лежала остальная моя одежда, и быстро облачился в нее. Единственной имевшейся в комнате обувью были все те же проклятые сандалии, кто-то аккуратно поставил их в ногах кровати. Я втиснул в них ступни, проверил, на месте ли мой арсенал, убедился, что все цело, и вышел из комнаты.

Я очутился в одном из чудес американского жилищного зодчества — помещении на верхней площадке лестницы. Оно слишком квадратное, чтобы назвать его коридором, и слишком маленькое для комнаты, обычно в нем либо вовсе не бывает никакой мебели, либо стоит какой-нибудь столик, который жалко выбросить. Со всех сторон в это помещение ведут двери, поскольку оно сообщается с комнатами второго этажа. Это непонятное пространство наверху, наверное, можно назвать втулкой, или сердечником, но, насколько мне известно, его называют именно так, как назвал я: «помещение на верхней площадке лестницы».

В нем-то я и стоял. Сейчас мне больше всего хотелось умыться и почистить зубы. Чувствуя себя героем «Женщины или тигра», я изучал эти двери, похожие на ячейки колеса рулетки, и гадал, за которой из них находится ванная.

Первая из моих догадок не подтвердилась. За одной дверью была комната без всякой мебели, за исключением двух столов и нескольких стульев. В ней расположились шесть человек восточной наружности; они доставали из большого деревянного ящика детали и собирали автоматы. Они уставились на меня, когда я возник на пороге.

— Х-хы, — тихонько хихикнул я, пятясь назад. — Я ошибся дверью. Х-хы.

И опять закрыл дверь, чтобы не видеть этих рож.

Вторая попытка оказалась успешнее. Я умылся, почистил зубы пальцем, покинул ванную, прошел по помещению на верхней площадке лестницы, не чувствуя никакого желания выяснять, что скрывается за остальными дверьми, и спустился по лестнице. Внизу я увидел Тен Эйка, который беспечно сидел в гостиной, листая толстый и дорогой альбом французских импрессионистов. Яркие краски страниц играли на его лице, и казалось, будто в книге идет шабаш нечисти. Увидев меня, Тен Эйк улыбнулся и сказал:

— Ага, наш соня пробудился.

— Впервые за неделю смог так поспать, — ответил я, стараясь говорить убитым голосом и снова входя в образ душегуба, преследуемого полицией, хитрого безумца, отчаянного искателя приключений.

— Еще бы, — сказал он, улыбаясь своей пластмассовой сочувственной улыбкой. — Если вы заглянете в кухню, то хозяйка дома, надо полагать, найдет, чем вас попотчевать.

— Прекрасно.

— Поговорить мы еще успеем, — добавил Тен Эйк, когда я шагал мимо него. — У меня есть для вас работа.

Точно не знаю, но, возможно, я побледнел от страха. Однако мне удалось достаточно искренне выговорить:

— Замечательно. Терпеть не могу праздности.

— Полностью разделяю ваши чувства, — он перевернул страницу и нечаянно порвал ее. Тен Эйк пробормотал что-то утробно-трескучее и явно не по-английски.

Я пошел на кухню, где увидел хозяйку дома. Это оказалась миссис Сельма Бодкин. Она была довольна, как гостелюбивая Марджори Мэйн. Хозяйка предложила мне отведать блинчиков, я молча кивнул, и тогда она усадила меня за кухонный стол, налила для начала апельсинового сока и кофе, а потом принялась накладывать блинчики.

Миссис Бодкин на удивление здорово пекла их. Болтала она без умолку. Я воспринимал лишь разрозненные отрывки ее речи, поскольку большую часть времени терялся в догадках, не зная, что за дьявольскую работу придумал для меня Тен Эйк. Ну да, что бы там ни было, вряд ли я смогу выполнить это задание. И что будет тогда?

Трескотня миссис Бодкин сводилась главным образом к автобиографическим сведениям и истории дома, в котором я гостил. Это была ферма, которая со временем осталась без земельных угодий. Вокруг нас, невидимые за стеной деревьев, лежали новые жилые районы, имевшие почему-то кладбищенские названия: Светлая Дубрава, Зеленые Холмы, Раздолье. Миссис Бодкин привезли сюда, когда она была невестой (уму непостижимо!), и с тех пор она так и жила тут. Похоронила мужа, вырастила и отпустила из дома детей. Теперь здесь часто проводились собрания Мирного движения матерей-язычниц. Убранство дома было если не шикарным, то уж, во всяком случае, очень удобным, и все тут сияло чистотой.

По настоянию миссис Бодкин я приступил ко второй стопке блинчиков, когда с шумом распахнулась задняя дверь и в дом ввалились пятеро коренастых парней в кожаных куртках. Они отдувались и сквернословили, одновременно бросая на стол, за которым я сидел, револьверы и мешки с деньгами. С их появлением в комнате запахло горячей кровью и злодейством. Одним из этих парней был Патрик Маллиган, духовный вождь «Сынов Ирландии», а четверо его спутников могли оказаться только ирландцами и никем иным.

— Ну, как прошло, ребята? — спросила их миссис Бодкин, и тут в дверях кухни появился Тен Эйк.

— Без осложнений?

— Пришлось подстрелить одного-двух посетителей, — ответил Маллиган, стаскивая кожаную куртку и доставая из кармана страшную маску неандертальца. Он швырнул ее на стол рядом с моей тарелкой. — Думаю, что насмерть.

— Жаль, — сказал Тен Эйк. — Я же велел избегать кровопролития.

— Не было выбора, — отрезал Маллиган.

— Точно, — подтвердил еще один сын Ирландии. — Они бросились на нас. Возомнили себя героями.

— Небось из этих поганых ветеранов войны, — подал голос третий сынуля. — Всякие там приемчики дзюдо и тому подобная чепуха.

— Надо было стрелять, — подвел итог Маллиган. — Иначе нипочем не выбрались бы оттуда.

— Ой ли? — с сомнением произнес Тен Эйк.

— Точно говорю. — Маллиган взглянул на меня. — Неужто Рэксфорд?

— Совершенно верно, — ответил я.

— Классно уделал шпионку, — похвалил он.

— Благодарю.

Один из сыночков сказал Тен Эйку:

— Главное, наличность у нас.

— Отнесите наверх, — велел им Тен Эйк. — И положите вместе с остальными деньгами. Потом отдохните. Вам нельзя уходить отсюда до темноты.

Сыны Ирландии подхватили свои револьверы, маски и добычу и гуськом вышли из кухни. Тен Эйк проводил их взглядом, потом уселся напротив меня и сказал:

— Вот ведь незадача.

— Ничего, бывает, — ответил я, напуская на себя беспечный вид.

— Да, — согласился он и задумчиво добавил: — Надо как-то придать этому видимость несчастного случая. Подбросить им немного этих денег. Удирая, они превысили скорость и разбились насмерть… Какая жалость.

— Увы, — выдавил я, наконец-то поняв, в чем дело.

— По крайней мере, полиция успокоится, — сказал Тен Эйк.

— Не желаете ли чашечку кофе, Леон? — спросила его миссис Бодкин.

— Нет, спасибо, Сельма, — ответил он и повернулся ко мне. — Но все равно успех сопутствовал им достаточно долго. Теперь у нас вдоволь наличных.

— Они грабили банки, чтобы содержать группу? — спросил я.

— Разумеется, — Тен Эйк улыбнулся. — Я жду одного специалиста. — Он взглянул на часы. — Надо будет поговорить со Злоттом, чтобы позаботиться об их машине.

— Злотт? — переспросил я. — Тот хмырь, ненавидящий немцев? Он тоже специалист?

— Эли Злотт — один из самых блестящих изобретателей адских машин на свете, — сообщил мне Тен Эйк. — Скажите ему, когда, где и насколько сильно должно рвануть, какой прибор дистанционного управления, часовой механизм или взрыватель надо применить, дайте ему взрывчатку и детали, и дело будет сделано. Быстро, изобретательно и наверняка успешно. — Тен Эйк криво улыбнулся мне. — Я знаю страны, в которых Эли Злотту платили бы четверть миллиона в год только за то, чтобы он был под рукой. Разумеется, будь он в своем уме.

— Разумеется, — откликнулся я.

— В нашей группе есть несколько специалистов, — с довольным видом сказал Тен Эйк. — Возьмите хотя бы Сельму. (При этих словах она просияла от удовольствия — Сельма нарезала ломтиками морковь на доске.) Она дает нам кров, вполне благопристойное прикрытие, убежище и изысканнейшие лакомства, каких я прежде и не пробовал. Все это — ее амплуа.

Его речь была адресована скорее миссис Бодкин, нежели мне, и хозяйка едва не выгнула спину от удовольствия. Прежде я не думал, что этот человек, всегда казавшийся мне этаким сгустком черной злобы, умеет так ловко ворковать и нести прекрасную чушь. Но теперь я понял, что в его арсенале обязательно должно было найтись и такое оружие, как обаяние. Льстивая речь — для такой особы, как миссис Бодкин, а для женщины помоложе и помиловиднее — обаяние какого-то иного рода. Более терпкое и менее слащавое.

— Ну а остальные? — спросил я. — Какое амплуа, к примеру, у миссис Баба?

Его лицо окаменело.

— Несколько членов группы, — тщательно подбирая слова, ответил Тен Эйк, — показались большинству из нас людьми бесполезными и ни на что не годными. Миссис Баба — в их числе.

— А Уэлпы? — спросил я.

— И они тоже. И Хайман Мейерберг.

— Кто?

— Тот сталинист.

— А, да, помню. Они больше не с нами?

— Нет, — ответил он и резко взмахнул рукой, указывая на спину миссис Бодкин. Я тотчас расценил его жест как призыв прекратить обсуждение этой темы, поскольку Хаймана Мейерберга, миссис Баба и Уэлпов больше не было в живых, но миссис Бодкин этого не знала. Они покинули мир живых по двум причинам: никчемность и осведомленность. А миссис Бодкин не подозревала об этом, потому что рано или поздно ей тоже суждено было превратиться в бесполезную обузу.

Поэтому я сменил тему, сказав:

— Вы говорили, что у вас есть дело и для меня.

— Да. Мортимер… Юстэли, вы его помните. Так вот, вскоре после наступления темноты он прибудет сюда, после чего вы отправитесь в маленькое путешествие на север вместе с ним и Джеком Армстронгом.

— Вот как?

— Мы покупаем взрывчатку у моих канадских друзей. Через границу они ее переправят, но привезти груз сюда — наша забота.

— О! — ответил я.

— Вообще-то, — продолжал он, — хватило бы и одного человека. Большое ли дело — привести сюда грузовик? Но мы должны отвезти на север деньги, и их нужно охранять. Сумма немалая. Одного могут ограбить, или он сам вдруг решит покатить на юг вместо севера. Если поедут двое, один может убить другого. Поэтому нужны три человека.

(Тен Эйк, как вы понимаете, судил о людях по себе. Сознавая низменность собственных побуждений, он постоянно подозревал во всех грехах и остальных. Поэтому и сам замысел, и приведенные доводы были вполне в его духе.)

— Давайте-ка разберемся, — предложил я. — Мне придется отправиться с Юстэли и Армстронгом, чтобы по пути в Канаду охранять крупную сумму денег и пригнать обратно грузовик взрывчатки.

— Совершенно верно. Напомните, чтобы я выдал вам пистолет перед отъездом. — Он встал и добавил: — А я, пожалуй, поговорю со Злоттом. Кто знает, долго ли он будет возиться с машиной.

Он отпустил какой-то комплимент по адресу миссис Бодкин, которая зарделась от удовольствия, и ушел.

А я остался сидеть, мысленно проигрывая наш разговор и не испытывая ни малейшей радости.

— Кушайте, кушайте, — сказала мне миссис Бодкин. — Вы что-то совсем не едите.

19

Вот, значит, в чем заключается мое амплуа, по мнению Тен Эйка: он считает меня громилой. Вероятно, я был единственным в мире громилой среди пацифистов.

Юстэли и правда прибыл вскоре после наступления темноты. Точнее, спустя несколько минут, почти сразу же после того, как Маллиган и его веселые парни отправились на машине в вечность и забвение. Я заметил, как Эли Злотт смотрит им вслед из окна гостиной, любуясь делом своих рук и зная, что плодами его работы скоро будут любоваться другие люди. Полагаю, он не видел большой разницы между кельтами и тевтонами.

Армстронг уже был в доме. Хоть один из «специалистов» Тен Эйка оказался и впрямь мускулистым. Когда Юстэли подогнал свой «меркьюри» позапрошлого года выпуска к задней двери дома, Армстронг спустился вниз с двумя черными чемоданами, каждый из которых я едва мог сдвинуть с места. Нацист запихнул их в багажник, Юстэли наскоро посовещался с Тен Эйком в углу гостиной, потом с благодарностью отказался от предложенного миссис Бодкин сладкого пирожка с кофе, и в этот миг Тен Эйк поманил меня за собой на второй этаж.

Мы добрались до помещения на верхней площадке лестницы и вошли в комнату, где дети Востока собирали свои автоматы. Сборщики уже ушли, но плоды их трудов лежали на столе стволами в мою сторону.

Тен Эйк сунул мне в руку пистолет и тихо сказал:

— Пока будете ехать на север, не обращайте внимания на Армстронга. Он слабоумный и предан делу. Но за Юстэли нужен глаз да глаз. Мортимеру доверять — что вилкой суп хлебать.

Оказывается, пистолет тяжелее, чем я думал (стоит ли говорить, что я впервые в жизни держал в руках оружие?). Он оттянул мне руку так, что хрустнуло запястье. Я кивнул и сказал:

— Ладно, я послежу за ним.

При этом я терялся в догадках, не зная, что предпринять, если Юстэли и впрямь выкинет какой-нибудь номер.

— Вам придется быть начеку только по пути на север, — наставлял меня Тен Эйк. — Пока будете везти наличные. Продать пластиковую взрывчатку не так-то просто, поэтому вряд ли Мортимер станет дергаться на обратном пути.

— Ладно, — сказал я. — У Армстронга есть оружие?

— Да, — ответил он и сразу пришиб мою зарождающуюся надежду, добавив: — Но на его помощь не рассчитывайте, такие дела ему в диковину.

— Значит, вся тяжесть ляжет на меня.

— Тут вы моя правая рука, Рэксфорд, — он сверкнул глазами и ощерился в улыбке. — Мы с вами одной породы. — Тен Эйк похлопал меня по плечу. — И понимаем друг друга.

Вооруженный этим ложным убеждением, я спустился вместе с Тен Эйком вниз, где миссис Бодкин подала мне чернокрасную клетчатую охотничью куртку, наследство покойного мистера Бодкина, и заставила натянуть ее.

— Ночами еще холодно, — сказала она, — а у вас нет пальто.

У Юстэли тоже не было пальто. Он выглядел подтянутым и щеголеватым в своем жемчужно-сером костюме, переливавшемся всеми цветами радуги. Миссис Бодкин не стала навязывать ему старую конскую попону. По какой-то неведомой причине она прониклась расположением ко мне и неприязнью к Юстэли. Может быть, потому что я отведал ее блинчиков, а Юстэли отказался от сладкого пирожка.

Каковы бы ни были причины, я не смог отбояриться от этой чертовой куртки. В конце концов я натянул ее, поблагодарил хозяйку за заботу и неуклюже вывалился из дома, будто медведь Смоки, запакованный в картонную доску для шашек. Миссис Бодкин крикнула мне вслед:

— Только не вздумайте ее снять!

— Хорошо, — пообещал я и заметил, как из-за ее плеча выглядывает Тен Эйк, следя за нами и усмехаясь себе под нос. Он явно интересовался вопросом о том, как люди становятся и перестают быть хозяевами положения. В этой пустячной истории с охотничьей курткой я пошел на поводу, натянув на себя одежду, носить которую мне вовсе не хотелось, и Тен Эйк блаженствовал, наблюдая, как меня берут в оборот. Он испытывал прямо таки болезненную радость. Кроме того, подозреваю, что он побаивался и уважал меня, считая ровней себе, и ему было приятно видеть, как я сажусь в лужу — неважно, по-крупному или по мелочи, — тогда как он остался бы на высоте, попав в такое же положение.

Дав клятву верности охотничьей куртке и беспрерывно повторяя, что буду ее носить, я забрался на заднее сиденье «меркьюри», которое по странному стечению обстоятельств оказалось таким же клетчатым, как и куртка, только красные клетки были немного нежнее по тону, ближе к оранжевому. Юстэли устроился на пассажирском месте впереди, Армстронг сел за руль, ему предстояло первому крутить баранку.

Подъездная дорожка миссис Бодкин примыкала к проселку, который тянулся через лес и соединялся на дальней опушке с гудроновым шоссе окружного значения. То, в свою очередь, с автострадой, ну а дальше — магистраль под странным названием Садово-Парковый бульвар. Этот бульвар привел нас к транс-нью-йоркскому шоссе, которое шло через весь штат на север.

Пока Армстронг объезжал дом и выруливал на проселок, Юстэли молчал, но когда мы оказались на гудроне, он предостерег фашиста:

— Не нарушайте правил движения. Не дай Бог, полиция остановит. Машина-то краденая.

Я зажмурился.

20

С учетом всех обстоятельств мы довольно быстро доехали до места встречи на шоссе № 9, чуть севернее Чейзи и на восемь миль южнее канадской границы. Справа от нас, за озером Шамплейн, уже вставало солнце. Я сменил Армстронга за рулем и вез своих спутников по шоссе, а последние миль сто шоферил Юстэли. В отличие от меня, он замерз, поэтому, передавая ему руль, я присовокупил к браздам правления и охотничью куртку.

— Вернете, когда будем подъезжать к дому, — сказал я. — Миссис Бодкин не должна заподозрить, что я ее снимал.

— Старая ворона, — весьма невежливо отозвался о ней Юстэли и с трудом натянул охотничью куртку поверх своего жемчужно-серого костюма. На нем даже это одеяние выглядело почти изысканно. Что ж, одни умеют носить вещи, другие — нет.

Пока мы преодолевали эти сто миль, Армстронг не умолкая грозился заснуть, но меня это совсем не устраивало. Я хотел, чтобы Юстэли знал: если он задумает выкинуть какой-нибудь номер, ему придется иметь дело с двумя бдительными противниками. Поэтому, когда сердито клюющий носом Армстронг растянулся на заднем сиденье, я устроился рядом с Юстэли и принялся занимать моих попутчиков беседой (в основном, конечно, Армстронга), болтая обо всем, что приходило в голову. Лишь по чистой случайности я ни разу не ударился в пацифистскую агитацию.

Но если Юстэли и вынашивал замысел смыться с чемоданами, полными денег, то внешне он этого никак не выказал. Управление машиной поглощало все его внимание, и он только вежливо хихикал всякий раз, когда в моей дурацкой болтовне вдруг проскальзывала шутка. Да и вообще вел себя выше всяких похвал.

Место встречи представляло собой заброшенный овощной ларек на восточной обочине шоссе № 9. Он пришел в упадок, когда поток туристов из Штатов в Монреаль потек по другому руслу, недавно построенному шоссе № 87, многорядной дороге, проложенной в обход всякой цивилизации.

Мы первыми подъехали к ларьку, загнали за него машину и вылезли, чтобы размять ноги.

— Смотрите, не забудьте стереть отпечатки пальцев, — велел нам Юстэли, старательно протирая руль носовым платком. — Машина останется здесь.

Мы стерли наши отпечатки.

Грузовик приехал спустя четверть часа, его сопровождал крошечный пыльный черный «санбим». (Грузовичок казался старым, усталым и перегруженным. Одна из тех страдающих астмой колымаг, на которых в годы Великой депрессии ездили Джон Гарфилд и Ричард Конт. Только на тех были калифорнийские номера, а на этой — номера канадской провинции Онтарио. Второе отличие заключалось в грузе: те маленькие машины обычно возили помидоры, а в этой лежала взрывчатка, которой хватило бы, чтобы вновь стереть с географических карт все шоссе № 87.)

Из грузовика выбрался бородатый верзила в макинтоше, а из «санбима» — похожий на хорька человечек в черном дождевике. Они подошли к нам, и хорек спросил:

— Где?

— В багажнике, — ответил Армстронг. — Я принесу.

Он притащил оба чемодана, бородач взял их с такой же легкостью, с какой прежде Армстронг, и отволок в «санбим».

— Ну вот, — сказал хорек. — Грузовик заберут нынче вечером. Вы получили свое повидло, а мы — плату за оба задания.

— За оба задания? — переспросил Юстэли.

— Совершенно верно, — ответил хорек. — Его милость позвонил после вашего отъезда и сказал, что малость доплатит нам за одну работенку. — Он улыбнулся, как хорек, вытащил из кармана дождевика пистолет и всадил в Юстэли три пули. Мы с Армстронгом застыли. Я думал, что стану следующим, и готов поклясться, что Армстронг придерживался не менее заупокойной точки зрения. В горле стало очень сухо, пальцы начали сами собой растопыриваться, будто между ними вырастали перепонки, а нижняя губа ни с того ни с сего отяжелела и отвисла.

Но пальбы больше не было. Юстэли рухнул на щебень за овощным ларьком, хорек спрятал свой пистолет, а бородач подошел к нему и сказал:

— Чего ты выпендривался? Хватило бы и одной пули.

— Пришла охота пошуметь, — ответил хорек и снова ухмыльнулся.

Бородач подхватил Юстэли, отволок в «меркьюри» и запихнул за руль. Хорек, веселый, как утренняя пташка, пустился в объяснения:

— Его ищет полиция, понятно? И машина в угоне числится, поэтому никто не будет копаться. Тем паче, что местные легавые не очень сообразительны.

Они забрались в свой «санбим» и укатили.

Только теперь я обратил внимание на Армстронга. Он был очень бледен, едва ли не с голубым отливом, особенно вокруг глаз. Кожа на лице, казалось, натянулась, глаза вылезли из орбит. Он стоял неподвижно, будто удерживая на голове яйцо.

Вероятно, я смог взять себя в руки только после того, как увидел, насколько худо стало Армстронгу. А когда он сказал: «Кажется, меня сейчас…» — и, спотыкаясь, побрел блевать, я понял, что со мной все будет в порядке.

У меня появилась возможность бежать. На грузовике или на своих двоих, мне было все равно. Добраться до ближайшего городка, до ближайшего телефона. Поначалу мне придется туго, поскольку меня разыскивают за убийство Анджелы, но со временем все выяснится, и я смогу поделиться своими открытиями с П и всеми остальными.

Но что я, собственно, открыл? Наверняка я знал лишь одно: Тен Эйк задумал взорвать здание ООН. Но когда? Зачем? Кто его нанял? Как он намерен это осуществить? К тому же, нельзя было забывать о бомбе в здании Сената США. Он отказался от этой затеи, потому что увлекся новой, и надо было выяснить, что это такое. По сути дела, мне нечего было сообщить. Более того, поскольку П уже знал, что на учредительном собрании Тен Эйк разглагольствовал о взрывчатке и ООН, даже весть о его намерении взорвать это здание не будет воспринята П как нечто свежее и совсем уж немыслимое.

Если б только мне удалось ускользнуть, по-быстрому позвонить по телефону и вернуться! Но пока Армстронг рядом, это невозможно, и я не видел никакого способа избавиться от него, не возбуждая подозрений. Оставалось только махнуть рукой на мое задание прямо сейчас или же потянуть резину еще немного.

Если я смоюсь сейчас, Тен Эйк узнает массу нового. Например, что Анджела вовсе не мертва. Что я — двурушник. Что властям известно о его приезде в США. Как ни крути, но если я смоюсь сейчас, это пойдет на пользу только Тайрону Тен Эйку.

Ну и мне, конечно. Может, удрав сейчас, я проживу подольше.

А проживу ли? Тен Эйк на свободе, и федики ни за что не доберутся до дома миссис Бодкин раньше, чем он смоется оттуда. Значит, он будет на воле, он будет все знать и попытается отомстить и мне, и Анджеле. А федики так и не получат своих сведений. А я так ничего и не сделаю.

Я стоял на месте, и пистолет оттягивал мне карман штанов, отчего они соскальзывали. Пока мой друг-нацист облевывал овощной ларек, я медленно и неохотно принял мучительное решение: ничтожная муха должна возвратиться в паучьи тенета.

Армстронг вернулся. Он был еще бледнее, чем прежде, но зато намного живее.

— Все в порядке, — выдавил штурмовик, и это было сравнительно близко к истине.

— Вы сядете за руль, или предпочитаете вздремнуть? — спросил я.

— Я не усну, — пробормотал он. — Но и рулить не могу. Посмотрите, что с моими руками. — Армстронг протянул мне руки и показал, как они дрожат.

— Ладно, — сказал я. — Поведу сам, а вы просто сидите и отдыхайте.

— Я не привык к таким вещам, — извиняющимся тоном проговорил Армстронг. — Простите, но я, в отличие от вас, еще не успел привыкнуть ко всему этому. Но я исправлюсь.

— Разумеется, — заверил я его с высоты своего опыта.

Если не давать волю воображению, можно заниматься чем угодно. Меня разыскивали за убийство, мои портреты были во всех полицейских участках. Я возвращался в дом, набитый сумасшедшими преступниками. Я только что видел, как застрелили человека, стоявшего рядом со мной. Я вел машину, нагруженную мощной взрывчаткой. Но не думал об этом. Я думал о прекрасном пейзаже, о великолепной дороге, о том, что мотор грузовичка на удивление хорош, а подвеска плоха, и это вовсе не удивительно, о том, как здорово будет, когда ФБР перестанет шпионить за мной, но как неприятно снова самому выносить корзинки для бумаг…

… и о том, что эти три пули предназначались мне.

Я ехал на юг по прекрасной, новой и почти пустой дороге. Рядом сидел Джек Армстронг, он привалился к дверце и все-таки уснул. Время от времени он стукался лбом о стекло, а я раздумывал о том, как похожий на хорька стрелок всадил три пули в человека, облаченного в черно-красную клетчатую охотничью куртку.

После нашего отъезда Тен Эйк позвонил в Онтарио, хорек сам так сказал. Тен Эйк сообщил хорьку, что денег в чемоданах больше, чем надо, и ему, хорьку, надлежит застрелить одного из участников встречи. Человека, которого разыскивает полиция. Человека в черно-красной клетчатой охотничьей куртке.

Хорек не интересовался нашими именами. Судя по всему, раньше он не встречался с Юстэли. Единственным ориентиром хорьку служила эта проклятая куртка!

Может быть, миссис Бодкин неспроста всучила ее мне?

Нет, вряд ли она в этом замешана. Тен Эйк даже Юстэли не рассказал о том, какую участь он мне уготовил. Такая уж у него была привычка: говорить как можно меньше. Вот он и велел хорьку убить человека в черно-красной куртке. А если бы я отказался ее надеть, он просто сказал бы хорьку, какой на мне костюм. Тен Эйку не пришло в голову, что я могу отдать эту куртку Юстэли или Армстронгу. Первый был слишком брезглив и разборчив в одежде, а второй — слишком хорошо развит физически.

Но Юстэли замерз.

А посему околел…

Я ехал на юг по прекрасной новой дороге, зная, что Тен Эйк предпринял покушение на мою жизнь, зная, почему он это сделал. Потому, что мне было известно его подлинное имя.

Но я не знал, как мне теперь быть.

Я просто возвращался, понимая, что иначе нельзя. Я и за миллион долларов не отказался бы от удовольствия увидеть его вытянувшуюся физиономию.

21

В общем, с делом мы справились неплохо. Обратный путь на грузовике занял больше времени, чем путешествие на север, и мы приехали уже под вечер. Когда я затормозил за домом, Тен Эйк вышел из задней двери, сияя приветливой улыбкой, которая ничуть не потускнела, когда я выбрался из кабины. Он стоял и смотрел, как Джек Армстронг вылезает из машины с правой стороны, как мы потягиваемся и разминаемся после долгой дороги. Потом Тен Эйк как ни в чем не бывало спросил:

— А где же Мортимер?

— Возле границы, — ответил я. — В «меркьюри». В куртке миссис Бодкин. Мертвый.

— Правда? Я не думал, что он захочет ее надеть.

— Ему стало холодно.

— А, вот оно что, — Тен Эйк едва заметно пожал плечами. — Всего не предусмотришь.

Проходя мимо нас, Армстронг пробормотал заплетающимся языком:

— Я так устал, что вот-вот сам свалюсь замертво. — Он остановился перед Тен Эйком и добавил: — Рэксфорд говорит, вы знали, что Юстэли убьют. Надо было сказать нам заранее, а то я спятил от страха.

— В следующий раз, — ответил Тен Эйк, улыбаясь ему как умственно отсталому ребенку, — обязательно дам вам знать.

— Хорошо, — проговорил Армстронг и заковылял в дом. Тен Эйк настороженно и с любопытством взглянул на меня (ему не приходило в голову, что от усталости я сделался таким же бесчувственным, как Армстронг. Когда мы ехали обратно, я вел машину только полпути. Сначала — по шоссе, потом — уже на подступах к дому, а в промежутке забылся в тревожной дреме. Я слишком одурел и хотел спать, чтобы по-настоящему бояться Тен Эйка или даже хоть сколько-нибудь опасаться его, поэтому моя показная холодная самоуверенность, как я понял впоследствии, произвела на него глубокое впечатление, и мне стало легче придерживаться той линии поведения, которую я считал наилучшей в сложившихся обстоятельствах. По пути на юг я думал почти исключительно о предстоящей встрече с Тен Эйком, о том, что скажу ему и как буду себя держать. И вот теперь, когда я все отрепетировал и устал до бесчувствия, я был готов блефовать до тех пор, пока Тайрон Тен Эйк не выдаст себя с головой).

— Зачем вы вернулись, Рэксфорд? — невозмутимо спросил он.

— Вы ошиблись, — ответил я. — Кто угодно может дать маху. Давайте забудем об этом, как будто ничего не случилось.

Он вскинул брови.

— И в чем же заключалась моя ошибка?

— Вы думали, что я представляю для вас опасность, но это было не так. Это и сейчас не так. Но впредь лучше бы вам не ошибаться.

Он прищурился и пытливо оглядел меня.

— Как я мог знать, что вы не готовите мне каверзу?

Я указал на кабину грузовика.

— Мне ничего не стоило застрелить вас, когда я сидел за рулем, а вы стояли в дверях.

Тен Эйк оглянулся на дверь, потом опять повернулся ко мне.

— Ладно. А что дальше?

— Я помогу вам, вы — мне, и мы будем квиты.

В его глазах сверкнули огоньки, будто сполохи пушечной канонады за горизонтом.

— Но вам известно мое имя, — сказал Тен Эйк. Теперь он играл в открытую, да и с чего бы ему действовать иначе?

— Это ничтожный риск, — ответил я. — А вот новая ошибка в отношениях со мной будет куда опаснее. Вам решать, какое из двух зол меньше.

— Да, — задумчиво проговорил он. — Да, решать мне.

Я достал из кармана пистолет, чем немало напугал Тен Эйка, и отдал ему со словами:

— Мне это больше не понадобится.

Он успокоился и посмотрел сначала на пистолет, потом на меня.

— Вы меня поражаете, мистер Рэксфорд.

— Просто я предпочитаю здравый смысл насилию, — ответил я, и это была чистая правда. (Благодаря усталости и отупению моя подлинная сущность и моя личина обрели точку соприкосновения. Кабы я показал Тен Эйку свое истинное лицо и начал ратовать за пацифизм, он, возможно, пристрелил бы меня только потому, что не разделял моих взглядов. Но сейчас, когда я стал ратовать все за тот же пацифизм, придя к нему в шкуре пантеры, Тен Эйк счел меня опасным и способным на что угодно противником, внушающим страх. Поэтому он с радостью и облегчением воспринял проповедуемые мною идеалы, пусть даже и в таком ограниченном, узком практическом приложении.)

— Здравый смысл, — повторил он, одарив сияющей улыбкой сначала меня, потом пистолет. — Что ж, здравый смысл всегда лучше, чем насилие.

— Разумеется, — ответил я. — А сейчас прошу меня извинить.

— Конечно, конечно.

Я вошел в дом, и миссис Бодкин тотчас попыталась напичкать меня спагетти, но неохотно отступила, когда я пообещал ей, что утром за завтраком съем все без остатка и пять раз попрошу добавки.

Поднявшись по лестнице, я с первой же попытки отыскал свою спальню. Изнутри в замке торчал ключ. Я закрыл дверь и в задумчивости уставился на него, но спустя минуту решил: нет, лучше оставить дверь открытой, это в моем духе. Как будто я бросаю миру вызов: ну-ка, попробуй застать меня врасплох!

Наутро я проснулся целый и невредимый. Кровь привычно текла по венам и артериям, в теле не было ни одного кусочка свинца или стали. Но воспоминание о вчерашнем возвращении домой задним числом потрясло меня, и более всего я был поражен, увидев эту незапертую дверь.

Никогда не думайте, будто сонный придурок ни на что не способен.

22

Прошло два дня, которые я бы назвал тяжеловесно-тягучими, если вспомнить предшествовавшую им запарку. Все это время я провел в четырех стенах (каждый раз, когда я норовил выйти «на прогулку», все начинали увещевать меня не делать этого, ибо расхаживать по улице в моем положении разыскиваемого слишком опасно, хотя никто не возражал против моей поездки за взрывчаткой) и ни на миг не оставался в одиночестве, а значит, был бессилен что-либо сделать. Я не осмелился воспользоваться телефоном: в доме было полно негодяев, и почти все они то и дело слонялись возле меня. Короче, я не имел никакой возможности выйти на связь с федиками.

Тем не менее непосредственная опасность мне, похоже, не грозила. Я был в своего рода отпуске. Имел отдельную спальню, хорошую еду, мог позволить себе побездельничать. При каждой встрече Тен Эйк радушно кивал мне, но ничего не говорил, ну а мне и подавно нечего было ему сказать. Отдохнув и обретя способность соображать, я больше не мог вести себя с Тен Эйком так же невозмутимо и нагло, как после своего возвращения из поездки.

В пятницу днем отдохнувший Джек Армстронг и несколько его воинственных дружков подкатили к дому на грузовичке из бюро проката, который они, по их же хвастливым словам, утром угнали с Флэтбуш-авеню в Бруклине. Канадский грузовик уже давно уехал. Его забрали в четверг ночью, пока я спал, и теперь взрывчатка лежала в покосившемся сарае за домом. Украденный грузовик загнали туда же, осмотрели и выяснили, что он набит громадными картонными коробками с туалетной бумагой. В течение получаса я наблюдал из окна кухни, как молодчики из Национальной комиссии по восстановлению фашизма разгружали туалетную бумагу и относили ящики к ступеням, ведущим в погреб на задах дома. Там их принимали американские белые рабочие из военизированного подразделения «Сыновья Америки», возглавляемого Льюисом Лаботски. «Сыновья Америки» складывали ящики в угольную яму. Миссис Бодкин была очень довольна. Но когда работа уже близилась к завершению, кое-кто из фашистов расшалился. Они принялись со смехом и гиканьем носиться по огороду, швыряясь рулонами туалетной бумаги. Она разворачивалась в воздухе, рулоны падали на землю, и вскоре весь двор был покрыт длинными белыми лентами. Миссис Бодкин была вынуждена выйти на двор и призвать гитлеровцев к порядку, ибо они вели себя неподобающим образом. Молодчики устыдились, присмирели, убрали за собой и завершили работу уже более спокойно.

(Я мог представить себе холодную ярость Тен Эйка, который прятался наверху и наверняка смотрел на двор из какого-нибудь окна второго этажа. Он никогда не показывался перед мелюзгой, общаясь исключительно с вождями, которые присутствовали на учредительном собрании Лиги новых начинаний. Тен Эйк хотел, чтобы как можно меньше народу знало его в лицо. Тогда ему не придется убирать слишком многих. Не знаю, чем он руководствовался — то ли благоразумием, то ли просто стремлением избежать лишней работы. Во всяком случае, радости он уж точно не испытывал, и я бы не отказался взглянуть на его физиономию сейчас, когда он наблюдал за этими игрушечными нацистами. А впрочем, может, и хорошо, что я ее не вижу.)

Когда кузов опустел, фашисты и «Сыновья Америки» объединили усилия, чтобы загрузить его взрывчаткой. Ими суетливо руководили наши специалисты-взрывники, Эли Злотт и его временный помощник Сунь Куг Фу. До темноты они не управились, а поскольку сарай не освещался, было решено закончить работу на другой день.

Раз или два я предлагал позвать членов своей группы, чтобы они нам помогли (помните приданную мне дюжину федиков?), но в конце концов все склонились к мысли, что это слишком опасно, потому что полиция, занятая моими поисками, наверняка следит за членами СБГН. Кроме того, как верно заметила миссис Бодкин, народу и так было больше, чем нужно. Мне пришлось признать, что она права. Весь задний двор, от дома до сарая, кишел террористами. Временами казалось, что тут идет подготовка к демонстрации сезонных рабочих.

В пятницу вечером Эли Злотт и миссис Бодкин играли в «пьяницу» за столом в гостиной, Тайрон Тен Эйк продолжал знакомство с собранием живописных альбомов хозяйки, Сунь Куг Фу заперся где-то, обложившись проводами и радиодеталями (мастерил какой-то запал), что сделало его больше похожим на японца, чем на китайца, а я слонялся по дому с таким видом, будто страдал подагрой, и это было весьма похоже на правду.

Мне жгло не только ступни, но и карман. Время от времени я доставал оттуда полученный от Даффа двадцатипятицентовик, тот самый, который при смачивании посылал направленный луч, призывающий толпы федиков, и думал: «А может?» Но я по-прежнему не имел сколько-нибудь ценных сведений. У федиков была неплохая возможность незаметно пробраться сюда и захватить всю шайку вместе со взрывчаткой. Но, с другой стороны, нельзя было знать наверняка, что они задержат и самого Тен Эйка: ему не раз приходилось удирать от преследования, и если уж есть на свете умелец ускользать из расставленных сетей, так это он. Поэтому, держа в руке свой волшебный четвертак, я всякий раз решался подождать еще немножко. Еще чуть-чуть.

В субботу Эли Злотт и Сунь заперлись в сарае и, засучив рукава, принялись превращать грузовик в громадную передвижную бомбу. Полчища террористов рассеялись, остались только предводители, и Тен Эйк свободно расхаживал по дому, попыхивая своими тонкими корявыми сигарами и оделяя всех облаками душистого синего дыма и сияющими самодовольными улыбочками.

На закате Злотт и Сунь вышли из сарая. Было время обеда. Миссис Бодкин стряпала на целую армию, идущую форсированным маршем. Сегодня она подала нам большущие отбивные и вареные кукурузные початки, зеленый горошек и картофельное пюре, горячие булочки и какой-то густой бурый соус — единственный ценный вклад англосаксов в мировое поваренное искусство. В трапезе участвовали Злотт, Сунь, Тен Эйк и я, а миссис Бодкин, верная добрым американским обычаям, сновала между столовой и кухней, лишь изредка присаживаясь на свое место, чтобы сунуть под нос кому-нибудь из нас очередную тарелку.

Мы вкушали в молчании до тех пор, пока Тен Эйк не начал расспрашивать наших подрывников, в порядке ли грузовик. Когда он обмолвился о каком-то «часовом механизме», Эли Злотт во внезапном приливе раздражения ответил:

— У меня руки не дошли. Фу хотел сделать все сам и не дал мне этим заняться.

— Сунь, — тихо поправил его Сунь.

— Я стану обращаться к вам просто по имени, когда поближе узнаю вас, — прошипел Злотт и добавил, повернувшись к Тен Эйку: — Если часовой механизм не в порядке, я не виноват. Меня к нему не подпустили.

— Убежден, что все сработает как нельзя лучше, — сказал Тен Эйк, чтобы подсластить пилюлю. — И уверен, что вы просто скромничаете, оценивая свой вклад в общее дело.

Но Злотт не любил сладкого.

— Фу пожелал сделать все сам, — не унимался он, — и я махнул рукой. Если ему хочется обстряпать это в одиночку, пожалуйста, мне плевать.

— Вы отлично поработали, мистер Злотт, — заверил его Тен Эйк все тем же вкрадчиво-добродушным тоном. — Убежден, что все присутствующие здесь очень вам признательны.

Миссис Бодкин, вернувшаяся с кухни со свежеиспеченными булочками, сказала:

— Конечно, признательны, Эли, вы же знаете.

Злотт немного успокоился и опять занялся своей отбивной, хотя меня изрядно озадачило участие, проявленное главой Мирного движения матерей-язычниц к председателю Миссии спасения истинных сионистов. Ну да как бы там ни было, за обеденным столом воцарился мир, и трапеза увенчалась сладкими пирожками, ванильным мороженым и кофе, после чего все мы, едва волоча ноги, переместились в гостиную, чтобы присесть и спокойно переварить пищу.

Около половины девятого вновь появился Джек Армстронг. Тен Эйк тотчас увел его в угол, чтобы дать последние наставления. Я присоединился к ним, поскольку меня хоть и не приглашали, но и не гнали, и остановился рядом с таким видом, будто мне не очень интересно, что говорится в углу, и я прислушиваюсь к беседе просто от нечего делать.

— Держите грузовик в укрытии до вторника, — поучал Тен Эйк Армстронга. — На нем новые номера, и можно спокойно ездить, но я не хочу, чтобы он трое суток стоял на улице…

— У меня есть отличный тайник, — с жаром ответил Армстронг. — Отец одного из моих товарищей…

— … и мозолил всем глаза, — продолжал Тен Эйк. — Теперь вот что: самое важное — это расчет времени, запомните. Лаботски будет на месте ровно в два часа, и вам надлежит прибыть туда одновременно с ним.

— Хорошо, — сказал Армстронг, кивая как заведенный, — я там буду.

— Грузовики на Проезд не пускают, — сообщил ему Тен Эйк, — так что вам придется ехать на большой скорости. К югу от здания есть улочка. Заруливайте на нее, поворачивайте на север, проезжайте сквозь арку под зданием и тормозите на внешней полосе движения. Лаботски остановится перед вами. На приборном щитке слева от спидометра стоит новый выключатель, вы его заметите. Поставите его в положение «вкл.» и давайте деру: у вас будет всего пять минут. Выскакивайте из грузовика, прыгайте в машину Лаботски и чешите оттуда.

Армстронг все кивал и кивал, но теперь остановил возвратно-поступательное движение своей головы и спросил:

— А если нагрянут легавые? Они отбуксируют грузовик в другое место.

— Нет. Тот же выключатель приводит в действие маленький заряд, который разрушит переднюю ось. Никто не сможет убрать грузовик меньше чем за пять минут. Еще одно: не пытайтесь открывать задние дверцы кузова, они заминированы. Если полицейские взломают замок, машина тотчас взорвется.

Армстронг снова принялся кивать.

— Хорошо, я понял, — сказал он.

Тен Эйк похлопал его по плечу и произнес по-мужски сердечно, так, как и следовало говорить с человеком вроде Джека Армстронга:

— Молодчина. Мы на вас полагаемся.

Я отошел в сторонку, пересек столовую, где Злотт и миссис Бодкин по-прежнему дулись в карты, и отправился на кухню в поисках уединения и сладкого пирожка.

Я стоял, прислонившись к сушильной доске, и пережевывал сладкий пирожок пополам с только что полученными сведениями, когда из подпола вылез Сунь. Он подмигнул мне с видом заговорщика, но я не понял, зачем. Сунь молча потопал в гостиную, а я еще минуту или две ломал голову, пытаясь разобраться, что могло означать это его подмигивание, но потом услышал, как кто-то заводит мотор грузовика. Я выглянул из окна кухни. Грузовик выехал из сарая и быстро покатил прочь. За рулем сидел Армстронг. Мне показалось, что с таким грузом в кузове не следовало бы столь резво нестись по ухабам. А впрочем, в моем заднем кармане лежала взрывоопасная кредитная карточка, так что не мне его осуждать.

Было уже девять часов. Дом превратился в сонное царство. Так бывает в любом штабе, когда все планы уже составлены, жребий брошен и конечный итог зависит от милости богов. Я тоже в меру своего лицедейского дарования прикинулся сонным, решил, что никто за мной не наблюдает, слизал с пальцев сироп и поплелся к лестнице.

Теперь мне казалось, что я знаю вполне достаточно и могу со спокойной душой утопить свой четвертак. Пусть я пока не выяснил, зачем и по чьему наущению Тайрон Тен Эйк хочет взорвать здание ООН, но зато мне известно, когда и как он намерен это сделать. Проезд ФДР — это скоростная магистраль, виадук, который тянется с севера на юг вдоль восточного берега острова Манхэттен и который иногда называют (подозреваю, что республиканцы) Ист-Сайдским проездом. Он проложен выше уровня земли, но тем не менее проходит под зданием ООН. Если там бабахнет целый грузовик взрывчатки, может разрушиться фундамент, и здание, образно выражаясь, получит подсечку и с позором рухнет в Ист-Ривер, причем именно тогда, когда, по словам Тен Эйка, народу в нем будет больше, чем обычно.

Но вот почему здание ООН должно быть набито битком во вторник днем? Я не знал, что еще собрался взорвать Тен Эйк, мне было известно лишь о забракованном им плане подложить бомбу в Сенат США. Однако что бы он там ни задумал, это должно было произойти до вторника, а значит, у нас уже почти не остается времени. Я не отваживался ждать дольше, теша себя надеждой раскрыть второй замысел Тен Эйка. Сейчас было самое время звать на помощь федиков.

Поэтому я с непринужденным видом поднялся по лестнице, вошел в ванную, наполовину наполнил водой стакан для чистки зубов и отнес его в свою спальню.

Хорошо, но куда его теперь девать? Нельзя же просто водрузить стакан на туалетный столик, бросить в него двадцать пять центов и оставить на виду. Если кто-нибудь войдет ко мне, такое зрелище может показаться странным. Я огляделся, открыл дверцу шкафа и решил, что лучше всего спрятать стакан на полке, за стопкой «федор» с белыми полями. Вытащив четвертак, все такой же новенький и блестящий, я бросил его в воду и спрятал стакан на полку, от глаз подальше. Потом закрыл дверцу, повернулся, и тут распахнулась дверь, ведущая в коридор. За порогом стоял Сунь. Он юркнул в комнату и закрыл дверь.

Вид у меня, наверное, был как у ребенка, прячущего в тайник заветную пачку сигарет, но Сунь слишком волновался и ничего не заметил.

— Идемте, — пылко зашептал он. — Пора убираться отсюда.

— Что? — спросил я. — И куда же мы поедем?

— Куда подальше, — Сунь взглянул на часы, и пыл его удвоился. — Идемте, Рэксфорд, скорее.

Ну что я мог сделать? Не оглядываясь на шкаф, из которого мой блестящий четвертак уже наверняка посылал никому не нужный направленный луч, я поплелся вместе с Сунем вон из комнаты.

23

Миссис Бодкин и Злотт, поглощенные игрой, не заметили нашего ухода. Мы вышли через парадную дверь и зашагали по проселку к деревьям, под которыми обнаружили черный «кадиллак» (не знаю, новый или один из прежних). Сев в него, мы увидели за рулем Тен Эйка, а на заднем сиденье — Лобо.

Сунь сел назад, я устроился с Тен Эйком впереди.

— Время, — тихо и отрывисто произнес Тен Эйк. Наверное, у Суня были часы со светящимся циферблатом.

Он ответил:

— Пять… нет, семь минут десятого.

— Еще три минуты. Хорошо.

Машина скользнула в ночь. Мы ехали с потушенными фарами, и дорога казалась ненамного светлее обступивших ее черных деревьев. Только из дома миссис Бодкин позади нас лился свет, да крошечные точечки окон жилого района мелькали за деревьями. Казалось, что мы движемся по какой-то темной канаве в толще земли.

Когда мы добрались до окружного шоссе, Тен Эйк включил фары. Он повернул направо, и я наконец спросил:

— Почему мы поменяли планы?

— Никаких изменений, — невозмутимо ответил Тен Эйк. — Просто отныне эти ничтожные людишки нам больше не нужны.

Сунь спросил с заднего сиденья:

— Вы ознакомили с обстановкой остальных двоих, Армстронга и Лаботски?

— Они не возражали, — ответил ему Тен Эйк. — Им неведомо, что такое смерть. Убийство для них — абстракция.

И тут я понял, зачем Сунь спускался в подвал. Лига новых начинаний решила не допустить счастливого брака.

Почему меня не тронули и на этот раз? Однажды Тен Эйк уже пытался разделаться со мной чужими руками, но когда это не удалось, смирился с моим существованием. Кроме того, он наверняка подготовил Армстронга и Лаботски к предстоящему уничтожению Злотта и миссис Бодкин, а прежде — к устранению Маллигана и иже с ним, а еще раньше — к убийству миссиc Баба, Хаймана Мейерберга и Уэлпов. А вот предупредить меня не счел нужным.

Я видел этому только одно объяснение: Тен Эйк считал меня ровней, таким же хищным зверем, как и он сам, и думал, что все мои поступки и реакции (подобно его собственным) будут определяться холодным, не знающим границ эгоизмом. Я был для него не пушечным мясом, даже не «специалистом», а вторым Тен Эйком, только таким, которого со временем можно пустить в расход. Но он еще долго будет держать меня при себе. До тех пор, пока, судя о людях по себе, не решит, что я стал опасен.

Пока Тен Эйк вез нас по глухим уголкам штата Нью-Джерси, я мусолил эту мысль. Примерно через полчаса мы въехали в Джерси-Сити, и Тен Эйк остановился, чтобы высадить Суня.

— В полночь, — сказал он на прощанье. Сунь кивнул и торопливо зашагал прочь.

Теперь, когда мы, можно сказать, остались в машине вдвоем (я просто не мог воспринимать Лобо как человеческое существо), Тен Эйк расслабился и повеселел. По пути на север он болтал о каких-то пустяках (вот уж не ожидал услышать от него подобную чепуху!), рассказывал анекдоты, делился детскими воспоминаниями о жизни в Нью-Йорке и Тарритауне (где сейчас скрывалась Анджела, дожидавшаяся, пока ее брата благополучно посадят под замок). Судя по этим воспоминаниям, он был жесток, ненавидел отца и презирал сестру. О матери он упомянул лишь однажды (она рано ушла от отца, и он не знал, где ее носит сейчас; полагаю, что и Анджела тоже не знала), когда рассказывал, как его, еще ребенком, заставили съездить к ней в Швейцарию. Там он несколько раз «пошутил». Его первая шалость стоила одной из служанок перелома ноги. Потом он заявил, что уезжает и никогда больше не приедет. Так Тайрон добился сразу всех целей, которые ставил перед собой еще до появления в доме матери.

Мы проехали через Сафферн и оказались в штате Нью-Йорк, а вскоре остановились возле сельского ресторанчика, одного из дорогих заведений, обычно величающих себя или «Ливрейным лакеем» или «Лакейской ливреей». Поток детских воспоминаний не иссякал и во время ужина. Мы с Тайроном сидели друг против друга, и я, по-видимому, верно реагировал на его жестокие сказания. Слева от меня, будто заводной манекен в витрине забегаловки, восседал Лобо и начинял себя едой, без конца то опуская правую руку, то поднося ее ко рту.

К концу ужина напор воспоминаний и анекдотов немного ослаб. Перед едой Тен Эйк опрокинул две стопки виски с содовой, во время трапезы высосал полбутылки мозельского, а на посошок пропустил рюмку бренди, но я не думаю, что он был пьян или хотя бы навеселе. Просто неудержимый поток воспоминаний привел к неизбежному итогу: Тен Эйк стал говорить о своем отце все более резко и злобно, рассказывая об эпизодах детства с ненавистью и еле сдерживаемой яростью. Нью-Йоркская квартира, поместье в Тарритауне, разные интернаты, ни одному из которых не удалось подогнать его под свою мерку.

Ужин протекал неспешно, если не сказать вяло. Мы были самыми последними посетителями, и официантка уже нарочито вертелась поблизости, давая понять, что ей пора домой. В десять минут двенадцатого, злобным шепотом поведав мне о единственной и неудачной попытке своего отца втереться в большую политику, Тен Эйк вдруг взглянул на часы, мигом напустил на себя деловитый вид и резко сказал:

— Что ж, пора.

И помахал официантке, требуя счет.

Когда мы сели в машину, я произнес:

— Насколько я понимаю, наше нынешнее место назначения как-то связано с вашим новым замыслом. Коль скоро вы похерили затею взорвать Сенат…

Тен Эйк снова превратился в довольного собой рубаху-парня, на лице его опять засияла улыбка. Он расхохотался и заявил:

— Как-то связано! Мой дорогой Рэксфорд, не как-то, а самым тесным образом! — Тен Эйк полоснул меня веселым, но острым как нож взглядом и опять уставился на дорогу. — Хотите, расскажу?

— Да.

— Самое время вам узнать об этом, — рассудил Тен Эйк, не подозревая, что, с моей точки зрения, «самое время» уже давным-давно прошло. — Давайте начнем с общего, а потом перейдем к частностям.

— Как вам будет угодно.

— Каждый год, — начал он, будто читая по-писаному, — одна из восточноевропейских стран вносит предложение принять коммунистический Китай в члены ООН. Каждый год это предложение проваливается, главным образом благодаря усилиям Соединенных Штатов, у которых есть свой собственный никчемный бедный родственник, Чан Кайши. Этот ежегодный менуэт повторяется всякий раз, когда вопрос вносится в повестку дня ООН, а это происходит через каждые две-три недели. Вам интересно?

— Пока не очень, — признался я.

Он снова расхохотался. Больше всего я нравился ему в те мгновения, когда пребывал в состоянии тупой озлобленности, как сейчас. Тен Эйк сказал:

— Ничего, скоро заинтересуетесь. В этом году дело будет обстоять несколько иначе. На сей раз красные китайцы с помощью своего лазутчика в США, Сунь Куг Фу, и его Корпуса освободителей Евразии, намерены похитить высокопоставленного американца и потребовать за него выкуп. Точнее, они пригрозят убить его, если США и в этом году не дадут красному Китаю вступить в ООН. А это повлечет за собой сессию Генеральной Ассамблеи.

— Никто не поверит, что китайские коммунисты выкинут такой номер, — сказал я.

— Разумеется, никто. Никто, кроме американцев. Вы когда-нибудь читали нью-йоркскую «Дейли ньюс»?

— Бывало, — признался я.

— Неужели рядовой читатель этой газеты, а их, как я подозреваю, многие миллионы, не поверит в то, что грязные китайские коммунисты готовы похитить знаменитого американца, чтобы добиться своего?

Я понимал, что он прав. И сказал:

— Стало быть, вы подбросите властям Сунь Куг Фу.

— И всю его шайку, — Тен Эйк ухмыльнулся. — А заодно и тело похищенного, разумеется. — Его ухмылка сделалась еще шире: — Вы, очевидно, уже догадались, чей это будет труп.

Мне пришлось сознаться в своей глупости и недогадливости.

— Дорогой Рэксфорд! — вскричал Тен Эйк. — Ну пошевелите же мозгами! Теперь, когда вы разделались с моей дражайшей сестрицей Анджелой, я стал единственным наследником миллионов Тен Эйка. Знаменитым американцем, которого похитят и, к великому сожалению, не вернут, будет мой проклятущий папаша, Марцеллус Тен Эйк! — Когда Тайрон произносил имя отца, я услышал зубовный скрежет: — Сейчас этот поганый старый хрыч сидит в своем поместье в Тарритауне. Туда-то мы и едем.

Боже мой, Анджела!

24

— При моей известности я не решался прикончить их собственноручно, — сказал он. — Но теперь, когда вы позаботились об Анджеле, Сунь Куг Фу замочит старика. Вот здорово, правда?

Ну и словечко. Я эхом повторил его с какой-то непонятной мне интонацией:

— Здорово…

Видимо, оно прозвучало не так, как надо (да и с чего бы ему звучать иначе?), потому что Тен Эйк бросил на меня колкий взгляд и спросил:

— Вы чем-то недовольны? В чем дело?

— Ммм, — промычал я, пытаясь мало-мальски упорядочить свои мысли, и мгновение спустя нашелся что сказать: — А как вы получите наследство? Сами же говорите: вы слишком известны. Вам нельзя открыто появляться здесь.

Он прямо-таки засиял и залучился, довольный собой. Первые признаки бесшабашной заносчивости я заметил еще за ужином, когда Тен Эйк рассказывал о детстве и семье, а сейчас он и вовсе распетушился. Казалось, еще немного, и начнет искрить.

— Интересные вопросы задаете, — самодовольно, хвастливо и нагло заявил он. — Но у меня есть на них достойные ответы.

— Хотелось бы послушать, — сказал я.

— Пожалуйста, — ответил он, улыбаясь, глядя на дорогу и лихо, но мастерски ведя машину. — Сейчас я проживаю в Монголии, у меня хорошенький домик в Улан-Баторе, возле Толы. Когда туда дойдет скорбная весть о двух смертях, я немедленно вернусь на родину, не заботясь о собственной безопасности, потрясенный тем, что красные и радикалы сделали с моей дорогой сестрой и возлюбленным отцом. Я при всем народе сознаюсь и покаюсь в своих юношеских прегрешениях.

Он засмеялся и вполголоса бросил реплику в сторону:

— Заодно предъявив обвинения ряду лиц, с которыми должен свести счеты. — Тут он щелкнул пальцами, как бы разделываясь со своими врагами. — А потом стану сотрудничать с любыми властями и ведомствами, дав новую клятву верности родине, стране свободных людей, пристанищу храбрецов, величайшему дряхлому народу в мире. Я найму самого толкового законника, пережду неизбежную враждебную бурю, разобью все прежние обвинения и в конце концов уйду на покой богатым, счастливым и ничего не боящимся человеком.

Он снова взглянул на меня:

— Ну, разве это не прекрасно?

Это было так же прекрасно, как бывают прекрасны некоторые змеи. Но неужели все и впрямь так просто, как он живописует? Тен Эйку придется угрохать кучу денег, а деньги хоть и смазывают шестеренки, но все же…

Однако дело не в этом. Он убежден в успехе, и неважно, оправданно ли это убеждение. Важно то, что благодаря ему Тен Эйк сейчас катит в Тарритаун, где найдет Анджелу и сорвет маску с меня. Интересно, есть ли способ как-то отговорить его от этого?

Я спросил:

— А если кто-нибудь узнает, что все это время вы были в Штатах?

— Никто не узнает, — ответил он. — Несколько человек и впрямь знают меня в лицо, но ни один из них не доживет до следующей среды. За исключением вас, разумеется.

— Разумеется.

— А вы покинете страну, — сказал он. — И вряд ли захотите пакостить мне. Может быть, — задумчиво добавил Тен Эйк, что-то прикидывая, — я отправлю вас к своим нынешним работодателям.

— Тем, которые хотят взорвать здание ООН, — проговорил я.

— К ним ли, к другим — все равно, — он окинул меня одобрительным взглядом и добавил: — Уверен, что вы им понравитесь.

Мы снова трусливо обошли молчанием то обстоятельство, что рано или поздно Тен Эйк попытается меня убить, а его нынешние работодатели вряд ли когда-нибудь вообще услышат обо мне. Но сейчас у меня не было времени предаваться раздумьям на эту тему. Необходимо сочинить какой-нибудь предлог, который вынудит Тен Эйка отказаться от похищения отца родного, поэтому я барахтался в мыслях, хватаясь за все проплывающие мимо соломинки.

— Эти ваши работодатели, — сказал я наконец. — Они-то знают, что вы здесь. Неужели вы не сомневаетесь, что им можно доверять?

— Доверять? — это слово, казалось, сбило его с толку. — Какое, к черту, доверие? — Тен Эйк на миг впал в задумчивость, потом сказал: — Я не собирался принимать по отношению к ним никаких мер предосторожности. Во всяком случае, не сейчас. Но, возможно, вы правы.

Душа моя тотчас воспарила на крыльях надежды. Но Тен Эйк мгновенно сшиб ее влет, сказав:

— Быть может, стоило бы позаботиться о них тотчас после получения денег.

— Разве ваши наниматели — не держава? Не какое-нибудь правительство? — спросил я.

— Конечно, нет, — с улыбкой ответил он. — Неужели вам могло так показаться? Нет, существуют два человека… — Тен Эйк побарабанил ногтями по рулю. — А может быть… А может быть…

— А может быть, вам надо связать все болтающиеся концы? — предложил я. — И привести в порядок дела, а уж потом убивать своего отца?

— О, нет, — он покачал головой. — Такой возможности больше не будет. А все остальное еще успеется.

Итак, надежды нет. А значит, если не удастся переубедить Тен Эйка, придется как-то удирать от него и бить тревогу. Сейчас мы ехали по шоссе со скоростью пятьдесят с лишним миль в час, и выпрыгнуть было невозможно. Но рано или поздно по пути встретится какой-нибудь городок, мы остановимся перед светофором или «кирпичом», и тогда я пущусь наутек с быстротой зайца, раз уж у меня заячья душа.

А пока я могу попробовать сделать еще кое-что. Наконец-то мы заговорили о работодателях Тен Эйка. Может, мне удастся выяснить, кто его нанял и зачем этим людям взрывать здание ООН. Я откашлялся, облизал губы, дернул правой щекой, как Хамфри Богарт, и сказал:

— Одно мне непонятно: зачем каким-то двум частным лицам взрывать здание ООН?

— Незачем, — с улыбкой ответил Тен Эйк. — Это моя затея.

— Но вы же сами сказали…

— Желаете получить объяснения? — он пожал плечами. — Что ж, вреда от этого не будет. (Я понял истинный смысл его замечания, понял, что правильно выбрал время для расспросов. Обычно Тен Эйк был скрытен, но за обедом начал давать волю чувствам и уже не мог совладать со своим напряжением, издерганностью и самодовольством. Похоже, болтовня приносила ему облегчение. Иначе какой смысл травить анекдоты и так охотно отвечать на вопросы? А теперь, когда история с похищением отца близилась к развязке, он утратил остатки самообладания.) Моим нанимателям надо устранить семь человек, но они не могут навлекать на себя подозрения, — продолжал Тен Эйк. — Значит, эти семеро должны либо умереть от естественных причин, либо погибнуть таким образом, чтобы их кончина никак не была связана с моими нанимателями и преследуемыми ими целями. Семь естественных смертей, вероятно, слишком много для простого совпадения. Значит, остается убийство, но убийство по ложным мотивам, уводящим следствие в сторону.

— Это непросто устроить, — заметил я, подзуживая его.

Тен Эйк просиял.

— Все просто, надо только правильно подойти к делу. У этих семерых есть нечто общее: все они время от времени появляются в ООН. Если это здание рухнет и погребет под собой несколько сотен человек, в том числе и личностей всемирного значения, куда более именитых, чем любая из моих жертв, гибель этой семерки пройдет практически незамеченной.

Слава Богу, в машине было темно: я уверен, что мои истинные чувства хотя бы на миг, но все же отразились на лице, чтобы коварно убить за деньги семь человек, Тайрон Тен Эйк был готов, не моргнув глазом, угробить несколько сотен мужчин и женщин, не сделавших ему ничего плохого или хорошего, не одаривших, но и не обобравших его. Простых статистов на сцене его зловещих замыслов.

К счастью, он нарушил молчание и вывел меня из задумчивости, сказав:

— А если, в придачу ко всему прочему, взрыв окажется делом рук сборной команды американских безумцев от политики, подозрение никогда не падет на моих нанимателей.

Тен Эйк повернулся ко мне и горделиво спросил:

— Как вам это нравится?

— Это… очень изобретательно.

— Изобретательность — залог успеха в любом деле, — сказал Тен Эйк, и голос его задрожал от напряжения.

— Но вы говорили, что здание ООН должно быть набито битком, и поэтому хотели взорвать Сенат. Зачем же похищать вашего отца?

— Видите ли, — ответил он, — сложность в том, что три из семи моих жертв бывают в ООН лишь изредка. И чтобы они приехали туда, нужны особые обстоятельства. — Тен Эйк кивнул с довольным видом. — Вот мы и создадим эти особые обстоятельства.

Я сжал кулаки и принялся грызть костяшки пальцев.

25

Мы проскочили Тарритаун без единой остановки. Машин почти не было, а все светофоры при нашем приближении загорались зелеными огоньками, будто местные власти особым постановлением дали нам преимущественное право проезда. Ну часто ли такое случается?

Когда мы выехали из города, я угрюмо забился в угол и опять занялся самоедством. Если не удастся выпрыгнуть из машины (а я не мог этого сделать на скорости сорок и даже тридцать миль в час), как быть тогда? Одна надежда на то, что Анджелы нет в поместье. Я знал ее непоседливый нрав, знал, что она еле-еле уживается с отцом (хотя, конечно, относится к старику лучше, чем Тайрон), и не исключал, что Анджела сейчас может быть где-нибудь еще.

Такое маловероятно, но возможно.

Внезапно машина по какой-то неведомой причине замедлила ход. Мы ехали среди холмов по двухрядному шоссе севернее Тарритауна, которое вело в поместье Тен Эйка. Но до поворота оставалось еще около мили. Тем не менее Тайрон Тен Эйк сбросил скорость, съехал на обочину и остановил машину.

Я взялся за ручку дверцы, но в тот же миг увидел грузовик и горстку людей рядом с ним. Мы прибыли на место встречи с Корпусом освободителей Евразии.

Как только машина остановилась, Тен Эйк погасил фары. Спустя несколько секунд к моей дверце приблизился Сунь и сказал, обращаясь к Тен Эйку:

— Все готово.

— Хорошо, — ответил Тен Эйк. — Не забудьте перерезать телефонный провод, как войдете.

— Ладно. Вы уверены, что там вооруженная охрана? У ворот никого не видно.

— Он параноик, — сказал Тен Эйк, — и не может жить без охранников, но они в доме, рядом с ним. Человек шесть, если не больше.

— Мы их захватим, — пообещал Сунь.

— Хорошо. Потом посигналите фонариком.

— Есть. До встречи.

Мы тронулись с места, по-прежнему с потушенными фарами, и я мельком увидел, как освободители Евразии карабкаются в кузов грузовика. Это был большой тягач. Они могли спрятать там что угодно, хоть танк.

А впрочем, на кой им танк?

Тен Эйк включил фары, едва мы выехали на асфальт. И он, и я молчали. Теперь Тен Эйк прямо-таки источал напряженность, будто радиоволны. Преодолев примерно полмили, мы свернули налево и поехали вверх по крутому склону холма. Дорога петляла. Поднимались мы довольно долго и наконец оказались на голой вершине, или кряже, где дорога превращалась в грязный извилистый проселок. Тен Эйк остановил машину, выключил фары и произнес ровным металлическим голосом:

— Идите взгляните.

Судя по всему, Лобо совершенно не интересовало то, что должно было произойти. Он остался в машине (я и забыл о нем, потому что Лобо как взгромоздился на заднее сиденье, так и сидел там, не издавая ни звука), а мы с Тен Эйком подошли к краю утеса. Впрочем, это был скорее не утес, а очень крутой склон, на котором тут и там росли хилые деревья. Тен Эйк указал на какую-то извилистую полосу внизу и произнес все тем же безликим голосом:

— Это Гудзон. А вон дом. Видите огни?

— Вижу.

Далеко внизу и чуть левее, будто частица игрушечной железной дороги, лежала фамильная вотчина Тен Эйков. Извилистая подъездная дорожка, извилистая река, а между ними — особняк, сияющий всеми окнами. Вдоль дорожки медленно ползли огоньки: фары грузовика.

Тен Эйк стоял неподвижно, словно каменный истукан, и глаза его поблескивали, как черные льдинки. Казалось, он все еще гудит от напряжения, будто динамо-машина при малой нагрузке. Он весь скукожился, ушел в себя, внимание его было сосредоточено на намеченной цели. Сейчас для него в целом свете существовали только этот дом внизу и этот грузовик.

Фары приблизились настолько, что их сияние смешалось со светом, лившимся из окон дома, и теперь я видел весь грузовик целиком — и кабину, и прицеп. Несколько человек спрыгнули на землю через задний борт, к ним приблизились две маленькие фигурки, выскользнувшие из парадной двери дома, и послышались приглушенные расстоянием выстрелы. Две маленькие фигурки упали как подкошенные.

Из грузовика хлынуло полчище освободителей Евразии; они рассыпались веером и окружили дом. Несколько человек, должно быть, возглавляемых Сунем, ворвались в особняк через парадную дверь.

Они найдут Анджелу. Убивать на месте ни ее, ни старика не станут, но покажут их Тен Эйку, и тогда он прирежет меня, как цыпленка.

Как же близко к краю обрыва он стоял! И был настолько увлечен, что напрочь забыл и о том, где стоит, и обо мне. Это было бы так просто, так просто. Тайрон Тен Эйк утратил всякую бдительность. Едва ли не впервые в жизни. Зайти к нему в тыл, резко выбросить вперед руки…

Снизу опять донеслась пальба. Потом звон бьющегося стекла. Кто-то или выпрыгнул, или был выброшен из окна второго этажа. Этот человек упал на грузовик, перевернулся и вскочил на ноги. Судя по вспышкам, в руке у него был пистолет, и он вел огонь по окну, из которого только что вылетел. Очевидно, в него тоже стреляли: внезапно человек рухнул навзничь и скатился с крыши кузова, будто сметенный невидимой рукой.

Это было так просто, так просто… И так необходимо. Тен Эйк повсюду сеял разрушение, разбрасывал смерть вдаль и вширь. Существуют же носители заразных болезней. А Тен Эйк разносил по свету микробы разора и погрома. И его надо было остановить. Перед моим мысленным взором вдруг засияла вспышка взрыва, уничтожившего домик миссис Бодкин. Вот же он, мой шанс. Только и надо, что малость подтолкнуть. Ну самую, самую малость.

Кажется, стрельба прекратилась. В двух или трех окнах погас свет, но в остальном все осталось по-прежнему. Дом погрузился в мучительное безмолвие.

Столкнув вниз Тен Эйка, я мог ускользнуть в темноте от Лобо и убежать в лес. Лобо был огромен и могуч, но зато туп. Мне надо было только решиться, только сделать один шаг, зайти сзади, вытянув перед собой руки, и подтолкнуть…

Из парадной двери вышел человек, поднял руку, и мы увидели вспышки света — одну, вторую, третью. Лоб Тен Эйка покрылся мелкой испариной. Он повернулся ко мне и сказал:

— Едем вниз.

Он говорил с придыханием, будто поднимался на холм не в машине, а бегом.

Я заморгал, внезапно вернувшись к действительности. Воспоминание о моих недавних помыслах повергло меня в жуткое оцепенение. Господи! Неужели Тен Эйк заразил и меня? Ведь я же пацифист, пацифист. Но тем не менее только что обдумывал, как бы половчее угробить человека. Совершить убийство.

А как это еще назвать, если не убийством? Нет другого слова.

Тен Эйк шагнул к машине, потом оглянулся и спросил:

— Вы едете, Рэксфорд?

— Да, — ответил я. — Конечно.

26

Когда мы завернули в ворота усадьбы, Тен Эйк расхохотался и сказал:

— Наконец-то я дома!

Он вновь обретал свою былую веселость. Чего нельзя было сказать обо мне. Поэтому я промолчал, но Тен Эйк, кажется, ничего не заметил.

Особняк напоминал отупевшего ошеломленного человека с разинутым ртом, подвергшегося вооруженному нападению. Тен Эйк остановил машину рядом с грузовиком. Мы выбрались из нее и все втроем вошли в дом.

Тут царил разгром. Шторы были сорваны с высоких окон, стулья и столики валялись ножками кверху, ковры сбились и съехали к стенам, две ножки громадного рояля покосились, пол был усеян осколками светильников. На лестнице лежал вниз головой один из подручных Суня, распластавшись, будто свастика.

Из комнаты справа появился сам Сунь. Похоже, он хотел отдать честь Тен Эйку, но в последнее мгновение спохватился и не сделал этого, а просто сказал:

— Все в порядке, мистер Эйк. Пришлось убить всех охранников и двух слуг, но остальные пока живы.

Левый рукав Суня был чем-то вымазан.

Я стоял, смотрел, слушал, думал об Анджеле и гадал, почему же все-таки не улучил момент и не убежал от них где-нибудь по дороге сюда. Уж теперь-то муха точно попалась в паучьи тенета.

Тен Эйк спросил:

— Где мой… Где Тен Эйк?

(Мне трудно свыкнуться с мыслью, что все остальные знали Тен Эйка под другим именем и не подозревали о его родстве с хозяином этого дома. А сейчас, в горячке, и сам Тен Эйк, похоже, начал забывать о своем инкогнито.)

Но Сунь не заметил оговорки. Должно быть, сражение опьянило и его. Оглянувшись, он сказал:

— Мы оттащили его в заднюю комнату.

— Укол всадили? — после короткого колебания спросил Тен Эйк.

— Конечно, — ответил Сунь. — Спит как младенец.

— Хорошо.

— Оба дрыхнут, — добавил Сунь, и мой желудок вывернуло наизнанку.

— Оба? — переспросил Тен Эйк будто мне назло.

— С ним был еще один, — пояснил Сунь, и мой желудок вновь занял определенное ему природой положение. — Помоложе. — Сунь захохотал. — Может, его блудный сын?

— Это было бы забавно, — сказал Тен Эйк, и все мы заулыбались, хотя и по разным причинам.

— Ну что ж, идемте, — предложил Сунь и зашагал прочь. Тен Эйк пошел за ним, я — за Тен Эйком, а Лобо — за мной. Я попытался было жестом показать ему, чтобы шел впереди, поскольку еще надеялся улизнуть, но Лобо был твердо намерен замкнуть шествие, и я трусливо стушевался перед лицом его решимости.

По пути Тен Эйк спросил:

— Каковы наши потери?

Сунь с виноватым видом пожал плечами.

— Восемь человек. Трое убитых, пятеро раненых.

— Мы не можем унести раненых, — сказал Тен Эйк. — Вы и сами это знаете.

— Разумеется. О них уже позаботились.

— Хорошо.

Мы нашли Марцеллуса Тен Эйка в небольшой комнате, полной следов недавней битвы. Только один предмет обстановки не был повален и ободран — розовое раскладное кресло на позолоченных ножках. На нем и возлежал бесчувственный Тен Эйк-старший, будто пародия на персонаж Чалза Лафтона.

Второй человек — мнимый блудный сын — сидел в углу и был похож на тюк грязного белья. Я подошел к нему, гадая, кто бы это мог быть и знаю ли я его (у нас с Марцеллусом Тен Эйком не так уж много общих друзей). Опустив глаза, я увидел мальчишеское лицо своего мирно спящего адвоката, Мюррея Кессельберга.

Какого черта его сюда принесло? Насколько я знал, он даже не был знаком с Марцеллусом Тен Эйком.

И тут Сунь сказал:

— Здесь была еще женщина, в спальне наверху, — он произнес это вкрадчивым тоном, с лукавой ухмылочкой и заговорщицким блеском в глазах. — Прямо красотка.

Тен Эйк и удивился, и обрадовался. На миг мне показалось, что он уже готов пробормотать: «Ну и ну, старый греховодник». Но вместо этого он переспросил:

— Женщина? Ну-ка, покажите мне ее.

— Есть, — ответил Сунь и опять едва не взял под козырек.

— Она спит? — спросил его Тен Эйк.

— Нет, у нас было только две дозы. Я вывел ее на улицу. Сейчас.

Сунь вышел. Тен Эйк разглядывал своего бесчувственного отца с таким же вожделением, с каким плотоядный зверь смотрит на кусок мяса. Потом задумчиво произнес:

— Восемь убитых. Значит, остается четырнадцать. Нам с вами предстоит работа, Рэксфорд.

— Да?

— Мы должны убрать четырнадцать человек, — сказал он. — Не здесь, конечно. Потом, когда вернемся в наше логово.

— Хорошо, — ответил я.

Он взглянул на меня и криво улыбнулся. Улыбка эта сверкнула, как лезвие косы.

— А из нас получится неплохая парочка, Рэксфорд, — заявил Тен Эйк. — Два хищника.

— И не говорите, — согласился я, напуская на себя хищный вид.

Вернулся Сунь в сопровождении двух освободителей, которые держали за руки плененную в замке деву.

«Господи, сделай так, чтобы это была не Анджела», — взмолился я.

Но это была Анджела.

Брат и сестра уставились друг на друга вытаращенными глазами. Оба вконец отупели. Потом Тен Эйк повернулся, пробуравил меня взглядом и сказал:

— Рэксфорд.

— Ну? — спросил я.

— Рэксфорд, кто вы такой?

Я открыл рот.

Я закрыл рот.

Я бросился наутек.

27

Как бы мне хотелось иметь возможность сказать, что я не случайно налетел на Анджелу, не случайно схватил ее за руку и потащил вон из комнаты, по коридору, вверх по лестнице, через дохлую свастику и полдюжины разных помещений, не случайно спрятал ее в чулане…

Но такой возможности у меня нет. Я знаю себе истинную цену, узнайте же ее и вы. С того мгновения, когда Тен Эйк спросил, кто я такой, и вплоть до остановки в этом чулане я пребывал, по сути дела, в обморочном состоянии. Подсознание, инстинкт самосохранения — называйте это как хотите, но я шел словно на автопилоте. Когда я очутился в чулане и, повернув голову, обнаружил рядом задыхающуюся Анджелу, изумление мое было под стать тому, которое испытал Тен Эйк при виде сестры.

Да и сама она, судя по всему, изумилась не меньше. Разинув рот, Анджела уставилась на меня и выпалила:

— Джин! Но ведь тебя считают погибшим!

— Вот и продолжай считать, это недалеко от истины, — с негодованием ответил я. — На чьей ты стороне?

— Ты взорвался, — не унималась она. — Недавно позвонил какой-то чиновник, говорит, все взлетели на воздух вместе с домом миссис Бодкин.

— Нет, — ответил я.

— Как же нет-то? Он сказал, что ты в конце концов сумел послать свой направленный луч. Не знаю, что это значит, но луч оборвался еще до того, как федики приехали туда. Но все равно они разыскали дом, и это оказалось жилье миссис Бодкин, только взорванное.

— Совершенно верно, — ответил я.

Анджела горячо закивала.

— Ну а я что говорю? Дом взорвался, и ты с ним.

— Анджела! — взорвался я. — Вот же я, здесь.

Она оглядела меня. В глазах ее читались тревога, смятение, сомнение. Женская логика налетела на риф истины.

Я сказал:

— Не пытайся разобраться. Просто поверь мне на слово.

Анджела покачала головой.

— Ну я уж и не знаю, — призналась она.

— Вот что, с какой стати сюда попал Мюррей? — спросил я.

— Я позвала.

— Что ты сделала?

— Тот чиновник из правительства, он тоже безумец, — с горечью ответила она. — Привел Мюррея к присяге, взял какую-то клятву.

— Зачем? — спросил я. — Зачем ты его пригласила?

— Мне не с кем было поговорить, и вообще, — с надутым видом ответила Анджела. — Только с папой, а он ужасен в больших дозах.

Я открыл рот, но не успел ничего сказать: из-за дверей чулана послышалось:

— Они поднялись сюда. Найдите их.

— Ищут нас, — прошептал я.

— Слышу, — шепнула Анджела.

— Надо спрятаться, — прошептал я.

— Мы и так прячемся, — шепнула Анджела.

— Не здесь. Тут нас мигом найдут. В каком-нибудь другом месте, где они не станут смотреть. Анджела, ты росла в этом доме. Есть тут надежный тайник?

Анджела сосредоточенно нахмурилась, потом просияла и воскликнула:

— Крепость!

— Тсссссс! — Убедившись, что никто не слышал ее крика, я спросил: — Что?

— Мансарда. В детстве я пряталась там от Тайрона. Он ни разу меня не нашел.

— Такое место нам и нужно. Веди меня.

— Ладно, — Анджела потянулась к двери, но я перехватил ее руку.

— Погоди! Дай я сперва проверю, свободен ли путь.

— Ты же велел вести.

— Терпение, Анджела.

Я чуть-чуть приоткрыл дверь, не рассчитал расстояние и ударился носом о притолоку, когда попытался одним глазком заглянуть в образовавшуюся щель. В конце концов я увидел, что в комнате никого нет, жестом велел Анджеле подняться на цыпочки и идти за мной, и мы, будто две балерины, перебежали через комнату. Я выглянул из двери, ведущей в коридор. Там тоже было пусто.

— Куда идти? — шепотом спросил я.

— Вон туда, — шепнула Анджела, высовываясь и указывая рукой. — До самого конца, потом — в дверь с левой стороны и вверх по лестнице.

— Хорошо, — сказал я и уже хотел шагнуть в коридор, когда увидел, как трое освободителей Евразии с автоматами в руках вышли из комнаты напротив и скрылись в соседней. Подтянув штаны, откашлявшись и поморгав, я выждал несколько секунд, потом взял Анджелу за руку, и мы пустились в путь.

Все шло довольно неплохо, но тем не менее мне не хотелось бы заниматься такими делами каждый день. Мы промчались по коридору легко и быстро, будто два тюка осенних листьев общим весом полтора центнера, прошмыгнули мимо открытой двери комнаты, в которой трое освободителей шарили стволами своих автоматов под кроватями и в стенных шкафах, успешно добрались до двери на лестницу и поднялись на чердак. Мы уж и морщились, и ноги задирали, и вообще всячески делали вид, что движемся бесшумно, но проклятая лестница знай себе трещала, будто поленья в костре.

Наверху Анджела взмахом руки показала, куда идти дальше. Пол недостроенной мансарды был сложен из грубых неструганых досок, но они, по крайней мере, вели себя тихо. Повсюду стояли сундуки, платяные шкафы, картонные коробки, валялись кипы журналов и груды тряпья — словом, тут было полно всякой всячины, обитающей исключительно на чердаках старых домов. Кроме того, мансарда изобиловала немыслимыми углами, закутками и поворотами, из-за чего снаружи крыша дома выглядела так, как и подобало выглядеть кровле замка в Новой Англии, построенного в XIX столетии.

Позади нас внезапно распахнулась дверь на лестницу, и кто-то крикнул:

— Тут чердак!

— Поищите там! — откликнулся другой голос — Может, они поднялись наверх!

— Куда? — полным отчаяния шепотом спросил я Анджелу. — Куда? Куда? Куда?

— Сюда.

Куда — сюда? Здесь ничего не было. За старым сундуком, обитым чеканкой, высилась только шершавая стена, угол крыши. Она была голой и недостроенной, с выпуклым чердачным окном с правой стороны. Прятаться было негде.

Тем не менее Анджела (в тот миг мне показалось, что она просто спятила от страха) бросилась прямо к этому полуразрушенному углу, шмыгнула в нишу чердачного окна, словно хотела выброситься наружу, но вместо этого метнулась влево и как в воду канула.

Я остановился, разинул рот и затаил дыхание (с лестницы уже доносился топот сапог).

Откуда-то высунулась рука, отчаянно манившая меня всеми пальцами. Я схватился за эту руку, и она втянула меня в какой-то несуразный треугольный закуток, расположенный… позади стены! Слева от чердачного окна, между двумя балками, было узкое пространство, ограниченное недостроенной стеной и внешним скатом крыши. Уж и не знаю, как выглядел этот архитектурный изыск с высоты птичьего полета, но изнутри он представлял собой тесный уголок чердака, покрытый двухслойной кровлей. Между этими слоями мы с Анджелой при некоторой доле везения могли укрыться от Тайрона Тен Эйка с его лиходеями.

Укрытие было узкое, низкое и сырое. В дальнем углу виднелась грязная лужа, означавшая, что крыша в этом месте протекает. Но здесь, должно быть, безопасно. Я сел на корточки рядом с Анджелой, которая стояла, согнувшись пополам, будто больные радикулитом в комиксах. Высота закутка была меньше пяти футов. Я прошептал:

— Хорошее место. Теперь надо просто подождать, пока они уйдут.

Я взглянул на нее.

— Правда?

Мы замолчали, потому что шум и возня приближались. Казалось, на чердаке работает целая поисковая партия, дотошно и неторопливо занимающаяся своим делом. Они открывали все сундуки и шкафы, заглядывали за штабеля картонных ящиков, повсюду совали носы, даже в такие закутки, где мог бы спрятаться только какой-нибудь задохлик.

Наши тела начали коченеть и затекать, но, в конце концов, если ты способен чувствовать боль, значит, жизнь продолжается (коли есть охота, запишите эти слова в какой-нибудь блокнот), поэтому мы страдали молча и даже с радостью.

Страдали до тех пор, пока не послышалось: пи-пи-пи. Тихо, но настырно и непрерывно: пи-пи-пи-пи-пи…

Совсем близко, точнее, прямо тут, в нашем закутке.

Я посмотрел на Анджелу. Анджела посмотрела на меня. Глаза наши вылезли из орбит, щеки покрыла пепельная бледность. Потом Анджела подняла левую руку и взглянула на часы.

Время принимать пилюли!

— Я их починила, — прошептала моя слабоумная дурочка, мой гений механики, моя повелительница станков. — Я их починила.

— Починила, — откликнулся я. — Еще как починила.

Если вы помните, во время моей последней встречи с Анджелой эти часы не работали или, во всяком случае, не пищали. Но разве она допустит, чтобы что-нибудь не пищало? Да она скорее нас угробит.

За пределами нашего закутка воцарилась звенящая напряженная тишина, которая внезапно сменилась целой гаммой звуков: криками, шорохами, скрежетом. Освободители надвигались на нас. Теперь мы попались, в этом можно было не сомневаться.

А часы, как назло, все пищали. Анджела стукнула по ним кулаком, внимательно оглядела, сняла и шарахнула о пол, а они знай себе пищали, будто птичка после вкусной кормежки.

— Ну, все, — сказал я, наслушавшись досыта. — Все.

Я вытащил носовой платок, хорошенько смочил его в лужице и выбросил из-за угла в мансарду. Если Дафф и впрямь болтал не зря, сейчас платок начнет источать рвотный газ.

Потом я снял галстук, поднес к нему горящую спичку (дымовая завеса) и бросил вслед за платком.

Добравшись до чердачного окна, я выбил кулаком одно из стекол, высунул наружу механический карандаш, нажал на кнопочку сбоку и пустил красную сигнальную ракету. Но она не взмыла в небо, а врезалась в пол возле моих ног.

Тогда я вытащил шариковую ручку, о предназначении которой в горячке запамятовал. Но все равно нажал кнопку и в итоге сфотографировал себя.

После всего этого я — ослепленный красной вспышкой, сфотографированный, кашляющий от дыма и готовый вывернуться наизнанку от рвотного газа, разбазаривший весь свой арсенал и расстрелявший все патроны — выбрался из-за угла и попал в цепкие объятия Сунь Куг Фу и остальных освободителей Евразии.

28

— Сунь! — вскричал я. — Выслушайте меня, Сунь!

Я зашелся сухим кашлем, принялся рыгать, плакать и спотыкаться, когда двое облаченных в униформу свободолюбивых последователей Суня подхватили меня и поволокли через всю мансарду к лестнице.

— Выслушайте меня! — прохрипел я, но зря старался.

Анджела, которую тащили следом, сотрясала воздух многочисленными, но совершенно бесполезными «На помощь!» и «Пустите меня!». В горле у меня саднило, глаза жгло огнем, желудок крутился колесом, но все равно я вопил, стараясь перекричать Анджелу:

— Сунь! Послушайте меня, или вы будете следующим!

Он остановился на верхней площадке лестницы, повернулся и холодно взглянул на меня.

— Следующим? Что значит — следующим?

— Все мертвы, — выдохнул я. — Все участники того собрания либо мертвы, либо вот-вот умрут. Бодкин, Баба, Маллиган, Уэлпы. Еще двое взлетят на воздух вместе со зданием ООН.

— О чем это вы?

— Вы сами поставили часовой механизм, не подпустив к нему Эли Злотта. Когда во вторник Армстронг нажмет кнопку, у него не будет никаких пяти минут в запасе, и вы это знаете.

Он отмахнулся.

— Армстронг и Лаботски — любители, они одноразового пользования.

— Вы тоже, — ответил я. — Вы будете следующим.

— Я профессионал, — упрямо сказал Сунь. Кажется, я задел его гордость. — Кроме того, у Эйка нет причин убивать меня.

— Есть, и целых две. Вы знаете его в лицо. А ваш труп нужен ему как доказательство происков красного Китая.

На лице его промелькнуло странное выражение.

— Что еще за происки? — спросил Сунь.

— Надо полагать, он не рассказывал вам сказку про красный Китай. И не говорил, почему решил выкрасть Марцеллуса Тен Эйка.

— Ради выкупа, вот зачем, — ответил Сунь, но в голосе его прозвучали непонятные нотки, а глаза вспыхнули таким же непонятным огнем. — Ну, хватит, — сказал он и велел своим подручным: — Ведите их!

И отвернулся.

— Подождите, Сунь! Это Тайрон Тен Эйк!

Сунь снова остановился, оглянулся и хмуро уставился на меня, будто видел впервые в жизни.

— Нелепость, — ответил он, но голос его звучал так, словно на самом деле Сунь хотел сказать: «Это любопытно».

Должно быть, он и сам понимал, что Леон Эйк — вымышленное имя, но ему было на это наплевать. Сунь довольствовался тем, что Эйк и Юстэли сколотили организацию, которая должна была делать то, что хотел делать он сам, только в более широких масштабах и более профессионально (и доказательством тому — его готовность закрыть глаза на присутствие в организации сталиниста Мейерберга).

Но сейчас все изменилось, произошло слишком много событий. Мертвая девушка ожила, а гений конспиративной работы (разумеется, я имею в виду себя) вдруг превратился во врага (хотя Сунь еще и сам толком не успел понять, почему гнался за мной). И его беззаветная преданность делу дала трещину.

А знал ли он, кто такая Анджела? Существовала вероятность, что нет, поэтому я спросил:

— Вы узнаете эту девушку?

Мой вопрос запал ему в голову. Сунь раздраженно ответил: «Что?», а потом взглянул на Анджелу, отвернулся и сказал:

— Нет.

— Посмотрите еще раз, — предложил я. — Вы уже видели ее в моем обществе.

— Видел? — Сунь пригляделся, и я заметил, что до него дошло. — Собрание! — вскричал он.

— Это Анджела Тен Эйк.

Сунь вытаращился на нас.

— Но вы же ее убили.

— Спросите ее, кто такой Леон Эйк, — посоветовал я.

Анджела не стала дожидаться расспросов.

— Это мой брат Тайрон, — сказала она.

Сунь затряс головой, будто на него напал рой мошкары.

— Эйк узнал ее на собрании, — напомнил я.

— Они встречались в прошлом, — ответил Сунь, очевидно, повторяя слова Тен Эйка. — Он знал, что она служит в ЦРУ.

— Вы шутите? Она — дочь Марцеллуса Тен Эйка.

— Тем хуже для нее, — сказал Сунь, но в голосе его не было ноток убежденности.

— Почему он хотел, чтобы вы одурманили Марцеллуса Тен Эйка до того, как сам он войдет в дом? — спросил я и сам же ответил: — Да потому, что старик, взглянув на него, тотчас заорал бы: «Тайрон!»

— Он мой брат, — повторила Анджела.

— Если я буду мертв, а Лаботски с Армстронгом угробят сами себя во вторник, вы останетесь единственным здравствующим участником того собрания. Кроме вас и ваших людей, никто не видел лица Леона Эйка. Значит, у него есть две причины, чтобы убить вас: собственная безопасность и фабрикация улик про…

— Довольно об этом!

— Я только…

— Молчать!

Сунь принялся озираться по сторонам с видом человека, которому надо разом принять множество решений. И тут я обо всем догадался.

Всякий раз, когда я норовил завести речь о красном Китае, Сунь затыкал мне рот. Но если я говорил на другие темы, он весьма охотно слушал меня. Однако предводителя Корпуса освободителей Евразии, по логике вещей, больше всего должны были интересовать именно козни против красного Китая.

Сунь оказался агентом-двойником! Как будто нам и без того не хватало путаницы!

Сунь просто не мог не быть двойным агентом. В таком случае все потеряло бы смысл. Сказка про выкуп, вероятно, вполне устраивала мелкую сошку, но Сунь слишком много знал о том, кто и за что платит денежки. Он не мог не знать, зачем мы здесь. Во всяком случае, ему наверняка известна непосредственная причина.

Чтобы проверить свою теорию, я вполголоса спросил:

— Сколько у вас хозяев, Сунь?

— О чем это вы?

— Я не собираюсь ломать вам игру, — сказал я. — Помните: Тайрон Тен Эйк думал, что его сестра мертва. Ему только и надо было, что повесить на вас убийство старика. Тогда он преспокойно получал наследство. Но только в том случае, если никто не смог бы доказать, что все это время он был в Штатах.

— Я должен обсудить это с ним, — сказал Сунь. Потом нахмурился и добавил: — Не уверен, что понимал вас прежде.

— Понимали, — ответил я, — А я раскусил вас.

Он только улыбнулся.

— Вот уж не знаю, — проговорил Сунь и повернулся к своим бойцам. — Давайте запрем этих двоих в надежном месте, а потом пойдем и потолкуем с мистером… Эйком.

— Всем вашим отрядом, — посоветовал я.

— Всем нашим отрядом, — согласился он.

29

Они заперли нас в тесной пустой комнатенке на втором этаже и отправились обсуждать создавшееся положение с Тайроном Тен Эйком.

Комнатка была что надо. Две люминесцентные лампы, встроенные в потолок, давали мягкий ровный свет, который, правда, по сути дела, ничего не освещал. Стены были обиты дорогой темно-зеленой материей, потолок покрывала тусклая бежевая краска, а на полу лежал темный лакированный паркет. Но здесь не было ни мебели, ни стенных шкафов, да и вообще непонятно, в чем заключалась причина существования этой комнаты.

Я обратился за справкой к Анджеле, спросив:

— Что это за место?

— У папы была коллекция марок, — ответила она. — Он держал ее здесь, в витринах.

— А потом забросил?

— Нет, когда Тайрон был маленьким, он сжег все папины альбомы в камине.

— Милашка Тайрон, — заметил я. — А куда делись витрины?

— Они внизу. Папа хранит в них свои награды за миротворческую деятельность.

— О!

(По присущей нашему миру иронии, оружейники, кажется, чаще других получают награды за миротворческую деятельность, уступая по этому показателю только профессиональным боксерам. Хотя, может, во мне просто говорит зависть: ведь пацифисты таких наград не получают вовсе.)

— Как нам быть, Джин? — спросила Анджела.

— Не знаю, — честно сказал я. — Неважно, кто из них одержит победу. При любом раскладе мы в беде. Ни Сунь, ни твой брат не могут выпустить нас отсюда живыми.

— Сунь возьмет верх, у него много людей, — ответила Анджела.

— Человек двенадцать, — сказал я. — А противостоят им Тайрон Тен Эйк и Лобо. По-моему, силы равны.

— О чем это вы с Сунем болтали? — спросила Анджела. — Насчет игры, хозяев и прочего?

— Он двойной агент, — пояснил я, потом изложил причины, по которым пришел к такому выводу, и добавил: — Наверное, они с Тайроном вместе решили свалить вину на Китай, только Сунь думал, что именно ему суждено остаться в живых.

— Но на кого же он работает?

— Не знаю. Должно быть, на самого себя. Мне становится дурно при мысли о том, что у Чан Кайши могут быть приспешники, но все же Сунь, возможно, работает на китайских националистов. Неважно, платят ему или он сам по себе, важно другое: Сунь заставил Корпус освободителей Евразии действовать таким образом, что теперь красный Китай в глазах Америки выглядит еще хуже, чем он есть на самом деле. Может быть, поэтому коммунисты и отреклись от этих освободителей.

Полагаю, что где-то в середине моего рассказа Анджела перестала вникать в его содержание, потому что, как только я умолк, она спросила:

— Джин, а что будет с папой и Мюрреем?

— То же, что и с нами.

— Нет, я хочу знать, что будет с ними сейчас.

— Ничего. Все тут слишком озабочены, чтобы думать о спящих.

Я подошел к двери, потрогал ручку и понял, что Марцеллус Тен Эйк не пожалел денег на отделку этой комнаты. Дверь была толстая, дубовая, с йельским замком, до которого даже добраться невозможно, не то что взломать. Поскольку дверь открывалась наружу, я не мог добраться и до петель. Я подергал ручку, как человек, не способный ни на какие разумные действия. Сунь и его солдаты заперли нас здесь, а сами ушли по своим делам, прохиндеи.

Если удастся выбраться за эту дверь, у нас, наверное, появится неплохая возможность удрать из поместья. На улице не было охраны, потому что Сунь, очевидно, стянул все свои силы на борьбу с Тен Эйком.

И борьба эта, похоже, велась весьма ожесточенно, коль скоро до меня донеслись приглушенные звуки пальбы. Где-то в доме шла перестрелка.

В каком-то смысле слова мы с Анджелой сейчас были в самом безопасном месте (чего не скажешь о Мюррее и ее отце, которые лежали, бесчувственные и беззащитные, в окружении врагов. Я благоразумно не стал напоминать Анджеле об этом обстоятельстве). Мы сидели под замком, а за дверью раскинулось поле брани. С одной стороны в битве участвовал Сунь с сунятами, с другой — Тайрон Тен Эйк и Лобо. Перестрелки, наступления, молниеносные отходы. Сунь воевал числом, а Тен Эйк пустил в ход врожденное коварство, позволявшее ему одурачить и ободрать живьем любую лису. Ну а мы, два молодых пацифиста, сидели тут, потому что нам не место под перекрестным огнем.

Но ждать здесь тоже нельзя, потому что, по сути дела, мы ждем своей очереди на кровопускание.

— Джин, — окликнула меня Анджела.

Я отвернулся от двери.

— Чего?

— Мне очень жаль, что так получилось с часами.

— Давай не будем об этом, — предложил я.

— Я думала, они в порядке.

— Мне и правда не хочется об этом говорить.

— Но я должна принять пилюли.

— Пилюли, люли-люли! — заорал я.

— Не надо так, Джин. Ты же не хочешь, чтобы я растолстела, залетела и пошла угрями.

— А почему нет? — злобно сказал я. — Это даст мне предлог, чтобы уехать на Мальорку.

— Эх, Джин, — обиделась Анджела.

Зная, что она твердо намерена разреветься (Анджела всегда очень удачно выбирала время для этого занятия), я опять повернулся к двери и подергал за ручку, движимый стремлением найти себе дело, достойное мужчины. Дверь по-прежнему не открывалась.

Анджела зашмыгала носом, где-то в доме застрекотал автомат, громыхнул пистолет, раздался резкий крик.

Грохот битвы стих почти одновременно со всхлипываниями Анджелы. Минуты через две. Стоя у двери, я вслушивался в тишину. Мне не очень нравилось безмолвие, царившее в комнате, и совсем не нравилась та тишина, которая стояла снаружи. Что же теперь произойдет? Минуло полминуты, но ничего особенного не случилось. Я повернулся к Анджеле, которая, как и следовало ожидать, впала в холодную ярость.

— Не смей заговаривать со мной, — сказала она.

— Хорошо, — ответил я и ни с того ни с сего подумал: «Богатенькая поганка!» Надо же, эта мысль вдруг напомнила мне о том, что и я не беден. Ведь я был обладателем кредитной карточки Клуба лакомок. Я щелкнул пальцами, будто требовал счет, и вскричал: — Черт побери!

Не подозревая о том, что я сменил тему беседы, Анджела растерянно заморгала.

— Что? Что?

Я достал бумажник, вытащил из него кредитную карточку, сунул бумажник обратно в карман и сказал:

— Ты только взгляни на это.

Поскольку я лишился своих волшебных башмаков, исчезли и чудодейственные бикфордовы шнурки. Но, быть может, их удастся заменить обыкновенными? Я вытащил шнурок, обвязал им карточку, вытянул конец шнурка и положил ее на пол возле двери.

Укрыться было негде. Оставалось только надеяться, что рванет не очень сильно.

— Забейся в угол и не высовывайся, — велел я Анджеле.

— Что это ты вытворяешь с карточкой, Джин? — спросила она. — Ты сошел с ума? Как ты себя чувствуешь?

— Замолчи и ступай в угол, ты, многостаночница чертова.

Анджела надулась и спряталась в углу.

Я подпалил шнурок, и он тотчас потух. Я зажег его снова, с тем же результатом. Всякий раз, когда я поджигал шнурок, он сперва корежился, а потом гас. Приходилось возвращаться и опять разводить огонь.

После шестой неудачи кряду я бросил это дурацкое поджигательство. Вооружившись зубами, ногтями и мрачной решимостью, я оторвал полоску ткани от своей рубахи, скрутил из нее длинный толстый жгут, привязал к кредитной карточке, да так, что ее было почти не видать, и запалил конец фитиля.

Он вспыхнул. Послышался хлопок, и язычок пламени устремился к карточке. На этот раз я сиганул в сторону, только когда убедился, что ткань горит. Увидев огонь, я заорал: «Мама!» — и бегом бросился к Анджеле в угол.

Добежав, я повалил Анджелу и распластался перед ней — защитничек, который на самом деле очень охотно поменялся бы с нею местами. Что-то за моей спиной сказало: «шлеппп».

Меня припечатало к Анджеле, а ее, надо полагать, припечатало к стене. Когда стихли последние отголоски взрыва, я оттолкнулся и от Анджелы, и от стены и сказал:

— Так.

Анджела смотрела на меня, словно испугавшись, что мы оба сошли с ума.

— Что это было? — прошептала она.

— Моя кредитная карточка, — ответил я. — Видишь, как плохо обстоят мои денежные дела?

(И как туго у меня с чувством юмора.)

Я оглянулся. Двери больше не было, остался только искореженный косяк. Я подошел поближе (тело мое вдруг одеревенело) и увидел, что дверь лежит на полу в соседней комнате — то ли кабинете, то ли библиотеке. Вдоль стен стояли книжные полки, а мебель была из красного дерева и кожи.

— Ну вот, — сказал я и повернулся к Анджеле, еще не успевшей покинуть свой укромный уголок. — Идем, надо спешить.

Она по-прежнему ошалело моргала, не веря своим глазам, но в конце концов пошевелилась и вышла из комнаты. Увидев поверженную дверь, она посмотрела на меня, смущенно прильнула к моей руке, и мы пошли в комнату напротив.

Когда мы были на полпути к ней, дверь распахнулась и появился Тайрон Тен Эйк с уже знакомым мне люгером в руке.

— Ну-ну, — сказал он, — вот и вы. Я боялся, что упустил вас.

— Тайрон, ты негодный мальчишка! — заявила Анджела.

— Все та же милая простушка, — вкрадчиво проговорил он.

— Где Сунь? — спросил я.

— Мертв, как и все его приспешники, — ответил Тен Эйк. — Рано или поздно такое случается с каждым.

— Вы сеете разрушение не потому, что вам платят, — сказал я. — Деньги — только предлог. Вы занимаетесь этим из любви к искусству.

— Хотите сказать, что я нигилист? — Он улыбнулся, и зубы его сверкнули, как штыки. — Что ж, это лучше, чем вообще не иметь никакой философии, не правда ли?

Дабы усугубить неразбериху, я сказал:

— Лобо все время работал со мной. Через минуту он придет и наденет на вас наручники.

— Сомневаюсь, — ответил Тен Эйк. — Лобо мертв. Сунь убил его.

— Папочка! — вскричала Анджела.

— Его смерть, — свирепо сказал Тайрон Тен Эйк, вновь начиная терять самообладание, — станет вторым приятным событием в моей жизни. А первым будет твоя гибель, милая сестричка.

Он вскинул люгер и нацелил его в лицо сестры.

Я опять побежал.

30

Книга эта — своего рода исповедь. Я описал в ней события, цепь которых привела к нарушению всех моих принципов, забвению всех моих убеждений, измене доктринам, которые я проповедовал в своих памфлетах. Грубо говоря, я перечеркнул всю свою прежнюю жизнь.

Хотелось бы мне иметь возможность сказать, что и во второй раз я побежал так же слепо, бездумно и безмозгло, как и тогда, когда случайно схватил Анджелу за руку и утащил ее от Тен Эйка и остальных. Но нет. На сей раз я совершенно сознательно прошел (пробежал то есть) свой путь с первого до последнего шага (прыжка то есть).

Я побежал не прочь от Тен Эйка, а, наоборот, к нему. Я хорошо понимал, что делаю, и в глубине души одобрял собственные намерения. Я бросился на Тен Эйка, застав его врасплох, вырвал у него из рук люгер и отшвырнул в сторону. А потом, прекрасно ведая, что творю, злобно схватил Тен Эйка обеими руками.

(Пожалуйста, простите меня, но я не могу описывать то, что делал тогда. Я все помню очень живо, даже ярче, чем хотелось бы, но предпочитаю не говорить об этом.)

А потом, когда прошла целая вечность и я сидел верхом на Тайроне Тен Эйке, Анджела начала дергать меня за плечо и кричать:

— Перестань, Джин, перестань!

Я неохотно (признаюсь в этом со стыдом) перестал. Взглянув на дело рук своих, я почувствовал только облегчение и опустошение, как будто в конце концов избавился от тяжкого бремени, которое влачил слишком долго.

Я поднялся и вышел в коридор, провонявший пороховой гарью. Остановившись, я принялся формулировать вопрос, ответ на который, возможно, буду искать до конца дней своих: если я все время верно оценивал себя, как же тогда меня сюда занесло?

Спустя минуту подошла Анджела и тихо сказала:

— Он дышит.

— Хорошо, — ответил я, поскольку знал, что от меня ждут именно такого ответа.

— Твое поведение недостойно пацифиста, Джин, — с мрачной торжественностью возвестила Анджела.

— Угу, — ответил я и облизал ободранные костяшки пальцев.

— Надо бы вызвать полицию, — сказала она.

— Телефонные провода перерезаны.

— Тогда поехали, привезем полицейских.

— Ладно.

Мы крепко-накрепко связали Тайрона, спустились вниз и почти дошли до парадной двери, когда я остановился и сказал:

— Погоди-ка, я кое-что вспомнил.

— Что?

— Меня же разыскивают по подозрению в убийстве.

— Но ведь ты убил меня, Джин. Все будет в порядке, я поеду с тобой.

Я представил себе, как Анджела дает показания, и понял, что окажусь на электрическом стуле, прежде чем все распутается. Поэтому я сказал:

— Я пойду в полицию только со своим адвокатом.

С этими словами я повернулся и отправился в каморку, где оставил Мюррея.

31

Оба еще спали. Мюррей улыбался во сне, а папаша Тен Эйк храпел. Анджела бросилась к отцу, и последовало счастливое воссоединение родных людей, причем одна сторона вела себя гораздо более оживленно, чем вторая. Я терпел все это, пока Анджела не начала шлепать старого моржа по щеке, призывая его проснуться, а потом сказал:

— Оставь его в покое, пусть храпит хоть до Рождества, мне все равно. Мюррей — вот кого надо будить. Он — мой глашатай, мой защитник и стряпчий по темным делам.

— А еще кормилец, — добавила Анджела.

— Нет, стряпчие не занимаются стряпней. Законники судят, но не ссужают. Они никогда не дают в долг. Это — постулат их клятвы Гиппократа.

— Ты уверен, Джин? В ресторан-то он нас водил.

— Бери Мюррея за щиколотки, — велел я.

Мы оттащили Мюррея на кухню, несколько раз ударив по пути о дверные косяки, устроили за кухонным столом в более-менее сидячем положении и принялись всячески будить, убив на это немало времени. Мы брызгали ему в лицо водой, вливали в рот кофе (и проливали мимо), шлепали по щекам. Иногда Мюррей хрюкал или мычал, но дальше этого скотства дело не шло.

Тогда мы отнесли его в ванную и освободили от верхней одежды, оставив в одних трусах и майке. (Чистый отутюженный костюм — главное орудие труда законника, как мел для учителя или самолет для летчика. Законники совершенно беспомощны, когда одеты не по форме, а Мюррею, как я предполагал, предстояло изрядно потрудиться этой ночью, отстаивая мои интересы. Поэтому я и обращался с его костюмом гораздо осторожнее, чем с ним самим.) Мы затолкали его под душ, пустили холодную воду, и через пять минут Мюррей мало-мальски очухался. Он даже смог самостоятельно держать в руке кофейную чашку, моргать и повторять:

— Ну, че? Ну, че? Че?

Анджела снова убежала к отцу, а я медленно и осторожно отвел Мюррея обратно на кухню, опять усадил за стол, сел напротив и принялся увещевать выпить кофе. После каждого моего призыва Мюррей поднимал чашку и с хлюпанием отпивал глоток. Это зрелище напоминало трапезу Лобо.

Вдруг мутная пелена, которой были подернуты его глаза, уступила место яркому блеску.

— Джин, — сказал Мюррей.

— Правильно, — ответил я.

Он поставил чашку, соединил ладони, будто настраивал какой-то внутренний механизм, а мгновение спустя сошел с ума и залопотал:

— Ну так вот… Рад тебя видеть… Спасибо, что заглянул проведать…

— Мюррей!

— Не перебивай. Дело в том, что тебя задержат за убийство первой степени, а значит, мы не сможем предложить никакого залога даже в случае твоей явки с повинной. Стало быть…

— Мюррей…

— Тебе вовсе не обязательно уверять меня, что ты не убивал ее, Джин. Я убежден в твоей невиновности. Но дело в том, что…

— Мюррей, — повторил я.

— Позволь мне довести мою мысль до конца. Кажется, они говорят, что ты убил ее в Нью-Йорке и отвез тело в Нью-Джерси, значит, судить тебя будут…

— Мюррей, — сказал я. — Если ты не заткнешься, я опять уложу тебя спать и найму себе в защитники твоего отца.

Он ответил:

— Для человека, которого обвиняют в убийстве молодой светской львицы, ты чересчур…

— Мюррей, посмотри по сторонам.

— Что?

— Посмотри вокруг, — повторил я. — Где ты находишься?

Он огляделся. Его остекленевшие глаза, казалось, пошли трещинами.

— Ну… — проговорил Мюррей. — Кажется… Я не… Конечно, если ты… Но с другой стороны…

Тут вошла Анджела и сказала:

— Я не могу его разбудить, Джин.

— Считай, что тебе повезло. Этот проснулся, но посмотри на него. Каков, а?

Мюррей разинул рот и уставился на Анджелу.

— Ты жива, — прошептал он. — Боже мой, ты жива!

— Мюррей, или приди в себя, или снова засыпай. Ты меня с ума сведешь. Конечно, она жива. А ты, дурак, у нее в гостях. И уже давно знаешь, что она жива.

Мутная пелена исчезла, и я увидел, что глаза у Мюррея красные и растерянные. Он посмотрел на меня и спросил:

— Джин, что случилось? Сюда вломилась орава китайцев…

— Да, в общем, ничего не случилось, — ответил я. — Ты сам все видел.

Примерно полчаса мы пили кофе и рассказывали друг другу о последних событиях. Я все ждал, когда же Мюррей очухается и сможет приступить к исполнению своих обязанностей. Наконец он объявил, что готов. Тогда Анджела съездила в город и привезла полицейских.

Прибыв на место происшествия, они первым делом арестовали меня за убийство Анджелы Тен Эйк.

Затем, когда Анджела попыталась облегчить мое положение, заявив, что она и есть Анджела Тен Эйк, они арестовали и ее — за укрывательство преступника.

Наверное, чтобы быть законником, все-таки мало иметь костюм. По-видимому, нужен еще и чемоданчик, а такового у Мюррея при себе не оказалось. Поэтому полиция арестовала и Мюррея, тоже как соучастника, за то, что он помогал соучастнице выдавать себя за ту, кем она и была на самом деле.

Затем полицейские пожелали узнать, чьими трупами усеяно все вокруг, и нам было нелегко так вот, с ходу, объяснить им, что к чему. Всех нас согнали в парадную прихожую возле большой лестницы, и тут вдруг сверху раздался вопль, от которого мы застыли, вконец ошеломленные и сбитые с толку.

Потом мы задрали головы и увидели Тайрона Тен Эйка. Шатаясь и держась за перила, он маячил на верхней площадке лестницы. Он как-то сумел освободиться от веревок и опять раздобыть себе оружие — на этот раз громадную старую ржавую шпагу. Потрясая ею над головой, он скатился по лестнице и набросился на нас.

Что там говорил Роу, мой учитель фехтования? «Если на вас нападут со шпагами, ложитесь и помирайте».

Эх!

Злодей пер на нас, как волк на стадо овец. Он дико сверкал глазами, рычал и размахивал шпагой. Врезавшись в гущу нашего стада, Тен Эйк пронесся сквозь него и вылетел из дома через парадную дверь. Полдюжины полицейских и трое пленников так и остались стоять, хлопая глазами и разинув рты.

Вдруг с улицы донеслись резкие трескучие выстрелы: бах! бах! тра-та-та! Потом наступила тишина.

Анджела сказала — с таким видом, будто кто-то пытался разыграть ее:

— Но разве можно стрелять из шпаги?

Мы все смотрели на нее, пока не открылась парадная дверь и в дом не ввалился один из полицейских, дежуривших на улице. Вид у него был не менее испуганный и растерянный, чем у всех остальных. В правой руке он держал пистолет.

— Ну, короче, — сказал полицейский, будто продолжая давно начатое повествование, — стою я, и вдруг этот верзила бросается на меня со шпагой. Даже крикнуть «Стой» — и то времени не было, пришлось стрелять. Он знай себе бежит, ну, я знай себе стреляю. Вон он, лежит там. Мертвый, наверное.

— Вы выполнили свой долг, Салаган, — сказал ему старший наряда.

— Ну… — ответил Салаган с рассудительностью сумасшедшего, — он бежал слишком быстро, я не успел предупредить его, что вооружен.

— Все в порядке, Салаган, — заверил его командир. — Не волнуйтесь.

— Ну… я и опомниться не успел, как он напал на меня, вот и пришлось стрелять.

Предводитель легавых сказал одному из своих подчиненных:

— Отведите Салагана в машину, — потом он огляделся и добавил: — Пожалуй, и нам пора. А утром разберемся во всей этой путанице.

Тут Анджела потребовала, чтобы ее отцу оказали первую помощь. Старик был в отключке и не ведал, как ему повезло. Полицейский пообещал тотчас вызвать «скорую» и отвезти его в больницу. Ну а всех остальных отправили в город, в окружную кутузку. Когда мы прибыли туда, обнаружилось, что мои гражданские права взяли отгул до утра.

— Даже Бенедикту Арнольду дали бы один раз позвонить по телефону, — заявил я сонному сержанту за конторкой.

— Утром, — тупо ответил он.

— Ну-ну, посмотрим, что на это скажет Верховный суд, — пробормотал я.

— Кого вы хотите разбудить в такой час? — спросил меня сержант.

— ФБР.

— Вам что, полиции мало? — невозмутимо проговорил он.

— А мне нужно ФБР, — ответил я. — Чтобы был уже полный набор.

Они заперли нас в разные камеры, и Мюррей, гаденыш, тотчас завалился спать.

32

А потом мало-помалу отрубился и я. Федики (их было шестеро: Ф, X, Ц, Ч, Ш и Щ) прибыли в воскресенье утром, объяснили местным легавым, что к чему, и взяли меня в оборот. Расспросы кончились только под вечер. Когда я вышел из участка, Анджела и Мюррей ждали меня, чтобы отвезти домой. По такому случаю Мюррей взял напрокат новенький красный «форд» (у истинных нью-йоркеров, таких, как Мюррей, никогда не бывает своих машин, как бы ни были они зажиточны и изнежены).

Впоследствии я узнал из газет кое-какие подробности. Например, в багажнике «кадиллака» Тен Эйка нашли сто семьдесят пять тысяч долларов — все, что осталось после ограбления банка. Джека Армстронга и Льюиса Лаботски схватили в воскресенье днем, а заминированный грузовик нашли и обезвредили.

(Кстати, в газетных статейках человек по имени Юджин Рэксфорд был представлен эдакой таинственной, загадочной, темной и противоречивой личностью. Похоже, никто ничего про меня не знал, за исключением того обстоятельства, что я оказался блистательным тайным агентом, ведущим двойную, если не тройную, жизнь, чем-то вроде злого гения международного шпионажа, рыцарем плаща, кинжала и пистолета с глушителем, князем глухих закоулков Будапешта. Одна газета даже просила меня написать несколько статей о моей работе в контрразведке, а какой-то издатель книг в бумажных обложках посулил мне на удивление высокий гонорар, если я соглашусь создать ряд романов — на основе подлинных событий из моей жизни, разумеется — о великом шпионе и двойном агенте. Вместо романов я предложил им несколько своих памфлетов: «Что такое СБГН», «Пацифистская армия», «Как Ганди шел к мировой революции». Издателей это не заинтересовало.)

В понедельник днем ко мне в гости пожаловал П (вы его помните, именно он и воспитал из меня лазутчика). С ним были двое незнакомцев (назовем их, пожалуй, Твердый знак и Ы). П представил их мне как работников ФБР. Все трое долго поздравляли меня с успешно выполненным заданием и выражали сожаление по поводу того, что мы, вероятно, уже никогда не узнаем, кто нанял Тайрона Тен Эйка и кого он хотел устранить. Затем Твердый знак твердо заверил меня, что впредь ФБР больше не будет следить за мной, читать мою почту, прослушивать телефон и выносить мусор, поскольку я доказал свою благонадежность и приверженность гражданскому долгу.

— Думаю, после всего, что вам довелось пережить, ваше мировоззрение очистилось от этой шелухи, — подвел итог Твердый знак.

— Надо полагать, — неуклюже соврал я, потому что мне не хотелось вступать в прения. Я знал, что уже через неделю ФБР опять начнет шпионить за мной. (Так и случилось. Они потом качали головами и уверяли друг друга, что я — законченный псих.)

Ну а главным итогом всей этой истории стало вот что. Если прежде я едва трепыхался и вел свою работу без души, то теперь моя миротворческая деятельность заблистала всеми гранями. После той ночи в обществе Тайрона Тен Эйка в окрестностях Тарритауна я открыл для себя смысл жизни, проникся чувством долга перед обществом и сознанием необходимости бороться за равенство для всех.

Только дурак может думать, что, если он один раз оступился и изменил своей приверженности милосердию, значит, милосердие как таковое — штука бесполезная и не может служить началом всех начал. Я низко пал, поддавшись злым чарам искусителя, Тайрона Тен Эйка, но теперь снова твердо стою на ногах и надеюсь, когда-нибудь мне удастся возместить ущерб, причиненный моим отступничеством.

Анджела очень помогает мне. Иногда мы вспоминаем случившееся, когда она чинит мой печатный станок или везет меня в своем «мерседесе» на какую-нибудь мирную демонстрацию. Она призналась мне, что была рада, когда я напал на ее брата. Оказывается, она была в восторге и даже подбадривала меня возгласами, которых я, правда, не слышал в пылу борьбы. Короче, все медленно, но верно возвращается на круги своя.

Человек по природе своей жесток, но лишь потому, что он — наполовину животное. Однако пришла пора покончить с жестокостью. И если это необходимо, стало быть, это возможно.

Ну, ладно, довольно. Во вторник утром, в одиннадцать часов, здание ООН, понятное дело, не взорвалось. Никакого заминированного грузовика возле него и в помине не было. Но зато были мы с Анджелой. Мы вышагивали туда-сюда перед главным входом с лозунгами в руках, пока не появились полицейские. Они отобрали лозунги, затолкали нас на заднее сиденье патрульной машины и отвезли в участок, чтобы взять под стражу за пикетирование без разрешения городских властей.

Думаю, вы и сами знаете, что было начертано на наших лозунгах.

«Бомбы — вне закона» — вот что.

Content

Дональд Уэстлейк
Лазутчик в цветнике

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32