Игорь Евгеньевич Суриков

Очерки об историописании в классической Греции

Предисловие

На протяжении 2000-х гг. одной из приоритетных сфер интересов автора этих строк была история исторической науки, исторической мысли в классической Греции. Наша работа в русле данной темы шла по двум основным направлениям: анализ общих особенностей исторической памяти и исторического сознания в указанную эпоху и изучение различных проблем творчества «отца истории» Геродота. Плодом этой работы, в частности, стали практикум-хрестоматия по античной историографии (в соавторстве с А. В. Махланжом)[1], научно-популярная книга о Геродоте, вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей»[2].

Однако главным для нас всегда оставался не учебно-методический или популяризаторский, а собственно исследовательский компонент разработки названной тематики. Здесь немаловажную роль сыграло то обстоятельство, что Российским гуманитарным научным фондом был в 2007–2009 гг. поддержан наш (совместный с С. Г. Карпюком) проект «Геродот и Фукидид: зарождение исторической науки в Древней Греции и специфика античного историзма» (07-01-00050а). Это позволило и побудило интенсифицировать изучение «геродотовских» сюжетов.

С течением времени стало ясным, что подготовленный нами ряд статей о древнегреческом историописании и Геродоте представляет собой не простую совокупность, а серию или цикл, поскольку обладает тематическим и концептуальным единством. Из этих статей и выросла настоящая монография.

* * *

Статьи, переработанные в главы книги, в большинстве своем на момент написания этих строк опубликованы в различных научных изданиях; в таких случаях в примечаниях указываются выходные данные первой публикации. Во все тексты вносились изменения и/или дополнения. В частности, в ряде случаев добавлены ссылки на литературу, которая на момент нашей работы над первоначальными вариантами текстов еще не существовала или не была нам доступна. Впрочем, мы никоим образом не стремились делать такое расширение справочного аппарата самоцелью.

Помещены тексты не в хронологическом порядке их написания, а в порядке тематическом. Поскольку, повторим, мы занимались проблемами древнегреческого историописания довольно долго, около десятилетия, вполне естественно, что наши точки зрения по тем или иным вопросам могли несколько меняться. Следы этого, разумеется, остались в книге, что может быть воспринято кем-либо из читателей как противоречие автора самому себе. Мы, однако, после долгих раздумий решились не сглаживать эти противоречия. В конце концов, эволюция взглядов ученого — совершенно нормальная вещь; полагаем, эти взгляды и впредь будут в каких-то отношениях меняться, из чего, наверное, все-таки не следует, что написанное ранее нужно in toto сдать в утиль.

Равным образом не стали мы «искоренять» и повторений, которые, очевидно, неизбежны в книге, созданной на основе цикла статей. Глубоко убеждены: когда важные вещи повторяются снова и снова, из этого не проистекает ничего, кроме пользы. Многолетний опыт преподавания в вузах твердо убедил нас в правоте известного принципа repetitio est mater studiorum.

И. E. Суриков

Август 2010 г.

Автор считает своим приятным долгом поблагодарить коллег — сотрудников Отдела сравнительного изучения древних цивилизаций Института всеобщей истории РАН. Они взяли на себя труд прочесть книгу в рукописи, на обсуждении высказали ряд ценных советов, предложений, замечаний. Многие из этих замечаний были нами учтены при дальнейшей работе над текстом; в то же время в каких-то случаях мы предпочли остаться при своем мнении. В любом случае, коллеги, разумеется, не несут никакой ответственности за недостатки, которые могут обнаружиться в книге: таковые следует относить всецело на счет автора.

Некоторые из очерков, вошедших в данную книгу, первоначально появились на страницах изданий, подготовленных Центром интеллектуальной истории ИВИ РАН (руководитель — Л. П. Репина), Центром истории исторического знания ИВИ РАН (руководитель — М. С. Бобкова), Центром «Восточная Европа в античном и средневековом мире» ИВИ РАН (руководитель — Е. А. Мельникова). Мы благодарны руководству и сотрудникам этих подразделений института за неоднократно и любезно предоставляемую нам возможность участвовать в организованных ими научных мероприятиях. Всё это расширяло наш исследовательский «горизонт», помогало пытаться по-новому ставить и решать проблемы.

Отдельная благодарность — Ю. Н. Кузьмину, А. В. Мосолкину, А. А. Синицыну, А. В. Махлаюку, А. В. Короленкову: они охотно и щедро помогали нам в поиске литературы.

Июнь 2011 г.

Часть I.

Общие особенности исторической памяти и исторического сознания в античной Греции

Глава 1.

Мнемосина и амнезия: парадоксы исторической памяти в античной Греции[3]

Historia versus chronica. «Ах, Солон, Солон! Вы, эллины, вечно остаетесь детьми, и нет среди эллинов старца!.. Все вы юны умом, ибо умы ваши не сохраняют в себе никакого предания, искони переходившего из рода в род, и никакого учения, поседевшего от времени». Если верить Платону (Tim. 22b), так будто бы говорил египетский жрец, беседуя в начале VI в. до н. э. с Солоном — прославленным афинским мудрецом, прибывшим в ходе одного из своих путешествий в долину Нила. Конечно, Платон был великим фантазером, творцом грандиозных мифов (некоторые из этих мифов и по сей день властвуют над человечеством, как, например, миф об Атлантиде[4]), и вряд ли разговор между афинянином и египтянином, который он описывает, когда-либо имел место в действительности. Но дело здесь не в точной и скрупулезной передаче конкретных фактов, а в общем понимании ситуации, и в этой сфере Платон проявил удивительную проницательность, блестяще подметив различие в мировосприятии между греками и жителями Древнего Востока.

Действительно, хотя и несколько странно читать подобное применительно к цивилизации, в рамках которой, по общепринятому и справедливому мнению, возник сам феномен исторической науки[5], тем не менее надлежит помнить и о «другой стороне медали». Уже давно и с полным основанием отмечается, что древнегреческому менталитету в целом был присущ скорее «пространственный», чем «временной» модус, что влекло за собой отсутствие существенного интереса к процессам изменения, становления, преимущественную ориентацию на познание законченного и совершенного бытия, иными словами, выражало определенную «антиисторическую» тенденцию[6].

Иными по сравнению с древневосточными цивилизациями (да, пожалуй, и с любым традиционным обществом) оказались в античной Греции и средства фиксации исторической памяти. В высшей степени характерно, что жанр исторической хроники, столь распространенный и на Древнем Востоке — от Египта до Китая, и в Риме (фасты, анналы)[7], а впоследствии — в Византии, в Западной Европе, на Руси (летописи), греческому миру весьма долго оставался чужд. И это при том, что практика ежегодных записей в принципе была знакома грекам. В большинстве греческих полисов в практических (прежде всего календарных) целях составлялись списки следующих один за другим эпонимных магистратов (например, в Афинах — первых архонтов)[8]. Однако характерно, что никакой информации собственно исторического характера к их именам, насколько можно судить, не добавлялось[9].

Не случайно первые греческие историки (логографы, Геродот) при составлении своих произведений должны были ввиду отсутствия письменных хроник опираться почти исключительно на данные устной традиции в тех случаях, когда давность описываемых событий не позволяла «снять показания» с непосредственных свидетелей происшедшего. Жанр хроники стал органичным достоянием античной культуры лишь довольно поздно, в результате греко-восточного синтеза эпохи эллинизма[10].

Древнегреческая цивилизация породила какую-то совершенно особую, ни на что не похожую форму историописания. Эллинский историк классической эпохи отнюдь не сродни своему древневосточному, византийскому или древнерусскому «коллеге». Он — не усердный хронист, скрупулезно заносящий в свою летопись событие за событием, «добру и злу внимая равнодушно». Он — исследователь. Кстати, и сам термин «история», вошедший из греческого во все европейские языки, изначально обозначал просто «исследование», а по сути дела — даже что-то вроде «расследования», «следствия». Ничего специфически исторического в нашем понимании он не подразумевал и мог применяться в равной степени и к материалу природного мира, а не только человеческого общества (достаточно вспомнить «Историю животных» Аристотеля или «Историю растений» Феофраста)[11].

Древневосточный хронист описывает — древнегреческий историк ищет. Для хрониста мир, в том числе мир человеческого общества, — нечто раз навсегда данное, само собой разумеющееся. Ничего нового, удивительного в нем нет и быть не может. Все идет своим размеренным шагом: государства сталкиваются друг с другом, одни гибнут, другие возвышаются, власть переходит от одного владыки к другому… Никакой альтернативы, никакого представления о том, что могло бы быть иначе. Всё сухо, серьезно, монументально. И всё выливается в какую-то «дурную бесконечность». Соответственно, хроники приобретают черты определенной «агглютинативности». Они сливаются друг с другом и вливаются друг в друга. Хронист, начиная свой труд «от сотворения мира», включает в него произведения своих предшественников. Хроника — в известной мере внеличностный, не-авторский жанр. Зачастую она анонимна, иногда псевдонимна (так, некоторые древневосточные хроники составлены от имени царей, хотя понятно, что писали их не сами венценосцы, а их подчиненные-писцы).

А вот как, для сравнения, начинает свой труд «Генеалогии» (к сожалению, дошедший до нас лишь фрагментарно) автор, которого, пожалуй, с наибольшим основанием можно было бы назвать самым первым древнегреческим историком, — логограф Гекатей Милетский (рубеж VI–V вв. до н. э.): «Так говорит Гекатей Милетский: я пишу это так, как мне представляется истинным, ибо рассказы эллинов многоразличны и смехотворны, как мне кажется» (FGrHist. 1. Fl).

Перед нами — хронологически первое в античной (и всей европейской) историографии теоретическое суждение общего характера, и оно дает чрезвычайно много для понимания специфики древнегреческого подхода к истории. Сразу бросаются в глаза несколько характерных моментов. Во-первых, ярко выраженное авторское, индивидуальное начало: уже в самой первой фразе своего труда историк горделиво ставит собственное имя[12]. Во-вторых, нацеленность не столько на изложение событий, сколько на поиск истины (причем вкупе с пониманием определенной субъективности самой истины: «…так, как мне представляется истинным», — пишет Гекатей, допуская, таким образом, что возможны и другие точки зрения). В-третьих, полемический и даже критический настрой по отношению к предшественникам (мифографам), стремление посмотреть на вещи по-новому. Для Гекатея нет ничего очевидного, само собой разумеющегося; всё приходится открывать, как будто в первый раз.

Все эти черты, столь отчетливо проявившиеся уже у самой «колыбели Клио», нашли полное воплощение и в дальнейшем развитии греческого историописания. Оно всегда оставалось авторским: среди эллинских историков мы не встретим анонимов[13] и почти не встретим псевдонимов[14]. Далее, стремление к поиску истины и связанная с этим критика предшественников всегда оставались типичнейшими признаками их трудов. Такой принципиально исследовательский подход давал о себе знать даже тогда, когда жанровая специфика требовала скорее «хроничности».

Поясним последний тезис следующим примером. В Афинах позднеклассической эпохи получил широкое распространение жанр так называемой аттидографии; стали появляться труды по локальной истории афинского полиса, носившие одинаковое название «Аттида» (от «Аттика»). Казалось бы, этот жанр — изложение событий, происходивших в одном конкретном городе-государстве от легендарной древности до времени жизни автора, — в наибольшей степени предполагал именно историческую хронику. Собственно, многие современные исследователи так и называют «Аттиды» «хрониками»[15]. И тем не менее даже произведения аттидографов (Клидема, Андротиона, Фанодема, Филохора и др.), насколько мы можем судить о них по дошедшим фрагментам, отнюдь не походили на хроники Древнего Востока. Эти историки, как и все их древнегреческие коллеги, опять же не столько излагали и описывали, сколько искали и расследовали. Важное место в «Аттидах» занимала полемика их авторов друг с другом. Собственно, потому и появлялось так много сочинений аттидографического жанра, что в каждом из этих сочинений выдвигалась какая-то новая точка зрения и опровергались предыдущие[16].

В конце V в. до н. э. в греческом мире впервые появился интерес к проблемам хронологии (Гиппий Элидский, Гелланик Лесбосский). Однако характерно, что и хронологические выкладки в это время использовались историками не для составления хроник, а в других целях — для синхронизации событий, происходивших в различных полисах (поскольку каждый из этих полисов пользовался собственным календарем и собственным летосчислением, такая синхронизация становилась всё более насущной для воссоздания общей картины)[17], и для более точного установления тех или иных спорных датировок, что, кстати, в конечном счете опять же выливалось в ожесточенную полемику между авторами, работавшими в историческом жанре.

Небезынтересно задуматься над тем, как и почему на древнегреческой почве на рубеже эпох архаики и классики появился абсолютно новый, уникальный, ранее нигде и никогда не встречавшийся тип исторической культуры — культуры, ориентированной не на простое изложение событий, а на расследование и изыскание (прежде всего на поиск причин происходящего[18]), являющейся одновременно субъектом и объектом сознательной рефлексии. Чтобы лучше понять путь развития мысли, сделавший возможным подобные результаты, необходимо обратиться к контексту того процесса, который часто называют «рождением Клио», то есть возникновения истории как особой отрасли знания.

От пророка — к историку. Обычно в первых древнегреческих исторических трудах, созданных в VI–V вв. до н. э., видят проявление нарастающего и достигающего апогея рационализма, являющегося, по общему убеждению, едва ли не наиболее характерным признаком древнегреческого стиля мышления, древнегреческой культуры[19]. «Рождение истории» считается одним из этапов судьбоносного для формирования европейского мироощущения пути «от мифа к логосу»[20], проделанного греками, пути, на котором в рамках примерно того же хронологического отрезка, разве что чуть раньше, возникла также и философия, предпринявшая первые попытки объяснить мироздание с позиций не традиционных представлений, а разума и логики.

Однако существует и иная, значительно менее известная у нас концепция происхождения философии и науки в античной Элладе. В наиболее полной форме эту концепцию развернул в своих работах выдающийся исследователь древнегреческого менталитета Ф. Корнфорд[21]. По его мнению, у истока названных феноменов стоит не рационалист-эмпирик, как традиционно считается, а значительно более экзотическая фигура, имеющая прямое отношение к религии, — пророк-поэт (в чем-то схожий с кельтским друидом или сибирским шаманом), получающий свое априорное (можно сказать, даже магическое) знание не посредством анализа фактов, а через откровение, получаемое от сверхъестественных сил. Религиозных деятелей такого типа было немало в архаической Греции (Аристей, Гермотим, Абарис, Эпименид и др.)[22]; кстати, во многом типологически близок к ним Пифагор, который, судя по всему, первым ввел в греческую и мировую культуры термины «философия» и «философ» (Diog. Laert.1.12).

Что можно сказать в данной связи о возникновении исторической науки? Не лежат ли ее корни также в религиозной сфере? Историка в чем-то можно назвать «пророком наоборот», который пророчествует не о будущем, а о прошлом. Это звучит парадоксом, однако древние греки вполне допускали подобную постановку вопроса, подобный тип пророчествования. Уже в первых строках самого раннего произведения античной литературы — гомеровой Илиады — появляется образ прорицателя Калханта. «Мудрый, ведал он всё, что минуло (курсив наш. — И.С.), что есть и что будет», — говорит о нем Гомер (II. I. 70).

Таким образом, пристальный взгляд не только в будущее, но и в прошлое, открытие причин происходящих событий — всё это тоже входило в компетенцию прорицателя (ср. Arist. Rhet. 1418а21–25). Более того, были пророки, которые специализировались именно на прошлом. Одним из них являлся живший на рубеже VII–VI вв. до н. э. Эпименид Критский, прославившийся как раз тем, что «предсказывал» прошлое, то есть умел истолковать, из-за чего на полис обрушились те или иные беды, и рекомендовать соответствующие средства выхода из положения[23]. Небезынтересно в контексте настоящей работы, что Эпименид, по данным античной традиции, был автором нескольких если не исторических в собственном смысле слова, то, во всяком случае, «протоисторических» трудов («Критские события», «Родословие куретов и корибантов» и др.). Его можно назвать одним из непосредственных предшественников первых историков-логографов.

В сущности, в понимании греков архаической и классической эпох историк был «коллегой» поэта. Известен каждому тот хрестоматийный факт, что история считалась находящейся под покровительством «собственной» музы (Клио), подобно эпосу и лирике, трагедии и комедии. Однако далеко не всегда мы в должной мере задумываемся над импликациями этого факта. А ведь это только для нас музы — не более чем красивый образ. В греческом мире они, как и любые другие божества, воспринимались не как метафора и даже не как предмет индивидуальной веры, а как непосредственно данная объективная реальность[24]. Музы — дочери Зевса и богини памяти Мнемосины (обратим внимание на последнее, отнюдь не случайное обстоятельство) — властно овладевали человеком, приводили его в состояние неистовства (mania). Именно в этом смысле поэт (а стало быть, и ранний историк) в архаической Греции, как и во многих традиционных обществах, уравнивался с пророком.

Платон в диалоге «Федр» (244а sqq.), подробно рассуждая о священном неистовстве, одержимости, насылаемой богами, выделяет несколько видов такого состояния. Один из этих видов — пророческое неистовство, позволяющее прозревать грядущее. Другой вид — поэтическое неистовство, источник которого — музы. Этот вид одержимости, по словам философа, «охватывает нежную и непорочную душу, пробуждает ее, заставляет выражать вакхический восторг в песнопениях и других видах творчества и, украшая несчетное множество деяний предков, воспитывает потомков (курсив наш. — И.С.)». Последние слова сказаны как будто специально об историках[25].

Музы — божества «мыслящие», «знающие» по преимуществу. В «Теогонии» Гесиода они так говорят о себе:

Много умеем мы лжи рассказать за чистейшую правду.

Если, однако, хотим, то и правду рассказывать можем.

(Hes. Theog. 27–28)

Они, таким образом, могут вводить людей в заблуждение. Отнюдь не случайно, что, насколько можно судить, все без исключения античные эпические поэты, будь то Гомер, Гесиод или даже несравненно более поздние Вергилий или Нонн (хотя для последних, конечно, это стало уже скорее литературным штампом), начинают свои поэмы именно призывом к музе или музам, стремясь снискать их благоволение и получить от них правдивую информацию. Гекатей и Геродот, не говоря о Фукидиде, уже не взывают к богиням творческого вдохновения, предпочитая вместо этого начинать свои труды демонстративным заявлением собственного авторства. И тем не менее, как известно, девять книг «Истории» Геродота названы именами девяти муз. Даже вне зависимости от того, сделал ли это сам историк или же эллинистические систематизаторы его наследия, данный факт в высшей степени символичен как рудиментарное отражение прежнего положения вещей.

Вряд ли необходимо специально останавливаться на том, сколь многим древнегреческое историописание в целом обязано эпосу, в сколь большой степени первые историки основывались на нем и даже подражали ему. Об этом уже неоднократно говорилось в исследовательской литературе. Ф. Артог пишет: «Геродот хотел соперничать с Гомером и, завершив "Историю", стал Геродотом… Геродот черпал силу или дерзость для того, чтобы начать, в эпосе»[26]. Мы, со своей стороны, добавим, что первую на греческой почве (и вообще первую в Европе) концепцию исторического развития мы встречаем значительно раньше, чем появились первые историки в собственном смысле слова, а именно у вышеупомянутого эпика Гесиода, на рубеже VIII–VII вв. до н. э. Это знаменитое учение о сменяющих друг друга «веках» или «поколениях» людей — золотом, серебряном, медном, героическом и современном поэту железном (Hes. Орр. 109 sqq.). При этом Гесиод, концептуально повествуя о прошлом и фактически выступая в роли первого «протоисторика», понимает свою миссию как пророческую. Он абсолютно убежден, что музы поведали ему чистую правду. Они

…дар мне божественных песен вдохнули,

Чтоб воспевал я в тех песнях, что было и что еще будет.

(Hes. Theog. 31–33.)

Сразу припоминаются цитированные выше слова Гомера о Калханте. Для того, чтобы рассказать истину о прошлом, точно так же нужен пророческий дар, как и для того, чтобы приоткрыть завесу над будущим.

Говоря о древнегреческом историке как наследнике экзальтированного поэта-пророка, во избежание возможных недоразумений следует специально подчеркнуть, что необходимо строго отделять друг от друга вопрос этиологии феномена и вопрос его актуальной функции. Естественно, к моменту появления в культурной жизни Эллады, на исходе VI в. до н. э., логографов[27] — первых историков в собственном смысле слова — «историческая функция» была уже в значительной мере десакрализованной. Помимо прочего, это выражалось в том, что логографы писали уже не стихами, а прозой, что само по себе демонстрирует более «секуляризованный» характер их произведений.

И еще одну промежуточную фигуру, стоящую на пути «от пророка к историку», следует указать. Это — мифограф-генеалог. Первые авторы этого жанра (Ферекид Сиросский, Феаген Регийский), писавшие уже прозой (насколько можно судить, именно они стали самыми ранними греческими прозаиками)[28], появились в Элладе в VI в. до н. э. Здесь мы выходим на весьма важную проблему, связанную с ролью генеалогий в исторической памяти — ролью, которую в отношении античной Греции трудно переоценить[29]. Для древнегреческих авторов всегда был в высшей степени характерен обостренный интерес к генеалогическим сюжетам[30]. И это не случайно: генеалогическая традиция, насколько можно судить, в любом традиционном обществе является одним из важнейших средств манифестации исторической памяти. В частности, в древнегреческих полисах в число базовых критериев общей оценки индивида всегда входило его происхождение[31]. В Афинах, по недавнему, совершенно справедливому наблюдению А. А. Молчанова, именно наличие генеалогической традиции, родословной, возводимой в конечном счете к тому или иному божеству (прежде всего к Зевсу), было «неотъемлемым и даже определяющим признаком» принадлежности того или иного рода к евпатридам, то есть к высшей знати[32]. Вполне естественно, что аристократы активно прокламировали свои родословия, призванные подчеркнуть их «избранность», а ориентированные на этот социальный слой писатели эти родословия изучали и разрабатывали, что не могло не вести их, в свою очередь, к проблемам теогонии, «поколений» богов (поскольку мифологические герои, от которых производили свое происхождение евпатриды, были все без исключения потомками небожителей).

В сущности, «потребителями» информации, поставляемой мифографами-генеалогами, были те же самые люди, которые составляли преимущественную аудиторию эпических поэтов, то есть те же представители аристократии. Кстати, то же можно сказать и о читательской аудитории первых историков. Мы слишком часто забываем о том, что Гекатей, Геродот, Фукидид, Ксенофонт писали не для абстрактных «греков» и даже не просто для афинян, милетян или коринфян, а конкретно для афинской, милетской или коринфской аристократической политической элиты. К массам рядового демоса их труды не могли еще быть в полной мере обращены, и не только по субъективным, но и по объективным причинам. Демос не мог полноценно приобщиться к сочинениям «служителей Клио» из-за своей явно недостаточной для этого грамотности. В демократических Афинах классической эпохи, где политическая активность незнатного гражданского населения была наиболее высокой, и грамотных было больше, чем где-либо в греческом мире. Но даже и в этом полисе средний гражданин мог ознакомиться с выставленным на всеобщее обозрение декретом или процарапать (да и то зачастую с грубыми ошибками) на глиняном черепке имя какого-нибудь политика, голосуя на остракизме, но вряд ли был в состоянии самостоятельно прочесть объемистый исторический трактат[33]. Не забудем и о том, что сами первые греческие историки (равно как и первые философы, первые лирические поэты) были аристократами[34] и обращались в первую очередь к равным по статусу лицам.

Характерно, что главное историческое произведение крупнейшего из логографов, Гекатея, судя по всему, так и называлось — «Генеалогии»[35]. Гекатей, наиболее талантливый и, пожалуй, наиболее рационалистически настроенный из первого поколения греческих историков, в целом, как мы видели, критически относился к существующей мифологической традиции. Тем не менее он был абсолютно убежден в собственном происхождении от богов в шестнадцатом поколении (Hecat. FGrHist. 1 F300) и, судя по всему, письменно зафиксировал с целью его доказательства подробную генеалогическую стемму. Впоследствии для Геродота это даже стало предметом некоторой иронии (Herod. II. 143). Однако вряд ли стоит видеть в подобном воззрении признак «наивности» Гекатея, который мог бы служить основанием для пренебрежительного отношения к нему как ученому. Дело, как нам представляется, несколько в ином. Великий логограф в своем подходе к родовым преданиям опирался на вековые традиции, сложившиеся в среде греческой аристократии, к которой он и сам принадлежал. Божественное происхождение знати в глазах отнюдь не только ее самой, но и рядовых граждан, было чем-то само собой разумеющимся, фактом, не нуждающимся в доказательствах и не подверженным каким бы то ни было сомнениям.

Итак, пророк, поэт, мифограф — вот кого мог числить среди своих предшественников древнегреческий историк. Хрониста в числе его предшественников нет. А это, в свою очередь, заставляет задуматься о том, как и почему сложилось подобное положение вещей.

«Память с провалами». Античная греческая историография для нас ассоциируется прежде всего с такими именами, как Геродот, Фукидид, Ксенофонт, Полибий, то есть со «звездами первой величины». Однако не следует забывать, что творчество этих титанов исторической мысли было бы абсолютно невозможным без надлежащего фона. Историков в Элладе в действительности было многократно больше — не десятки, а даже сотни. Практически в каждом, даже самом малом и захолустном полисе имелись свои представители историописания. Подавляющее большинство этих авторов остается за пределами внимания современных исследователей по одной простой причине: их произведения либо не дошли до нас вообще, либо (чаще) дошли лишь во фрагментах, сохраненных цитировавшими их позднейшими писателями. Исследование фрагментов греческих историков, кропотливая работа по их сбору и сведению воедино на протяжении последних двух столетий оставались актуальной задачей антиковедения[36].

Вышеуказанное обстоятельство можно считать в известной мере случайным (оно связано с состоянием письменной традиции, за прошедшие два с лишним тысячелетия, разумеется, претерпевшей огромные утраты[37]). Однако же оно весьма символично и во многом коррелирует с действительным положением вещей. Для древнегреческой исторической памяти, выработавшейся в условиях полисного мира, в высшей степени характерна фрагментированность; это была, если можно так выразиться, «память с провалами». Фрагментированность, о которой идет речь, фиксируется в целом ряде аспектов: географическом, хронологическом, тематическом.

Политическая раздробленность античной Эллады, разумеется, не могла не отразиться на формировании существенных черт сложившегося в ней исторического мировосприятия. Грек эпох архаики и классики осознавал как «родину» в полном смысле слова именно свой полис, обладавший всеми признаками независимого (пусть и карликового) государства; Греция же в целом была для него если не абстракцией, то, во всяком случае, категорией слишком широкой для непосредственного восприятия[38]. Закономерно в связи со сказанным, что исторические труды этого времени были в первую очередь трудами по истории отдельных полисов.

Здесь мы выходим на небезынтересное и даже парадоксальное обстоятельство. Типовой греческий полис (оставляя в стороне «полисы-гиганты», подобные Афинам или Спарте, которые всегда оставались исключениями[39]) был, в сущности, очень небольшой общиной, гражданский коллектив которой составлял несколько тысяч, а то и несколько сот человек. И исторические сочинения, создававшиеся в таком городке и ему посвященные, неизбежно должны были находиться где-то на уровне «микроистории». Обнаруживается, таким образом, что это направление, признаваемое одним из наиболее перспективных в современной исторической мысли[40], имеет своих прямых, хотя и отдаленных предшественников в античной эпохе. Безусловно, такая древнегреческая «микроистория» должна была характеризоваться обостренным вниманием к детали, упором на личностные аспекты происходящего, интересом к бытовой стороне жизни (правда, применительно к полисной истории следует говорить скорее об общинно-культовом, чем об индивидуально-семейном быте), к топографии и т. п.

Локальный («хорографический») подход, характерный для до-эллинистической греческой историографии, однако, как правило, не становился источником своеобразного «провинциализма», узости взгляда. Этому препятствовали два обстоятельства. Во-первых, единство (причем осознаваемое) общей культурной традиции в эллинском мире. Во-вторых, единство исторической судьбы. Эти факторы заставляли историков воспринимать мир не только в полисных категориях, но и в более широком контексте. Периодически происходили события (обычно в военно-политической сфере), которые особенно насущно заставляли греков почувствовать себя единым целым, несмотря на политический партикуляризм. Такие события могли иметь интеграционный или дезинтеграционный характер, объединять Элладу перед лицом общего врага (как Греко-персидские войны) или, напротив, делить ее на два больших лагеря (как Пелопоннесская война), но в любом случае они были общими для региона в том смысле, что обрушивавшиеся бедствия затрагивали каждый полис, ни для кого не оставаясь посторонними. Именно при необходимости осмысления этих «глобальных» по греческим меркам событий историческая мысль вырывалась за полисные рамки и появлялись труды с более высоким уровнем обобщения — такие, как произведения Геродота и Фукидида. Налицо, таким образом, определенная диалектика локального и общерегионального, иногда даже локального и общемирового.

Далее, фрагментированность хронологическая. Целые большие периоды оставались не то чтобы совершенно за пределами внимания древнегреческих историков, но, во всяком случае, не могли быть ими познаны в надлежащей мере и как бы тонули в дымке легенды. Здесь нам приходится коснуться, пожалуй, самого серьезного «провала» в исторической памяти греков. Речь идет о так называемых «Темных веках»[41] (XI–IX вв. до н. э.) — хронологическом отрезке между крушением микенской цивилизации на юге Балканского полуострова и началом формирования классической греческой.

В «дворцовых царствах» II тыс. до н. э. существовала, как известно, письменность слогового типа (линейное письмо В)[42]. Достаточно сложная в изучении и использовании, эта письменность применялась в основном бюрократическим аппаратом дворцовых хозяйств для фиксации поступления и расходования имущества на царских складах. Практически нет сомнения в том, что линейное письмо еще не служило для записи каких-либо литературных произведений, не говоря уже об исторических. Собственно, грамотными были только писцы, то есть весьма узкая прослойка населения. Не удивительно поэтому, что крупномасштабные этномиграционные процессы конца II тыс. до н. э. (известные под условным названием «дорийского вторжения»), вызвавшие гибель «дворцовых царств», уничтожили также и эту письменность, приведя к полному ее забвению[43].

Цивилизационный дисконтинуитет, разрыв культурной традиции, таким образом, характерен для греческих «Темных веков», как и для эпохи, лежащей на грани античности и средневековья. Однако в этой последней ситуации разрыв, следует подчеркнуть, не был полным, поскольку письменность на латинском языке никогда не прекращала существования. Всегда оставался, как бы он ни был узок, круг образованных людей, осуществлявших трансляцию античного наследия в новые раннесредневековые реалии[44]. В Греции рубежа II–I тыс. до н. э. подобная трансляция оказывалась попросту невозможной, во всяком случае в рамках письменной культуры, поскольку эта последняя исчезла. Иными словами, сложилась в чем-то даже уникальная ситуация: дисконтинуитет был, пожалуй, более глубок, чем где бы то ни было и когда бы то ни было при смене или модификации культурной традиции. Специально оговорим, что речь идет именно о цивилизационном дисконтинуитете, при сохранении в целом этнического состава населения[45].

Экскурс о дисконтинуитете «Темных веков», об утрате письменности и пр. был необходим постольку, поскольку эти факты имеют самое непосредственное отношение к характеристике исторической памяти древних греков. Возвращение на несколько столетий полностью на стадию устной культуры, будучи бесспорно шагом назад, явилось серьезнейшим препятствием для функционирования этой исторической памяти, создавало в ней глубокую лакуну, которая нуждалась в заполнении. А заполнить ее можно было только средствами устной же традиции. Впоследствии, после появления в Греции алфавитного письма, складывания литературы, начала деятельности первых историков, такое заполнение активно осуществлялось. Там, где минувшее ввиду отсутствия достоверных свидетельств не поддавалось реконструкции, оно просто конструировалось (о чем еще будет говориться ниже). Все это стало фактором, способствовавшим проявлению своеобразных черт исторической культуры античной Эллады. Она формировалась в контексте воспоминания письменной эпохи о своем бесписьменном прошлом, за которым, в свою очередь, смутно вырисовывалось еще более глубокое (и при этом письменное) прошлое. Получался своеобразный «слоеный пирог» из письменного — устного — письменного. Классическая греческая историческая культура рождалась в пограничной ситуации, на переплетении весьма продвинутых и явно примитивных форм, причем хронологическая последовательность этих форм далеко не всегда соответствовала их стадиальной таксономии. В результате мы можем наблюдать картину, в чем-то похожую, выражаясь фигурально, на живопись Феофана Грека: яркие вспышки на темном фоне, как бы выхваченные из мрака неким внешним, недоступным для зрителя источником света.

Здесь мы выходим на тему тематической фрагментированности исторической памяти эллинов. На основе сказанного выше уже достаточно легко определить, чего мы не найдем в трудах древнегреческих историков классической эпохи. Не найдем (или почти не найдем) как раз того, что характерно для хроник: педантичного и скрупулезного, год за годом, изложения событий, независимо от их сравнительной значимости и релевантности, — изложения ради изложения. Тематика исторических трактатов всегда мотивирована[46], что придает им черты монографичности. Да, по сути дела, вершины греческой историографии — произведения Геродота и Фукидида — являют собой монографии: первое — о столкновении греков с персами, второе — о Пелопоннесской войне. Оба этих вооруженных конфликта даются в широчайшем синхронном и диахронном контексте — но ведь так и должно быть в хорошей монографии.

Небезынтересно присмотреться к тематическим акцентам у ранних греческих историков. Главный герой их трудов — полис. Со всеми возможными подробностями, можно сказать, любовно рассказывают «служители Клио» об основании городов[47], об их ранней истории, о перипетиях их политической жизни. С другой стороны, мы, в общем-то, не наблюдаем у них существенного интереса к личности. Биографический элемент крайне слаб. Интерес к биографии проявляется лишь в эпоху кризиса классического полиса и зарождается, кстати сказать, в среде не историков, а риторов и дилетантов-философов (Исократ, Ксенофонт, Аристоксен Тарентский)[48]. Плодотворной для биографов оказывается уже эпоха эллинизма[49]. Что же касается классического периода греческой истории, то в это время в целом торжествует еще не индивид, а коллектив, причем взятый, так сказать, в двух срезах: «горизонтальном» (община, полис) и «вертикальном» (род). В связи со сказанным находится отмечавшееся нами выше обостренное внимание историков к генеалогиям.

Возвращаясь к уже затрагивавшейся выше теме генеалогий, резонно задаться вопросом о том, какова вообще историческая ценность этих аристократических родословных, иными словами, насколько они аутентичны как источник, с тем чтобы высказать по этому вопросу свою принципиальную позицию. Дело в том, что перед нами весьма сложная проблема, и можно даже сказать, что общий язык между сторонниками различных вариантов ее решения пока так и не найден. Автору этих строк представляется наиболее продуктивным умеренно-критический подход к данным древнегреческой генеалогической (и вообще легендарной) традиции, признание наличия в ней под разного рода наслоениями вполне аутентичного ядра, которое и подлежит отысканию, исследованию и использованию в качестве источника. Однако в настоящее время чрезвычайно сильны в науке позиции гиперкритиков, считающих все такого рода генеалогии фиктивными, сфальсифицированными[50]. Представители данного направления зачастую даже не берут на себя труд аргументировать свою точку зрения, а просто походя, как о чем-то само собой разумеющемся и давно доказанном, высказываются в том смысле, что та или иная аристократическая родословная была измышлена тогда-то или тогда-то (существует широкий диапазон достаточно произвольных датировок) и с такой-то или такой-то целью (цель определяется опять же постольку, поскольку она согласуется с общими концептуальными построениями автора).

Отмеченная нами гиперкритическая тенденция ныне характерна, насколько можно судить, для исследования раннегреческих генеалогий вообще. Так, автор недавно вышедшей отечественной монографии по истории Мегар, анализируя генеалогию древних мегарских царей, приходит к скептическому и неутешительному выводу: перед нами — искусственная конструкция, сфабрикованная в Мегарах и отчасти в Афинах в течение архаической эпохи для подкрепления тех или иных политических притязаний, соответственно, ее историческая ценность «весьма незначительна»[51]. Так, царь Пандион, время правления которого традиция относит ко II тыс. до н. э., по мнению исследовательницы, в VIII в. до н. э. был под влиянием определенных причин внешнего порядка включен в царский список, а в VII — начале VI в. вновь исключен из него. Таким образом, мегаряне и афиняне периода ранней и средней архаики оказываются всего лишь манипуляторами преданием, произвольно включавшими в царские списки и исключавшими из них различных персонажей. Но как же быть с гневом божественного предка, подобным образом безжалостно вычеркнутого из прошлого? Стало быть, пресловутые «фальсификаторы истории» были еще и завзятыми атеистами. А если учесть, что заниматься подобными фабрикациями могли лишь жрецы (историков в VIII в. до н. э. еще не было), то ситуация оказывается еще более пикантной[52].

Если же говорить серьезно, то не стоит столь уж критично относиться к генеалогической традиции, как правило, основанной на вполне аутентичном историческом ядре. Последнее относится не только к античности; насколько можно судить, в любой традиционной культуре родословное предание — едва ли не наиболее устойчивый и достоверный элемент мифологии. Это установлено, в частности, на примере фольклора Полинезии; цепочки легендарных предков, сохранившиеся в памяти жителей удаленных друг от друга островов, сходились в одной общей точке[53]. В Греции же, помимо прочих обстоятельств, способствовало сохранению генеалогической информации наличие развитого культа предков. Аристократ, «изобретающий» себе родословную (или дающий такое задание мифографам), тем самым отрекался бы от своих настоящих предков и начинал бы считаться (и считать себя) потомком каких-то совершенно посторонних ему людей — со всеми соответствующими ритуальными импликациями подобного поступка. Признаться, нам это кажется мало согласующимся со спецификой архаического религиозного менталитета.

Безусловно, мы не взялись бы утверждать, что фиктивных генеалогий в греческой мифолого-исторической традиции вообще не было. Однако нормальным, общераспространенным явлением их вряд ли можно назвать.

Итак, всесторонняя фрагментированность выявляется как черта, в высшей степени характерная для древнегреческой исторической памяти. Эта память была переполнена разного рода лакунами, образовавшимися в силу комплекса различных причин, что уже само по себе препятствовало формированию историографии «хронографического типа», предполагающей единую и связную нить изложения. Греческий историк действовал в чем-то так же, как действует современный специалист-археолог, восстанавливая из найденных при раскопках осколков керамический сосуд. Осколки приходится склеивать, чтобы они держали форму. Кроме того, их почти всегда не хватает, и остается только заполнять недостающие места нейтральным материалом. Для греков таким универсальным материалом, пригодным и для «склеивания» разрозненных сюжетов, и для заполнения лакун между ними, всегда был миф.

Миф и конструирование прошлого. По большому счету цивилизации с точки зрения присущей им исторической культуры можно разделить (пусть даже и несколько упрощая) на две группы: тяготеющие к «историзации мифа» и, соответственно, к «мифологизации истории». В контексте античного Средиземноморья эта дихотомия особенно четко проводится между греками и римлянами[54]. Последние историзируют свою мифологическую традицию, облекают чисто легендарные сюжеты в ткань исторического повествования. Близнечный миф живет в памяти римлян в облике рассказа о вполне конкретном событии — основании Города. «Культурные герои» становятся его первыми царями — Ромулом и Нумой. Характерно, что в раннем Риме, в отличие от Греции, не сложилось ни разветвленного мифологического комплекса, ни развитого эпоса[55]. Зато очень рано формируется на римской почве другой жанр — историческая хроника (фасты, анналы), вначале в достаточно примитивной, затем в более изощренной форме.

Классической же греческой культуре, как мы уже неоднократно видели, анналистический подход в целом оставался если не незнаком, то чужд. Колоссальную роль в исторической памяти греков играл миф. Эллин буквально с молоком матери впитывал многочисленные мифологические сказания о богах, героях, о происхождении мира, людей, общества… И в этой среде мифов он как бы купался всю свою жизнь, они сопровождали его повсюду — в стихах заучиваемых в школе поэтов, на регулярно проводившихся театральных представлениях, да и практически в любой жизненной ситуации, которая сознательно или бессознательно соотносилась с мифологическими парадигмами[56]. Персонажи и сюжеты родных мифов смотрели на жителя древней Эллады с фронтонов храмов, со скульптурных изображений и групп, которыми были обильно украшены площади и улицы любого греческого города или городка, и, конечно же, с росписей на керамических сосудах — этой подлинной «иллюстрированной энциклопедии» греческой цивилизации.

Не удивительно поэтому, что грекам в немалой мере была свойственна мифологизация истории. Выдающийся французский антиковед П. Видаль-Накэ, плодотворно изучающий греческую цивилизацию со структуралистских позиций, утверждает, что в ее рамках легендарно-мифологическая традиция «воспринималась и трактовалась как историческая»[57]. Это верно в том смысле, что греки осознавали мифологию как собственную, так сказать, древнюю историю. Тем не менее столь же верным будет и противоположный ход мысли: в греческом мире историческая традиция воспринималась и трактовалась как мифологическая.

Обратим внимание, в частности, на то, какой характер имели воспоминания греков архаической и классической эпох о микенском прошлом II тыс. до н. э. В основе этих воспоминаний лежали вполне конкретные реалии: возникновение, развитие, взаимоотношения, гибель первых греческих государств — «дворцовых царств». Но в какой форме эти реалии предстают? В форме вполне мифологизированной. Исторические события микенской эпохи (кстати, зачастую это относится и к событиям более позднего времени) облекались в ткань мифа и начинали жить новой жизнью, всецело подчиняясь законам мифотворчества и превращаясь в некую «мнимую реальность», отрывающуюся от прототипа. В результате современным исследователям приходится прилагать немалые усилия, чтобы отделить зерно исторической истины в традиции от многослойных легендарных напластований[58]. Хорошо еще, если на помощь приходят независимые источники внешнего характера, например хеттские архивы, из которых стало ясно, что такие персонажи, как Атрей, Парис — Александр и даже Агамемнон, — не просто фиктивные мифологические персонажи, что они имели исторических прототипов. Причудливое переплетение мифа и действительности приводит к тому, что на свет появляются своего рода «гибридные» образы, подобные Гераклу и Тесею[59], при формировании которых контаминированные воспоминания о нескольких героях-правителях разного времени наложились на мифологему «культурного героя», побеждающего хтонических чудовищ и упорядочивающего космос[60].

Можно попытаться охарактеризовать различные варианты конструирования прошлого с помощью мифа, проявлявшиеся на разных стадиях эволюции ранней греческой исторической мысли. Это, так сказать, «звенья исторической памяти». Историки первого поколения — логографы, — в чем-то даже бравируя своим рационализмом, ничтоже сумняшеся вносили в создаваемых ими произведениях изменения в традиционные мифы, причем, похоже, новые версии попросту придумывали сами, исходя из соображений «здравого смысла». Так, Гекатей (FGrHist. 1. F27) не может примириться с мифом об адском псе Кербере, кажущимся ему несогласным с доводами разума, и превращает Кербера в огромную ядовитую змею, якобы обитавшую некогда на мысе Тенар. В другом фрагменте (FGrHist. 1. F19) тот же автор, полемизируя с Гесиодом, пишет: «Сам Египет[61] в Аргос не пришел, а только сыновья его, которых, как Гесиод сочинил, было пятьдесят, а как по-моему, то не было и двадцати» (как будто двадцать сыновей — не столь же фантастическая цифра, как и пятьдесят). Не видит Гекатей ничего удивительного и в мифе, согласно которому собака одного из героев родила… виноградную лозу (FGrHist. 1. Fl5). Выше говорилось о неколебимой вере крупнейшего из логографов в собственное происхождение от богов в шестнадцатом поколении. Одним словом, чудесное в картине мира Гекатея отнюдь не исчезает; скорее лишь несколько уменьшается его количество[62]. Рациональное отношение к мифу выливается в его произвольное исправление и вторичное мифотворчество.

В этом смысле значительный контраст логографам представляет Геродот. Не углубляясь здесь специально в вопрос о религиозных воззрениях «отца истории» (это — отдельная большая и сложная проблема, которой посвящены фундаментальные исследования)[63], кратко остановимся лишь на его отношении к мифологической традиции. В отличие от логографов (не исключено, даже прямо в пику им), Геродот не позволяет себе самостоятельных изобретений в этой области: во всяком случае, букву мифа он старается сохранить в неприкосновенности. Но именно букву, а не дух. Всё по-настоящему чудесное, сверхъестественное, непостижимое рассудком ему (опять же в отличие от логографов) было уже глубоко чуждо и чаще всего становилось объектом объяснения естественными причинами[64] (наиболее характерный пассаж: Herod. II. 52–57), что, кстати, порой вело к созданию квазиисторических фактов.

Таков, в частности, рассказ о пребывании Елены Прекрасной в Египте. Это отклонение от основного гомеровского варианта мифа о причинах Троянской войны было впервые, насколько известно, подробно разработано сицилийским поэтом рубежа VII–VI вв. до н. э. Стесихором в поэме «Палинодия» (Stesich. fr. 15–16 Page)[65]. Новая версия (возникшая, скорее всего, в дельфийских или околодельфийских кругах не без воздействия Спарты, стремившейся защитить свою героиню от обвинений в безнравственности) заключалась в том, что похищенная спартанская царица по воле Геры оказалась не в Трое, а в Египте, где и ждала десять лет Менелая, в Трое же находился лишь ее призрак. Из авторов классической эпохи данный сюжет разрабатывают драматург Еврипид (в трагедии «Елена») и Геродот (II. 113 sqq.). При этом последний, стремясь наполнить верования правдоподобием, не только с энтузиазмом воспринял стесихоровский вариант мифа, но еще и удалил из него всё собственно мифологическое: призраки, богов и т. п., да к тому же указал — для вящей достоверности — в качестве своих информаторов египетских жрецов. Так и оказалась сконструированной в греческой историографии очередная «мнимая реальность», подкрепленная авторитетнейшим именем галикарнасского путешественника.

Наконец, Фукидид. Казалось бы, более яркого воплощения последовательного, даже утрированного рационализма, чем труд этого величайшего историка античности, просто не существует. Так, однако, не считал уже знакомый нам Ф. Корнфорд, применивший в одной из своих работ к Фукидиду характерное словечко «mythistoricus»[66]. Как ни парадоксально, Фукидид тоже развертывает перед нами мифологические полотна, впрочем, действуя более тонко, чем логографы и Геродот — не на фактологическом, а на концептуальном уровне. Конструируемые им мифы не такого частного характера, как Кербер-змея или очутившаяся в Египте Елена. Эти фукидидовские мифы скорее имеют отношение к пропагандистской борьбе эпохи: они затрагивают проблематику масштабов Пелопоннесской войны («наиболее достопримечательной из всех бывших дотоле», по мнению историка, I.1; характерный пример «аберрации близости»), виновника начала военных действий (знаменитый Kriegsshuldfrage) и т. п. Мягко и ненавязчиво Фукидид заставляет читателя поверить в правоту своих построений — построений, которые имеют целый ряд признаков «третичной мифологии», как ее определяет И. М. Дьяконов[67]. Не случайно Э. Бадиан, которому принадлежат едва ли не самые критичные в современной историографии отзывы о Фукидиде[68], полагает, что методы, используемые этим автором, более напоминают журналистику, чем науку.

В любом случае, даже не политизированный рационализм Фукидида стал «путеводным маяком» для последующих поколений древнегреческих историков. Специалисты, прослеживавшие дальнейшее развитие античной исторической мысли в IV в. до н. э. и в эллинистическую эпоху, справедливо обращали внимание на то, что на греческой почве всецело восторжествовала не «фукидидовская», а «геродотовская» линия[69]. За редкими исключениями (Ксенофонт, Полибий, которых можно назвать наследниками традиций Фукидида, да и то с существенными оговорками[70]), подавляющее большинство представителей историописания склонялось в сторону риторизации и морализации описываемого и в результате проявляли большой, порой гипертрофированный интерес к проявлениям «чудесного» и даже чудовищного в жизни человеческого общества.

Итак, вездесущий и всемогущий миф, принимавший, подобно Протею, самые разнообразные обличья, был и всегда оставался верным спутником греческой исторической мысли. Можно даже назвать его интегральным элементом исторической культуры Древней Эллады.

Регресс — прогресс — циклизм. И еще об одном хотелось бы напоследок сказать. Историописание греков, как уже указывалось, было порождением архаической эпохи — самого, пожалуй, динамичного хронологического отрезка за все время существования античной цивилизации. В эту эпоху более, чем когда-либо, в греческом мире происходил стремительный слом устоявшихся стереотипов мышления, формирование нового образа мира. И появление первых историков было одним из закономерных элементов отмеченного процесса.

Всё это, безусловно, верно. Тем не менее не следует забывать и о другом. В целом античное греческое общество может, подобно средневековому, быть охарактеризовано (какое бы неприятие это ни вызывало) как традиционное, органичное докапиталистическое общество. Во избежание недоговоренностей подчеркнем, что мы отнюдь не отрицаем огромной роли инновации в античную эпоху (точнее, на отдельных ее этапах, как в тот же архаический период), но считаем, что все-таки баланс между традицией и инновацией ceteris paribus складывался в пользу первой: преемственность в нормальных условиях по большей части преобладала над прерывностью[71].

Нам, живущим в постиндустриальную эпоху, не так-то просто представить всю специфику традиционного социума и, в частности, проследить импликации этой специфики для исторической памяти. Каждое новое поколение (не считая кратковременных кризисных периодов) жило в целом так же, как предыдущее. В истории не ощущалось новизны. Всё это не могло не способствовать решительному преобладанию циклистских концепций исторического развития (если слово «развитие» вообще приложимо к представлениям о движении общественной жизни «по кругу»).

Бесспорно, было бы слишком категоричным и прямолинейным суждение, что циклизм оставался единственным концептуальным направлением исторической мысли греков. Выше мы говорили, что первым, так сказать, «протоисториком», автором, пожалуй, самой ранней теории истории был поэт Гесиод. И уже у него мы находим представление о двух противоположных путях развития: регрессивном и прогрессивном. Первый (в поэме «Труды и дни») прилагается к истории человечества, которая рисуется в основном как нисходящая последовательность «металлических» веков — от золотого до железного, каждый из которых хуже предыдущего, как движение от более совершенных форм к менее совершенным[72]. С другой стороны, излагая в поэме «Теогония» историю поколений богов (Хаос — Уран — титаны — олимпийцы), Гесиод рисует ее, напротив, в образе прогресса, пути к космической и социальной упорядоченности (на это  справедливо обратил внимание В. Д. Жигунин[73]). Однако к человеческому социуму такой вариант развития, в понимании поэта, совершенно неприложим.

В дальнейшем регрессистская теория Гесиода стала весьма авторитетной, но, конечно, не общепринятой. В V в. до н. э., на волне могучих успехов греческой цивилизации (победа над заведомо сильнейшим противником в Греко-персидских войнах, расцвет афинской демократии и афинской морской мощи) и сформировавшегося на этой почве ярко выраженного социально-исторического оптимизма[74], большее распространение получили представления о прогрессе, развитии от низшего, первобытного состояния к высшему, культурному[75]. Эти представления проявились у драматургов (Эсхила, Еврипида; с некоторыми оговорками — у Софокла) и философов (Протагора, Крития, Демокрита), но, что характерно, не у профессиональных историков. А когда проходит время высшего расцвета классического полиса, мощный удар по всем аспектам идентичности наносит Пелопоннесская война, наступает кризисный IV в. до н. э., — пессимизм возвращается и концепция регресса вновь вступает в свои права, получая воплощение в трудах Платона, Аристотеля, Ксенофонта.

Однако взгляд на историю как на циклическую смену эпох и форм, при которой «всё возвращается на круги своя», оставался преобладающим. И вот тут уже можно говорить не только о философах (Анаксимандр, Гераклид, Эмпедокл, пифагорейцы, стоики и многие другие), но и об историках. Особенно четко проявляются циклистские представления у Полибия[76]. Его великие предшественники — Геродот и Фукидид — не высказывают аналогичных воззрений эксплицитно, тем не менее и у них эти воззрения присутствуют, что явствует из косвенных данных. Собственно, каков стимул, двигавший ими при создании исторических трудов, почему считалось важным и необходимым сохранить в памяти потомков информацию о давно прошедших делах, иными словами, почему история воспринималась как magistra vitae? Именно потому, что в будущем события могли повториться; тогда-то и пригодилось бы сохраненное знание. Фукидид горделиво называет свое сочинение «достоянием навеки» (ktema es aiei), и делает это по той причине, что уверен: оно окажется полезным тому, «кто захочет исследовать достоверность прошлых и возможность будущих событий (могущих когда-либо повториться по свойству человеческой природы в том же или сходном виде)» (Thuc. I. 22. 4).

Но здесь мы натыкаемся на очередной парадокс исторической культуры античных греков. Сам ход развития историописания осуществлялся как бы по тому же пути циклизма. Каждый новый представитель этого жанра начинал, можно сказать, с нуля. Он не продолжал дело своих предшественников, а безапелляционно критиковал и даже попросту отрицал их достижения. Гекатей в высшей степени пренебрежительно отзывается о мифографах, Фукидид (I. 21. 1) — о логографах, включая самого Гекатея, а своего старшего современника Геродота даже не упоминает, как будто бы «отца истории» вообще не было. В свою очередь, для Полибия как бы не существует ни Геродота, ни Фукидида[77]. Если же этот эллинистический историк и останавливается поподробнее на творчестве кого-либо из своих более ранних коллег (Феопомпа, Тимея), то лишь для того, чтобы подвергнуть их самым жестоким (и часто несправедливым) нападкам[78]. В результате подобного подхода уровень исторической культуры с течением веков, в общем-то, не рос, а в лучшем случае оставался неизменным. Историография оказалась подвержена общему «закону круговращения»; как в калейдоскопе, сменяли друг друга более или менее причудливые наборы одних и тех же базовых элементов.

* * *

Ограниченные рамки данного краткого очерка, конечно, не позволили автору дать исчерпывающую характеристику исторической культуры и исторической памяти древнегреческой цивилизации. Какие-то сюжеты поневоле пришлось просто оставить в стороне, какие-то — затронуть лишь конспективно (хочется надеяться, что не декларативно). В наибольшей мере внимание было акцентировано на отдельных аспектах рассматривавшейся тематики — аспектах, которые представляются особенно парадоксальными, особенно необычными для нашего современного восприятия истории, аспектах, которые наглядно подчеркивают специфику менталитета античных эллинов в интересующем нас отношении.

…Согласно греческому мифу, человечество сотворили два брата-титана, Прометей и Эпиметей. Символизм образов этих «культурных героев» ясно просматривается в их именах. Прометей — «предвидящий», буквально — «мыслящий вперед». Ему был присущ дар пророчества, который он, однако, не передал созданному им роду людей, считая, что знание о будущем — источник больших несчастий: легче жить в неведении. Эпиметей — фигура значительно менее популярная в традиции и, соответственно, более неясная и расплывчатая. Из его имени, однако, можно заключить, что этот титан — в известном смысле «антипод» своего брата. Эпиметей — «мыслящий назад». Очевидно, ему, в отличие от Прометея, был присущ дар верного знания о прошлом (выше мы видели, что в Греции это тоже рассматривалось как разновидность пророческих способностей). Как Прометей знал всё о грядущем — так Эпиметей помнил всё о минувшем. И опять же этого дара люди от него не получили. Прошлое растворялось во мгле лет и веков, уходило невозвратно, стиралось из памяти. Ведь умение забывать — тоже своеобразное благодеяние человечеству: насколько тяжким, тянущим назад грузом была бы абсолютная память, память без «провалов»!

Память и забвение, «Мнемосина и амнезия» оказывались двумя сторонами одного диалектического процесса. Греки очень хорошо умели не только помнить, но и забывать. А забыть они хотели бы многое. Не случайно в их представлениях о загробном мире души пьют воду из Леты, чтобы утратить память о земной жизни. Кстати, одновременно они, по сведениям некоторых авторов, обретали «память о будущем», то есть пророчество. Поэтому одним из видов гадания в Греции было вопрошение душ умерших.

Но зачем говорить о мертвых? Та же «жажда забвения» была присуща и живым. Характернейшее обстоятельство: греки, насколько известно, изобрели амнистию (слова «амнистия» и «амнезия», естественно, одного корня). Впервые амнистию применил Солон в Афинах в 594 г. до н. э. (Plut. Sol. 19), и с тех пор она стала удобным средством разрешения внутриполисных противоречий[79]. Какие-то вещи из прошлого не следует помнить, их нужно забывать — это было прочно усвоено. Бесспорно, подобное мироощущение не могло не отразиться и на формирующейся исторической культуре со всеми ее вышеперечисленными особенностями — тяготением к исследованию, а не к изложению, взглядом на историю как на «пророчество о минувшем», наличием обширных лакун комплексного характера в исторической памяти, активным использованием мифа в реконструировании и конструировании прошлого, преобладанием циклистских концепций.

Глава 2.

История в драме — драма в истории

(некоторые аспекты исторического сознания в классической Греции)[80]

Древнегреческая цивилизация, не будучи первой в истории человечества, не являлась, естественно, и родиной исторического сознания. Однако несомненен тот факт, что именно в ее рамках это сознание впервые приобрело рефлектированную, дискурсивную форму, стало эксплицитным предметом теоретического осмысления. Собственно, сказанное относится не только к истории, но и, по сути дела, ко всем ментальным феноменам[81].

Греки уже обладали средствами рефлексии по поводу собственного прошлого. И это то, что роднит их с нами. Однако очень часто возникает соблазн, поддавшись этому (в конечном счете, лишь частичному) сходству, абсолютизировать его и при этом закрыть глаза на существенные различия, которые тоже имеют место. В подобной системе координат греки предстают как бы «недооформившимися» европейцами Нового времени: оказывается, что в их мироощущении присутствовали элементы историзма, но просто они находились еще in statu nascendi.

В действительности, однако, ситуация значительно сложнее. Нам представляется перспективным применить к эволюции исторического сознания разработанную в свое время С. С. Аверинцевым на материале литературных памятников весьма удачную категорию «рефлективного традиционализма»[82]. Этот последний, сложившийся в ходе греческой интеллектуальной революции классической эпохи и просуществовавший вплоть до XVIII в., противостоит как наивному, чуждому рефлексии традиционализму предшествующего времени, так и антитрадиционалистской тенденции индустриальной эпохи. Суть «рефлективного традиционализма» как раз в том, что, хотя традиция уже является предметом теоретического дискурса, тем не менее культура осознает себя по-прежнему как часть этой самой традиции, в ее рамках. До разрыва с традицией, до окончания традиционалистской установки еще далеко.

Распространение вышеописанной категории на процессы исторического сознания влечет за собой важные следствия и делает более ясными многие нюансы, которые отмечались, естественно, и ранее, но не находили однозначной и исчерпывающей интерпретации. Так, исключительное значение имеет то обстоятельство, что для античных греков прошлое еще не осознавалось как некая «отдельная» реальность, принципиально отделенная от настоящего. Прошлое продолжало жить в настоящем[83], воспринималось «сквозь призму настоящего», точнее, настоящее виделось как часть прошлого[84]. Подобный подход, в рамках которого прошлое меняется вместе с настоящим, постоянно конструируется, в современной историографии иногда называют «презентизмом»[85]. Применительно к античности, как нам представляется, может быть, несколько более терминологически точным было бы говорить о «принципе актуализма».

Уместно рассмотреть этот актуализм древнегреческого исторического сознания прежде всего на примере той довольно специфичной формы этого сознания, которое проявилось у драматургов классической эпохи. Такая постановка вопроса — изучать историческое сознание на материале произведений не собственно историков, а авторов иных жанров — может показаться парадоксальной, и необходимо сказать несколько слов для ее обоснования.

* * *

Клио на подмостках: классическая греческая драма и историческое сознание. Классическая эпоха древнегреческой истории, и в частности ее первая половина (V в. до н. э.), во многом прошла, если можно так выразиться, «под знаком театра». Во всяком случае, это в полной мере относится к Афинам, где, собственно, зародилось и сделало свои первые шаги само театральное искусство. И не случайно праздник Великих Дионисий, на котором происходили драматические представления, как магнитом притягивал в афинский полис множество гостей-зрителей из самых разных частей греческого мира[86]. V в. до н. э. — это время Эсхила и Софокла, Еврипида и Аристофана; вряд ли их имена нуждаются в каких-либо комментариях.

С другой стороны, та же историческая эпоха была временем, когда создавались первые грандиозные и сразу же ставшие парадигматичными (отнюдь не только для античной цивилизации) исторические труды. И опять же в данной связи приходится говорить прежде всего об Афинах. «Отец истории» Геродот, хотя и происходил из малоазийского Галикарнасса, в период своей наиболее активной деятельности прочно связал свою судьбу с судьбой Афин[87]. У нас есть основания предполагать, что и его многочисленные путешествия, в ходе которых он собирал материал для своего труда, или, по крайней мере, некоторые из них следует трактовать в контексте афинской политики. Весьма вероятно, в частности, что в Скифии Геродот побывал в какой-то связи с черноморской экспедицией Перикла[88]. И уже совсем никакому сомнению не подлежит тот факт, что историк по инициативе того же Перикла переселился в панэллинскую колонию Фурии в Италии, основанную под эгидой Афин.

Что же касается младшего современника Геродота — Фукидида, чья «История» так и осталась высшим, никогда и никем не превзойденным шедевром древнегреческой историографии, «достоянием на все времена», по выражению самого автора, — то он был, как известно, уроженцем Афин, афинским политическим деятелем и полководцем, занявшимся историческими изысканиями после того, как вынужденно прервалась его публичная карьера. Во многом те же слова могут быть отнесены и к продолжателю Фукидида, еще одному историку-афинянину — Ксенофонту.

Итак, первые великие драматурги и первые великие представители исторической мысли действовали в одной и той социокультурной среде, буквально бок о бок друг с другом. То, что их жизненные пути пересекались, само собой разумеется: иначе и не могло быть в условиях «face-to-face society» (модный ныне, но, к сожалению, неудобопереводимый термин), каким в целом ряде отношений был античный греческий полис[89]. Достоверно известно, например, что Софокл и Геродот были дружны[90]. Фукидид, несомненно, лично (и неоднократно) видел в афинском театре Диониса постановки трагедий того же Софокла и Еврипида. И трагедии в немалой мере повлияли на сам стиль изложения у этого историка, на структуру его труда[91] — образчика не только научной, но и «трагической» историографии. В частности, насколько можно судить, обилие речей действующих лиц в «Истории» Фукидида — феномен, опирающийся не только на риторическую практику V в. до н. э. (на что обычно обращается внимание, хотя, может быть, и не следовало бы переоценивать степень развития риторики на этом этапе), но и на черты драматического искусства[92]. Для последнего, как известно, уже в середине V в. до н. э. были в высшей степени характерны сольные монологи, — по сути дела, те же речи, только в поэтической форме.

Но о влиянии театра на античную историографию в целом вряд ли имеет смысл подробно говорить. Это тема, уже не раз освещавшаяся в исследовательской литературе[93], в том числе и в отечественной (писалось, в частности, о восприятии идеи театра в исторической науке[94]). А нам в контексте настоящей работы представляется более интересным и перспективным подойти к проблеме, так сказать, с противоположного конца, заняться иным аспектом взаимодействия истории и драмы. Не «история как драма», а «драма как история» — вот о чем пойдет речь. Это тем более актуально, что в таком ракурсе вопрос, как правило, не ставится. А между тем постановка его представляется вполне оправданной — оправданной прежде всего тем фактом, что сама греческая античность в лице Аристотеля (Poet. 1451b) трактовала историю и драматическую поэзию как явления одного порядка, различные, но вполне сопоставимые. Позволим себе привести in extenso соответствующую цитату: «Историк и поэт различаются не тем, что один пишет стихами, а другой прозою (ведь и Геродота можно переложить в стихи, но сочинение его все равно останется историей, в стихах ли, в прозе ли), — нет, различаются они тем, что один говорит о том, что было, а другой — о том, что могло бы быть. Поэтому поэзия философичнее и серьезнее истории, ибо поэзия больше говорит об общем, история — о единичном»[95].

Суждение, представляющееся сознательно-парадоксальным, возможно, даже заостренно-полемичным. Для нас важнее всего то, что Аристотель судит историографию и драму, пользуясь одними и теми же законами. Историография драматична — у него это не вызывало сомнения. А «историографична» ли драма? Следует ли считать ее произведения, помимо всего прочего, еще и проявлением исторического сознания эллинов классической эпохи? Некоторые мысли по этому поводу мы и попытаемся сформулировать.

Начнем с вещи достаточно очевидной. Аттическая трагедия, являвшаяся в V в. до н. э. ведущим театральным жанром, вплоть до конца этого столетия не пользовалась вымышленными сюжетами[96]. Это однозначно можно сказать обо всех дошедших до нас произведениях трагедиографов — будь то Эсхил, Софокл или даже Еврипид. Функция трагедии виделась в другом — представлять вниманию зрителей воспроизведение событий реально происшедших (или, во всяком случае, тех, которые считались реально происшедшими). Собственно, иначе и быть не могло, пока трагедия сохраняла память о своем сакральном происхождении. Являясь по своим истокам синтетическим культовым действом в известной мере даже «литургического» характера[97], она неизбежно зиждилась на некотором каноне. Сказанное относится прежде всего к сюжетной, «фактологической» стороне драм; понятно, что, скажем, в интерпретации психологической мотивировки тех или иных поступков авторам предоставлялась значительно большая свобода. В драмах Эсхила, Софокла и Еврипида, написанных на один и тот же сюжет, Орест убивает мать. В произведениях трех драматургов те чувства, которыми он руководствуется, то душевное состояние, которое порождает в нем необходимость этого акта, — всё это трактуется отнюдь не одинаковым образом. Но сама фабула должна быть сохранена. Невозможно представить себе классическую трагедию, в которой Орест сжалился бы над матерью и сохранил бы ей жизнь. Равным образом, скажем, Эдип не мог по ходу действия умереть в родных Фивах, а Ифигения — выйти замуж за Ахилла. А именно эта незыблемость сюжетной стороны для нас и важна в контексте настоящей работы.

Вплоть до конца V в. до н. э. все произведения трагического жанра (включая те, которые дошли до наших дней, и те, о которых просто сохранились какие-либо сведения) могут быть по своей сюжетике разделены на две неравные группы. В одну из них, привлекающую наше внимание прежде всего, входят те, которые можно назвать «историческими драмами» в собственном, привычном для нас смысле. Таковых — очень незначительное меньшинство; можно сказать, они практически единичны. В качестве цельного текста в нашем распоряжении есть только «Персы» Эсхила; по названиям и основным сюжетным линиям известны еще несколько. Характерно, что все трагедии данной категории хронологически относятся к одному и тому же (и не слишком протяженному) периоду — первой четверти V в. до н. э.

Судя по всему, это не случайное совпадение. С внешней, чисто исторической точки зрения обозначенный период — время первого, самого ожесточенного периода Греко-персидских войн, время самых славных побед эллинов. А эти войны, как известно, в колоссальной степени повлияли на историческое сознание древнегреческой цивилизации. Отлившись усилиями нескольких поколений в грандиозный миф, они стали одним из ключевых, структурообразующих элементов классической греческой картины мира — с ее живущей и по сей день дихотомией «Запада» и «Востока», «свободы» и «рабства», «эллинства» и «варварства»[98]. В это создание «образа иного» вносили свой вклад и трагедия, и историография, и Эсхил, и Геродот.

А с точки зрения развития театрального искусства на начало V в. до н. э., насколько можно судить, пришлась попытка реформирования трагического жанра. Эту попытку, очевидно, следует связать в первую очередь с поэтом Фринихом[99]. К величайшему сожалению, его произведения утрачены, и нам приходится довольствоваться косвенными свидетельствами, которые, впрочем, сами по себе достаточно информативны. В 492 г. до н. э. огромный резонанс вызвала в Афинах его драма «Взятие Милета», темой которой стало подавление персами Ионийского восстания. По словам Геродота (VI. 21), «когда он поставил ее на сцене, то все зрители залились слезами. Фриних же был присужден к уплате штрафа в 1000 драхм за то, что напомнил о несчастьях близких людей. Кроме того, афиняне постановили, чтобы никто не смел возобновлять постановку этой драмы» (ср. также: Strab. XIV. 635).

Столь брутальное обращение афинян с автором художественного произведения отчасти может быть объяснено конкретными перипетиями политической ситуации[100]. Однако, на наш взгляд, могло сыграть свою роль и творческое новаторство Фриниха, его стремление повернуть трагический жанр лицом от древних мифов к актуальным историко-политическим темам. Это, видимо, показалось непривычным и вызвало неприятие. Фриних, однако, и в дальнейшем продолжал экспериментировать в том же духе. В 476 г. до н. э. он написал и поставил трагедию «Финикиянки» (Plut. Them. 5), также посвященную Греко-персидским войнам[101]. Эксперименты Фриниха в целом почти не нашли подражателей. Значимым исключением являются, конечно, «Персы» Эсхила — трагедия о Саламинском сражении, в котором, кстати, участвовал сам автор.

На примере этого последнего произведения, сохранившегося полностью, можно в наиболее ясной форме осознать, что представляла собой раннеклассическая «историческая драма». Характерная черта не может не броситься в глаза всякому, кто читает эту пьесу. Она повествует о конкретном историческом событии, в котором приняли участие и персы, и греки. Но вот отражены в трагедии эти две действующие стороны отнюдь не в равной степени. Главные герои принадлежат к персидскому лагерю: это царь Ксеркс, его мать Атосса и покойный отец Дарий (появляющийся в качестве призрака). В монологах действующих лиц появляются десятки имен других персов — вельмож и военачальников. Создается впечатление, что Эсхилу интересно нанизывать одно на другое эти экзотически звучащие имена.

А что же греки? В трагедии не упоминается ни один эллинский герой, прославившийся в Саламинской битве. Мы не находим в ней ни слова ни о Фемистокле, ни об Аристиде, ни об Еврибиаде, ни о Ксантиппе… Победившие греки выступают некой единой, едва ли не безличной массой. Нередко считается, что эсхиловские трагедии по своему подходу к изображению действительности во многом исходят еще из эпического, гомеровского наследия. Собственно, этой точки зрения придерживался уже сам Эсхил, утверждавший, что он лишь подбирает крохи со стола Гомера[102]. Однако гомеровские поэмы переполнены именами греческих героев! А здесь, в трагедии, мы встречаем какой-то совсем иной тип исторического сознания, иной по сравнению и с эпосом, и, кстати, с историографией Геродота и Фукидида, труды которых тоже изобилуют эллинскими именами[103].

Историческое сознание Эсхила, как оно проявилось в «Персах», — сознание не индивидуальное, а коллективное. Оно в наибольшей мере сродни духу раннеклассического полиса — тому духу, который породил и «строгий стиль» в искусстве, игнорирующий индивидуальные черты. Сразу припоминается эпизод, происшедший вскоре после Марафонской битвы, о котором рассказывает Плутарх (Cim. 8): «Мильтиад домогался было масличного венка, но декелеец Софан, встав со своего места в народном собрании, произнес хотя и не слишком умные, но все же понравившиеся народу слова: "Когда ты, Мильтиад, в одиночку побьешь варваров, тогда и требуй почестей для себя одного"».

Такое отношение выработалось, повторим, после победы при Марафоне, в период молодой клисфеновской демократии в Афинах, когда, по словам Аристотеля (Ath. pol. 22. 3), «народ стал уже чувствовать уверенность в себе». Именно в это время наиболее активно в афинской политической жизни применялась процедура остракизма, с помощью которой гражданский коллектив удалял из полиса наиболее влиятельных, наиболее ярко-индивидуальных политиков[104]. В период ранней классики коллективистская тенденция общественного сознания существенно возобладала над индивидуалистической. Любое выдающееся деяние воспринималось как заслуга не личности, но общины. Вполне естественно, что драматическая поэзия, по самому своему существу являвшаяся (в отличие, скажем, от лирики архаической эпохи) воплощением полиса, причем полиса демократического, стала рупором именно такого типа исторического сознания.

Как бы то ни было, трагедии, сюжет которых был взят из реальной современной авторам и зрителям действительности, так и остались чрезвычайно большой редкостью. Подавляющее большинство произведений этого жанра относятся к категории (к ней и мы теперь переходим), которую можно определить как «мифологическая драма».

Но вот здесь необходима чрезвычайно существенная оговорка. Это для нас миф (да и то скорее по инерции, идущей от позитивизма XIX в.) предстает как нечто внеположенное по отношению к исторической истине или даже противопоставленное ей[105]. Отнюдь не так было в античности, когда легендарно-мифологическая традиция «воспринималась и трактовалась как историческая»[106]. Греки воспринимали свои мифы не как вымысел, а как собственную «древнюю историю»[107] или — cum grano salis — «священную историю». Не то чтобы мифы виделись некой догмой, которая не может быть оспорена. Скорее, напротив, мы встречаем в истории греческой культуры многочисленные примеры критики ряда конкретных мифов[108]. Однако критика частностей не обозначала отхода от общей картины мира, в которой миф занимал место одного из краеугольных камней. Характерный пример: один из первых древнегреческих историков (если не самый первый) — логограф Гекатей, известный своим рационализмом, называвший многие мифы «смехотворными» (Hecat. FGrHist. 1. Fl), при этом вполне признавал другие, не менее фантастические, и уж ни в коей мере не отрицал реальности богов и героев[109].

Иными словами, имея дело с любым древнегреческим литературным памятником, не следует абсолютизировать дихотомию «миф — история». Это относится и к драме, и к историографии. Равным образом для Эсхила и Фукидида Греко-персидские войны и Троянская война — явления одного порядка, просто одно ближе, а другое дальше отстоит во времени от актуальной современности[110].

Мы выходим на важную проблему актуальности античного греческого исторического сознания, как оно проявилось в драме. Казалось бы, что может быть менее актуального, чем те «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой», о которых повествуется в трагедиях с мифологическими сюжетами. И тем не менее эти сюжеты воспринимались и трактовались драматургами (следовательно, нужно полагать, и их аудиторией) только сквозь призму современности. Игра парадигмами, прототипами, аллюзиями — одна из важных черт драматического искусства. Процитируем в данной связи небольшой пассаж из того же Плутарха (Aristid. 3):

«Когда в театре прозвучали слова Эсхила об Амфиарае:

Он справедливым быть желает, а не слыть.

С глубокой борозды ума снимает он

Советов добрых жатву, —

все взоры обратились к Аристиду, который, как никто другой, приблизился к этому образцу добродетели».

Речь здесь идет о трагедии Эсхила «Семеро против Фив», которая и в остальном была пронизана аллюзиями на современные поэту реалии и персоналии[111]. В нашем случае намек вполне прозрачен: описывая древнего героя Амфиарая, Эсхил (вне сомнения, сознательно) дает ему эпитет «Справедливый» (dikaios) — тот самый, который устойчиво связывался с именем афинского политика Аристида[112]. Зрители, как видим, намек вполне уловили.

Это лишь одна иллюстрация к тезису об актуальности истории в памятниках трагического жанра. Действие в трагедиях может происходить где угодно — в зависимости от того, с каким местом связывался исходный миф. Это могут быть Микены, Фивы, Аргос, Троя… Кстати, как раз Афины оказываются полем действия довольно редко (это связано с тем, что афинский цикл мифов был куда более бедным по сравнению с фиванским или микенским). Однако выявляется любопытная закономерность, которую мы как раз и назвали бы «принципом актуальности»: под Фивами или Микенами далекого прошлого всегда подразумеваются Афины и афинские реалии V в. до н. э.

Конкретное действие этого принципа нам не раз уже приходилось освещать в предшествующих работах[113]. Вряд ли имеет смысл вновь подробно повторять сказанное ранее. Поэтому ограничимся очень кратким суммированием и синтезом полученных результатов.

Чаще всего говорят в данной связи о трагедии Эсхила «Евмениды»[114]. Трилогия «Орестея», в которую она входит одной из составных частей, была поставлена вскоре после известной демократической реформы Эфиальта, в ходе которой древний Совет Ареопага был лишен ряда своих полномочий. И отнюдь не удивительно, что Ареопаг становится, по сути дела, одним из главных героев «Евменид». Действие трагедии развертывается в легендарные времена, в числе персонажей, как и положено, мифические герои и боги. А Ареопаг, тем не менее, предстает тем самым Ареопагом, который был столь знаком зрительской аудитории Эсхила. Связать прошлое с настоящим в некую единую цепь, актуализовать прошлое, использовать его как обоснование тех или иных вполне современных шагов — такова одна из главных задач драматурга.

Кстати, обратим внимание на редко привлекающее внимание исследователей и, однако, весьма характерное обстоятельство. В условиях религиозного менталитета (а в том, что древнегреческий менталитет был религиозным, ныне вряд ли кто-либо усомнится[115]) любой сюжет, взятый из прошлого, даже из далекого прошлого, неизбежно становился актуальным и связанным с настоящим уже в силу наличия, так сказать, «божественного фактора». В любом мифе действовали герои и боги. И если герои воспринимались как персонажи уже не существующие (во всяком случае, в «человеческом измерении»), то боги (выступавшие, кстати сказать, в качестве даже не предмета веры, а некой эмпирической данности[116]) являлись той самой нитью, которая соединяла века и эпохи. Зевс, Афина, Аполлон были во времена Тесея или Ореста. Но те же самые Зевс, Афина, Аполлон, в представлениях греков классической эпохи, и в их собственные времена никуда не исчезли и по-прежнему продолжали блюсти миропорядок. Боги оказывались гарантом стабильности в меняющемся универсуме[117]. Собственно, именно их наличие и придавало единичному и частному смысл общего.

Но вернемся к основной нити изложения. Несколько (но ненамного) раньше, чем «Евмениды», в тот же период активизировавшегося демократического дискурса тем же Эсхилом была написана трагедия «Просительницы»[118]. В ней, на первый взгляд, речь идет о событиях совсем уж далеких времен (задолго до Троянской войны), к тому же происходивших в Аргосе. Однако темы, понимаемые в этом произведении, были темами, насущными отнюдь не для Аргоса ахейской эпохи, а для раннеклассических Афин. Демократия[119], ответственность властей перед народом, моральный долг помощи слабым и обиженным — все это, бесспорно, находило отзвук в сердцах афинян, современников Эсхила.

В произведениях трагического жанра встречаются аллюзии не только внутриполитического, но и внешнеполитического характера. Эта проблематика также была весьма актуальной для классической афинской драмы[120]. Целый ряд событий, будь то военная помощь восставшему против персидского владычества Египту, проникновение Афин в Западное Средиземноморье или заключение ими союза с Аргосом, преломлялись сквозь причудливую призму мифологического повествования, но и в таком виде, бесспорно, были вполне понятны зрительской аудитории Эсхила.

Творчество младшего современника Эсхила — Софокла — тоже может быть рассмотрено с точки зрения «принципа актуальности». Этот поэт, кстати, помимо занятий чистым искусством, играл также и видную роль в общественно-политической жизни афинского полиса второй половины V в. до н. э.[121] В частности, по авторитетному свидетельству традиции (Aristoph. Byz. Hypoth. Sophocl. Antig.), после громкого успеха его трагедии «Антигона», поставленной в 442 г. до н. э., он был даже избран стратегом. Можно сколько угодно иронизировать над афинянами, сделавшими драматурга военачальником. Однако, если отрешиться от столь поверхностного подхода и посмотреть на вещи глубже, данный факт как раз и окажется прекрасным символом глубинной связи театра и политики, шире — театра и полиса[122].

Самой злободневной, особенно тесно связывавшей историю и современность была знаменитейшая из трагедий Софокла — «Эдип-царь», написанная в начале Пелопоннесской войны, как раз в то самое время, когда Аттика страдала от чумы, а многолетний лидер государства — Перикл — попал в опалу. Не будет преувеличением сказать, что одна из ключевых тем названной драмы является «тема Перикла». Вряд ли уместно будет здесь включаться в давнюю дискуссию о том, сочувствует ли Софокл Периклу или же, напротив, осуждает его[123]. Главное в том, что софокловский Эдип — это в известной мере именно Перикл. В ином виде, кроме как в облике мифологического прототипа, реальный политик и не мог быть выведен на трагическую сцену. Но, повторим еще раз, для зрителей и эта форма была вполне достаточной.

Наконец, Еврипид тоже вполне может быть назван политическим — соответственно историческим sensu Graeco — драматургом[124]. Целый ряд его трагедий, написанных в период войны со Спартой («Гераклиды», «Просительницы», «Троянки», «Елена»), могут быть полностью и правильно поняты только в историческом контексте. И в высшей степени интересно наблюдать за тем, как по мере тех или иных перемен в ходе военных действий меняется и позиция автора: то ему свойственны жгучий патриотизм и стремление сражаться «до победного конца», то он переходит (после крупного поражения афинян на Сицилии) к мягкой, примиренческой линии[125].

В последние десятилетия аттическую трагедию модно изучать в структурно-антропологическом и социально-психологическом аспекте[126]. Но нам представляется вполне оправданным и другой ракурс ее анализа — исторический, или, чуть точнее, историко-политический (ввиду неразрывности истории и политики в полисном греческом мире[127]). Обращение к «вечным» мифологическим сюжетам гарантировало сочетание общего и единичного (вспомним цитировавшееся в начале работы высказывание Аристотеля), вневременного и актуального.

Перейдем теперь к комедии — второму важнейшему драматическому жанру эпохи классики[128]. Так называемая древняя аттическая комедия, представленная дошедшими полностью сочинениями Аристофана, фрагментами Кратина, Евполида и ряда других авторов, кардинально отличается от трагедии, прежде всего в том отношении, что она как раз пользовалась практически исключительно вымышленными сюжетами, причем не просто вымышленными, а замысловатыми до фантасмагоричности.

Однако — ив этом еще один парадокс — вымышленный сюжет постоянно сочетался в произведениях древней комедии с вполне реальными действующими лицами. Комедиографы V в. до н. э. (в отличие, скажем, от работавшего век спустя Менандра, у которого персонажи уже являются только продуктом художественной фантазии) активно выводят на сцену своих реальных современников — политиков, философов, поэтов[129]. Демагог Клеон и полководец Ламах, Сократ и Еврипид — все они появляются в пьесах Аристофана. Кратин высмеивал самого Перикла[130]. Естественно, здесь же присутствуют и вездесущие боги — этот элемент вечного в современности. Но боги, конечно, могут быть выведены в комедии только в комическом виде — иной подход противоречил бы природе жанра[131].

А как обстоят дела с историческими деятелями и событиями в собственном, привычном нам смысле слова? И здесь мы тоже обнаруживаем в комедии специфические черты, отличающие ее от трагического жанра. «Принцип актуальности» в ней тоже работает, но принимает несколько иное обличье.

Так, одним из типичных сюжетных ходов комедиографов V в. до н. э. является то, что можно назвать «воскрешением мертвых». Души славных героев прошлого, законодателей, полководцев и государственных деятелей в подобии некоего спиритического сеанса вызываются драматургами из Аида. Это — тоже способ «столкнуть лицом к лицу» прошлое с настоящим, но способ, естественно, специально комический.

Солон, выдающийся реформатор афинского полиса, действовавший в начале VI в. до н. э., полтора века спустя появляется в комедиях Кратина («Хироны», «Законы») и Евполида («Демы»)[132]. Но если Солона еще можно назвать для этих авторов деятелем достаточно отдаленным во времени, как бы теряющимся во мгле забвения[133], то совсем другое дело, например, Перикл. А он тоже «воскрешается из мертвых» в одной из комедий Евполида.

Можно было бы еще долго говорить о специфике исторического сознания, проявляющегося в греческой драме классической эпохи. Но пора уже подводить некоторые предварительные итоги. На основании вышесказанного, как нам представляется, можно с достаточной долей уверенности сформулировать следующие соображения.

Во-первых, классическая драма, как трагедия, так и комедия, несомненно, с полным основанием может быть отнесена к жанрам исторического характера. Само по себе это настолько очевидно, что для обоснования данного тезиса вряд ли стоило писать специальную работу. Важнее другое: как и в чем этот исторический характер проявлялся, какими отличительными чертами обладал.

Таких черт, видимо, можно выделить несколько, но важнейшей, определяющей из них будет актуальность исторического сознания драмы. Прошлое воспринималось не иначе как в контексте настоящего. Становление — лишь подготовка бытия, таков, как известно, один из краеугольных камней всего древнегреческого мировосприятия[134]. Бытие, бесспорно, не следует отождествлять с непосредственно данным hic et nunc. Однако на эмпирическом уровне они непрерывно коррелировали (во многом, кстати сказать, посредством вневременного «божественного фактора»).

«Поэзия говорит об общем, история — о единичном», если следовать словам Аристотеля. Для него это — похвала поэзии. Но разве и историки, по крайней мере крупнейшие из них, не понимали свою задачу сходным образом? И они старались говорить об общем. И их тоже дела прошлого интересовали только в той мере, в какой это было важно для настоящего и будущего. Геродот начинает свой труд следующими словами (I. рrооеm.): «Геродот из Галикарнасса собрал и записал эти сведения, чтобы прошедшие события с течением времени не пришли в забвение и великие и удивления достойные деяния как эллинов, так и варваров не остались в безвестности». Еще яснее выражается Фукидид (I. 22. 4): «Если кто захочет исследовать достоверность прошлых и возможность будущих событий (могущих когда-нибудь повториться по свойству человеческой природы в том же или сходном виде), то для меня будет достаточно, если он сочтет мои изыскания полезными. Мой труд создан как достояние навеки (курсив наш. — И.С.), а не для минутного успеха у слушателей».

История и для Геродота, и для Фукидида — не самоцель, не антикварные штудии, не интерес к «прошлому ради прошлого»[135]. Интересно, что среди древнегреческих историков классической эпохи почти не было, так сказать, «древних историков», историков древности. Задачу освещать далекое прошлое историки предоставили мифографам и тем же поэтам, а сами сконцентрировались на прошлом близком и предельно близком. В определенной мере имело место «разделение труда» между историком и поэтом (для V в. до н. э. в первую очередь драматургом). При схожих исходных методологических принципах, при одном и том же типе исторического сознания они говорили о разном. Трагедия в самом начале классической эпохи предприняла попытку вторгнуться в домен историографии. Не раз нечто подобное делала, со своей стороны, и историография. И, помимо всего прочего, уже это говорит о том, что мы имеем дело с близкими друг другу реалиями.

Космос — Хаос — История: типы исторического сознания в классической Греции. Итак, для классической греческой драмы характерен актуализм исторического сознания. Не иначе, однако, дело обстоит и собственно с первыми историками. Как отмечалось чуть выше, не случайно в исторических произведениях V в. до н. э. речь шла прежде всего о событиях недавних, о прошлом — но о прошлом близком или даже предельно близком[136]. Эту принципиальную черту, актуализм, нам необходимо будет постоянно держать в памяти при дальнейшем анализе основной проблематики данной работы.

Как известно, «отцом истории» называют Геродота, и эта традиция не изобретена современной историографией, а восходит к самой античности (например: Cic. De leg. I. 1. 5). Говоря строго формально, такое определение не вполне верно. Геродот не был самым первым в мире историком; его нельзя назвать даже первым из античных историков — в том смысле, что не его перу принадлежал наиболее ранний из исторических трактатов, созданных в Древней Греции[137]. И тем не менее, если исходить из духа, а не из буквы факта, в цицероновской характеристике, цитируемой из поколения в поколение во всех трудах о Геродоте, все-таки содержится значительная доля истины. Историописание «догеродотовской» эпохи существовало, но не оно легло в основу последующей историографической традиции. Труд Геродота настолько затмил творения его предшественников — логографов (Гекатея и др.), что эти последние, насколько можно судить, довольно скоро вообще практически перестали читаться и переписываться. Как следствие, все они безвозвратно погибли, не считая незначительных фрагментов, и не оказали заметного влияния на дальнейшую эволюцию исторической науки. А труд Геродота остался в веках.

Но, если сказанное справедливо, Геродот по справедливости должен разделить титул «отца истории» со своим младшим современником — Фукидидом, в творчестве которого античная историография, лишь недавно возникшая, достигла своего пика, наивысшего уровня[138], впоследствии так ею и не превзойденного. Да что говорить только об античности: и по сей день все мы, работающие в самых разных областях исторического знания, являемся прямыми наследниками этих двух великих древнегреческих историков. Их фундаментальные труды, как две колонны, гордо стоят у входа в «храм Клио», начиная собой историю как научную дисциплину.

Тем более интересен и даже парадоксален тот факт, что, сравнивая «Историю» Геродота и «Историю» Фукидида, нельзя не поразиться тому, как непохожи друг на друга эти произведения, разделенные лишь несколькими десятилетиями[139]. Различия до такой степени велики, что их нельзя отнести на счет расхождений стилистического порядка и даже на счет своеобразия исследовательских методов двух ученых. Как мы попытаемся показать, речь следует вести именно о двух разных типах исторического сознания, один из которых пришел на смену другому как раз в хронологических рамках V в. до н. э.

В первую очередь бросаются в глаза именно отличия в стиле: они настолько существенны, что влияют даже на жанровые характеристики двух интересующих нас литературных и научных памятников. Сочинение Геродота часто — и совершенно справедливо — относят к категории «эпической историографии»[140], тем самым сближая его с героическим эпосом, представленным на греческой почве прежде всего поэмами Гомера. Что же касается труда Фукидида, то он дает несравненно больше оснований для параллелей с драматическим жанром, с классической трагедией, и такие параллели неоднократно проводились[141].

«Истории» Геродота в высшей степени свойственно «эпическое раздолье» (термин, традиционно употребляемый филологами в отношении «Илиады» и «Одиссеи»). Автор щедро делится с читателями самыми разнообразными сведениями, сплошь и рядом отклоняется от основного предмета своего интереса — Греко-персидских войн, чтобы дать обширные экскурсы на самые неожиданные темы: то о переселениях эллинских племен много веков назад, то о становлении царской власти в далекой Мидии, то о нравах скифов, то о разливах Нила, то о каких-нибудь муравьях величиной с собаку, стерегущих индийское золото… «История» Фукидида — полная противоположность: ее автор строго придерживается одного сюжета — предпосылок, начала, хода Пелопоннесской войны. Нельзя сказать, что в этом сочинении совсем нет экскурсов. Но они немногочисленны, обычно кратки, а главное — всегда концептуально и композиционно мотивированны. Если труд Геродота производит порой впечатление повествования бессистемного до хаотичности, то труд его младшего современника, напротив, весьма стройно и четко структурирован.

Геродот раскован и информативен — Фукидид точен и аккуратен. Первый (если прибегнуть к аналогии, взятой на этот раз из области изобразительного искусства), подобно живописцу, наносит на полотно новые и новые мазки, создавая пеструю и красочную картину; второй скорее напоминает скульптора — он работает, отсекая всё лишнее. А порой элиминируется даже и такой материал, который мы никак не назвали бы лишним.

Здесь мы выходим на проблему пропусков и умолчаний у Фукидида, исключительно важную для понимания творчества этого историка, но пока еще не получившую однозначного решения[142]. Суть проблемы заключается в том, что великий афинский историк, практически никогда не прибегая к прямым искажениям фактов и в этом отношении всегда оставаясь в рамках объективности, с другой стороны, вполне мог — и не так уж редко — в силу различных причин вообще не упомянуть в соответствующем контексте о том или ином, даже весьма важном, событии, попросту проигнорировать такое событие в том месте, где ему надлежало бы появиться. Достаточно привести exempli gratia хотя бы несколько взятых почти наугад исторических фактов большого значения, ставших жертвами «фигуры умолчания» у Фукидида: реформа Эфиальта 462/461 г. до н. э., знаменовавшая собой важнейший этап формирования афинской демократии, перенос казны Делосского союза на афинский Акрополь в 454 г. до н. э., после которого произошло перерождение этой симмахии в гегемониальную державу, Каллиев мир 449 г. до н. э., завершивший Греко-персидские войны[143], попытка созыва общегреческого конгресса в Афинах в 448 г. до н. э., интенсивная внешняя политика афинян в Центральном Средиземноморье в 450-х — 440-х гг до н. э. (включая основание под афинской эгидой панэллинской колонии Фурии), крупная морская экспедиция Перикла в Понт Эвксинский ок. 437 г. до н. э., остракизмы 444 и 415 гг. до н. э., в ходе которых из полиса изгонялись крупные политические деятели… Ни о чем из перечисленного у Фукидида нет ни слова[144], и, если бы не сообщения других, более поздних античных авторов (Аристотеля, Плутарха и др.), мы вообще не узнали бы об этих событиях, что, безусловно, обеднило бы наше понимание истории классической Греции. Вполне обоснованным будет суждение о том, что молчание Фукидида никогда не должно становиться для нас аргументом против историчности какого-либо факта.

Итак, если Геродот подчас говорит больше, чем необходимо, то Фукидид, наоборот, часто говорит меньше, чем следовало бы. Здесь контраст тоже очевиден, и в связи со сказанным необходимо коснуться вопроса о принципах отбора двумя историками находившегося в их распоряжении фактологического материала, их подхода к данным предшествующей традиции. К счастью, оба эксплицитно продекларировали эти свои принципы, и они опять же оказываются прямо противоположными. Вот позиция Геродота (VII. 152): «Мой долг передавать все, что рассказывают, но, конечно, верить всему я не обязан». А вот что пишет Фукидид (I. 22. 2), вне сомнения, в пику своему великому предшественнику: «Я не считал согласным со своей задачею записывать то, что узнавал от первого встречного, или то, что я мог предполагать, но записывал события, очевидцем которых был сам, и то, что слышал от других, после точных, насколько возможно, исследований относительно каждого факта, в отдельности взятого».

Иными словами, в первом случае историк считает своим долгом преподнести читательской аудитории всю информацию, которая есть в его распоряжении; соответственно, мы слышим в его труде многоголосый хор самых различных мнений[145]. Во втором же случае историк прибегает к сознательному отбору, излагает только те факты и суждения, которые представляются ему, лично ему достоверными. Метод Фукидида обычно считается началом исторической критики[146]. Пожалуй, что это и так (хотя, наверное, все-таки не лучший способ критики — замалчивание тех взглядов, с которыми автор не согласен). Но в то же время перед нами — начало догматизма в историописании, догматизма, который Геродоту был еще чужд[147]. Данные соответствующим образом «препарируются» и подаются в таком свете, чтобы не вызвать у читателя и тени сомнения в правильности проводимой историком концепции[148]. А между тем насколько ценнее был бы эпохальный труд Фукидида, если бы в нем, в дополнение к его прочим многочисленным достоинствам, еще и приводились иные точки зрения на спорные вопросы, если бы автор не пытался взять на себя роль высшего арбитра в вопросе о том, «что есть истина»…

Можно сказать, что практически с самого момента «рождения Клио», в V в. до н. э., наметились две противостоящие друг другу принципиальные установки, которые можно охарактеризовать как «диалогичную» и «монологичную». Они-то и проявились соответственно у Геродота и Фукидида. В дальнейшем «геродотовская» и «фукидидовская», «диалогичная» и «монологичная» линии противоборствовали в античной историографии. В частности, «Афинская политая» Аристотеля написана всецело в русле второй из них; не случайно в ней, как и у Фукидида, столь редки ссылки на источники. Совсем иное дело — Плутарх[149]. Он, следуя заветам Геродота[150], «передает все, что рассказывают», даже если он со многим и не согласен. Херонейский биограф очень любит, разбирая какой-нибудь вопрос, сталкивать друг с другом две (или более) противоречащие друг другу трактовки, обнаруживаемые им в предшествующей традиции. При этом чаще всего сам он не делает однозначного выбора в пользу одной из версий, предоставляя такой выбор читателю[151]. Плутарх принципиально не догматичен, его стиль проникнут «диалогической» установкой (здесь, между прочим, еще и влияние метода Сократа, который — через труды Платона — оказал определяющее воздействие на весь склад плутархова мышления)[152]. И эта черта — не только одна из самых импонирующих в его творчестве, но еще и одна из особенно коррелирующих с наиболее передовыми ныне методиками исторической науки[153]. Парадоксальным образом Геродот и Плутарх оказываются близкими и современными нам по своим подходам.

Труд Геродота можно назвать открытой текстовой структурой, а труд Фукидида — закрытой. И в этом отношении опять же напрашивается сравнение соответственно с эпосом и драмой. Памятник эпического жанра принципиально не замкнут, он имеет тенденцию к постоянному разрастанию, причем как «вовне», так и «внутри себя» — посредством вставок, делавшихся новыми и новыми поколениями аэдов[154]. Что же касается драм, особенно трагедий, то их жанр характеризуется, как известно, чрезвычайно стройной композицией, в которой нельзя ничего «ни прибавить, ни убавить».

Различно и отношение ко времени в произведениях двух великих историков. У Геродота оно тоже «эпично»: этот автор мыслит широкими временными категориями, живет в мире веков и десятилетий, а не лет. Скрупулезно точные, тем более аргументированно точные датировки у него трудно найти[155]. Фукидид и здесь являет собой полную противоположность: рассказ о Пелопоннесской войне строго разбит у него по годам, начало каждой очередной кампании у него четко фиксируется во времени. Порой хронологическая точность достигает уровня таких малых промежутков, как несколько дней[156].

И еще один небезынтересный нюанс нам представляется уместным отметить. В античной традиции Гераклита называли «плачущим философом», а Демокрита — «смеющимся философом». К историкам, насколько нам известно, подобные эпитеты не прилагались. Однако если попробовать охарактеризовать с их помощью двух крупнейших представителей историографии V в. до н. э., то выйдет (просим прощения у читателя за несколько разговорное выражение») просто-таки «попадание в десятку». Геродот — в полном смысле слова «смеющийся историк». Все его жизнеощущение проникнуто глубочайшим оптимизмом, который прорывается почти на каждой странице его труда. Создается впечатление (и, кажется, не ложное), что этот галикарнасский грек работал с улыбкой удовлетворения на устах. Поражает жизнерадостность и доброжелательность, с которой он относится ко всему человечеству. Он не склонен сводить старые счеты, с симпатией относится не только к «своим», эллинам, но говорит немало добрых слов и по адресу народов Востока — египтян, лидийцев и даже «исконных врагов» — персов[157].

Если Геродот — историк-оптимист, то Фукидид, напротив, — историк-пессимист, «плачущий историк». Его мировоззрение порой мрачно до безысходности. Некоторые фукидидовские пассажи (например, II. 51–54; III. 82–84), написанные с огромной силой выразительности, при этом принадлежат, без преувеличения, к самым тяжелым и даже страшным страницам всего античного историописания, наряду со знаменитыми тирадами Тацита. Не могут не вспомниться в данной связи аристотелевские категории трагического — сострадание и страх, вызывающие очищение (Arist. Poet. 1449b27)[158].

Это кардинальное различие в мироощущении между двумя величайшими историками древней Эллады уже в античности не ускользнуло от внимания такого тонкого и проницательного знатока литературы, как Дионисий Галикарнасский (Epist. ad Pomp. 774–777 R). Сравнивая Геродота и Фукидида, он, в числе прочего, пишет: «Я упомяну еще об одной черте содержания… — это отношение автора к описываемым событиям. У Геродота оно во всех случаях благожелательное, он радуется успехам и сочувствует при неудачах. У Фукидида же в его отношении к описываемому видна некоторая суровость и язвительность, а также злопамятность… Ведь неудачи своих соотечественников он описывает во всех подробностях, а когда следует сказать об успехах, он или вообще о них не упоминает, или говорит как бы нехотя… Красота Геродота приносит радость, а красота Фукидида вселяет ужас».

Говоря об оптимизме Геродота и пессимизме Фукидида, следует отметить, что перед нами — не просто индивидуальная позиция конкретных авторов, а выражение общего исторического сознания эпохи. На это убедительно указывает тот факт, что в другой области афинского литературного творчества на том же хронологическом отрезке имели место аналогичные перемены. Старший из трех великих аттических трагедиографов — Эсхил, участник и певец Греко-персидских войн, — отличался, как видно из его драм, могучим, непоколебимым оптимизмом. А младшие представители того же жанра — Софокл и особенно Еврипид, чей творческий расцвет пришелся на время Пелопоннесской войны, — несравненно более пессимистичны[159].

Как же получилось, что на протяжении V в. до н. э. древнегреческое (в частности, афинское) историческое сознание проделало такой путь — от «эпического» к «трагическому» типу? Чтобы лучше понять это, необходимо обратиться к проблемам исторического контекста. Следует оговорить: мы отнюдь не считаем, что эволюция ментальных феноменов всегда и всецело происходит под влиянием внешних исторических обстоятельств. В действительности, конечно, каждая отдельная форма духовной жизни изменяется прежде всего по собственным внутренним законам, в соответствии с собственной логикой развития, заключающейся в вырастании проблем внутри традиции и последующем их разрешении имеющимся средствами[160]. Всё это так, но не будем забывать, что историческое сознание — это такая специфическая сфера духовной жизни, предметом которой является именно та самая историческая реальность; перемены в этой последней неизбежно влекут за собой модификацию инструментов ее постижения, то есть субъектно-объектные связи здесь налицо.

А главной исторической реальностью первой половины V в. до н. э., отразившейся в труде Геродота, были, бесспорно, закончившиеся победой эллинов Греко-персидские войны. Совершенно не касаясь здесь этого конфликта с чисто военной точки зрения, мы никак не можем обойти стороной его грандиозный цивилизационный смысл. Ведь, в сущности, именно в ходе столкновения с Персидской державой Ахеменидов, если так можно выразиться, «Греция стала Грецией». Произошло своеобразное «похищение Европы», впервые сформировалось представление об особом, отдельном мире Запада, резко отличающемся от мира Востока и, более того, во всем противостоящем ему. Это представление, как известно, имело колоссальные, и по сей день дающие о себе знать последствия для всей последующей европейской истории: обычные географические ориентации получили культурную и ценностную семантику.

Именно в таком ракурсе написана вся «История» Геродота, о чем ее автор сразу же, с самого начала эксплицитно дает знать читателям (I. 1 sqq.), отмечая как свою главную задачу описание войн между эллинами и варварами (под последними разумеются в первую очередь именно восточные варвары). «Эллины» и «варвары» — в рамках этой бинарной оппозиции вращается вся греческая мысль, начиная с V в. до н. э. Это достаточно известный факт[161], и для нужд нашего исследования, пожалуй, следует лишь подчеркнуть специально вот какой нюанс. Сами понятия «эллин» и «варвар» возникли, разумеется, не в классическую эпоху, а значительно раньше[162]. Но именно Греко-персидские войны привели к тому, что эти два концепта оказались не просто отчленены друг от друга (как бывает при всяком нормальном процессе формирования этнического самосознания), а прочно встали в ситуацию тотального противопоставления[163], на котором зиждилась историческая идентичность цивилизации[164].

Ментальный дуализм, о котором идет речь, стал главным методологическим средством постижения мира и конструирования истории, с помощью которого она предельно упорядочивалась: пестрый хаос повседневной реальности, взятый в подобном ракурсе, легко и быстро выстраивался в гармоничный космос, как на природном, так и на социальном уровне. Рождалось оптимистическое ощущение[165], согласно которому миропорядок мог быть понят, освоен разумом. Не случайно V в. до н. э. — время высшего расцвета античного греческого рационализма, период, когда «на волне побед» большее, чем раньше, распространение получили представления об историческом прогрессе, развитии от низшего, первобытного состояния к высшему, культурному[166] — представления, в целом для античной цивилизации не слишком-то характерные.

Геродот, живший и писавший в этом упорядоченном космосе, в котором всё «встало на свои места», именно поэтому мог позволить себе известные вольности, внести в свой труд упоминавшуюся выше пестроту и разноголосицу. Ведь прочный стержень дуального мировосприятия ничто в тот момент не могло поколебать. Победители могли позволить себе быть «открытыми» миру. Само четкое вычленение понятий «своего» и «чужого»[167] способствовало завязыванию диалога.

Еще одним важнейшим историческим событием периода, о котором идет речь и на который пришлась деятельность Геродота, стало, бесспорно, резкое возвышение Афин. Этот полис, до Греко-персидских войн остававшийся, в общем-то, в числе ординарных, в ходе конфликта с державой Ахеменидов решительно выдвинулся на первое место, занял со временем положение лидера сопротивления «варварскому» натиску, встал во главе крупнейшего в греческой истории военно-политического союза и превратился в конце концов в «культурную столицу» Эллады. Расцвела афинская демократия, которая явилась в целом ряде отношений предельным воплощением потенций, заложенных в самом феномене античного полиса. Значительная часть V в. до н. э. прошла в Греции «под знаком Афин», это всем известный факт, вряд ли нуждающийся в аргументации. Происходили события огромного исторического значения, события, подобных которым еще не было; назревало ощущение колоссального прорыва, грядущих невиданных высот. Эти события оказали самое прямое влияние и на личную судьбу Геродота.

В историографии на протяжении десятилетий не прекращается дискуссия по вопросу о том, был ли великий галикарнасский историк сторонником или противником демократических Афин[168]. Выдвигалась и обосновывалась как та, так и другая точка зрения. Касаясь этой проблемы, прежде всего необходимо отметить, что вопрос «Геродот и Афины» должен быть отделен от вопроса «Геродот и Перикл». Обычно эти два сюжета жестко увязывают друг с другом, что, на наш взгляд, не вполне правомерно. Действительно, нет категорических оснований однозначно считать Геродота горячим приверженцем Перикла, членом «культурного кружка», созданного этим афинским политическим деятелем[169]. Перикл упоминается в труде Геродота лишь один-единственный раз (VI. 131), причем в довольно двусмысленном контексте[170].

С другой стороны, говорить о враждебности Геродота к Афинам как таковым, афинскому полису, афинской демократии, на наш взгляд, нет решительно никаких оснований. Историк неоднократно бывал в «городе Паллады» и даже подолгу жил там. Более того, напомним, что в результате активной внешней политики Афин Геродот смог обрести себе «новую родину». Еще в молодости ему пришлось покинуть родной Галикарнасе после того, как он принял участие в неудачном заговоре против тирана Лигдамида. После этого он стал лицом без гражданства, не имевшим политических прав где бы то ни было. А в середине 440-х гг. до н. э., когда под эгидой Афин была основана в Южной Италии панэллинская колония Фурии, Геродот принял участие в этом мероприятии. Он переселился в Фурии, стал и до конца жизни продолжал оставаться их гражданином.

Итак, историческое сознание, отразившееся у Геродота, было типично для эпохи «великого проекта». Какая-то удивительная свобода и широта духа, целостность в сочетании с разнообразием проявлений отличала человеческие натуры этого времени. Сам Перикл, многолетний лидер афинского государства, мог, отложив все дела, целый день беседовать с философом Протагором о каком-нибудь чисто умозрительном вопросе (Plut. Pericl. 36).

Что же касается Фукидида (который был лишь одним поколением моложе Геродота), то он в своей молодости еще застал конец этой блестящей эпохи[171]. Более того, именно он дал самую полную и адекватную во всей античной историографии характеристику «великого проекта». Мы имеем в виду, разумеется, знаменитую «Надгробную речь Перикла» в труде Фукидида (II. 35–46)[172], в которой дано лучшее из современных описаний классической афинской демократии (конечно, скорее ее идеальных принципов, нежели повседневной реальной действительности) и в которой Афины названы «школой всей Эллады».

Но в целом на период жизни второго гиганта античной исторической науки пришлось как раз крушение «великого проекта». Мощнейшим катализатором этого процесса стала, бесспорно, Пелопоннесская война. Эта война — самый крупный и продолжительный вооруженный конфликт внутри самого греческого мира, помимо прочего, имевший все черты настоящей «тотальной войны», ведшийся с чрезвычайным ожесточением — поставила на повестку дня совершенно новые проблемы. В частности, имевший столь большое значение в труде Геродота топос «эллины — варвары», для Фукидида оказывался уже практически иррелевантным. Какие уж тут «варвары», когда сами эллины, борясь друг с другом, презрели все когда-то незыблемые нормы…

В Пелопоннесской войне, в сущности, не было победителя. Она положила начало общему кризису греческого полисного мира в целом, в том числе и в идейном плане[173]. Но особенно тяжело она ударила по Афинам. «Город Паллады» пережил сокрушительное поражение, капитулировав перед спартанцами. Демократия дважды (в 411 и 404 гг. до н. э.) свергалась в результате государственных переворотов[174], а после своего восстановления уже не достигла прежних высот[175]. Рухнул союз полисов, возглавлявшийся Афинами, а с ним — и претензии этих последних на гегемонию в Элладе.

Война и лично для Фукидида стала временем тяжелых испытаний. В ее начале он оказался одной из жертв обрушившейся на Аттику эпидемии, но, к счастью, выжил. А затем, в 424 г. до н. э., в ходе своего единственного полководческого опыта, будущий историк, командуя в качестве стратега эскадрой афинских кораблей, неудачно осуществил операцию у северного побережья Эгейского моря. За это на родине он был приговорен к пожизненному изгнанию и много лет провел в чужих краях. Если Геродот, как мы видели, в результате политики Афин обрел полис, то Фукидид потерял свой полис (и здесь контраст!). Возвратиться с чужбины историк смог лишь по окончании Пелопоннесской войны, скорее всего, в результате амнистии, проведенной в 403 г. до н. э.[176] Впрочем, дело, повторим, даже не в персональной судьбе Фукидида, а в кардинальной смене общего духовного климата.

Стройный космос, возникший в ходе Греко-персидских войн, за считанные годы развалился, превратился в хаос. Мир стремительно утрачивал смысл. К сложившейся тогда ситуации удивительно точно подходят сделанные на совсем другом материале наблюдения И. Рюзена о «катастрофическом» кризисе исторического сознания. Не удержимся от того, чтобы процитировать слова немецкого исследователя in extenso[177]. Кризис такого рода «разрушает способность исторического сознания превращать последовательность событий в осмысленное и значимое повествование. В этом случае под сомнение ставятся сами принципы образования смысла, благодаря которым историческое повествование приобретает последовательность. Они должны быть вынесены за пределы культуры или даже быть признаны бесполезными. Поэтому такому кризису трудно найти место в памяти тех, кто вынужден страдать от него. Когда он возникает, язык исторического смысла немеет. Кризис становится травмирующим. Требуется время (иногда даже поколения), чтобы найти слова, которые могут выразить его».

В Афинах, правда, осмысление новой реальности пришло довольно быстро — прежде всего именно благодаря гению Фукидида, его могучему интеллекту, которому оказалось под силу сразу выработать новый тип исторического сознания, ставший столь необходимым. В условиях потери старых «смыслов» приходилось форсированно искать и создавать новые, конструируя их буквально на руинах и обломках. И тут уже никак нельзя было сохранить геродотовскую открытость и широту тем и взглядов. Напротив, если в эпоху «космоса» историк мог позволить себе быть несколько «хаотичным», то в эпоху «хаоса» исторический труд должен был стать максимально «космичным», строго-упорядоченным (пусть даже до концептуальной узости) и закрытым в структурном плане. Разумный миропорядок, утраченный на уровне реальной жизни, требовалось восстановить хотя бы на уровне нарратива.

Геродот писал для «поколения победителей», осознавшего свою силу; первой читательской аудиторией Фукидида было «поколение побежденных», «потерянное» поколение послевоенных лет[178], ощущавшее только собственную слабость, растерянность и утрату всяческих ориентиров. Эти ориентиры и восстанавливает историк, соответствующим образом расставляя акценты и давая ответы на ключевые вопросы (подчас в противоречие с реальными фактами). Война была неизбежной, во всяком случае, не афиняне развязали ее, и поэтому в данном отношении им не в чем винить себя. Афины не были обречены на поражение, они могли бы победить, если бы у руля государства по-прежнему стояло «поколение отцов», представленное в первую очередь Периклом: так пусть же его деятельность служит потомкам уроком и идеалом. Таковы основные элементы исторического мировоззрения Фукидида.

Геродот в четко структурированном ментальном космосе своего времени мог совершать увлекательные «путешествия духа» без всякой опаски заблудиться. В погрузившемся в хаос мире Фукидида такая опасность была вполне реальной, и историк, никуда не отклоняясь, строго следует вехам своих базовых принципов, дабы поддержать поколебленную идентичность. Подчеркнем еще раз: когда мы говорим «Геродот» и «Фукидид», это следует понимать в смысле поколения Геродота и поколения Фукидида, столь близких друг к другу, но в то же время разделенных непреодолимой чертой.

В дальнейшем, в IV в. до н. э. и в эллинистическую эпоху, в греческой исторической мысли восторжествовала скорее не «фукидидовская», а «геродотовская» линия[179]. Не Фукидид с его утрированным рационализмом стал «путеводным маяком» для новых поколений историков. Фукидида почитали, но его методу работы не следовали. Крайне немногочисленные исключения (важнейшим из них следует назвать Полибия с его «прагматической историей») способны лишь подтвердить общее правило.

И все же, если мы скажем, что Эфор, Феопомп или Ктесий Книдский явились в полной мере прямыми «наследниками» Геродота, это будет не совсем верно. Безвозвратно исчезло что-то неуловимое, что прочно ассоциируется у нас именно с Геродотом. Ушел тот самый горячий, искренний, открытый миру оптимизм. На смену ему пришел холодноватый, порой несколько искусственный пафос риторической историографии; появились ностальгические нотки. Прошлое по-прежнему осознавалось сквозь призму настоящего, в тесной связи с ним; но характер этой связи значительно изменился, он уже больше не отвечал «эпическим» критериям. Гармоничный космос «Периклова века», заслоненный полосой хаоса, так и остался «потерянным раем», недосягаемым образцом для подражания. «Мир Геродота» прошел через суровое чистилище Фукидида.

Глава 3.

«Превознести афинян перед афинянами»: локальные традиции историописания в классической Греции[180]

Название этой главы — дословная цитата из «Менексена», одного из сократических диалогов Платона. В отличие от большинства других ранних платоновских сочинений, имеющих, как правило, вполне диалогичное построение, большую часть «Менексена» занимает монолог Сократа, представляющий собой подражание афинским надгробным речам (επιτάφιοι, λόγοι)[181] (или, согласно другой точке зрения, пародию на них). Эти последние в классическую эпоху ежегодно произносились в Афинах при погребении павших воинов и, судя по сохранившимся образчикам, представляли собой весьма интересные памятники устной исторической традиции[182] (лишь единичные из них записывались). Причем, что следует специально подчеркнуть, традиции конкретно афинской, направленной на воспевание и прославление Афин, трактующей все упоминаемые события со специфически афинской точки зрения. Совершенно закономерно видная французская исследовательница Николь Лоро в вышеупомянутом фундаментальном труде (см. прим. 181) называет эти надгробные речи «афинской историей Афин». Говорили их, повторим и подчеркнем, афиняне для афинян и об афинянах.

Не приходится поэтому удивляться тому, что Сократ, перед тем как начать речь, делает несколько иронических замечаний — в присущем ему духе[183], — в частности, следующее: «Если бы нужно было превознести афинян перед пелопоннесцами или же пелопоннесцев перед афинянами, требовался бы хороший оратор, умеющий убеждать и прославлять; когда же кто выступает перед теми самыми людьми, коим он воздает хвалу, недорого стоит складная речь» (Plat. Мепех. 235d). В ответ на удивление собеседника Сократа — юного Менексена[184], Сократ акцентированно и категорично повторяет: «…И любой обученный хуже меня… был бы вполне в состоянии превознести афинян перед афинянами ('Αθηναίους' γε εν Άθηναίοις επαίνων)». Смысл сказанного и причина, по которой мы начинаем изложение именно с этого пассажа, надеемся, будут ясны из дальнейшего.

В основу данной главы лег доклад с тем же названием, который был прочитан на заседании Круглого стола «Локальные исторические культуры и традиции историописания», проведенного Центром истории исторического знания ИВИ РАН в апреле 2010 г. Получив любезное приглашение организаторов принять участие в этом научном мероприятии, мы восприняли его с большим энтузиазмом, поскольку обозначенная тематика оказалась глубоко созвучной тем проблемам, над которыми нам в последние годы часто приходится работать. Дело в том, что античная Греция — это, так сказать, подлинное «царство» локальных традиций историописания.

Остановимся и сразу расставим точки над i. Само понятие «локальный» в нашем контексте может быть трактовано в двух разных смыслах. С одной стороны, можно, в принципе, говорить о древнегреческой историографии как таковой в качестве одной из локальных исторических культур. Так она будет восприниматься в сопоставлении, скажем, с римской или (если выйти за пределы античности) с какой-либо из национальных европейских или восточных исторических школ последующих эпох.

Такая постановка вопроса вполне имеет право на существование. Более того, насколько понимаем, именно ее имели в виду организаторы Круглого стола, ставя древнегреческую историческую культуру в один ряд, скажем, с древнерусской или шотландской. С другой стороны, не можем не заметить, что применительно к античной Элладе понятие «локальный» может означать и «полисный». Иными словами, в данной системе координат локальными традициями историописания окажутся традиции, развивавшиеся в различных греческих полисах[185]. А древнегреческая традиция историописания в целом — как совокупность этих полисных традиций — приобретет тогда статус «региональной» или «национальной» (последнюю лексему в особенной степени употребляем cum grano salis, поскольку, как известно, применительно к античности термины «нация», «национальный» и т. п. предпочитают не использовать).

Мы, по возможности, будем излагать материал и рассматривать возникающие вопросы с обеих точек зрения, то есть говорить и о древнегреческой локальной традиции историописания, и о древнегреческих локальных традициях историописания. Возможно, некоторый акцент будет сделан в сторону этих последних, — что, впрочем, неизбежно.

* * *

Итак, в античной Греции количество и диапазон локальных исторических культур и традиций историописания (в данном случае понимаем «локальные» как полисные) просто поражают; они достигали необычайного, фантастического размера, — возможно, максимального в сравнении с любой другой цивилизацией. Эллада, как известно, справедливо считается родиной исторической науки[186], и последняя, что интересно и парадоксально, сразу появилась на свет (невольно припоминается греческий же миф об Афине, вышедшей из головы Зевса сразу взрослой, даже вооруженной) как бы «готовой» — во всей своей полноте и многообразии. Ситуация, весьма схожая с рождением философии[187] на той же греческой земле: та также возникла, хоть и впервые в мире, но почти без подготовительного периода робких попыток, сразу во всем блеске. Всё это — различные аспекты знаменитого «греческого чуда»[188].

Сотни полисов существовали в эллинском мире (включая колониальный). И, наверное, среди них практически не было таких, в которых не имелось бы собственных историков. Во всяком случае, если такие полисы и были, то они являлись редкими исключениями из общего правила. Коль скоро применительно к какому-либо полису в источниках и не упоминается о собственной историографической школе, это, судя по всему, обусловлено чаще всего не отсутствием такой школы, а плохой сохранностью самих источников.

Лишнее напоминание об этой плохой сохранности, возможно, будет сочтено банальностью, однако всё же не можем не сказать с прискорбием: дошедшие до нас целиком (или хотя бы в значительной части, как, например, сочинение Полибия) труды представителей древнегреческого историописания — это лишь жалкие крохи по сравнению с тем, что оказалось утрачено. Погибло (или сохранилось в ничтожных отрывках) в сотни, тысячи раз больше!

Достаточное представление об этом дает хотя бы грандиозный проект Феликса Якоби — многотомное издание «Die Fragmente der griechischen Historiker» (FGrHist). Этот эпохальный свод ученый выпускал на протяжении ряда десятилетий (1923–1958), посвятил ему значительную часть своей жизни, издал 17 томов с текстами и комментариями (856 включенных древнегреческих авторов!) — и всё-таки смерть помешала ему довести дело до конца: настолько колоссален оказался объем материала. К счастью, не столь давно прерванная работа была возобновлена (по наметкам, оставленным Ф. Якоби) коллективом ученых, задавшихся целью завершить издание. Из уважения к авторитету Якоби новые тома по-прежнему выходят под фамилией покойного антиковеда[189].

Весьма значимую часть свода Якоби составляют как раз фрагменты трудов историков, принадлежавших к историческим школам, которые сложились в различных полисах, и писавших по большей части именно об истории своих полисов. Несомненно, что одним из главных мотивов, побуждавших этих авторов работать над своими сочинениями, был именно полисный патриотизм. Соотношение такого патриотизма с принципом объективности — отдельный большой вопрос, но уже a limine ясно, что они не могли не мешать другу. Представители различных полисных школ историописания постоянно вступали в полемику друг с другом, трактовали одни и те же факты совершенно различным образом, и нельзя избавиться от впечатления, что зачастую для этих историков апология собственного города была важнее, чем достижение истины.

Так, серьезная историческая школа сложилась начиная с классической эпохи в Мегарах[190]. Основные особенности творчества ее представителей обусловливались в первую очередь тем обстоятельством, что по соседству с Мегарами лежали мощные Афины, и между двумя полисами постоянно возникали трения, подчас — серьезные конфликты. Силы были неравны, и на полях сражений (да и в дипломатической борьбе) афиняне по большей части одерживали верх; ну, а мегаряне пытались взять реванш на почве историописания.

Затяжной конфликт между Афинами и Мегарами за владение островом Саламином (VII–VI вв. до н. э.) завершился победой афинян: третейские судьи присудили спорный остров им. Для обоснования афинских претензий знаменитый политик Солон, исследовав древние погребения на Саламине, приводил на арбитраже следующий аргумент: «…умершие похоронены на Саламине не по обычаю мегарян, а так, как хоронят афиняне: мегаряне обращают тела умерших к востоку, а афиняне — к западу. Однако мегарянин Герей на это возражает, что и мегаряне кладут тела мертвых, обращая их к западу, и, что еще важнее, у каждого афинянина есть своя отдельная могила, а у мегарян по трое или четверо лежат в одной» (FGrHist. 486 F4, ар. Plut. Sol. 10). Перед нами, в сущности, первые шаги археологии!

Мегарский историк Герей жил в III в. до н. э.; к тому времени старый афино-мегарский спор о Саламине, казалось бы, давно уже был неактуален, остров столетия принадлежал Афинам, стал неотъемлемой частью их государства, и отнять Саламин у них не было никакой возможности. Однако же, видимо, у мегарян оставалось желание «сохранить лицо».

Нельзя, впрочем, не отметить, что в полемику сплошь и рядом вступали не только представители различных полисных историографических школ, но и историки, принадлежавшие к одному и тому же полису. Об этом подробнее пойдет речь ниже, преимущественно на материале знаменитейшей в античной Элладе локальной традиции историописания, а именно афинской. Речь идет о так называемой аттидографии. Произведения этой школы лучше всего сохранились (хотя и они тоже — фрагментарно) и наиболее глубоко изучены в современном антиковедении[191], что и оправдывает специальное обращение к ее данным.

Аттидографы — принятое среди специалистов обозначение группы древнегреческих историков, писавших труды по истории Афин и Аттики. Сочинения аттидографов носили одинаковое название «Аттида» (то есть буквально «жительница Аттики, афинянка»). Аттидография зародилась в конце V в. до н. э., достигла наивысшего расцвета в IV–III вв. до н. э. Основоположником и первым представителем этого жанра был, как ни парадоксально, не коренной афинянин, а Гелланик Лесбосский (вторая половина V в. до н. э.), один из так называемых «младших логографов». Среди его многочисленных исторических сочинений одним из самых поздних, завершенным в последние годы Пелопоннесской войны, была первая «Аттида».

Следуя примеру Гелл аника, в дальнейшем уже и афинские граждане начали писать работы того же названия и содержания. «Аттиды» составлялись такими историками, как Клидем (первая половина IV в. до н. э.; в некоторых источниках имя этого автора фигурирует как Клитодем), Фанодем и Андротион (середина IV в. до н. э.) и др. В первой половине III в. до н. э. крупнейшую, самую значительную из «Аттид» написал историк Филохор[192]. Аттидографы были, как правило, не только учеными, но и достаточно крупными фигурами в общественной жизни своего времени. Клидем, Фанодем, Филохор занимали важные жреческие должности, являлись экзегетами (истолкователями сакральных обычаев)[193]; Андротион активно занимался политической деятельностью.

Во второй половине III в. до н. э. александрийский историк Истр из кружка Каллимаха составил труд «Собрание Аттид» (или «История Аттики»), представлявший собой компендиум предыдущих «Аттид». Истр стал, таким образом, завершителем аттидографической традиции; впрочем, он не был афинянином, историю Аттики знал только по литературе, и его компиляция, таким образом, имеет вторичный характер.

Произведения аттидографов дошли до нас лишь во фрагментах, но даже в таком виде являются ценными источниками по афинской истории[194]. Аттидографы начинали повествование с легендарных времен и доводили до своего времени. В их трудах содержались интересные экскурсы об аттических мифах и культах, государственном устройстве Афин, сведения по топографии и т. п. Скрупулезно изучая и добросовестно излагая события прошлого, аттидографы тем не менее зачастую подходили к имевшемуся в их распоряжении материалу некритически, перемешивая мифы с реальными фактами (особенно это касается древнейших периодов). Отражалась в их трудах также и политическая позиция авторов. Так, считается, что, например, Клидем был сторонником радикальной демократии, а Андротион более симпатизировал демократии умеренной, и это влияло на их оценку и трактовку событий прошлого[195]. Стиль трудов аттидографов обычно сух и прост, напоминает деловую прозу; впрочем, порой встречаются и элементы риторической обработки.

* * *

В развитии тематики данной главы, при постановке и разработке вопросов, мы стремились в наибольшей степени ориентироваться на нюансы, которые были обозначены в информационном письме Центра истории исторического знания ИВИ РАН, разосланном потенциальным участникам в процессе подготовки Круглого стола «Локальные исторические культуры и традиции историописания».

В письме, в частности, указывалось: «Можно говорить, по крайней мере, о двух основных способах работы историков с трудами своих предшественников. В одном случае оригинальный текст сохранял доминирующее значение и с течением времени лишь до известной степени совершенствовался. В другом, напротив, бесцеремонно разбирался "по кирпичикам" и служил своего рода строительным материалом для нового произведения».

Мы просто попытаемся показать, как в данном отношении обстояли дела в классической Греции, дабы читатели сами могли на основе этих данных оценить ситуацию, которая, на наш взгляд, не вмещается в полной мере в рамки ни одной из двух обозначенных альтернативных парадигм. В данном случае речь пойдет именно об особенностях древнегреческой традиции историописания в целом, а ее афинская, аттидографическая ветвь будет просто выступать в роли вполне репрезентативного поля для конкретных примеров и иллюстраций.

Сразу оговорим, что особенно далека от древнегреческой историографической традиции первая из вышеуказанных парадигм. Соответствующий подход мы характеризуем как хронографический, характерный для исторических хроник[196]. Как нам доводилось писать в указанных работах, хроники приобретают черты определенной «агглютинативности». Они сливаются друг с другом и вливаются друг в друга. Хронист, начиная свой труд подчас «от сотворения мира», включает в него произведения своих предшественников. Хроника — в известной мере внеличностный и даже безличный, не-авторский жанр. Зачастую она анонимна, иногда псевдонимна (так, некоторые древневосточные хроники составлены от имени царей, хотя понятно, что писали их не сами венценосцы, а их подчиненные-писцы).

Ничего не могло быть более чуждого историописанию античных эллинов. Древнегреческая историческая культура — культура не изложения и описания событий, а их исследования, поиска истины[197]. Этот исследовательский дух, — пожалуй, главное, что внесли греки в историографию и что впервые в мире сделало ее наукой.

Взять тех же аттидографов. «Аттиды» иногда называют афинскими хрониками[198], а, соответственно, аттидографов — хронистами. Однако такое определение не вполне корректно. Аттидографы, в отличие от хронистов, в первую очередь не излагали и описывали прошлое, а изучали и исследовали его. В этом они следовали лучшим традициям античной исторической науки, заложенным Гекатеем, Геродотом, Фукидидом. Безусловно, методы их работы современному историку могут показаться крайне нестрогими, произвольными, порой примитивными. Многие свои гипотезы эти авторы основывали скорее на умозрительных соображениях, нежели на детальном и объективном анализе фактов, порой наивно рационализировали мифы. Тем не менее заслуживает внимания уже сам этот исследовательский дух. Каждый аттидограф стремился сказать новое слово, внести собственный вклад в изучение афинской истории. Поэтому, кстати, все они активно полемизировали друг с другом, горячо оспаривали выводы предшествующих представителей аттидографической традиции. Собственно, потому и появилось так много сочинений данного жанра, что в любом из этих сочинений выдвигалась какая-то новая точка зрения и опровергались предыдущие.

Приведем один из самых характерных примеров подобной полемики — споры между афинскими историками по ряду вопросов, связанных с плаванием героя Тесея на Крит к Миносу, его поединком с Минотавром в Лабиринте и т. п. Яркую картину ведшихся дискуссий развертывает Плутарх (Thés. 16–19), великолепно эрудированный во всех отношениях, прекрасно знакомый и с сочинениями аттидографического жанра. Процитируем некоторые отрывки[199]:

«Если верить преданию, наиболее любезному трагикам, доставленных на Крит подростков губил в Лабиринте Минотавр, или же, по-другому, они умирали сами, блуждая и не находя выхода…

Но, по словам Филохора[200], критяне отвергают это предание и говорят, что Лабиринт был обыкновенной тюрьмой, где заключенным не делали ничего дурного и только караулили их, чтобы они не убежали, и что Минос устраивал гимнические состязания в память об Андрогее[201], а победителю давал в награду афинских подростков, до поры содержавшихся под стражею в Лабиринте. На первых состязаниях победил военачальник по имени Тавр, пользовавшийся тогда у Миноса величайшим доверием, человек грубого и дикого нрава, обходившийся с подростками высокомерно и жестоко…

Прибывши на Крит, Тесей, как говорится у большинства писателей и поэтов, получил от влюбившейся в него Ариадны нить, узнал, как не заплутаться в извивах Лабиринта, убил Минотавра и снова пустился в плавание, посадив на корабль Ариадну и афинских подростков. Ферекид[202] добавляет, что Тесей пробил дно у критских судов, лишив критян возможности преследовать беглецов. Более того, по сведениям, которые мы находим у Демона[203], пал военачальник Миноса Тавр, завязавший в гавани бой с Тесеем, когда тот уже снялся с якоря.

Но Филохор рассказывает все совершенно по-иному. Минос назначил день состязаний, и ожидали, что Тавр снова всех оставит позади. Мысль эта была ненавистна критянам: они тяготились могуществом Тавра из-за его грубости и вдобавок подозревали его в близости с Пасифаей[204]. Вот почему, когда Тесей попросил решения участвовать в состязаниях, Минос согласился. На Крите было принято, чтобы и женщины смотрели игры, и Ариадну потрясла наружность Тесея и восхитила его победа над всеми соперниками. Радовался и Минос, в особенности — унизительному поражению Тавра; он вернул Тесею подростков и освободил Афины от уплаты дани.

По-своему, ни с кем не схоже, повествует об этих событиях Клидем[205], начинающий весьма издалека. По его словам, среди греков сушествовало общее мнение, что ни одна триера не должна выходить в море, имея на борту сверх пяти человек[206]. Лишь Ясон, начальник «Арго», плавал, очищая море от пиратов. Когда Дедал на небольшом корабле бежал в Афины[207], Минос, вопреки обычаю, пустился в погоню на больших судах, но бурею был занесен в Сицилию и там окончил свои дни. Его сын Девкалион[208], настроенный к афинянам враждебно, потребовал выдать ему Дедала, в противном же случае грозился умертвить заложников, взятых Миносом. Тесей отвечал мягко и сдержанно, оправдывая свой отказ тем, что Дедал — его двоюродный брат и кровный родственник через свою мать Меропу, дочь Эрехтея, а между тем принялся строить корабли как в самой Аттике, но далеко от большой дороги, в Тиметадах, так и в Трезене, с помощью Питфея: он желал сохранить свои планы в тайне. Когда суда были готовы, он двинулся в путь[209]; проводниками ему служили Дедал и критские изгнанники. Ни о чем не подозревавшие критяне решили, что к их берегу подходят дружественные суда, а Тесей, заняв гавань и высадившись, ни минуты не медля устремился к Кноссу, завязал сражение у ворот Лабиринта и убил Девкалиона вместе с его телохранителями[210]. Власть перешла к Ариадне, и Тесей, заключив с нею мир, получил обратно подростков-заложников; так возник дружеский союз между афинянами и критянами, которые поклялись никогда более не начинать войну».

Комментарии мы постарались сделать минимальными; собственно, тексты говорят сами за себя.

* * *

Итак, для характеристики специфики древнегреческой традиции историописания парадигма «фундамента» не подходит. Но не вполне вмещается эта традиция (во всяком случае, в хронологических рамках классической эпохи) и в парадигму «кирпичиков», «стройматериала». Если уж оставаться в русле всей этой строительной метафорики, то картина вырисовывается следующая: каждый новый эллинский историк не использовал труды своих предшественников как фундамент для своих построений, но и не разбирал их «по кирпичикам», дабы использовать в качестве «стройматериала», — нет, он делал третье, несколько неожиданное. Он не оставлял от их построек камня на камне, разрушал их, а потом возводил взамен предшествующих свою собственную постройку — «с нуля». Он, в известном смысле, не продолжал дело своих предшественников, а тотально, безапелляционно критиковал и даже попросту отрицал их достижения.

Сам ход развития историописания шел как бы по привычному для античности пути циклизма[211]. Крупнейший «логограф»[212] Гекатей в высшей степени пренебрежительно отзывается о своих предшественниках — мифографах, в свою очередь, Геродот дает не менее пренебрежительную оценку самому Гекатею[213]. Для Фукидида как бы не существует Геродота, хотя они были лично знакомы; Фукидид, правда, в одном месте (I. 21. 1) имплицитно, но довольно узнаваемо критикует «отца истории»[214], но вот имени его не упоминает ни разу.

Далее, для Полибия, в свою очередь, практически не существует ни Геродота, ни Фукидида[215]. Если же этот эллинистический историк и останавливается поподробнее на творчестве кого-либо из своих более ранних коллег (Феопомпа, а особенно часто — Тимея), то лишь для того, чтобы подвергнуть их самым жестоким (и часто несправедливым) нападкам[216].

Здесь самое время подробнее остановиться на такой проблеме, как система и принципы ссылок античных историков на своих предшественников. В данном отношении они особенно разительно контрастировали с нами, их нынешними «коллегами».

Поль Вен — ученый, с исходными эпистемологическими установками которого (постмодернизм) мы далеко не но всём солидарны, — тем не менее делает в своей интересной, сознательно провокативной книге «Греки и мифология: вера или неверие?»[217] (посвященной, вопреки заголовку, преимущественно античной историографии) ряд весьма тонких, метких наблюдений, в том числе и по тому вопросу, который мы сейчас подняли[218].

Античный историк, отмечает П. Вен, не называет свои источники, — вернее, делает это редко и, главное, не из тех побуждений, как мы. Ему совершенно чуждо столь хорошо знакомое нам понятие, как подстрочное примечание со ссылкой на авторитет; он хочет, чтобы читатели верили ему на слово. «В Греции история (имеется в виду историописание. — И.С.) родилась не из борьбы мнений, как у нас, а из исследования (таков точный смысл греческого слова historié)»[219]. Современные историки дают читателю возможность проверить информацию и ее интерпретации, а древние занимались такой проверкой сами и не обременяли ею читателя. Ведь если читатели современных ученых-историков — в большинстве своем тоже ученые-историки, специалисты, то читательской аудиторией трудов античных историков была просто широкая образованная публика. Ссылки на авторитеты и научный аппарат примечаний — вообще не изобретение историков. Их истоки — теологические контроверзы и юридическая практика. «Научное примечание обязано своим появлением крючкотворству и полемике»[220].

Кое-что из процитированного или пересказанного близко к тексту, бесспорно, звучит как крайности (например, в том, что касается «крючкотворства»). В то же время не приходится сомневаться, что зерно истины в приведенной точке зрения есть. Отчетливо видно, что античный историк (или представитель какого-либо из близких к историописанию жанров — биограф, антиквар[221]), как правило, ссылается на предшественника не тогда, когда соглашается с ним и следует ему, а тогда, когда хочет с ним полемизировать. Именно поэтому, например, у всем известного Плутарха столь обильны ссылки, как бы мы сейчас сказали, «второстепенные», но почти никогда нет ссылок «главных». Иными словами, излагая основную версию того или иного события, с которой он сам согласен, он по большей части делает это без ссылки на источник (а зачем, коль скоро автор, принимая данную версию, сам становится ее источником для читателя?), а затем дает иные, менее вероятные, на его взгляд, версии, которые желает оспорить, и вот тут уже приводит имена писателей, высказавших эти версии.

Еще одним возможным поводом сослаться на предшественника было обнаружение в его труде какой-нибудь чрезвычайно редкой информации. Уже сам факт такого разыскания являлся предметом гордости для историка, и он зачастую не упускал возможности о нем упомянуть. Одним словом, подчеркнем, ссылка была не некой интегральной нормой, а чем-то скорее факультативным.

Акцентированно критический подход к произведениям предшествующих историков (а он передавался из поколения в поколение) имел одним из побочных следствий то, что уровень исторической культуры с течением веков, в общем-то, не рос, а в лучшем случае оставался неизменным. Историография оказалась подвержена общему «закону круговращения»: как в калейдоскопе, сменяли друг друга более или менее причудливые наборы одних и тех же базовых элементов. Не случайно высшие достижения античной историографии пришлись на самый первый период ее существования. На уровень, заданный Геродотом и Фукидидом, уже, в общем, не вышли ни Ксенофонт, ни Эфор, ни Тимей, ни Полибий… Не говоря уже о десятках и сотнях их менее талантливых коллег.

Справедливости ради следует упомянуть, что критика предшественников сопровождалась демонстративно бережным отношением к самим их текстам. В информационном письме Центра истории исторического знания ИВИ РАН к Круглому столу «Локальные исторические культуры и традиции историописания» обозначалась, в числе прочих, следующая проблема: «Историческое произведение в ином культурном контексте. Появление любого исторического труда обусловлено его актуальностью для конкретной аудитории. Смена аудитории приводит либо к его забвению, либо к открытию в нем новой актуальности. Второе, как правило, получает наглядное воплощение в виде дополнений, исправлений или продолжений оригинального текста. Как именно и в чем конкретно они выражаются?»

Дабы не растекаться мыслию по древу, приведем только один (но в высшей степени типичный) пример из области классического греческого историописания, который, кажется, должен всё расставить по своим местам, внести полную ясность.

Как известно, Фукидид не успел завершить свое историческое сочинение. Он, несомненно, планировал довести повествование до конца Пелопоннесской войны, но труд его, очевидно, оборвала смерть, и изложение завершается событиями 411 г. до н. э. Работа великого историка оказалась продолжена целым рядом крупных представителей историографии следующего поколения[222]. С того, на чем остановился Фукидид, начинаются «Греческая история» Ксенофонта, «Греческая история» Феопомпа, сочинение менее известного Кратиппа, а также дошедший в папирусных фрагментах труд анонимного «Оксиринхского историка». «С того, на чем остановился Фукидид» в данном контексте, разумеется, не следует понимать в строго буквальном смысле слова. Тем не менее все указанные здесь произведения берут за точку отсчета именно 411 г. до н. э. — единственно по той причине, что это последний год, о котором написал Фукидид, ибо какие-то другие существенные причины вряд ли можно обнаружить.

Продолжал труд предшественника каждый из перечисленных авторов по-своему, весьма непохоже друг на друга, и, главное, каждый под собственным именем[223]; феномена, аналогичного, скажем, византийскому Theophanes Continuatus, мы здесь отнюдь не имеем, и это не удивительно, учитывая то, что было сказано выше о ярко выраженном личностно-авторском и исследовательском (а не описательно-хронографическом) характере классического греческого историописания.

Особенно же характерно то, что никому из продолжателей даже и в голову не пришло каким-либо образом вмешиваться в сам исходный текст «Истории» Фукидида: исправлять, дополнять, «улучшать» его. Нет, каждый из них делал свою работу, как бы подхватив эстафетную палочку, но ничего не менял в работе, уже сделанной другим, не «переписывал прошлое».

* * *

Наконец, в конце этой главы нам хотелось бы остановиться, пусть очень кратко, на специфике самого понятия «историописания» в рамках древнегреческой исторической культуры. Анализу названного понятия на материале различных традиций целиком посвящен сборник, недавно выпущенный Центром истории исторического знания ИВИ РАН[224], но в нем, к сожалению, совершенно отсутствует античная составляющая.

Если в современной отечественной науке семантика терминов «историография» и «историописание» в силу ряда причин настолько разошлась, что в каких-то контекстах они могут даже едва ли не противопоставляться друг другу, то совсем иначе обстояло дело «у колыбели Клио» — в классической Греции. Для этого периода исторической мысли нельзя проследить наличия двух подобных, не совпадающих по значению терминов. Собственно, русское слово «историописание» — не что иное, как буквальная калька древнегреческого слова Ιστοριογραφία.

Правда, сама лексема ιστοριογραφία в греческом языке достаточно поздняя, в классическую эпоху она явно еще не существовала. Даже сопряженное существительное ιστοριογράφο? похоже, появляется (да и то лишь в очень редких случаях) не ранее второй половины IV в. до н. э., причем вначале, возможно, в ироническом смысле (таково название не дошедшей до нас пьесы комедиографа Диоксиппа).

Ранее же применительно к историческим сочинениям функционировали два обозначения: ιστορία и συγγραφή, употребляемые соответственно Геродотом и Фукидидом (не исключаем, что последний ввел новый термин, а не воспользовался существующим потому, что писал свой труд во многих отношениях «в пику» Геродоту). Кстати, в принципе допустимо предположение (хотя оно вряд ли может быть безоговорочно доказано), что именно из корней двух этих лексем, ίστορ- и γραφ- (συγ- у Фукидида — приставка) в дальнейшем и сложилось искомое ιστοριογραφία.

Что же касается предметного поля и границ дисциплины, они, по мере того как сама дисциплина делала первые, но уже знаменательные шаги, оформлялись, очерчивались, а самое главное — ограничивались и сужались. У Геродота «история» — чрезвычайно широкое понятие. Собственно, изначально само слово ιστορία (как и мы отмечали выше, да и без нас это прекрасно известно) означает «исследование», и даже «расследование, следствие». Оно совершенно не обязательно должно относиться к изучению именно событий и процессов прошлого, как в нашем современном понимании.

И Геродот вполне закономерно насыщает свой труд самыми различными деталями и описаниями, не имеющими отношения к истории в современном смысле. Достаточно вспомнить, как много у него географии (причем не только исторической, но и чисто физической), биологии и т. п. Интересно, что на раннем этапе эволюции древнегреческой историографии, о котором сейчас идет речь, существовало немало связующих звеньев, роднивших историков с поэтами[225].

С Фукидидом приходит резкое, кардинальное изменение[226]. Начиная с него, историописание занимается политической (преимущественно внешнеполитической), военной, дипломатической, — одним словом, событийной историей, причем с явным аберрационным перевесом в сторону недавнего прошлого, граничащего с настоящим, в ущерб познанию прошлого сколько-нибудь отдаленного.

В дальнейшем долго и решительно торжествует не «геродотовская», а именно «фукидидовская» линия в понимании предметного поля и границ историописания. Она полностью преобладает и до конца античности, и позже, вплоть до XIX в., когда в деятельности историков-позитивистов достигает нового апогея (вспомним известный лозунг Ранке «Wie ist es eigentlich gewesen»[227]). Ситуация меняется лишь в XX в. с его возобновившимся (школа «Анналов» и др.) интересом к «структурам повседневности» и, соответственно, новым расширением границ историописания (новым лозунгом стало «Вперед, к Геродоту»).

Глава 4.

Лунный лик Клио: элементы иррационального в концепциях первых античных историков[228]

Историческая наука, как известно, родилась в Древней Греции[229]. Кстати, уже в этом обстоятельстве кроется некий парадокс: научная дисциплина, имеющая своим предметом развитие человечества во времени, появляется в рамках цивилизации, менталитету которой в целом был присущ, по выражению С. С. Аверинцева, скорее «пространственный», чем «временной» модус[230], что влекло за собой отсутствие существенного интереса к процессам изменения, ориентацию на познание законченного и совершенного бытия[231]. Вряд ли случайно, впрочем, что сам термин ιστορία в древнегреческом обиходе изначально обозначал просто «исследование»; ничего специфически исторического в нашем понимании он не подразумевал и мог применяться в равной степени и к материалу природного мира, а не только человеческого общества (достаточно вспомнить «Историю животных» Аристотеля или «Историю растений» Феофраста)[232].

Однако речь в данной главе пойдет о другом. Будем исходить из того кажущегося достаточно обоснованным положения, что историческая наука — действительно плод древнегреческой цивилизации, причем, подчеркнем, конкретного периода эволюции этой цивилизации. Первые исторические труды были созданы, как известно, в самом конце архаической эпохи и в начале эпохи классической, т. е. в VI–V вв. до н. э. Обычно в них видят проявление нарастающего и достигающего апогея рационализма, являющегося, по общему убеждению, едва ли не наиболее характерным признаком древнегреческого стиля мышления, древнегреческой культуры. «Рождение истории» считается одним из этапов судьбоносного для формирования европейского мироощущения пути «от мифа к логосу», проделанного греками, пути, на котором в рамках примерно того же хронологического отрезка, разве что чуть раньше, возникла также и философия, предпринявшая первые попытки объяснить мироздание с позиций не традиционных представлений, а разума и логики.

Следует сказать, что дошедшие до нас сведения о творчестве самых первых в Греции (а следовательно, и в мире) историков, так называемых логографов, крупнейшим из которых был Гекатей Милетский, кажется, отчасти подтверждают высказанный тезис. Гекатей, который и в жизни, насколько можно судить, был личностью рационально мыслящей и мало обремененной пиететом к традиционной религии (ср. Herod. V. 36), начинает свой исторический труд многозначительными словами: «Я пишу это так, как мне представляется истинным, ибо рассказы эллинов многоразличны и смехотворны, как мне кажется» (Hecat. FGrHist. 1 Fl). Под «рассказами эллинов» в данном случае понимаются, конечно, мифы. Перед нами, таким образом, хронологически первое в античной историографии теоретическое суждение общего характера, и суждение это не может не представляться насквозь рационалистическим; оно ориентирует всецело на критическое восприятие существующей мифологической традиции, а ведь из такой критики во многом и вырастает историческая мысль[233].

Однако, если поставить вопрос о границах рационализма у Гекатея, сразу выясняется ряд любопытных обстоятельств. Так, милетский историк не может примириться с мифом об адском псе Кербере, кажущимся ему несогласным с доводами разума, и превращает Кербера в огромную ядовитую змею, якобы обитавшую некогда на мысе Тенар (FGrHist. 1 F27). Но, с другой стороны, он не видит ничего удивительного, например, в мифе, согласно которому собака одного из героев родила… виноградную лозу (FGrHist. 1 F15). Таким образом, чудесное в картине мира Гекатея отнюдь не исчезает; скорее лишь несколько уменьшается его количество. О том же свидетельствует и еще один фрагмент (FGrHist. 1 F19), в котором Гекатей, полемизируя с Гесиодом, так излагает миф о Данаидах и Египтиадах: «Сам Египет в Аргос не пришел, а только сыновья его, которых, как Гесиод сочинил, было пятьдесят, а как по-моему, то не было и двадцати». Иными словами, логографы, в том числе и Гекатей, ничтоже сумняшеся вносили в своих произведениях изменения в традиционные мифы, причем, похоже, новые версии попросту придумывали сами, исходя из соображений «здравого смысла». Если это и рационализм, то мало в чем схожий с тем типом рационализма, который привычен нам и считается научным.

Не говорим уже о том, что Гекатей ни в коей мере не отрицал существования олимпийских богов и даже возводил к ним свою родословную, педантично подсчитывая поколения (FGrHist. 1 F300). А ведь в это самое время философ и поэт Ксенофан Колофонский, современник и почти земляк Гекатея, проповедовал идеи, представлявшие собой что-то среднее между пантеизмом и монотеизмом, и подвергал решительному осмеянию антропоморфизм народных верований[234]. Вряд ли стоит видеть в подобном воззрении признак «наивности» Гекатея, который мог бы служить основанием для пренебрежительного отношения к нему как ученому. Дело, как нам представляется, несколько в ином. Великий логограф в своем подходе к родовым преданиям опирался на вековые традиции, сложившиеся в среде греческой аристократии, к которой он принадлежал. Божественное происхождение знати в глазах отнюдь не только ее самой, но и рядовых граждан, было чем-то само собой разумеющимся, фактом, не нуждающимся в доказательствах и не подверженным каким бы то ни было сомнениям.

Как бы то ни было, наши суждения о взглядах Гекатея и других логографов могут быть в известной степени лишь фрагментарными и гипотетичными, поскольку ни один из трудов этих историков не сохранился, и все они известны лишь по цитатам у позднейших авторов. Первым историческим трудом, который полностью находится в распоряжении современной науки, является «История» Геродота Галикарнасского. В сущности, именно Геродот вполне справедливо носит гордый титул «отца истории» (данный ему уже Цицероном), и о его сочинении представляется необходимым и возможным сказать несколько подробнее.

Всё мировоззрение Геродота — и это не может не броситься в глаза каждому, кто открывает его книгу — буквально пронизано иррациональными, в особенности религиозными, элементами и категориями; они фигурируют в «Истории» повсеместно[235]. Разного рода оракулы, знамения, представления о воле богов, судьбе и т. п. для Геродота были настолько актуальны, что иной раз ставится даже вопрос: не представляет ли собой его творчество «шаг назад» по сравнению с логографами? О последних слишком мало известно, чтобы можно было делать какие-либо категоричные выводы, но, во всяком случае, несомненно, что в историческом труде Геродота можно обнаружить целый ряд весьма архаичных идей.

Одна из этих идей связана с так называемой «завистью богов» (φθόνος θεών)[236] и наиболее отчетливо выражена во «вставной новелле» о Солоне и Крезе. Геродот вкладывает в уста афинскому мудрецу слова: «Всякое божество завистливо и вызывает у людей тревоги» (Herod. I. 32)[237]. Та же мысль не менее эксплицитно проявляется и в других местах произведения этого историка. Так, гибель самосского тирана Поликрата он относит на счет той же «зависти богов» к человеку, достигшему «чрезмерного» успеха и благополучия. В рассказе о Греко-персидских войнах — а это, как известно, основной сюжетный костяк геродотовского повествования — представление о «зависти богов» тоже неоднократно прослеживается.

Еще одна старинная религиозная идея у Геродота связана с родовым проклятием и наследственной виной. Историк искренне убежден в том, что за преступления, совершенные тем или иным индивидом, боги могут наказать его ни в чем не повинных потомков. Именно такую кару несет уже упоминавшийся Крез Лидийский за то, что его предок в пятом поколении узурпировал престол, свергнув и убив законного царя. И ничто — ни благочестие Креза, ни его щедрые дары храмам и святилищам, ни постоянные вопрошания богов посредством их оракулов о своей дальнейшей судьбе — не может предотвратить цепь обрушивающихся на него бед.

Интерес к родовым проклятиям тесно связан у Геродота с обостренным вниманием к разного рода родословным. В этом отношении историк следует традиции, к его времени уже прочно утвердившейся в греческой литературе, как поэтической, так и прозаической[238]. Иронически высказываясь по поводу вышеупомянутых генеалогических гипотез Гекатея как чересчур прямолинейных и наивных (Herod. II. 143), Геродот тем не менее и сам уделял аристократическим родословиям весьма значительное место в своем труде. Ограничиваясь здесь афинским материалом, укажем, что историк, как правило, не упускает случая сказать хотя бы несколько слов о происхождении и генеалогических связях аттической знати, будь то Гефиреи, Писистратиды или те же Филаиды (Herod. V. 57; V. 65; VI. 35); все эти вопросы вызывают его нескрываемый интерес. Довольно загадочным в такого рода контексте выглядит умолчание Геродота об истоках Алкмеонидов — рода, о котором он пишет много и подробно. Как известно из сообщения Павсания (II. 18. 8–9), Алкмеониды считались потомками пилосской царской династии Нелеидов, эмигрировавшей в Аттику после дорийского вторжения. Почему «отец истории» ни словом не упоминает об этом? Однозначное и удовлетворяющее всех решение проблемы вряд ли когда-нибудь будет найдено[239]. Можно предположить (как это и было сделано более века назад[240]), что являвшийся Алкмеонидом по матери Перикл[241], с которым Геродот близко общался в Афинах, отнюдь не желал афишировать свое родство с тираном Писистратом (тоже возводившим свой род к Нелеидам[242]), тем более что их внешнее сходство и без того эксплуатировалось политическими противниками афинского «олимпийца» (Plut. Per. 7).

Следует сказать, что представления о «зависти богов» и родовом проклятии уже ко времени Геродота, к V в. до н. э., начали в Греции изрядно устаревать. Передовые представители интеллектуальной элиты уже в предшествующем столетии, на исходе эпохи архаики, критиковали эти идеи, а старший современник галикарнасского историка — великий афинский драматург Эсхил — предложил в своих творениях оригинальную теодицею, признающую страдания любого индивида не следствием родового проклятия и не проявлением божественной зависти к его благополучию, а соразмерным воздаянием по его делам[243]. Мимо Геродота все эти новые веяния в духовной сфере, кажется, проходят почти без всякого следа; он остается на почве благочестивого традиционализма[244].

Можно было бы привести много самых разнообразных примеров иррационального в труде Геродота, но ограниченные рамки главы заставляют ограничиться лишь одним-двумя. Так, «отец истории» абсолютно убежден в божественном происхождении сумасшествия (VI. 84), а ведь в это самое время Гиппократ на Косе (и опять же почти земляк Геродота) доказывал совершенно обратное[245]. Геродот искренне верит в вещие сны, не сомневается в правоте изречений оракулов. Со всем этим у него довольно причудливым образом сочетается решительный фатализм, признание, что все беды человека изначально предрешены судьбой (I. 8; VI. 135; IX. 109). Этот перечень мог бы быть продолжен. Однако у нас ни в коем случае не должно создаться впечатление о Геродоте как о примитивном писателе с отсталыми и чуть ли не варварскими воззрениями. Если бы это было так, он не снискал бы себе репутацию «отца истории», а скорее занял бы место в паноптикуме курьезов. В действительности же Геродот как историк пользуется большим авторитетом в наши дни и пользовался им уже в древности. Не будем забывать о том, что он был близок к Периклу[246], входил в кружок передовых мыслителей, сплотившихся вокруг этого государственного деятеля, вне сомнения, общался с натурфилософами и софистами, был в курсе их учений. Геродот являлся человеком колоссальных знаний и широких воззрений. В этой ситуации его веру в иррациональное следует считать не признаком «отсталости», а сознательным, ответственным убеждением.

Труд Геродота очень сложен и неоднороден по своей структуре: наряду с пассажами фольклорного характера у него можно встретить вполне рационалистические места[247]. К таковым можно отнести, например, его толкование древних мифов, стремление удалить из них всё чудесное или, по крайней мере, дать ему естественное, правдоподобное, с его точки зрения, объяснение, чаще всего квазиисторическое. Историк пытается рационально, логически подходить к сложившемуся у греков религиозно-мифологическому комплексу, выделяя в нем элементы «чуждого» происхождения (например, египетские), и даже занимается специальными изысканиями на этот счет[248]. Впрочем, нам эти изыскания не могут не представляться наивными и по большей части лишь вводящими в заблуждение. Откровенно говоря, Геродот лучше выглядит и становится более информативным тогда, когда он не занимается спекулятивными толкованиями, а, следуя своему же правилу (VII. 152), «передает всё, что рассказывают». Это позволяет ему остаться самим собой и сохранить для современных исследователей облик образованного грека классической эпохи со всеми особенностями и противоречиями его мировоззрения.

Переходя от Геродота к следующему великому греческому историку — его младшему современнику афинянину Фукидиду, следует отметить, что отношение к последнему в историографии античности всегда было несравненно более однозначным. Фукидида, как правило, признавали «рационалистом по преимуществу», таким представителем античной исторической мысли, в творчестве которого рационалистические тенденции достигли своего наивысшего и впоследствии уже не превзойденного воплощения[249]. В целом это суждение, конечно, нельзя не признать верным, но не следует, абсолютизируя его, забывать о том, что и Фукидид был сыном своего непростого в интеллектуальном и идейном отношении времени, древнегреческим историком; полностью освободиться от элементов иррационального в своем мировоззрении он просто не мог[250]. Не столь давно в работах некоторых исследователей на это было обращено специальное внимание[251]. Отмечено, что Фукидид был явно неравнодушен к разного рода оракулам, предсказаниям, предзнаменованиям. Он говорит о них по всякому удобному поводу, иногда, правда, отвергая их или предлагая рационалистические толкования, но в других случаях, насколько можно судить, вполне доверяя этим проявлениям божественной воли. Довольно значительное место в «Истории» Фукидида занимают указания на предание погребению тел погибших в сражении воинов. Казалось бы, в годы Пелопоннесской войны с ее ежегодными кровопролитными кампаниями этот обряд должен был стать повседневной рутиной; он обязательно имел место после каждой битвы и предписывался религиозными обычаями. На наш современный взгляд, вряд ли даже и стоило бы специально всякий раз сообщать о том, что по окончании сражения павшие были похоронены, — а Фукидид тем не менее это делает, и делает вполне скрупулезно. Видимо, такого рода вещи имели для него действительно принципиальное значение.

В любом случае, не Фукидид с его утрированным рационализмом стал «путеводным маяком» для следующих поколений античных историков. Специалисты, прослеживавшие дальнейшее развитие античной исторической мысли в IV в. до н. э. и в эллинистическую эпоху, справедливо обращали внимание на то, что на греческой почве (равно как впоследствии и на римской) всецело восторжествовала не «фукидидовская», а «геродотовская» линия[252]. Единственным известным нам существенным исключением был, пожалуй, Полибий с его «прагматической историей», которого можно назвать наследником традиций Фукидида[253]. Остальные же представители историописания склонялись в сторону риторизации и морализации описываемого и обнаруживали большой, порой гипертрофированный интерес к проявлениям «чудесного» и даже чудовищного в жизни человеческого общества. Это в полной мере можно сказать о крупнейших представителях позднеклассической историографии — Эфоре и Феопомпе[254], учениках знаменитого ритора Исократа. Оба этих автора формально ставили перед собой цель продолжать фукидидовский труд. Однако практически ничего общего в подходе к историческому материалу, в его отборе и интерпретации между ними и их великим предшественником не наблюдается.

Несколько сложнее обстоит дело в случае с Ксенофонтом — еще одним продолжателем Фукидида. Ксенофонт получил не риторическое, а хорошее философское образование (у самого Сократа!), кроме того, как и Фукидид, он был не только писателем, но и практическим деятелем — политиком и полководцем. Соответственно, ему временами лучше удается удержать фукидидовский дух. Но по большей части его повествование также выливается в занимательный рассказ, где вместо научного осмысления событий на первый план выдвигается их этическая трактовка, целям которой служат, помимо прочего, творимые Ксенофонтом мифы. Особенно ясно это видно на примере принадлежащего ему трактата «Киропедия»[255]. По форме это вроде бы историческое произведение, предметом которого является возникновение мировой державы Ахеменидов. Однако, по справедливому замечанию Э. Д. Фролова, «исторический материал, с первого взгляда столь богатый, на деле исполнял служебную роль условного фона… Персидская история как таковая его (Ксенофонта. — И.С.) не интересовала. Эта история была для него — еще больше, чем новая европейская для Александра Дюма, — лишь стеной, на которую он вешал свою картину». «Картиной» же этой была разрабатывавшаяся на квазиисторическом персидском фоне социально-политическая утопия.

Еще одна группа представителей позднеклассической и раннеэллинистической историографии — аттидографы (афинские историки — «краеведы» и антиквары, писавшие о прошлом родного полиса)[256], к числу которых принадлежат Андротион (тоже ученик Исократа), Клидем, Фанодем, Филохор (все они были экзегетами, то есть уполномоченными государством толкователями оракулов и прорицаний, а также занимали другие религиозные должности) и др.[257] Аттидографы в своих сочинениях, носивших одинаковое название «Аттида» (от «Аттика»), концентрировались в основном на изложении фактов, что делает эти сочинения (к сожалению, дошедшие до нашего времени лишь во фрагментах) ценным историческим источником. Однако, следует подчеркнуть, источник этот в гораздо большей степени содержит сведения о разного рода верованиях, локальных мифах и связанных с ними культах, нежели о конкретной политической истории. Такое положение дел вызвано несколькими причинами. Прежде всего, все аттидографы сознательно сосредоточивали свое внимание на древнейшем, легендарном периоде истории Аттики и Афин. А так как сколько-нибудь достоверной информацией о столь далеком прошлом они, естественно, не располагали, то история в их трудах сплошь и рядом перемешивалась с мифом, и более того, попросту мифологизировалась[258]: реальные исторические события облекались в ткань мифа и начинали жить новой жизнью, уже всецело подчиняясь законам мифотворчества. Отсюда вытекал и общий повышенный интерес этих историков к мифологическим (особенно этиологическим) сюжетам, чему способствовал, кстати, и статус создателей «Аттид» как лиц, напрямую связанных с религиозной жизнью полиса. Во всяком случае, не вызывает сомнений, что аттидографы примыкают скорее к «геродотовской», чем к «фукидидовской» линии древнегреческой историографии.

Отмеченные тенденции получают еще более полное воплощение в результате походов Александра Македонского, в ходе которых греки лицом к лицу встретились с издавна будоражившим их воображение миром Востока. Собственно говоря, даже историки классической эпохи (тот же Геродот, например), когда они в той или иной связи заговаривали о восточных странах, давали полный простор таинственному и чудесному. И чем дальше к восходу солнца уносилось повествование этих авторов, тем фантастичнее становились рисуемые ими картины. Скажем, о делах лидийских, малоазийских «отец истории» рассказывает, в общем-то, вполне реалистично. Но переходит к Египту, Вавилонии, Мидии — областям более отдаленным, — и роль фольклорных элементов значительно возрастает. Касается, наконец, таких «крайних» регионов ойкумены, как Индия или Эфиопия, — и появляются муравьи величиной с собаку или крылатые змеи[259].

Очень характерны в этом отношении фрагментарно сохранившиеся труды Ктесия Книдского (FGrHist. 688) — врача и историка первой половины IV в. до н. э., подвизавшегося в качестве лейб-медика персидского царя Артаксеркса II и писавшего о Персии, Мидии, Ассирии, Индии, иными словами, сделавшего Восток своей «специальностью». Кажется, ему, как человеку, не понаслышке знакомому с темами, которые он описывал, следовало бы доверять. Однако же это отнюдь не так. Ктесий всегда — и с полным основанием — считался автором недостоверным, к серьезной исторической науке не имевшим никакого отношения. Его исторические сочинения больше напоминают романы, а порой — сказочные истории. Восток властно воздействовал на сознание греческого интеллектуала, он очаровывал, заставлял забыть о голосе трезвого рассудка; похоже, писать о нем можно было только с использованием иррациональных мотивов. Впрочем, разве не так на протяжении очень долгого времени относились к Востоку и в новой Европе?

В эпоху Александра знакомство греков с Востоком стало гораздо более тесным, но интенсифицировалось и влияние Востока на греков, что отразилось, в частности, и в особенностях историописания. Великие походы македонского царя, потряся воображение современников, породили целую когорту писателей исторического жанра[260]. Многие из этих историков сами участвовали в походах, занимали при Александре высокое положение. И тем не менее роль элементов чудесного, неправдоподобного в их сочинениях по большей части весьма высока, причем это можно сказать не только о таких пользующихся в целом не лучшей репутацией авторах, как «кормчий небылиц» Онесикрит или Клитарх, но и о значительно более авторитетных Каллисфене и Аристобуле.

Впоследствии вся эллинистическая историография развивалась под аналогичным знаком. Фукидида почитали, но его методу работы не следовали. Крайне немногочисленные исключения (важнейшим из них следует назвать вышеупомянутого Полибия) способны лишь подтвердить общее правило.

Из вышесказанного легче всего сделать вывод, что античная историческая наука в своей большей части была какой-то «недоразвитой», еще не овладела всеми признаками подлинно научного мировоззрения. Но, как ни парадоксально, это не так, во всяком случае, не вполне так, и у нас нет достаточных оснований смотреть свысока на наших древнегреческих предшественников. Может быть, имеет смысл взглянуть на проблему под другим углом: не утратили ли мы чего-то по сравнению с ними? Не грешим ли мы подчас (особенно со времен господства в исторических трудах позитивизма второй половины XIX в., наследие которого и по сей день не вполне изжито) уклонением в противоположную крайность — стремлением осмыслить категории исторического бытия с помощью только рациональных критериев, совершенно устраняя или игнорируя всё, что не поддается постижению с этой точки зрения? Впрочем, у нас складывается впечатление, что историческая наука последних десятилетий, по крайней мере в некоторых своих направлениях, имеет тенденцию совершить определенные шаги «назад, к Геродоту»[261]. Так это или не так, но нам не мешало бы, пусть хоть изредка, вспоминать о том, что история с самого момента ее возникновения — почти единственная из наук, находящаяся под покровительством музы.

Глава 5.

Историческая аргументация и политическая полемика в античной Греции

(некоторые аспекты)

«Исторический факт как аргумент политической полемики» — тема Круглого стола, в рамках которого был зачитан доклад, легший в основу настоящей главы, выбрана исключительно удачно (не можем не подчеркнуть, что этот меткий выбор сюжетов для обсуждения вообще в высшей степени характерен для научных мероприятий, проводимых Центром истории исторического знания ИВИ РАН); хотелось бы также акцентировать, что очень богатый материал, имеющий прямое отношение к указанной проблематике, дает история Древней Греции. Вышесказанное покажется вполне закономерным, если учитывать два важных нюанса. С одной стороны, античный эллинский мир — это тот регион, где зародилась историческая наука как таковая[262]; с другой — там же впервые в мире приобрела развитые формы политическая полемика[263]. Соответственно, отнюдь не удивительно, что рано установилось самое активное взаимодействие этих двух форм дискурса (оговорим сразу, что речь в данной связи приходится вести применительно как к внешне-, так и внутриполитическим спорам).

Начнем изложение с того, что приведем один конкретный пример, который сразу, подобно прожектору, осветит нам всю специфику древнегреческого менталитета применительно к рассматриваемым вопросам. Вообще нужно сказать, что порой один, но яркий и характерный пример имеет большее эвристическое значение, чем какая-нибудь пространная сводка фактов и ссылок на источники (особенно если составитель подобной сводки не подверг ее необходимой обработке, и в ней важное соседствует с откровенно второстепенным; так, увы, бывает слишком часто, и это мешает читателю, не являющемуся узким специалистом в данной конкретной проблеме, полноценно разобраться в ней)[264].

Пример, который мы имеем в виду, относится к весьма раннему историческому периоду. Перед нами — греческая архаика, первая половина VI в. до н. э., затяжной конфликт между двумя соседними полисами — Афинами и Мегарами — за остров Саламин, лежащий в Сароническом заливе, почти одинаково близко к обоим названным городам[265]. Началась эта борьба еще в предыдущем столетии; решительный момент наступил около 600 г. до н. э., когда великий афинянин Солон отвоевал Саламин у Мегар. Но это был отнюдь не последний акт противостояния, завершившегося, в конечном счете, в 560-х гг. до н. э. дипломатическим путем. Процитируем здесь повествующий об исходе конфликта пассаж (Plut. Sol. 10), заранее прося прощения у читателей за достаточно обширную выдержку из источника, которая представляется совершенно необходимой:

«…Мегаряне упорствовали в намерении вернуть себе Саламин; много вреда причиняли они во время этой войны афинянам и сами терпели от них. Наконец, обе стороны пригласили спартанцев в посредники и судьи. По свидетельству большей части авторов, Солону помог в этом споре авторитет Гомера: говорят, Солон вставил в "Список кораблей" стих и прочел его на суде:

Мощный Аякс Теламонид двенадцать судов саламинских

Вывел и с оными стал, где стояли афинян фаланги.

Сами афиняне, впрочем, думают, что это вздор: Солон, говорят они, доказал судьям, что сыновья Аякса, Филей и Еврисак, получили у афинян право гражданства, передали остров им и поселились в Аттике…

Желая еще убедительнее опровергнуть мнение мегарян, Солон ссылался на то, что умершие похоронены на Саламине не по обычаю мегарян, а так, как хоронят афиняне: мегаряне обращают тела умерших к востоку, а афиняне — к западу. Однако мегарянин Герей на это возражает, что и мегаряне кладут тела мертвых, обращая их к западу, и что еще важнее, у каждого афинянина есть своя отдельная могила, а у мегарян по трое или четверо лежат в одной. Но Солону, говорят, помогли и какие-то пифийские (т. е. дельфийские. — И.С.) оракулы, в которых бог назвал Саламин "Ионией". Дело это разбирали пять спартанских судей: Критолаид, Амомфарет, Гипсихид, Анаксилай и Клеомен».

Спартанские арбитры в конечном счете присудили спорный остров афинянам, и Саламин с тех пор был неотъемлемой частью афинского полиса. Однако остановимся вот на чём: итак, какого же рода ситуация здесь предстает перед нами (если, конечно, верить античному автору — но это отдельный вопрос, а мы будем исходить из сообщения источника и предполагаемых им реалий)? Нетрудно заметить, что Солон для обоснования претензий Афин прибегает прежде всего к категории «исторического права».

В современных международно-правовых системах, базирующихся в целом на позитивистских основах, принцип «исторического права», мягко говоря, не в чести. В нынешних условиях, если в каком-либо территориальном споре одна из заинтересованных сторон будет указывать в качестве довода на то, что когда-то, много веков назад, спорная территория принадлежала ей и поэтому должна быть ей возвращена, аргументы этой стороны вряд ли будут приняты во внимание (мало ли что кому принадлежало за многовековую историю человечества!)[266].

В античности, напротив, принцип «исторического права» во внешней политике, в межгосударственных отношениях не просто признавался как весьма весомый, но считался неоспоримым. Укажем здесь на то, что сам этот принцип попал в государственное право из права частного[267], в частном же он действует (пусть даже и с определенными оговорками) и по сей день. Если истцу на суде удается доказать, что спорная вещь когда-то принадлежала ему (или лицу, чьим наследником истец является) на легальных основаниях, а впоследствии этой вещью кто-то другой незаконно завладел, то вещь истцу возвращается. Древние рассуждали так: почему, собственно, в отношениях государств должно быть иначе, чем в отношениях частных лиц? Греческий полис тоже был ведь в некотором роде индивидом, — выражаясь современным языком, «юридическим лицом». Соответственно, считалось, что и к спорам полисов «историческое право» должно быть применимо. И вполне резонно, в категориях тогдашнего времени, третейские судьи из Спарты встали на сторону Афин (хотя в этническом отношении стояли ближе к мегарянам, тоже дорийцам, так что, казалось бы, скорее должны были проявить с ними солидарность[268]), очевидно, сочтя доводы Солона более убедительными.

Основаниями же для того, чтобы владение некой территорией в прошлом воспринималось как законное, считались следующие: завоевание, получение по наследству, покупка, дарение[269]. Бросается в глаза, кстати, опять-таки почти полное (за вычетом, естественно, завоевания) совпадение с требованиями норм частного права относительно признания законности собственности.

Вернемся к Солону. Судя по свидетельству Плутарха, он провел специальное исследование саламинских некрополей, — иными словами, выступил в роли едва ли не первого в мировой истории археолога[270] (понятно, преследуя не абстрактно-научные, а политические цели). Далее, невозможно не заметить его апелляцию к «Списку кораблей» из гомеровой «Илиады». Правда, если мерить нашими современными мерками, то в данном случае речь следует вести не об исторической, а о мифологической аргументации. Но это мы знаем (или считаем?), что тот же Солон — исторический персонаж, а Аякс — герой мифа[271]; Солон же (как и его современники), понятно, видел в Аяксе такое же реальное лицо, как и он сам. В солоновские времена (да и много позже) легендарно-мифологическая традиция «воспринималась и трактовалась как историческая»[272], греки воспринимали свои мифы не как вымысел, а как собственную «древнюю историю». О столь очевидных вещах, возможно, не стоило даже и говорить специально, но на всякий случай, во избежание возможных недоразумений, мы это делаем.

Итак, Солон в дипломатическом споре обратился к «Списку кораблей» — тексту, являвшемуся в античности весьма авторитетным в историческом смысле, — и даже вроде бы внес в него в политических интересах интерполяцию касательно Аякса (самого знаменитого из легендарных правителей Саламина), сделав этого героя каким-то образом связанным с Афинами. В принципе, исключать факт подобной вставки нельзя. Хорошо известно, что эпическая традиция получила в Афинах VII–VI вв. до н. э. особенное развитие. Афины сыграли значительную роль в складывании гомеровского эпоса; некоторые специалисты считают даже, что эта роль была определяющей[273]. Как раз при Солоне и затем при Писистрате осуществлялась письменная фиксация канонического текста «Илиады» и «Одиссеи»[274], причем, естественно, с целями отнюдь не чисто антикварными (для столь ранней эпохи это еще никак невозможно предположить), а прежде всего насущно-политическими. Ничего удивительного бы не было, если бы и вправду Солон (а он ведь и сам был поэтом, следовательно, прекрасно владел техникой стихосложения) прибег к подобной интерполяции.

* * *

Ограниченный объем главы, конечно, не позволяет нам чрезмерно увлекаться приведением конкретных примеров использования античными эллинами исторической аргументации в политической жизни, политической полемике (хотя таких примеров можно было бы отыскать с избытком). Да и задача работы иная — оттенить специфические черты преломления рассматриваемой проблематики в древнегреческих полисных условиях. Разумеется, имеются в виду те черты, которые представляются специфическими автору этих строк, а в какой степени они действительно являются таковыми — это уж решать читателям.

1. Напомним: сама историческая наука находилась в рассматриваемый период еще в стадии становления (так, во времена Солона никаких историков вообще не было), «выкристаллизовывалась» из мифа и оставалась пока связанной с ним неразрывными узами. Как отмечалось чуть выше, четкого водораздела между историческими и мифологическими категориями в принципе не наблюдалось, мифология воспринималась как древнейшая часть истории[275]. Аргументация «от истории» подчас совпадала с аргументацией «от мифа», что мы, кстати, уже имели возможность видеть из вышеприведенного примера с Солоном. Для всей этой проблематики по-прежнему сохраняют большое значение, продолжают быть принципиально важными классические работы М. Нильссона[276].

Подчеркнем существенный момент. Крайне наивным было бы полагать, что историописание в Греции возникло из какого-то бескорыстного интереса к прошлому. Антикварные штудии, порожденные таким интересом, правда, тоже возникли на эллинской почве, но позже, и к тому же они никогда не вливались в единое русло с историографией как таковой или, по крайней мере, с ее основным направлением[277]. Историописание, повторим и подчеркнем, возникает из интересов насущнополитических, из попыток объяснить и оправдать те или иные факты настоящего и даже будущего.

Сказанное последним — относительно будущего — может, на первый взгляд, показаться преувеличением или вызвать некоторое недоумение. Однако достаточно четко интенция эта выражена, например, у великого Фукидида — в ряде отношений «образцового» античного историка. Напомним его приобретшую широкую известность сентенцию: «Мой труд создан как достояние навеки (ktema es aiei), а не для минутного успеха у слушателей» (Thuc. I. 22. 4). Почему, собственно, историческое произведение — «достояние навеки»? Сам же Фукидид во фразе, которая предшествует только что процитированной, дает необходимое разъяснение: его трактат пригодится тому, «кто захочет исследовать достоверность прошлых и возможность будущих событий (могущих когда-либо повториться по свойству человеческой природы в том же или сходном виде)» (Thuc. loc.cit. Курсив наш. — И.С.).

В этом-то и дело: прошлое так или иначе повторяется в будущем. Задолго до стоиков, придавших этой идее «вечного возвращения» категорически обязательную форму, о том же говорил (пусть не столь категорично, скорее в сослагательном наклонении) Фукидид. Перед нами циклизм, без которого античность, насколько можно судить, вообще не жила[278], что бы ни говорили в опровержение данного тезиса.

А разве не из него же исходит знаменитое цицероновское Historia magistra vitae? Обычно это изречение приводят изолированно, но, возможно, небесполезно будет дать соответствующий пассаж целиком: «А сама история — свидетельница времен, свет истины, жизнь памяти, учительница жизни, вестница старины…» (Cic. De or. IL 9. 36). История именно потому «учительница жизни», что она «свидетельница времен» и «жизнь памяти»[279]. Прошлое опять же определяет собой будущее. Добавим здесь, что стоицизм с его законченным циклизмом, бесспорно, повлиял на Цицерона, который, хоть и не считал себя адептом этого учения, но всё же относился к нему в целом положительно (в отличие, например, от эпикуреизма).

Но оставим Цицерона, поскольку говорим все-таки о греках, да заодно перестанем распространяться и о будущем: более важна для нас, разумеется, связь истории с настоящим.

2. Возвращаясь к эллинскому миру, добавим еще: ситуация с использованием исторической аргументации в исторической полемике значительно осложнялась еще и тем, что Греция была не единым государством, а конгломератом сотен независимых полисов. И если не в каждом, то в очень многих из них существовала, само собой, своя историческая традиция, писали свои историки[280].

Рискуем надоесть постоянной оговоркой, что причина тому — опять же не абстрактный интерес к изучению древностей, а нужды политической полемики; но что ж поделать, если так оно и было? Из-за постоянных межполисных споров, в которых, как отмечалось, регулярно обращались к категории «исторического права», возникало большое количество конкурирующих исторических традиций — каждая, понятно, с целью обосновать какие-либо претензии. И представители любой из этих локальных школ историописания имели, бесспорно, свои аргументы.

В связи с афино-мегарским конфликтом из-за Саламина упоминался, в частности, Герей — один из крупных историков, которых породили Мегары[281]. Мы видели, что он полемизировал с Солоном по вопросу о том, как древние мегаряне и афиняне хоронили своих умерших. Причем Плутарх обрисовывает дело таким образом, что неискушенному читателю может показаться: речь идет об очном споре. В действительности же Герей жил целыми столетиями позже Солона, в III в. до н. э. Казалось бы, к тому времени вопрос о Саламине был уже совершенно неактуален: остров давным-давно принадлежал Афинам, стал неотъемлемой частью их государства, и отнять у них эту спорную территорию не было никакой возможности. Однако же, как видим, у мегарян оставалось желание «сохранить лицо», взять реванш если не на полях сражений, то хотя бы на историографическом поприще.

3. Нельзя не упомянуть и об определенном «пассеизме» общеисторического ощущения, который, похоже, был характерен для полисного менталитета как такового[282]. Эта глубоко консервативная идеология подразумевала ориентацию на обычаи старины, на «добрые нравы предков» (ср. лат. mos maiorum), стремление придать даже любым реформам и новшествам вид простого возобновления древних, некогда (якобы) существовавших порядков[283]. Что было в прошлом, то обязательно хорошо и правильно, нужно сохранять эти традиции старины, а в случае их утраты — прилагать все усилия к тому, чтобы к ним возвратиться.

С подобным мировоззрением была тесно связана популярная концепция «отеческого государственного устройства» (patrios politeia)[284], выражавшая однозначно положительное восприятие всего «отеческого», восходящего к предкам. Особенно большой интерес к себе этот лозунг начинал вызывать в периоды разного рода смут и неурядиц. Именно так случилось, в частности, в Афинах последней трети V в. до н. э. Известно, что это годы Пелопоннесской войны со Спартой, однако с определенного момента вооруженный конфликт с внешним врагом повлек за собой и жестокий внутренний кризис[285]. Афинская демократия в ряде отношений начала вырождаться в охлократию[286], утрачивать прежнюю эффективность, признававшуюся даже ее врагами; на полях сражений государство всё чаще терпело серьезные неудачи. Это не могло не повести к дебатам по вопросу о том, какие реформы необходимо провести для улучшения положения. Приведем теперь еще одну цитату, связанную как раз с одним из эпизодов дебатов, о которых идет речь:

«Клитофонт… внес еще дополнительно письменное предложение о том, чтобы избранные лица… рассмотрели отеческие законы, которые издал Клисфен, когда устанавливал демократию, и чтобы, заслушав также и их, приняли наилучшее решение — потому, говорил он, что государственный строй Клисфена был не демократический, а близкий к солоновскому» (Arist. Ath. pol. 29. 3).

Как можно прокомментировать данный пассаж? Теперь мы — в области внутриполитической полемики. Идет дискуссия о реформе государственного устройства, а сама эта реформа, как легко заметить, видится единственно как возвращение к какому-то моменту в прошлом — к такому, когда еще не началась пресловутая «порча». Налицо значительная мифологизированность политического сознания, с присущим миру мифа базовым представлением, согласно которому было когда-то парадигматичное «время оно»[287].

И вопрос стоит только так: где же конкретно он, тот самый момент в прошлом, к которому оптимально было бы возвратиться? Кипят оживленные споры, и в них постоянно задействуется историческая аргументация. Возвращаться ли к порядкам Клисфена, который уже тогда имел реноме «отца афинской демократии», но при этом, как считалось, установил умеренный, а не радикальный тип народовластия? Но перед принятием столь ответственного решения вначале предстояло еще разобраться с тем, что в действительности представляли собой эти самые клисфеновские порядки? Были ли они на самом деле уже демократическими или еще нет? От деятельности Клисфена (507 г. до н. э.) до описываемой дискуссии (411 г. до н. э.) прошел почти век, и не приходится удивляться тому, что о столь давних событиях общественное мнение имело лишь самое смутное представление. А провести профессиональное изыскание на предмет выявление истины тоже было крайне непросто[288].

Некоторые участники дебатов шли и дальше: а может быть, возвращаться стоит к порядкам Солона, то есть сделать еще шаг назад? Или отступить еще глубже в прошлое — к досолоновской политии, заведомо имевшей чисто олигархический характер? Случалось, что верх одерживали именно представители этой последней точки зрения. Во всяком случае, в Афинах конца V в. до н. э. дважды устанавливалась (мирным путем, без кровопролития) весьма жесткая олигархия (перевороты 411 и 404 г. до н. э.)[289], хотя оба раза — ненадолго.

* * *

Если говорить о классических Афинах (а материалом именно из этого полиса поневоле приходится особенно часто пользоваться, поскольку он наиболее обилен и характерен), бросается в глаза наличие нескольких самых популярных исторических фигур, постоянно использовавшихся в политическом дискурсе, — фигур, в полном смысле слова парадигматичных. Среди них — персонажи, принадлежавшие по отношению к V–IV вв. до н. э. как к далекому, полулегендарному прошлому, так и к временам куда более близким.

На первое место среди подобного рода «образцовых афинян» следует поставить, вне сомнения, Тесея — этого «патрона» афинского полиса[290]. Наверное, уже излишним будет снова и снова напоминать, что Тесея все греки рассматриваемой эпохи, вплоть до наиболее серьезных историков, однозначно признавали реально существовавшим лицом, сомнений в этом ни у кого не возникало.

В годы наиболее развитого народовластия Тесей в глазах общественного мнения вырос в грандиозный (в чем-то парадоксальный) образ царя, который одновременно являлся основателем демократического устройства в своем государстве. В таком качестве он предстает не только (пожалуй, даже не столько) в исторических трактатах, но и в трагедиях Софокла, Еврипида[291]. Посему вполне закономерно, что адепты демократии постоянно апеллировали к этому образу, стремясь тем самым доказать, что защищаемая ими политическая система имеет в Афинах чрезвычайно древние корни, а не является каким-то сомнительным новшеством (вспомним сказанное выше о «пассеизме» тогдашнего мироощущения).

Далее, Тесей же считался и объединителем Аттики в единый полис, «отцом» афинского синойкизма. Разумеется, это — типичный исторический миф, причем порождение уже «вторичной мифологии». Сейчас ученые, как правило, убеждены, что синойкизм, о котором идет речь, не имеет никакого отношения к Тесею (даже если у того имелся реальный прототип) и в действительности происходил в первой половине I тыс. до н. э., на протяжении нескольких столетий. Не вдаваясь сейчас в очень непростой вопрос о синойкизме Афин (он в действительности гораздо сложнее, чем еще не столь давно казалось даже специалистом), поскольку он сильно выходит за рамки проблематики данной главы, подчеркнем: в данном случае не важно, как было на самом деле, а имеет значение лишь то, как воспринимали событие сами афинские граждане. А в этом контексте принципиально то, что признаваемая всеми связь синойкизма с древним Тесеем опять же становилась мощным аргументом в пользу сохранения единства и целостности афинского государства.

И эта ментальная «скрепа» оказалась в высшей степени прочной! Если вдуматься, поразителен тот факт, что в афинском полисе (несмотря на то, что он был одним из самых крупных по территории во всей Греции) вообще не наблюдалось сепаратистских устремлений отдельных регионов[292]. Этот факт выглядит особенно контрастно на общем фоне эллинского мира, где партикуляристские традиции, как правило, сильно преобладали. Так, соседнюю с Аттикой Беотию не удалось превратить в единый полис, хотя Фивы, крупнейший центр этой области, на протяжении ряда столетий предпринимали все возможные усилия в этом направлении. Порой им и удавалось достичь объединения, но таковое всегда оказывалось непрочным. Мелкие беотийские городки до последнего держались за собственную независимость. А вот мелкие аттические городки и не помышляли ни о чем подобном, оставаясь всегда верными Афинам.

Даже от такого сильного полиса, как Спарта, отделилась в IV в. до н. э. Мессения — и прежде всего потому, что ее жители помнили: они несколько веков назад были завоеваны спартанцами[293]. В Афинах же, повторим, ситуация была принципиально иной: там централизация считалась сакрализованным деянием парадигматичного «первооснователя» и потому воспринималась как нечто само собой разумеющееся.

В связи с Тесеем можно обратить внимание и на несколько менее значимых нюансов. Традиция утверждала, что этот герой присоединил к Афинам Мегары (Plut. Thés. 25). В историческую эпоху Мегары были самостоятельным государством, но вышеуказанное предание довольно долго воспринималось в Афинах как почва для территориальных притязаний к соседнему городу. Воевали афиняне с мегарянами весьма часто, с переменным успехом, то отбирали у них те или иные территории, то вынуждены были отдавать их обратно, то преуспевали в стремлении поставить Мегары под свой контроль, то (чаще) терпели в этом неудачу. Но попыток тем не менее не прекращали: ведь это было завещано им «самим Тесеем»!

Тесей, а также его сыновья Акамант и Демофонт[294], согласно мифам, прославились тем, что с готовностью вступались за обижаемых и гонимых, предоставляли им приют и помощь. Этот сюжет весьма популярен в аттической трагедии V в. до н. э.[295] (названному жанру, кстати, было присуще, как мы писали в другом месте[296], достаточно обостренное, хотя и своеобразное, чувство историзма). И опять же Афины гордились данным обстоятельством, в своей политической пропаганде классической эпохи подчеркивали, что, следуя завету своих древних правителей, всегда рады постоять за обиженных. По сути дела, тем вкладывался еще один «кирпичик» в крайне выигрышный, благоприятный имидж «города Паллады», который, разумеется, афинянам был крайне выгоден, тем более что их противники распространяли в то время об Афинах совсем иную славу — недобрую славу «города-тирана»[297].

Еще одним парадигматичным персонажем, который в рассматриваемое время воспринимался как исторический, а нами тоже будет скорее отнесен к миру мифа, являлся царь Кодр. О его подвиге и поныне многим известно. Отметим, впрочем, деталь, на которую реже обращают внимание: Кодр был важен для афинян не только как пример беззаветного героизма, без колебаний отдавший свою жизнь ради спасения родины, но еще и тем, что он был ионийцем, причем не аттическим автохтоном, а иммигрантом из мессенского Пилоса. Здесь, во-первых, подчеркивалось опять же благородное гостеприимство афинян (они не просто дали прибежище знатной пилосской семье, вынужденной бежать с родины, но и сделали ее своей царской династией!); во-вторых, намекалось на особую роль Афин в ионийском мире. Ведь, согласно легендарной традиции, именно потомки Кодра стали основателями славных эллинских городов Ионии[298]; стало быть, оправданной оказывалась установленная в V в. до н. э. гегемония Афин над этими городами. Как тут не вспомнить, что еще Солон (fr. 4 Diehl) называл свой город «древнейшей землей Ионии».

Как раз самое время теперь перейти к Солону, уже неоднократно и в разных контекстах упоминавшемуся выше. Ведь и он в полной мере принадлежал к числу тех самых парадигматичных фигур прошлого, постоянно появлявшихся в политическом дискурсе. Представал он всегда как образец и идеал не только законодателя, но и гражданина в целом (см. весьма характерные пассажи: Demosth. XIX. 251–256; XX. 102–104; XX. 30–32: XXIV. 113–115).

В отличие от тех персонажей, которые рассматривались ранее, Солон — лицо уже вполне историческое, но его деятельность в последующей античной литературе активно подвергалась последовательной мифологизации[299]; вполне естественный процесс, когда история используется в политической полемике. Отметим вот какой занятный факт: Клисфен — реформатор, по масштабу и последствиям своей деятельности вполне сопоставимый с Солоном[300], но проводивший свои преобразования почти на век позже, — в число подобных же парадигматичных фигур ни в малейшей степени не вошел, оказался почти забыт[301]. Потому что он принадлежал к «одиозному» роду Алкмеонидов? Или по какой-либо иной причине? Возможно, в ходе дальнейшего анализа кое-что прояснится.

А мы тем временем продолжаем. Одно из ключевых мест в афинской «демократической мифологии» устойчиво занимали фигуры «тираноубийц» Гармодия и Аристогитона[302]. Они тоже — из числа парадигматичных персонажей, о которых идет речь.

Как известно, два названных афинянина в 514 г. до н. э. из личной мести убили Гиппарха, брата тирана Гиппия, после чего были сами схвачены и умерщвлены. Они не свергли тиранию в своем полисе и не установили демократию — а между тем впоследствии в народных представлениях однозначно выступали именно в такой роли (хотя в действительности и свержение тирании, и установление демократии — инициатива того же Алкмеонида Клисфена). По какому принципу политический дискурс выбирал своих «исторических героев»? Снова и снова встает этот вопрос.

Нельзя не заметить, что уже в классическую эпоху серьезные ученые, как могли, боролись с устоявшимся, но противоречащим действительности мифом о «тираноубийцах». Во второй половине V в. до н. э. его опровергал Геродот (V. 55 sqq.), на рубеже V–IV вв. до н. э. — Фукидид (VI. 53 sqq.), во второй половине IV в. до н. э. — Аристотель (Ath. pol. 18 sq.). Но всё напрасно! Уже сам тот факт, что данную традицию приходилось снова и снова оспаривать, надежно свидетельствует о ее живучести. Потомки Гармодия и Аристогитона после установления демократии получили «на вечные времена» ряд почетнейших льгот и привилегий (хотя лично эти люди абсолютно ничем не блистали), а потомки Клисфена — Алкмеониды — никакими подобного рода почетными правами не пользовались[303] (хотя среди них как раз имелся ряд выдающихся деятелей).

Наконец, была в афинской истории начала классической эпохи даже целая большая группа людей, которая в полном составе получила статус «парадигматичных героев», эталонных граждан. Это — знаменитые «марафономахи», бойцы, одержавшие в 490 г. до н. э. победу над персами при Марафоне[304]. Тех из них, которые погибли в сражении, благодарные сограждане похоронили прямо на поле боя, воздвигнув над братской могилой грандиозный курган, существующий и по сей день[305]. Но погибли-то только 192 человека из 8–9 тысяч, а остальные жили после этого, как говорится, долго и счастливо, окруженные постоянным почтением со стороны прочих афинян. Последних представителей этой славной когорты застал еще Аристофан более полувека спустя, и в его произведениях Μαραθωνομάχοι — едва ли не высшая возможная похвала.

Интересно, что почитались именно все «марафономахи» в совокупности (в какой-то степени воспринимавшиеся, можно сказать, как некая генерация), а отнюдь не их командующий Мильтиад, внесший главный вклад в победу. Судьба последнего, напротив, была грустной: уже через год после Марафона он попал под суд, был приговорен к огромному денежному штрафу, и только скорая смерть спасла его от бесчестья[306].

Легко заметить, как изменился менталитет афинян очень скоро после установления классической демократии в ходе клисфеновских реформ[307]. Афинскому демосу удалось как-то практически моментально переключиться от почитания аристократических вождей к почитанию своего полиса как такового (воспринимаемого в качестве некоего «супер-аристократа»[308]), то есть, в сущности, к самопочитанию. Легко заметить, что, например, в трагедии Эсхила «Персы» отразилась следующая характерная черта.

Драма посвящена конкретному историческому событию (Саламинской битве), в котором приняли участие персы и греки. Но вот отражены в произведении эти две действующие стороны отнюдь не в равной степени. Главные герои принадлежат к персидскому лагерю: это царь Ксеркс, его мать Атосса и покойный отец Дарий (появляющийся в качестве призрака). В монологах действующих лиц появляются десятки имен других персов — вельмож и военачальников. Создается впечатление, что Эсхилу интересно нанизывать одно на другое эти экзотически звучащие имена.

А что же греки? В трагедии не упоминается ни один эллинский герой, прославившийся в Саламинской битве. Мы не находим в ней ни слова ни о Фемистокле, ни об Аристиде, ни об Еврибиаде, ни о Ксантиппе… Победившие греки выступают некой единой, едва ли не безличной массой. Нередко считается, что эсхиловские трагедии по своему подходу к изображению действительности во многом исходят еще из эпического, гомеровского наследия. Собственно, этой точки зрения придерживался уже сам Эсхил, утверждавший, что он лишь подбирает крохи со стола Гомера[309]. Однако гомеровские поэмы переполнены именами греческих героев! А здесь, в трагедии, мы встречаем какой-то совсем иной тип исторического сознания, иной по сравнению и с эпосом, и, кстати, с историографией Геродота и Фукидида, труды которых тоже изобилуют эллинскими именами[310].

Историческое сознание Эсхила, как оно проявилось в «Персах», — сознание не индивидуальное, а коллективное. Оно в наибольшей мере сродни духу раннеклассического полиса — тому духу, который породил и «строгий стиль» в искусстве, игнорирующий индивидуальные черты. Сразу припоминается эпизод, происшедший вскоре после Марафонской битвы, о котором рассказывает Плутарх (Cim. 8): «Мильтиад домогался было масличного венка, но декелеец Софан, встав со своего места в народном собрании, произнес хотя и не слишком умные, но все же понравившиеся народу слова: "Когда ты, Мильтиад, в одиночку побьешь варваров, тогда и требуй почестей для себя одного"».

Такое отношение выработалось, повторим, после победы при Марафоне, в период молодой клисфеновской демократии в Афинах, когда, по словам Аристотеля (Ath. pol. 22. 3), «народ стал уже чувствовать уверенность в себе». Именно в это время наиболее активно в афинской политической жизни применялась процедура остракизма, с помощью которой гражданский коллектив удалял из полиса наиболее влиятельных, наиболее ярко-индивидуальных политиков[311]. В период ранней классики коллективистская тенденция общественного сознания существенно возобладала над индивидуалистической. Любое выдающееся деяние воспринималось как заслуга не личности, но общины. Вполне естественно, что драматическая поэзия, по самому своему существу являвшаяся (в отличие, скажем, от лирики архаической эпохи) воплощением полиса, причем полиса демократического, стала рупором именно такого типа исторического сознания.

Не здесь ли коренится ответ на поставленный выше вопрос, почему Солон для афинского историко-политического дискурса вошел в число парадигматичных фигур, а Клисфен (современник Мильтиада) — уже не вошел? Что-то в общественном сознании теперь противилось акцентированной героизации отдельных людей, даже выдающихся; в V в. до н. э. предпочтительно «возводили на пьедестал» как образец для подражания не индивидов, а группы граждан (например, после «марафономахов» — вообще воинов, погибших на полях сражений, в честь которых стали ежегодно произноситься прославляющие надгробные речи[312]). Иногда даже говорят в связи с этим процессом о деградации самой концепции героя[313]. В IV в. до н. э., правда, процесс, насколько можно судить, пошел вспять. Но дальнейшее отслеживание этих перипетий уже выходит за пределы наших задач в рамках данной главы.

Завершим же констатацией того факта (надеемся, в его пользу говорят соображения, приведенные нами по ходу изложения), что в греческом полисном мире история постоянно жила в политике — так же, как, со своей стороны, политика жила в истории.

Часть II.

Проблемы исторического творчества Геродота

Глава 1.

Первосвященник Клио

(о Геродоте и его труде)[314]

«Отцом истории» назвал Геродота Цицерон[315]. И пусть с формальной точки зрения великий римский оратор не вполне прав: Геродот не был самым первым в мире историком, нельзя его назвать даже первым из античных историков — в том смысле, что не его перу принадлежал наиболее ранний из исторических трактатов, созданных в Древней Греции. И тем не менее в цицероновской характеристике, цитируемой из поколения в поколение во всех трудах о Геродоте, все-таки содержится значительная доля истины. Именно этот грек из малоазийского Галикарнасса, а не кто-либо из его предшественников, твердо и прочно ассоциируется для нас с началом историописания. Можно, конечно, считать, что причиной тому — некоторые обстоятельства, в известной мере, случайного характера. Например, то, что произведения древнейших в Элладе представителей исторического жанра, живших и творивших еще до Геродота (это так называемые логографы, о которых подробнее будет сказано в дальнейшем), не сохранились до нашего времени. Или то, что, насколько известно, Геродот был первым писателем, назвавшим свое сочинение просто и кратко — «История»[316] (на том, какой смысл имел в его время этот термин, тоже придется специально остановиться ниже). Наверное, эти факторы действительно сыграли свою роль. И все же не оставляет ощущение, что Геродот стал, как ныне модно выражаться, «знаковой фигурой» не по капризу судьбы, а вполне закономерно. Его труд, очень непохожий на все остальное, созданное в рамках столь богатой на литературные и научные шедевры древнегреческой цивилизации, и по сей день не перестает удивлять читателя уникальным сочетанием таких черт, как глубочайший интерес к событиям прошлого и настоящего, неутомимое стремление отыскать истину, широкий охват фактического материала, яркий и занимательный стиль изложения, подчеркнутая толерантность ко всему «чужому», непохожему. Эти черты не могут не оказаться актуальными и импонирующими и в нашу, вроде бы столь далекую во всех отношениях от классической Эллады эпоху.

Наука удивляться. «Ах, Солон, Солон! Вы, эллины, вечно остаетесь детьми, и нет среди эллинов старца!» Если верить Платону, так будто бы говорил египетский жрец, беседуя в начале VI в. до н. э. с Солоном — прославленным афинским мудрецом, прибывшим в ходе одного из своих путешествий в долину Нила[317]. Конечно, Платон был великим фантазером, творцом грандиозных мифов (некоторые из этих мифов и по сей день властвуют над человечеством, как, например, миф об Атлантиде[318]), и вряд ли разговор между афинянином и египтянином, который он описывает, когда-либо имел место в действительности. Но дело ведь не в точной и скрупулезной передаче конкретных фактов, а в общем понимании ситуации, и в этой сфере Платон проявил удивительную проницательность, блестяще подметив различие в мировосприятии между греками и жителями Древнего Востока.

Да, по сути дела, греки так и оставались вечными детьми в кругу рано состарившихся древневосточных цивилизаций. Широко открытыми глазами смотрели они на мир, не уставая замечать всё новое, необычное — и удивляться этому необычному, проступающему не только во впервые встречающихся, но и во вполне повседневных вещах. Эта свежесть и, может быть, даже наивность взгляда, это умение удивиться, восхититься, залюбоваться тем, что вдруг попадало в поле зрения, — характернейшая черта эллинского менталитета, проявлявшаяся даже в такой, казалось бы, насквозь проникнутой традицией и ритуалом области, как религия, взаимоотношения людей и богов[319]. Что уж говорить обо всех остальных «пластах бытия»! Парадоксальным, но, в сущности, правомерным, представляется взгляд на греческую античность как на своего рода «патологическое отклонение в семье "нормальных" цивилизаций»[320]. На наш взгляд, именно отсюда и следует выводить истоки древнегреческой исторической мысли. Ведь сама история — это, по сути дела, не что иное, как «наука удивляться».

Поясним свою идею. Еще задолго до греков или одновременно с ними на обширных просторах Древнего Востока — от Египта до Китая — начали появляться произведения, которые при всем их разнообразии явно принадлежат к одному жанру и обычно определяются специалистами как исторические хроники[321]. Деяния царей, войны и союзы с соседними государствами, подавление внутренних мятежей, возведение монументальных построек — вот предмет этих хроник. Сразу встает вопрос: так чего же нам еще искать у греков? Вот оно, настоящее «рождение истории» — не в мелких и раздробленных городах-государствах Эллады, а в могучих державах, лежавших в бассейнах великих рек и на их периферии! Такого рода тезис — о том, что историческая мысль возникла на Востоке, как минимум, не позже, чем в Греции, — встречаем, например, в упоминавшейся выше книге И. П. Вейнберга.

Кажется, все верно в этом суждении, и тем не менее — если исходить не из формы, а из содержания, внутреннего духа — ощущается в нем какая-то глубинная неправомерность. Чего-то не хватает этим древневосточным хроникам, что позволило бы сопоставить их «на равных» хотя бы с тем же Геродотом. Приведем несколько коротких, но вполне показательных (хотя и взятых почти наугад) примеров. Вот отрывок из египетской хроники фараона Рамсеса III:

«Ливийцы и машауаши осели в Египте. Захватили они города западного побережья от Мемфиса до Кербена. Достигли они Великой реки по обеим ее сторонам, и грабили они города Ксоисского нома в течение очень многих лет, пока они были в Египте. И вот я (текст написан от лица самого Рамсеса. — И.С.) поразил их, истребив разом. Я ниспроверг машауашей, ливийцев, себетов, кикешей, шаитепов, хесов, бекенов, повергнув их в кровь, сделав из них горы трупов. Заставил я их уйти до границы Египта…»[322]

Ассирийская хроника Тиглатпаласара I:

«Двадцать восемь раз я переправлялся через Евфрат, преследуя арами, в год по два раза. От Тадмора в стране Амурру и Анату в стране Сухи до Панику в стране Кар-Дунияш я нанес им поражение… Жителей этих территорий взял в плен, их богатства привез в свой город Ашшур»[323].

Анналы Хеттского царства в Малой Азии:

«Прежде царем был Лабарна; затем его сыновья, его братья, его родственники по браку и его родственники по крови объединились.

И страна была мала, но, куда бы он ни шел в поход, он силой покорял страны своих врагов. Он разрушал страны и делал их бессильными, и моря стали его границами»[324].

Или хроники царей древнего Израиля, вошедшие в ветхозаветную традицию:

«В восемнадцатый год царствования Иеровоама воцарился Авия над Иудою. Три года он царствовал в Иерусалиме; имя матери его Михаия, дочь Уриилова, из Гивы. И была война у Авии с Иеровоамом…»[325]

Для нас сейчас абсолютно не имеет значения, кто такие машауаши и арами, где находились Тадмор или Гива. Важно другое — общий принцип изложения материала. Не оставляет ощущение, что все процитированные тексты, написанные в разное время и в разных регионах, похожи друг на друга, как две капли воды. И дело даже не в том, что однообразна их тематика: войны, походы, разрушения… В конце концов, греческие историки тоже уделяли военным перипетиям весьма значительное место. Больше поражает другое: какая-то удручающая монотонность повествования, некая одномерность взгляда на мир. Древневосточные хроники можно изучать как ценнейшие исторические источники, извлекать из них обильную информацию, необходимую для развития науки. Но ими решительно нельзя зачитываться, как многие поколения людей зачитывались Геродотом.

Для хрониста Древнего Востока мир — нечто раз навсегда данное, само собой разумеющееся. Ничего удивительного в нем нет и быть не может. Все идет своим размеренным шагом: государства сталкиваются друг с другом, одни гибнут, другие возвышаются, власть переходит от одного владыки к другому… Никакой альтернативы, никакого представления о том, что могло бы быть иначе. Всё сухо, серьезно, монументально. И всё выливается в какую-то «дурную бесконечность».

А вот как, для сравнения, начинает свой труд (к сожалению, дошедший до нас лишь фрагментарно) крупнейший из предшественников Геродота, человек, которого, пожалуй, с наибольшим основанием можно было бы назвать самым первым древнегреческим историком, — Гекатей Милетский (рубеж VI–V вв. до н. э.):

«Так говорит Гекатей Милетский: я пишу это так, как мне представляется истинным, ибо рассказы эллинов многоразличны и смехотворны, как мне кажется»[326].

Ничего подобного не мог бы написать ни один древневосточный хронист. Не мог бы по целому ряду различных оснований. Во-первых, как же так: уже в первых строках выставить всем напоказ свое собственное имя?! Анналы восточных царств по большей части анонимны, иногда псевдонимны, например, написаны, как мы видели, от имени царей, хотя понятно, что их составляли не сами Рамсес или Тиглатпаласар, а их подчиненные-писцы.

Во-вторых, Гекатей намеревается писать по собственному разумению, а не так, как отцы и деды, иными словами, принципиально и сознательно отказывается от традиции. Более того, он даже высмеивает эту традицию («рассказы эллинов») и в дальнейшем по ходу труда не раз критикует ее, предлагая неортодоксальные варианты различных событий прошлого. Древнегреческий историк хочет сам искать и выходить, он выступает не в роли пересказчика, а в роли исследователя, и даже, сказали бы мы, в роли самого настоящего следователя, сопоставляющего различные свидетельства, взвешивающего их сравнительную ценность, поверяющего их логическими аргументами. Собственно, здесь-то мы и выходим на своеобразие первоначального значения греческого термина «история». Это слово означало «расследование», «изыскание». Причем не обязательно именно о событиях прошлого, а и о мире природы. Например, главный зоологический трактат Аристотеля назывался «История животных», а труд Феофраста по ботанике — «История растений». Впоследствии дань этому словоупотреблению отдал и знаменитый римский эрудит Плиний Старший, озаглавивший свою фундаментальную энциклопедию о природе «Естественная история».

Итак, древневосточный хронист описывает — греческий историк ищет. Но откуда возникла сама эта потребность искать какого-то нового освещения уже оставшихся в прошлом фактов, не удовлетворяться тем, что о них и без того известно? Припомним о том, о чем говорилось чуть выше, — о безграничном удивлении эллинов перед миром. Удивиться — значит задуматься: перед нами уже начало рефлективного мировосприятия[327]. У греков едва ли не впервые в истории человечества складывается понимание того, что повседневная рутинность бытия не безальтернативна, что мир (как мир природный, так и мир человеческого общества) мог бы быть и иным. А коль скоро это так, — неизбежен вопрос: а почему же тогда мир таков, каков он есть? И таков ли он на самом деле, как нам кажется? И почему он стал таким? И как всё на самом деле было и есть? Один вопрос влечет за собой другой, и так до бесконечности. Но это уже не «дурная бесконечность» древневосточного менталитета, а творческая бесконечность, идущая вглубь и порождающая открытия.

Наверное, ни один народ никогда не задавал так много вопросов, как древние греки, не доискивался так неутомимо до корней и первопричин всех явлений и событий. Может быть, это признак той самой «детской наивности» обитателей Эллады, которая, если верить Платону, озадачивала умудренных опытом египтян. Но, как бы то ни было, ведь именно греческому миру выпала судьба создать цивилизацию совершенно нового типа, не похожую ни на одну из существовавших прежде и ставшую фундаментом могучего европейского социокультурного организма, к которому принадлежим и мы. В этой цивилизации не было ничего самоочевидного, ничего априорно заданного. Всё приходилось осмыслять, доказывать, обосновывать или опровергать. Например, какой, казалось бы, смысл тщательно искать доказательство того факта, что две половины круга, разделенного диаметром, равны между собой? Ведь это и так совершенно ясно. А между тем первые ученые Эллады бились и над этой проблемой, формулировали ее как теорему с системой аргументации. Одним словом, в доказательстве нуждалось всё, на веру не принималось ничего.

В высшей степени символично, что примерно в одно и то же время, в VI в. до н. э., из греческого «удивления перед миром» родились два феномена грандиозного, мирового значения. Попытка по-новому, отрешившись от традиционных мифов, взглянуть на физическую вселенную породила философию — и сразу во всем многообразии присущих ей мнений (Анаксимандр и Пифагор, Геракл ид и Парменид…). Такая же попытка нового взгляда по отношению человеческому обществу, его прошлому повела к появлению истории, что для нас сейчас особенно важно.

Ранее в этой сфере всецело господствовали мифы. Впрочем, они отнюдь не были забыты и впоследствии, после появления исторической науки. Пожалуй, ни одному древнегреческому историку (не только Геродоту, но и более прагматичным Фукидиду или Полибию) не удалось, как бы они к тому ни стремились, полностью отрешиться от элементов мифологического, иррационального мышления[328]. Мифы о древних героях и их деяниях воспринимались греками как бесспорные факты, как их собственная «древняя история»[329]. Вот яркий образчик логики, характерной для древнейших представителей античной исторической мысли, — логики, в которой доводы разума тесно переплелись с мифологической аурой. Уже знакомый нам Гекатей, несмотря на критическое восприятие существовавшей к его времени легендарной традиции, тем не менее ни в коей мере не отрицал существования олимпийских богов и даже возводил к ним свою родословную, педантично подсчитывая поколения (по его калькуляциям, между ним самим и небожителями пролегало 16 поколений)[330]. Фактически историки выступали как некие «новые мифотворцы», ставили мифы «собственного изготовления» на место старых, общепринятых. Кстати, точно такими же мифотворцами были и первые философы. Судя по всему, это было и неизбежно на столь раннем этапе развития общественной мысли. Да и разве не утратили бы труды и тех и других значительную долю своей прелести, если бы логика в них не перемешивалась с мифом? Не будем, кстати, забывать и о том, что история в Древней Греции находилась под покровительством одной из девяти муз — Клио, а стало быть, воспринималась скорее не как строгая наука, а как искусство, наподобие эпоса, лирической поэзии или драмы. А историки, получается, были чем-то вроде жрецов и пророков Клио.

Кто же были эти первые греческие историки? В современной историографии их принято условно называть логографами. Наряду с самым знаменитым из них — Гекатеем — известно еще несколько имен: Акусилай Аргосский, Харон Лампсакский, Эвдем Паросский, Ксанф Лидийский, Гелланик Лесбосский и др.[331] Одни из этих авторов работали раньше Геродота (в конце VI — начале V в. до н. э.), другие — одновременно с ним. От их сочинений дошли лишь незначительные отрывки. Насколько можно судить, труды, о которых идет речь, были небольшими по объему и по большей части повествовали об истории какого-нибудь одного греческого города-государства. На фоне этих произведений трактат Геродота, безусловно, выделялся несравнимо большей широтой охвата материала. Не исключено, что именно поэтому он и остался достоянием предшествующих эпох, в то время как наследие логографов оказалось утраченным.

Историк в пространстве. История, как известно, является научной дисциплиной, имеющей своим предметом развитие человечества во времени. И в связи с этим рождение исторической науки именно в Элладе выглядит в определенной мере парадоксом. Дело в том, что менталитету древнегреческой цивилизации, в отличие от древневосточных, в целом было присуще, по меткому наблюдению С. С. Аверинцева, скорее «пространственное», чем «временное» понимание универсума[332], что влекло за собой отсутствие существенного интереса к процессам изменения, ориентацию на познание законченного и совершенного бытия. Характерно, что, как мы уже видели, подразумевавший последовательное описание событий жанр исторической хроники, в отличие от жанра исторического исследования, зародился не в Греции, а на Востоке и стал органичным достоянием античной культуры, в сущности, лишь много позже Геродота, в результате греко-восточного синтеза эпохи эллинизма. Классической Греции хронографический, анналистический подход к истории оставался чужд[333]. Известный английский историософ Робин Коллингвуд тоже говорит, и небезосновательно, об определенной антиисторической тенденции древнегреческой мысли, признававшей постигаемым и достойным постижения лишь бытие, но не становление[334].

В связи со сказанным обратим внимание на то, что и «История» Геродота развертывается не только, а в своих первых частях даже не столько во времени, сколько в пространстве. Прежде чем перейти к основному сюжету труда — Греко-персидским войнам, автор создает обширную экспозицию (порой кажется, что это превращается для него в самоцель), долго развертывает перед нашими глазами пеструю, мозаичную картину разнообразных восточных царств и греческих полисов с перипетиями их политических событий, своеобразными нравами и обычаями, привлекающими интерес природными феноменами… Он как бы приглашает читателя отправиться в увлекательное путешествие. А сам Геродот путешествовать любил и умел.

Здесь необходимо сказать несколько слов о биографии Геродота, о том, как сложилась его судьба. Именно несколько слов — потому что для большего у современных исследователей, к сожалению, нет в распоряжении достаточного материала: жизнь «отца истории» освещена в источниках весьма скудно. Известно, что родился он в 484 г. до н. э. в Галикарнассе — основанном еще в XII в. до н. э. и населенном дорийцами[335] городе в области Кария, в юго-западной части Малой Азии. К моменту рождения Геродота Галикарнасе уже несколько десятилетий находился под персидским владычеством, в городе правила вассальная по отношению к персам династия тиранов. Когда Геродот был еще ребенком, в 480–479 гг. до н. э., произошло решительное столкновение между Персидской державой и полисами Балканской Греции: «великий царь» (так греки называли владыку Персии) Ксеркс повел на Элладу колоссальное войско и флот, но в конечном счете потерпел полное поражение как на суше, так и на море. После этого эллины перешли в наступление, один за другим отвоевывая у персов населенные своими сородичами города Эгеиды и Малой Азии. Впрочем, Галикарнасе оставался под персидской властью еще довольно долго и был освобожден лишь в 454 г. до н. э. Однако Геродот к тому времени уже не жил в своем родном городе.

Будущий историк происходил из знатной и высококультурной семьи; один из его родственников Паниасид был видным эпическим поэтом. Нет никаких сомнений, что Геродот получил прекрасное образование, а впоследствии, еще в юном возрасте, принял активное участие в политической борьбе, как и подобало молодому честолюбивому аристократу. Он вошел в число заговорщиков, стремившихся свергнуть галикарнасского тирана Лигдамида. Заговор, однако, потерпел неудачу, и Геродоту пришлось покинуть родину. Он переселился на Самос — большой остров на востоке Эгейского моря, к тому времени уже освобожденный от власти персов и входивший в мощный союз греческих полисов во главе с Афинами. С этого времени в жизни Геродота и началась «эпоха странствий».

Следует сказать, что заниматься практической политикой он отныне уже больше не мог. В греческом мире, расколотом на мелкие независимые полисы, каждый человек обладал политическими правами только в том городе-государстве, в котором он родился и гражданином которого был. Повсюду за пределами Галикарнасса — на Самосе, в Афинах или в любом другом месте — Геродот оставался чужаком, пришельцем (сами греки называли таких людей «метэками»). Он мог, конечно, снискать себе известность, авторитет, но от любых институтов власти был теперь полностью отрезан. Наверное, это и обусловило выбор Геродотом своего дальнейшего жизненного пути. Не политика, а история стала его призванием. И, судя по всему, путешествуя по различным частям Средиземноморья, он имел это в виду, повсюду собирая материал для своего фундаментального исторического труда.

Где побывал Геродот? Трудно ответить на этот вопрос сколько-нибудь точно. Ведь вряд ли он лично посетил все страны и области, впоследствии описанные им в «Истории». Например, маловероятно, что он забирался в такие глубины Азии, как Мидия — страна на северо-западе Ирана. А между тем описание Мидии и ее столицы Экбатан присутствует в его труде. Тем более, конечно, не бывал историк в Индии, хотя рассказывает и о ней (несомненно, с чужих слов, и поэтому его повествование об индийских реалиях переполнено фантастическими подробностями)[336]. Тем не менее можно перечислить ряд регионов, в которых Геродот, безусловно, был. В их числе — Египет, облик которого столь красочно изображен в «Истории», Финикия, ряд местностей в Малой Азии, северное побережье Понта Эвксинского (Черного моря), а также многие полисы Балканской Греции. Среди этих последних Дельфы с храмом и оракулом Аполлона — наиболее авторитетный религиозный центр греческого мира, а также Фивы, Коринф, но в первую очередь, несомненно, Афины, где «отец истории» бывал часто и подолгу.

Афины, как раз в это время превращавшиеся под мудрым правлением Перикла в подлинную «школу Эллады», ставшие центром обширнейшего военно-политического союза (Афинской морской державы, как этот союз принято называть в литературе), который включал сотни полисов разной величины и значения, необычайно разбогатевшие, украшавшиеся монументальными постройками непревзойденного художественного уровня, в то время властно притягивали к себе всех греческих интеллектуалов. Не стал исключением и Геродот. Около 445 г. до н. э. он читал перед афинянами отрывки из своего уже частично написанного труда и был удостоен за это награды.

В науке нет единого мнения по вопросу о том, какую позицию занимал в это время Геродот по отношению к афинскому полису в целом, к самому Периклу и к роду Алкмеонидов, из которого происходил этот последний[337]. Историка считают то восторженным поклонником «афинского олимпийца» (так называли Перикла его современники) и проводимой им политики, то, напротив, полагают, что Геродот относился к Периклу и Афинам скорее сдержанно, настороженно и даже критически. Представляется наиболее вероятным, что «отец истории» входил в состав кружка выдающихся деятелей культуры из разных регионов Греции, сгруппировавшихся в середине V в. до н. э. вокруг Перикла и его второй жены Аспасии, уроженки малоазийского Милета, талантливой и высокообразованной женщины. Разумеется, из факта близости Геродота к Периклу ни в коей мере не следует, что великий историк проявлял в своем труде тенденциозность, искажал факты в угоду тем или иным афинским притязаниям. Это отнюдь не соответствует действительности. Автор «Истории» в равной степени проявлял уважение и к Афинам, и к Спарте, и к другим наиболее влиятельным политическим центрам греческого мира. Более того, мы не найдем у него пренебрежения и к миру «варварскому».

Напомним, что «варварами» (то есть «невнятно говорящими») эллины называли все окружавшие их негреческие этносы, всех иноплеменников, будь то египтяне или фракийцы, персы или скифы. Изначально слово «варвар» не несло в себе уничижительного оттенка, но после Греко-персидских войн ситуация изменилась. Одержав победу над грандиозной Персидской державой, воплощавшей в себе объединенную мощь народов Востока, граждане греческих полисов, испытывая во многом вполне оправданную гордость, начали считать «варваров» людьми принципиально «второго сорта», чуждыми свободе и культуре, от рождения обреченными на рабство. Вся мировая история постепенно стала восприниматься сквозь призму дихотомии «светлого» эллинского и «темного» варварского миров, якобы извечной борьбы между ними. Дань подобному подходу отдал — в самых первых главах своего труда — и Геродот. Однако в целом декларирование превосходства греков над всем остальным человечеством осталось этому историку совершенно чуждым. Он тонко подмечает (и порой, кажется, не без удовольствия) многочисленные достоинства «варварских» народов: вековую мудрость египтян, воинскую доблесть и благородство персов, свободолюбие скифов… Впоследствии более «ангажированные» древнегреческие авторы (например, Плутарх) даже презрительно называли за это Геродота «филоварваром». Но у нас-то как раз эта черта геродотовского повествования — уважительное отношение ко всем народам, отказ от деления их на «высшие» и «низшие» — вызывает особенную симпатию и понимание.

Около 444–443 гг. до н. э. афиняне по инициативе Перикла предприняли неординарную, новаторскую внешнеполитическую акцию: в Южной Италии под их эгидой была основана колония Фурии, в которую выслали контингенты поселенцев многие греческие полисы. Фактически осуществлялось одно из первых в истории Эллады общегреческих колонизационных мероприятий. В основании Фурий с энтузиазмом принял участие ряд интеллектуалов из «кружка Перикла»: философ Протагор Абдерский написал для новой колонии свод законов, архитектор Гипподам Милетский составил регулярный план города. От начинания, всколыхнувшего, следует думать, всю Грецию, не остался в стороне и Геродот. Он выехал с колонистами в Фурии и поселился там, приняв гражданство этого полиса. Кстати, это была для него хорошая возможность обрести статус полноправного гражданина, который, как мы помним, он утратил, бежав из родного Галикарнасса.

О дальнейшей судьбе Геродота практически ничего неизвестно. В Фуриях, скорее всего, он дописывал свой исторический труд. Интересно, что некоторые списки «Истории» начинаются словами «Геродот из Галикарнасса собрал и записал…», а некоторые, соответственно, словами «Геродот из Фурий собрал и записал…». Не исключено, что историк так до конца и не определился, считать или не считать себя фурийцем, тем более что в Фуриях было неспокойно: практически сразу после их основания контингенты жителей, прибывших из различных полисов, развязали ожесточенную междоусобную борьбу (возможно, этого и следовало ожидать). Трудно сказать даже, прожил ли Геродот на своей новой родине вплоть до кончины. Высказывалось предположение, что в конечном счете он все-таки возвратился в Афины, но прямых подтверждений источников этому нет.

Умер Геродот около 425 г. до н. э., то есть уже в годы Пелопоннесской войны — многолетнего кровопролитного конфликта (431–404 гг. до н. э.) между Афинами и Спартой, в который оказался втянутым едва ли не весь греческий мир. Ему уже не довелось увидеть ослабление Эллады, крушение афинского могущества, переход греческих полисов Малой Азии (в том числе и Галикарнасса) обратно под власть персов… Историк застал Грецию на ее высшем подъеме, и его труд стал вдохновенным гимном победам и свершениям эллинов. Судя по всему, труд этот так и не был полностью завершен, окончательно отделан; во всяком случае, он обрывается едва ли не на полу-фразе (на событиях 479–478 гг. до н. э.). Скорее всего, «История» была опубликована посмертно, в том виде, в каком ее оставил автор.

Наследник Одиссея. Итак, историческое повествование Геродота развертывается как бы на грани эллинского и варварского миров, в многочисленных точках их соприкосновения. Основной темой труда, как упоминалось выше, являются Греко-персидские войны, однако рассказ о них дается в широчайшем историко-географическом контексте. «История» начинается с изложения обстоятельств возникновения Персидской державы Ахеменидов и ее территориального роста; при этом автор, рассказывая о присоединении к владениям персов той или иной новой страны (Лидии, Мидии, Вавилонии, Египта и др.), всякий раз дает подробный экскурс о географическом положении, природных условиях, населении и предшествующей истории этих стран. Затем Геродот переходит собственно к перипетиям греко-персидских столкновений (Ионийское восстание 500–493 гг. до н. э., сражение при Марафоне 490 г. до н. э., поход Ксеркса на Грецию 480–479 гг. до н. э.), параллельно сообщая о важнейших событиях внутриполитической истории греческих полисов (Афин, Спарты и др.). Композиция произведения, таким образом, в высшей степени сложна и непрямолинейна, порой производит даже хаотичное впечатление; связное повествование очень часто прерывается отступлениями самого различного рода. Многие из этих отступлений имеют новеллистический и даже анекдотический характер, основываясь на фольклорных сюжетах.

Впрочем, вряд ли имеет смысл подробно пересказывать содержание «Истории» Геродота: книгу может взять сам читатель и, так сказать, из первых рук узнать обо всех событиях, о которых рассказывается в трактате. Важнее, как нам представляется, остановиться даже не на том, что пишет «отец истории», а на том, как он это делает. И можем без преувеличения сказать, что Геродот — увлекательнейшее чтение, какое только можно себе представить. Погрузившись однажды в тот пестрый, красочный мир, который он развертывает перед нами, подобно восточному ковру, мы всецело подпадаем под его обаяние, и приходится совершать даже некоторое усилие, чтобы оторваться от этого манящего миража.

Вот, например, самое начало труда. Сказав несколько слов об истории старинного противостояния эллинов и варваров, автор переходит к изложению истории Лидийского царства в Малой Азии, главного партнера греческих полисов на Востоке до персидского нашествия[338]. Вначале все выглядит сухо и статично: Геродот называет имена царей, подсчитывает поколения и годы — как составитель какой-нибудь древневосточной хроники. Но уже очень быстро стиль изложения резко меняется: на смену потоку чистой информации приходит самая настоящая сказка.

Лидийский царь Кандавл, пишет историк, был так влюблен в свою жену, что однажды совершил непристойный и необдуманный поступок — показал ее обнаженной своему телохранителю Гигесу. Женщина была, конечно, страшно оскорблена и задумала отомстить мужу. Орудием мести она избрала того же Гигеса, убедив его совершить переворот, убить Кандавла, самому захватить престол и жениться на ней. Телохранитель привел план в исполнение. Так Гигес стал царем и основателем династии Мермнадов (последним представителем этой династии, кстати, был знаменитый Крез, славившийся богатством и тоже ставший одним из персонажей труда Геродота[339]).

Что перед нами — сказки «Тысячи и одной ночи»? Но нет, до создания этих сказок под знойным солнцем далекой Аравии пройдут еще века и века. Во всяком случае, не оставляет ощущение, что повествование Геродота меньше всего похоже на исторический труд в привычном для нас понимании. Характерно, что в произведении крупнейшего из историков следующего за Геродотом поколения — афинянина Фукидида — ничего подобного мы не найдем. Фукидид подчеркнуто деловит, сдержан, недоверчив по отношению к любым подробностям легендарного или фольклорного характера. Именно его специалисты считают самым выдающимся, не имеющим себе равных мастером античной историографии. Но, признаемся, Геродот читается все-таки с гораздо большим интересом. И горизонты перед своей аудиторией он открывает значительно более широкие. У него еще не утрачен интерес к сочной, полнокровной детали, вне зависимости от ее правдоподобия.

Можно, конечно, сказать, что Геродот некритично относится к оказавшемуся в его распоряжении материалу, не склонен отделять истину от досужих побасенок. Но вряд ли стоит порицать его за это. Дело в том, что галикарнасский историк выработал специфическую, вполне сознательную позицию, которую он сам излагает следующим образом: «Что до меня, то мой долг передавать все, что рассказывают, но, конечно, верить всему я не обязан. И этому правилу я буду следовать во всем моем историческом труде»[340].

Итак, ключевой принцип Геродота — открытость для любой информации. И, между прочим, это представляется едва ли не более плодотворным, чем подход Фукидида — просеивать все данные через сито критики и оставлять только те, которые выглядят заведомо достоверными. Ведь это на самом деле слишком уж субъективный критерий. Ведь то, что казалось вполне достоверным древнегреческому историку, подчас может вызвать лишь скептическую усмешку у исследователя наших дней, и наоборот. Взгляды Геродота и в этом отношении оказываются шире.

Не будем забывать еще и вот о каком обстоятельстве. Геродот, работая над своим историческим трудом, почти не имел предшественников и вынужден был идти непроторенными путями. Традиция историописания в Элладе только-только начинала складываться (в лице логографов), а составление хроник, анналов в греческих полисах, как мы видели, не привилось. Уже гораздо легче было античным историкам следующих эпох. Они имели возможность черпать информацию друг у друга, ссылаться на сформировавшуюся письменную традицию, создавать такой могучий инструмент работы, как научный аппарат. Ссылками на произведения предшественников переполнены сочинения авторов, работавших в историческом жанре на протяжении эллинистической и римской эпох: Полибия, Диодора Сицилийского, Тита Ливия и многих других. А на кого было ссылаться Геродоту? До него никто не писал о Греко-персидских войнах (во всяком случае, с такой степенью фундаментальности и детальности). Сам историк тоже не являлся непосредственным очевидцем описанных им событий: вспомним, что в момент изгнания персов из Эллады он был еще ребенком. В результате, собирая необходимые сведения, ему приходилось, объезжая города и страны, в буквальном смысле слова «снимать показания» со свидетелей происшедшего. Он действовал как самый настоящий следователь (впрочем, как мы видели выше, само слово «история» изначально обозначало как раз что-то вроде «следствия»). Когда же речь идет о событиях более древних, свидетелей которых заведомо невозможно было найти, Геродот опирался на богатейшую устную традицию. То тут, то там он внимательно слушал (и, наверное, записывал) то, что предлагали ему местные жители, — рассказы о прошлом, легенды, анекдоты, сказки… И сохранил всё это для нас — пусть не без некоторого сумбура.

Одна из наиболее парадигматичных фигур не только для древнегреческой мифологии, но и для всего древнегреческого менталитета — Одиссей. Как не похож этот персонаж гомеровских поэм на обычный, «ходульный» образ героя, сокрушающего врагов исключительно своей силой и мужеством, — героя, каких множество и в греческом эпическом цикле (Геракл, Ахилл, Персей и десятки других), и в эпосе других народов мира (будь то шумерский Гильгамеш, индийский Рама или персидский Рустам)! Одиссей среди всех них воистину уникален. Конечно, и ему тоже ни мужества, ни силы не занимать, но главное в нем — другое: острый ум, проницательность, находчивость и изобретательность. Одиссея называют «хитроумным», «многосведущим»; он — неутомимый путешественник по Средиземноморью. Этот царь Итаки, в сущности, в наибольшей степени воплотил в себе основные особенности древнегреческого этноса, позволившие ему создать блистательную античную цивилизацию.

Геродот с большим правом, чем кто-либо другой из писателей Эллады, может быть назван «наследником Одиссея», человеком, родственным ему по духу. И он тоже провел жизнь в путешествиях (характерно, кстати, что маршруты странствий Одиссея и Геродота отчасти даже совпадают). И он тоже тянулся ко всему новому, неизведанному. Не случайно «отец истории» очень умеет ценить ум и презирает человеческую глупость, что не раз проявляется в его труде. С особым удовольствием он рассказывает о разного рода хитрых выдумках, уловках, трюках, с помощью которых одни персонажи «Истории» вводят в заблуждение других и одерживают над ними верх. Побеждать подобает не грубой силой, а интеллектом — таково кредо нашего историка.

Приведем лишь один пример из рассказа Геродота о тиране Афин Писистрате (VI в. до н. э.)[341]. Писистрат был изгнан согражданами из полиса, но вскоре замыслил вновь возвратиться к власти и вступил в сговор с другим афинским аристократом — Мегаклом. «Для возвращения Писистрата, — пишет Геродот, — они придумали тогда уловку, по-моему, по крайней мере весьма глупую. С давних пор, еще после отделения от варваров, эллины отличались большим по сравнению с варварами благоразумием и свободой от глупых суеверий, и все же тогда эти люди [Мегакл и Писистрат] не постеснялись разыграть с афинянами, которые считались самыми хитроумными из эллинов, вот какую штуку». Далее повествуется об этой самой «штуке»: в одной из аттических деревень отыскали рослую и красивую девицу, нарядили ее богиней Афиной, и Писистрат, поставив ее рядом с собой на колеснице, въехал в город: вот, дескать, сама божественная покровительница Афин благоволит к бывшему тирану! «В городе все верили, — завершает Геродот, — что эта женщина действительно богиня, молились смертному существу и приняли Писистрата»[342]. Так и ощущается, как историк саркастически улыбается, описывая этот эпизод.

Ценя ум и изобретательность, высоко ставя человеческие достижения, умея оценить величие личности — не случайно он часто останавливается на деятельности таких «сверхличностей» в греческой истории, как тираны[343], — Геродот (как и Одиссей) в то же время глубоко благочестив. Для его религиозности характерны даже некоторые архаичные идеи, которые в просвещенный «Периклов век» могли казаться уже анахронизмом. Так, историк свято верит в «зависть богов», в то, что небожители мстят и наказывают смертного, вознесшегося чрезмерно высоко[344]. Типичнейший образчик подобных воззрений — геродотовский рассказ о тиране острова Самоса Поликрате, в конечном счете жестоко пострадавшем именно из-за того, что он был уж слишком удачлив и счастлив (в третьей книге «Истории»). Кстати, это вообще одна из лучших вставных новелл в труде Геродота.

Одним словом, Геродот — это настоящее, может быть, самое характерное воплощение древнего грека со всеми его достоинствами и недостатками, как близкими, так и непонятными для нас чертами. Читая «Историю», мы проникаемся самим духом древнегреческой цивилизации, начинаем лучше постигать, почему в ее рамках было создано такое колоссальное, ни с чем не сравнимое количество культурных шедевров мирового значения.

Посмертная судьба. Какое влияние оказал Геродот на последующее развитие античного историописания? Ответ на этот вопрос не так уж и прост. Достаточно вспомнить, что непосредственно следующий за Геродотом великий греческий историк — Фукидид — был, по сути дела, его полным антиподом. Вместо геродотовского размаха, красочности, новеллистичности мы обнаруживаем у Фукидида совсем другое: утрированный рационализм, логичность, скрупулезность.

Однако же не Фукидид стал «путеводным маяком» для следующих поколений античных историков. Специалисты, прослеживавшие дальнейшую эволюцию античной исторической мысли в IV в. до н. э. и в эллинистическую эпоху, справедливо обращали внимание на то, что на греческой почве (равно как впоследствии и на римской) восторжествовала скорее не «фукидидовская», а именно «геродотовская» линия[345]. Пожалуй, одного лишь Полибия с его «прагматической историей» можно назвать наследником традиций Фукидида. Остальные же представители историографии склонялись в сторону риторизации и морализации описываемого и в результате проявляли большой, порой гипертрофированный интерес к проявлениям чудесного и даже чудовищного в жизни человеческого общества.

Тем не менее прямых последователей, а тем более таких, которые могли бы подняться до его уровня, Геродот практически не имел. Следует отметить, что трудность освоения его наследия позднейшими авторами обусловливалась, помимо прочих факторов, еще и тем обстоятельством, что «отец истории» написал свой труд на ионийском диалекте древнегреческого языка, а впоследствии литературной нормой в Элладе (во всяком случае, для прозы) стал другой диалект — аттический. У Геродота появлялись порой и критики, причем критики жестокие, пристрастные и во многом несправедливые. Так, Ктесий Книдский — греческий врач и историк первой половины IV в. до н. э., подвизавшийся в качестве лейб-медика персидского царя Артаксеркса II и написавший сочинения по истории Персии, Мидии, Ассирии, Индии, — упрекал Геродота в многочисленных ошибках и искажениях фактов. Но при этом стоит отметить, что сам Ктесий всегда — и с полным основанием — считался писателем недостоверным, к серьезной науке не имевшим никакого отношения. Так что кому-кому, а уж ему менее всего пристало порицать своего галикарнасского предшественника.

Знаменитый греческий биограф и моралист I–II вв. н. э. Плутарх относился к Геродоту еще более негативно. Он даже написал небольшой трактат, озаглавленный «О злокозненности Геродота». Сам Плутарх, отделенный от Греко-персидских войн многовековой дистанцией, имел перед глазами уже во многом мифологизированный их облик, видел в них самое славное событие в истории своей родины. Поэтому ему, естественно, не нравилась та «неортодоксальная», а на самом деле — точная и правдивая картина этих войн, которую нарисовал Геродот. Эллины, которые вместо того, чтобы объединяться накануне вражеского нашествия, погрязают в мелких ссорах друг с другом… Варвары, которые не уступают своим противникам в доблести, а иногда даже превосходят их… Всё это вызывало негодование Плутарха. Но любой объективный исследователь, естественно, встанет в этом споре Плутарха с Геродотом на позицию последнего.

В эпоху средневековья труд Геродота, как и произведения других древнегреческих авторов, оказался в Западной Европе надолго забыт. Только в Византии его продолжали читать и переписывать. Лишь начиная с эпохи Возрождения в Италии, а затем и в других европейских странах, вновь проявился интерес к наследию Эллады. Не стал исключением и «отец истории». В XV в. греческий текст его труда был издан известным венецианским книгопечатником Альдом Мануцием; тогда же появился и латинский перевод, выполненный гуманистом Лоренцо Валлой. С тех пор «История» Геродота многократно переводилась на самые разные языки, становилась предметом сотен и тысяч научных исследований разного объема и значения. В науке Нового и Новейшего времени к галикарнасскому историку относились по-разному. Порой, идя по стопам Ктесия и Плутарха, Геродота уличали в грубых ошибках. Вряд ли такой подход по-настоящему продуктивен. Понятно, что Геродот не может быть сравнен, скажем, с учеными-гуманитариями XIX–XX вв. Его интеллектуальный багаж, система взглядов на мир, методы работы — всё это совсем иное. Недостатков в его сочинении можно при желании отыскать сколько угодно. Но ведь античного автора следует оценивать прежде всего по его достоинствам, а не по его недостаткам, по тому, что он нам дал, а не по тому, чего он нам дать не смог. А дал нам Геродот очень и очень много.

Позже, чем на Западе, уже в XIX в., серьезный интерес к Геродоту проявился и в России. Крупнейшим специалистом по творчеству этого историка стал выдающийся русский ученый Ф. Г. Мищенко. Он выполнил перевод труда Геродота на русский язык[346]. В качестве приложений к этому переводу в том же издании им были помещены две прекрасные большие статьи: «Геродот и его место в древнеэллинской образованности» и «Не в меру строгий суд над Геродотом». Особое внимание привлекает вторая из этих статей: в ней предпринимается аргументированная попытка «реабилитации» Геродота, дается достойный ответ тем ученым, которые считали его труд недостоверным историческим источником.

В XX в., в советский период, изучение Геродота в отечественной науке продолжалось. Появились первоклассные монографии о нем, написанные высококвалифицированными исследователями — С. Я. Лурье[347], А. И. Доватуром[348]. Вышел новый русский перевод «Истории», сделанный Г. А. Стратановским. Этот перевод был впервые издан в 1972 г.[349] и с тех пор несколько раз переиздавался.

* * *

На Геродота можно, конечно, смотреть свысока, утверждая, что он еще не овладел всеми признаками подлинно научного мировоззрения. Однако есть ли у нас достаточные основания относиться к «отцу истории» пренебрежительно? Может быть, имеет смысл взглянуть на проблему под другим углом: не утратили мы чего-то по сравнению с ним? Не грешим ли мы подчас уклонением в противоположную крайность — стремлением осмыслить категории исторического бытия с помощью рациональных и только рациональных критериев, совершенно устраняя или игнорируя всё, что не поддается постижению с этой точки зрения? Впрочем, складывается впечатление, что историческая наука последних десятилетий, по крайней мере некоторых своих направлениях, имеет тенденцию совершить определенные шаги «назад, к Геродоту»[350]. Так это или не так, но нам не мешало бы, пусть хоть изредка, вспоминать о том, что история с самого момента ее возникновения — почти единственная из наук, находящаяся под покровительством музы.

Глава 2.

«Несвоевременный» Геродот

(эпический прозаик между логографами и Фукидидом)[351]

М. Л. Гаспарова как ученого отличали такие черты, как поразительная широта и разносторонность исследовательских интересов, а также редкостная научная интуиция, позволявшая ему делать тонкие и глубокие наблюдения даже по таким сюжетам, которыми он специально не занимался. Так, Геродот, в общем-то, не входил в круг предметов, которым Михаил Леонович уделял постоянное и углубленное внимание. И тем не менее одной из самых интересных работ в современной отечественной историографии об этом древнегреческом авторе является статья М. Л. Гаспарова «Неполнота и симметрия в "Истории" Геродота»[352]. Наши размышления над идеями, высказанными в упомянутой статье, стали отправной точкой для написания данной краткой заметки. В ней мы попытаемся сформулировать некоторые характеристики, свойственные, на наш взгляд, творчеству «отца истории».

М. Л. Гаспаров развил достаточно популярный в исследовательской литературе тезис, согласно которому в труде Геродота очень важное место занимает так называемая фронтонная композиция, то есть движение сюжета вначале «по нарастающей», от завязки к кульминации, а затем от кульминации («вершины фронтона») к развязке «по убывающей»[353]. Но если ранее этот концепт, как правило, применялся в изучении отдельных геродотовских логосов, то М. Л. Гаспарову впервые — и весьма доказательно — удалось продемонстрировать, что и в целом «История» была построена именно по принципу фронтонной композиции. А уже из этого последовал еще один исключительно важный и принципиальный вывод: труд Геродота не был окончен автором.

На этом нюансе следует остановиться чуть подробнее. Если по поводу того факта, что «История» Фукидида осталась незавершенной, кажется, разногласий нет[354], то относительно «Истории» Геродота в антиковедении преобладает иное мнение. Обычно считается, что это сочинение появилось из-под пера автора именно в том виде, в каком оно было задумано, целиком и полностью[355]. Это порождает определенные проблемы: ведь легко заметить, что труд Геродота внезапно обрывается едва ли не на полуслове. Последнее, что мы в нем находим — рассказ о взятии Сеста греческим флотом под командованием Ксантиппа в 479/478 г. до н. э.[356] и коротенький логос о Кире и персе Артембаре (Herod. IX. 122). Предполагается, что Геродот исчерпал свою задачу, полностью рассказав о периоде военных действий между греками и персами, начатом походом Ксеркса, и что для него на этом периоде заканчивались Греко-персидские войны в целом.

Но так ли это? М. Л. Гаспаров показал, что произведение «отца истории» по построению сюжета являет собой один грандиозный «фронтон», в качестве «вершины» которого, кульминации повествования, выступает битва при Саламине. До нее — одно «крыло фронтона», включающее завязку (возникновение Персидской державы) и движение сюжета по нарастающей (рассказ о персидских завоеваниях, в который инкорпорирован очень пространный египетский логос, — Ионийское восстание — Марафон — Фермопилы и Артемисий). По логике фронтонной композиции, после кульминации должно следовать второе «крыло фронтона», приблизительно соразмерное с первым. В действительности же мы обнаруживаем, что это «второе крыло» оказывается каким-то уж слишком коротким; симметрия очевидным образом нарушена. Сразу после битв при Платеях и Микале (которые уравновешивают на другом «крыле фронтона» соответственно битвы при Фермопилах и Артемисии) труд завершается. А значит — все-таки обрывается, поскольку невозможно допустить, чтобы Геродот, блестящий мастер композиции, в данном случае проявил столь грубое незнание ее основных законов.

«История», несомненно, должна была быть продолжена автором. В полном варианте в нее обязательно вошли бы такие события, как сражение при Евримедонте (соответствующее Марафонской битве на противоположном «крыле»[357]), египетская экспедиция афинян (этот второй «египетский логос» уравновешивал бы первый, помещенный ближе к началу труда). А конечным пунктом повествования, скорее всего, стал бы Каллиев мир 449 г. до н. э., иными словами, Греко-персидские войны были бы доведены до своего истинного окончания.

Таковы взгляды М. Л. Гаспарова, с которыми мы, со своей стороны, полностью солидаризируемся. Как представляется, эти наблюдения во многом помогают пролить свет на ряд общих вопросов творчества Геродота, поныне остающихся нерешенными или дискуссионными. Одним из таких вопросов является эволюция структуры «Истории» по мере работы автора над нею. Этот вопрос тесно связан с проблемой жанровой принадлежности произведения.

В труде Геродота мы имеем, с одной стороны, основной сюжет — войны между греками и персами от самого начала их противостояния. Но, с другой стороны, эта главная тема повествования постоянно перебивается многочисленными отступлениями — логосами — самого разнообразного характера: этнографического, географического, культурного, религиозного… Всё это, судя по всему, представлялось Геродоту не менее интересным, чем военно-политическая история[358].

В каком отношении между собой находятся эти два важнейших структурных элемента труда? За каким из них следует признать хронологический приоритет? На этот предмет есть две противоположные точки зрения. Согласно одной из них, вначале Геродот писал отдельные логосы, разрозненные и не связанные друг с другом. Затем, когда у него возникло намерение дать историю Греко-персидских войн, он инкорпорировал ранее написанные логосы в свой новый, обширный труд[359].

Есть и иное мнение: Геродот изначально задумал свою «Историю» как единое целое, как произведение, соединенное сквозной сюжетной нитью. В это грандиозное единство вместился самый неоднородный материал, почерпнутый автором как из своего личного опыта, так и из предшествующей богатой (в основном устной) традиции, но весь этот материал подчинен одной большой цели[360].

Сделать однозначный выбор между двумя названными позициями очень нелегко. Возможно, перед нами вопрос из категории тех, которые никогда не будут решены. Во всяком случае, любой ответ на него может носить только предположительный характер. Однако нам кажется, что соображения М. Л. Гаспарова о симметричной фронтонной композиции в какой-то степени работают на вторую из двух гипотез.

Во-первых, уже сам факт наличия такой единой композиции, в рамках которой оказались органично слиты разнохарактерные элементы, говорит об изначально существовавшем, хорошо продуманном авторском замысле (другое дело, что он остался не реализованным до конца). Во-вторых, можно подключить к аргументации некоторые хронологические детали. Геродот умер, насколько можно судить, в 420-х гг. до н. э. (он еще застал первые — но только первые — годы Пелопоннесской войны[361]). При этом закончить свой труд он не успел, а следовательно, работал над ним до конца жизни. С другой стороны, известно, что уже около 445 г. до н. э. историк публично читал какие-то части своего труда в Афинах, за что получил крупную денежную награду[362]. Да и в целом в это время пришелец из Галикарнасса был уже известным в афинском полисе человеком. С ним дружил Софокл[363], игравший весьма значительную роль не только в культурной, но и в общественной жизни[364]; весьма вероятно, что и в Фурии Геродот отправился по личному приглашению Перикла, при этом вряд ли «отец истории» был просто одним из массы рядовых колонистов.

Что читал Геродот в Афинах? Не думаем, чтобы это были какие-то этнографические или географические логосы. Историк наверняка выбрал для обнародования перед афинской аудиторией такие тексты, которые имели бы ярко выраженное политическое звучание и к тому же оказались бы приятными для афинян (ср. Plut. Мог. 862аb) — об этом свидетельствует уже тот факт, что он удостоился награды. Иными словами, практически несомненно, что он читал фрагменты, повествовавшие о Греко-персидских войнах: ведь именно эти части его труда полны прославлением Афин. А это означает, что к середине 440-х гг. до н. э. «История» Геродота — именно как история Грекоперсидских войн — была не только задумана, но частично уже и написана: на протяжении какого-то количества лет до 445 г. автор трудился над этим сочинением. А в то же время к 420-м гг. до н. э. оно еще не было доведено до финала. Следовательно, работал Геродот медленно (это ни в коей мере не должно прозвучать упреком ему: не будем забывать, что он шел непроторенным путем, открывал своим творчеством новый жанр в античной и мировой литературе).

Писал ли Геродот что-либо до того, как начал «Историю»? Были ли в этот ранний период его жизни созданы крупные логосы о различных странах и народах? Как видим, это оказывается маловероятным[365]. Разве что предположить, что в юности он работал чрезвычайно интенсивно и быстро, а вступив в пору акме, вдруг утратил это качество. Итак, несколько более вероятным представляется следующий ход событий. Геродот уже в молодости, под впечатлением Греко-персидских войн, задумал написать их историю. Именно это намерение, а не просто досужее любопытство руководило им, когда он путешествовал, собирал материал и т. п. И, принявшись за написание труда, он тут и там вплетал в его ткань те или иные фрагменты этого собранного им материала, поскольку они представлялись ему (как ныне представляются нам) весьма интересными сами по себе.

Как бы то ни было, в результате произведение «отца истории», при всей стройности его композиции, оказалось открытой текстовой структурой[366]. Оно является таковой в первую очередь именно благодаря многочисленным отступлениям. Автор щедро делится с читателями самыми разнообразными сведениями, сплошь и рядом отклоняется от основного предмета своего интереса — Греко-персидских войн, чтобы дать обширные экскурсы на самые неожиданные темы: то о переселениях эллинских племен много веков назад, то о становлении царской власти в далекой Мидии, то о нравах скифов, то о разливах Нила, то о каких-нибудь муравьях величиной с собаку, стерегущих индийское золото…

Не может не броситься в глаза резкий контраст с «Историей» Фукидида, которая в этом отношении представляет собой полную противоположность, закрытую текстовую структуру: ее автор строго придерживается одного сюжета — предпосылок, начала, хода Пелопоннесской войны. Нельзя сказать, что у Фукидида совсем нет экскурсов. Но они немногочисленны, обычно кратки, а главное — всегда концептуально и композиционно мотивированны[367].

Как ни парадоксально, труд Геродота по обилию отступлений стоит ближе к произведениям совсем иного литературного жанра — эпоса[368]. Эпические поэмы тоже принципиально не замкнуты, они имели тенденцию к постоянному разрастанию, причем как «вовне», так и «внутри себя» — посредством вставок, делавшихся новыми и новыми поколениями аэдов[369].

«История» Геродота имеет черты принципиального сходства с эпосом и по ряду других параметров, таких, как представления о времени и пространстве[370], отношение к предшествующей традиции[371], общий оптимизм мироощущения[372]. Не случайно это произведение нередко — и совершенно справедливо — относят к категории «эпической историографии»[373]. Специально хотелось бы подчеркнуть, что это не просто красивая метафора, а существеннейшая черта. Совершенно справедливо пишет один из крупнейших в современной мировой историографии знатоков Геродота — Франсуа Артог: «Геродот хотел соперничать с Гомером и, завершив "Историю", стал Геродотом… Геродот черпал силу или дерзость для того, чтобы начать, в эпосе». Геродот и Гомер, в сущности, и работали в чрезвычайно схожей манере. Как последний нарисовал впечатляющую картину Троянской войны на основе разрозненных героических песен своих предшественников — аэдов, инкорпорировав эти песни в собственное повествование, так и у «отца истории» мы постоянно находим инкорпорированные в труд логосы, в значительной мере взятые из предшествующей традиции.

Главным отличием сочинения Геродота от эпических поэм является то, что оно написано в прозе. Возникновение прозы в Греции приблизительно в середине VI в. до н. э. имело огромное историко-культурное значение[374]. Проза открывала новые возможности, но в то же время необходимость овладения ею порождала новые, ранее неизвестные трудности и проблемы. Проблемы эти решались первыми поколениями греческих прозаиков по-разному. Но, во всяком случае, вполне естественно, что выработанные в поэзии каноны, в том числе композиционные, еще достаточно долго оказывали влияние на многих авторов, писавших прозой. Геродот — в числе таких авторов; он уже не поэт, а прозаик, но, если можно так выразиться, «эпический прозаик».

Формирование прозы в греческом мире шло бок о бок с другим важнейшим культурным процессом — формированием ионийской науки. Это последнее развертывалось в двух основных плоскостях: с одной стороны, как появление и развитие натурфилософии, имевшей дело с миром природных явлений, с другой стороны — как появление и развитие истории[375], имевшей дело с миром человеческого общества. Первые историки (Гекатей и остальные логографы) были младшими современниками первых натурфилософов (Анаксимандра, Анаксимена и др.[376]) и во многом шли по их стопам. Характерный пример: Анаксимандр первым среди греков составил карту ойкумены, а Гекатей ее усовершенствовал[377].

Ранние философы и ранние историки в традиции никогда не смешиваются друг с другом. Не исключено, что они и сами сознавали взаимное различие сфер своих изысканий и не вторгались в проблематику друг друга. Тем не менее вполне очевидно, что рождение натурфилософии и рождение историографии — явления одного порядка, имевшие место в силу аналогичных причин реального и ментального характера[378].

Какое место в рассматриваемом здесь интеллектуальном движении занимал Геродот, который, несомненно, может считаться одним из ведущих представителей ионийской образованности (его «История» написана именно на ионийском диалекте, хотя сам автор и был по происхождению дорийцем[379])? Ответ на этот вопрос можно дать, проведя сравнение между основными принципами, которых придерживался Геродот, и теми, которыми руководствовались его непосредственные предшественники — логографы. Труды последних не сохранились; однако, по крайней мере, от крупнейшего из логографов — Гекатея Милетского — дошло достаточно большое количество фрагментов, в том числе теоретико-методологического содержания, которые помогают составить представление о его базовых установках.

Уже самый беглый анализ показывает значительное различие, даже контраст между Гекатеем и Геродотом в целом ряде отношений[380]. И в то же время, как ни парадоксально, принципы Гекатея оказываются ближе к принципам Фукидида. Проиллюстрируем этот тезис, сопоставив суждения трех великих историков, касающиеся отношения к данным предшествующей традиции:

Гекатей (FGrHist. 1. F 1):

«Так говорит Гекатей Милетский: я пишу это так, как мне представляется истинным, ибо рассказы эллинов многоразличны и смешны, как мне кажется».

Геродот (VII. 152):

«Мой долг передавать все, что рассказывают, но, конечно, верить всему я не обязан».

Фукидид (I. 22. 2):

«Я не считал согласным со своей задачею записывать то, что узнавал от первого встречного, или то, что я мог предполагать, но записывал события, очевидцем которых был сам, и то, что слышал от других, после точных, насколько возможно, исследований относительно каждого факта, в отдельности взятого».

Как видим, подходы Гекатея и Фукидида достаточно схожи; можно сказать, что позиция второго из них выглядит прямым продолжением и развитием позиции первого: тот же критицизм по отношению к источникам, то же стремление опереться прежде всего на собственный разум и собственное понимание истины. Это как бы два звена в одной цепи становления античной исторической науки. А вот Геродот из этой цепи явным образом выпадает. Его принцип — преподносить своей аудитории всю ту информацию, которая есть в его распоряжении (λέγεIV τά λεγάμενα) — по сути своей эпичен. Это, кстати, приводит к возникновению «диалогичной» установки в историописании: автор признает право на существование не только за своей точкой зрения, но и за иными[381].

Итак, Геродот — в определенной степени «анахронизм», писатель, идущий наперекор преобладавшей в его эпоху тенденции, стремящийся сделать из исторического повествования своеобразный «эпос в прозе»? Это может прозвучать категорично и даже парадоксально, но для подобной оценки его творчества есть основания[382]. Возьмем другой аспект — отношение к религии и мифам. Если Гекатей дает яркие примеры критики традиционных верований (Hecat. FGrHist. 1. F 19, F 27), если Фукидид практически вообще игнорировал религиозную сторону бытия общества[383], то находящийся между ними Геродот, напротив, уделяет этой стороне весьма значительное внимание[384]. Он, по словам П. Функе, «отражает сакральный ландшафт, который существовал в качестве ментальной карты[385] в сознании греков и направлял их мысли и действия».

Здесь мы выходим на чрезвычайно значимую проблему. На фоне как логографов, так и Фукидида «История» Геродота выделяется большей широтой охвата материала. Сказанное справедливо в нескольких различных смыслах. Мы уже упоминали об отступлениях, которыми изобилует геродотовский труд, которые, возможно, несколько затрудняют читателю задачу последовательного отслеживания основного сюжета — Греко-персидских войн, вносят определенный элемент хаотичности в изложение, но зато создают настоящее «эпическое раздолье». Это, кстати, важно и для нас, исследователей греческой античности. Если бы Геродот писал в манере Фукидида и рассказывал только о военном столкновении между греками и персами, никуда не уклоняясь, какой массы ценнейшей информации мы лишились бы! Что мы знали бы, например, об архаической истории Афин, если бы не геродотовские экскурсы о Писистрате, Гиппии, Клисфене?[386]

Еще большее значение имеет тематическая широта[387]. Для Геродота вполне законными предметами исторического исследования еще являются темы, связанные с этнографией, географией, культурой, менталитетом и т. п. Это придает целостность, многосторонность картине социума и цивилизации. Уже начиная с Фукидида ситуация резко изменяется. Именно этот последний, как справедливо отмечалось[388], определил ключевую проблематику всей последующей историографии, не только античной, но и европейской вплоть до XX в. Военная, политическая, дипломатическая история, одним словом, событийная история — вот что прежде всего интересовало Фукидида и тех, кто шел по его стопам (а таких всегда было подавляющее большинство)[389]. Остальные аспекты жизни общества, как правило, оставались «за бортом» исторической науки, что означало, без сомнения, сужение ее предметного поля.

Тем самым Геродот неожиданно оказался гораздо ближе историкам современной нам эпохи. Те самые «структуры повседневности», которые занимали столь важное место в труде «отца истории», а начиная с Фукидида совершенно игнорировались, в результате разработок прежде всего представителей школы «Анналов» вновь нашли себе полноправное и даже приоритетное место в кругу интересов исторической науки[390]. Нередко можно услышать лозунг «Назад, к Геродоту!» (или в другой, более парадоксальной формулировке — «Вперед, к Геродоту!»). «Эпический прозаик»[391], шедший «не в ногу» со своим временем, тысячелетия спустя оказался созвучен времени нашему. И в этом есть своя закономерность: в конце концов Геродот, первым изобразивший исторический процесс в форме векового конфликта Запада и Востока, внес ключевой вклад в формирование идентичности европейской цивилизации[392].

Глава 3.

ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот

(об одном малоизученном источнике раннегреческого историописания)[393]

Греческих историков самого первого поколения принято в антико-ведческой литературе называть логографами[394]. Этот термин в данном своем значении стал воистину хрестоматийным, его сплошь и рядом можно встретить как в зарубежных, так и в отечественных исследованиях[395]. Обычно логографов понимают как предшественников Геродота. Однако если внимательно всмотреться в их перечень, кочующий из работы в работу, то легко обнаружить, что в нем присутствуют не только историки, которые действительно писали раньше, чем Геродот (Акусилай, Гекатей и др.), но также и его современники, в том числе даже младшие современники. Так, причисляют к логографам Гелланика Лесбосского[396]. А этот автор, хотя и родился, возможно, несколько ранее Геродота (Gell. XV. 23), но, во всяком случае, написал свои последние труды через два десятилетия после смерти «отца истории» и, судя по всему, пользовался сочинением последнего, полемизировал с ним[397].

В то же время сам Геродот из перечня логографов решительно исключается; напротив, его принято противопоставлять им в целом ряде отношений. Возникает в некотором роде парадоксальная коллизия; распространенным оправданием ей служит то, что, как часто считают, обозначение первых историков как логографов не изобретено историографией Нового времени, а встречается уже в античности[398].

Так ли это? В древнегреческих источниках лексема λογογράφος' (дословно — «писатель речей») имеет, как правило, два значения: более широкое и более узко-специальное. С одной стороны, она употребляется по отношению к писателям-прозаикам, дабы отличать их от поэтов. С другой стороны, как известно, в классическую эпоху существовала особая профессия логографа — ритора, составлявшего за плату судебные речи для тяжущихся сторон[399]. Но логографы как первые историки? Попытка найти античный текст с именно таким пониманием термина встречает уже значительные затруднения.

Обычно, впрочем, указывают на известное место из классического (во всех отношениях) автора — Фукидида (I. 21. 1), полагая, что уже он — современник и активный участник первых шагов греческого историописания — понимал под логографами именно тех же писателей, которых ныне понимаем мы. Действительно, у Фукидида — единственный раз во всем его труде — фигурирует это слово, причем в отчетливо критическом контексте. Данный пассаж принципиально важен для интересующей нас проблематики; собственно, на нем будет строиться всё дальнейшее изложение. Поэтому имеет смысл процитировать его in extenso, а в примечании привести и греческий текст оригинала:

«Как ни затруднительны исторические изыскания, но все же недалек от истины будет тот, кто признает ход событий древности приблизительно таким, как я его изобразил, и предпочтет не верить поэтам, которые преувеличивают и приукрашивают воспеваемые ими события, или историям, которые сочиняют логографы (более изящно, чем правдиво), историям, в большинстве ставшим баснословными и за давностью не поддающимся проверке»[400].

Итак, Фукидид противопоставляет здесь свой собственный труд сочинениям каких-то «логографов». Но кто именно фигурирует у него под этим именем? Догеродотовские историки? Не похоже. Ни одного конкретного имени в цитированном отрывке вообще не названо. Да и в целом в «Истории» Фукидида, кажется, только однажды упомянут один из тех авторов, которых современная наука причисляет к логографам. Это Гелланик, причем речь о нем заходит совсем в другом месте (Thuc. I. 97. 2) и совсем в другой связи.

Для того чтобы лучше понять и конкретизировать суть тирады против логографов, представляется интересным рассмотреть ее контекст и прежде всего обратить внимание на то, что говорит Фукидид непосредственно перед тем, как дать процитированную уничижительную характеристику. И вот что мы встречаем (Thuc. I. 20. 3):

«Да и прочие эллины о многих других установлениях и обычаях, существующих еще и поныне, память о которых не изглажена временем, также имеют неправильные представления. Так, например, думают, что лакедемонские цари при голосовании имеют не один, а два голоса каждый и что у лакедемонян был питанатский отряд, которого вообще никогда не существовало. Ибо большинство людей не затрудняет себя разысканием истины и склонно усваивать готовые взгляды»[401].

И вот тут-то становится совершенно ясно: Фукидид здесь критикует совершенно конкретного автора, и автор этот — не кто иной, как Геродот! Ведь именно у Геродота (VI. 57) сказано о двух голосах, принадлежащих каждому спартанскому царю в герусии; упоминается у него (IX. 53) и питанатский лох (отряд). Как известно, «отец истории» ни разу не назван по имени Фукидидом, но не вызывает никакого сомнения, что последний прекрасно знал сочинение Геродота. Собственно говоря, существуют прямые свидетельства нарративной традиции о том, что Фукидид еще ребенком прослезился, присутствуя на одном из публичных чтений Геродотом своего сочинения, а последний, заметив это, сделал поощрительное замечание Олору, отцу юного слушателя. Правда, свидетельства, о которых идет речь, довольно поздние (Marcellin. Vita Thuc. 54; Suid. s. v. Θουκυδίδη?), но это отнюдь не повод отказывать им в аутентичности, поскольку ничего заведомо недостоверного в них нет. Геродот действительно неоднократно читал свой труд (на разных стадиях работы над ним) перед различными аудиториями (Dio Chrys. Or. XXXVII. 7; Lucian. Herod. 1; Euseb. Chron. a. Abr. 1572 = 01. 83, 4), — такова вообще была общепринятая практика у прозаиков того времени[402]. Ясно одно: если в детстве Фукидид и вправду был восхищен произведением маститого историка, то впоследствии, в годы зрелости, восхищение сменилось у него значительно более критичным отношением. И не удивительно: методы и приемы, к которым он обращался в своей работе, в целом ряде отношений едва ли не полярно противоположны геродотовским, да и в целом трудно найти двух более непохожих друг на друга авторов, чем эти два великих «служителя Клио»[403].

Итак, рассматривая контекст пассажа о «логографах» (а вся эта часть введения к «Истории» Фукидида, представляющая собой методологический экскурс, имеет огромное значение), мы видим, что полемика ведется именно с Геродотом, а не с кем-либо иным. Из сказанного прямо вытекает: критика «логографов», идущая сразу же после полемического выпада против Геродота, должна быть, несомненно, относима на счет того же Геродота[404] (а не Гелланика или какого-либо историка догеродотовского периода). Фукидид просто развивает и обобщает свою мысль. Иными словами, парадоксальным образом получается, что в его глазах именно Геродот был «логографом по преимуществу», хотя мы-то как раз его таковым не считаем.

Но почему же все-таки Фукидид воспринимал Геродота как логографа? Тут нам прежде всего необходимо понять, кто же такие эти λογογράφοι, упоминаемые в интересующем нас пассаже, то есть в каком значении употреблен здесь данный термин (выше уже отмечалась его многозначность, обусловленная, кстати говоря, исключительной многозначностью первого компонента этого композита, λόγο?). Хотя по частоте употребления у античных авторов на первом месте стоит значение «составитель судебных речей для клиентов»[405], здесь это значение исключено: насколько известно, Геродот никогда не подвизался на ниве судебной логографии, да и контекст фукидидовской характеристики не имеет к этой последней никакого отношения.

Но, может быть, λογογράφοι взяты у Фукидида в максимально широком смысле — как писатели-прозаики вообще? На первый взгляд соблазнительно принять именно такое решение проблемы, тем более что в пределах одной фразы λογογράφοι сопоставлены (хотя, заметим, не противопоставлены!) с ποιηταί. Однако по здравом размышлении и от такого хода рассуждений тоже приходится отказаться. Ведь мы уже видели, что λογογράφοι Фукидидом осуждаются и критикуются, он противопоставляет себя им. А между тем автор истории Пелопонесской войны ведь и сам, естественно, был прозаиком. Если противопоставление «Фукидид — логографы» понимать как противопоставление «Фукидид — прозаики», то оно окажется не имеющим никакого смысла.

Весьма интересную гипотезу в данной связи выдвинул У. Р. Коннор — автор одного из лучших монографических исследований о Фукидиде[406]. Он предположил, что «логографы» в приведенном месте фукидидовского труда — не Геродот, но и не другие ранние историки, предшественники Фукидида, a λογογράφοι в самом прямом смысле слова — ораторы, «сочинители речей» (разумеется, не судебных). С первой частью этого суждения согласиться трудно: выше мы продемонстрировали, что к труду Геродота Фукидид явным образом апеллирует. А вот предложение понимать фукидидовских «логографов» именно таким образом представляется весьма плодотворным. Из него, правда, вытекает весьма важная импликация — уравнивание в каких-то отношениях ранних историков с ораторами. Готовы ли мы к столь ответственному выводу? Ведь в антиковедческой литературе памятники ораторского искусства обычно не фигурируют в качестве источника происхождения греческого историописания. Согласно наиболее распространенной точке зрения, существовали «два основных истока исторической традиции у греков — поэтические сказания и официальные хроникальные записи»; они, «слившись воедино, породили на рубеже архаического и классического времени настоящее, правильное историописание»[407]. Как видим, ни о каких речах здесь не говорится.

Но данная точка зрения представляет собой некоторое упрощение. На самом деле, конечно, на складывание исторической науки в позднеархаической и раннеклассической Греции повлияли и иные речевые жанры. Так, было показано[408], что среди последних были, в частности, циркулировавшие в Дельфах рассказы о прорицаниях оракула и их исполнении (особенно часто следы данной традиции встречаются как раз у Геродота). Рассказы эти были, несомненно, устными и прозаическими[409]. Иными словами, историография рождалась в более широком общекультурном контексте и в окружении большего числа воздействующих факторов, чем часто полагают. Памятники ораторского искусства (в ту пору тоже еще всецело устного) никак нельзя исключать из анализа в интересующем нас аспекте.

Рассмотрим вопрос несколько подробнее. Не может не броситься в глаза, что крайне многозначная греческая лексема λόγος в V в. до н. э. начинает значительно чаще, чем когда-либо ранее, употребляться в смысле «речь». И это не случайно: шло время становления риторики, теории рефлектированного, а не спонтанного ораторского искусства. Кстати, уже сам тот факт, что в рамках греческого «культурного переворота» история и риторика возникают практически одновременно (и, скажем, позже, чем философия), говорит о многом. Идя «нога об ногу», две дисциплины просто не могли не взаимодействовать.

Среди многочисленных родов и видов речей особое положение занимали так называемые эпитафии (επιτάφιοι) — надгробные речи, произносившиеся при погребении павших воинов. Эпитафию как культурному явлению посвящена в высшей степени фундаментальная монография выдающейся французской исследовательницы Николь Лоро «Изобретение Афин»[410]. Эта книга, по нашему глубокому убеждению, является одним из лучших достижений мирового антиковедения второй половины XX в. Широта и разносторонность рассматриваемых сюжетов исключительно удачно сочетаются в ней с глубиной анализа; самые различные аспекты ментальной жизни классических Афин изучаются в оригинальных, неожиданных ракурсах, и, что главное, они структурируются, как вокруг некоего «стержня», именно вокруг феномена надгробной речи.

В трактовке древнегреческого эпитафия мы во многом опираемся именно на выкладки Н. Лоро, хотя это отнюдь не означает, что мы во всем и безоговорочно с ней согласны. В частности, нам представляется слишком поздней принимаемая ею датировка появления в Афинах обычая произнесения надгробных речей. Подробно изучив вопрос и рассмотрев различные предлагавшиеся ранее датировки[411], исследовательница отбрасывает их одну за другой (законодательство Солона, реформы Клисфена, время после Платейского сражения 479 г. до н. э. или после перенесения в Афины останков героя Тесея несколько лет спустя после этого), и в конце концов вслед за Ф. Якоби[412] приходит к мнению, что это случилось в 460-е гг. до н. э.

Дата, предложенная в столь авторитетном труде, каким является книга Лоро (особенно если на ту же чашу весов добавлен еще и авторитет самого Якоби!), естественно, стала с тех пор общепринятой[413] и сомнению не подвергается. А на наш взгляд, она как раз весьма и весьма сомнительна. Прежде всего, эта дата выведена чисто умозрительным путем и не опирается ровно ни на какие свидетельства источников. А между тем свидетельства о времени введения надгробной речи имеются, и все они единодушно (Anaximen. FGrHist. 72. F 24; Plut. Public. 9; Schol. Thuc. II. 35. 1; cp. Diog. Laert. I. 55; Cic. De leg. II. 26. 65) указывают на совсем другую эпоху, а именно — приурочивают введение эпитафия к деятельности Солона. Что лучше — «изобретать» собственную хронологию событий или все-таки исходить из той, которая представлена в традиции? В ряде работ[414] традиция в данном отношении признается вполне достоверной. Наиболее подробно и аргументированно указанная точка зрения отстаивается в специально посвященной вопросу монографии Л. Вебера[415]. На тех же позициях стоит и автор этих строк, о чем ему уже неоднократно приходилось писать[416], приводя соответствующие доводы, которые здесь вряд ли имеет смысл повторять. По нашему мнению, начало обычаю произносить надгробную речь положил Солон, а позже, скорее всего при Клисфене, этот обычай получил институциональную форму как акция, организуемая государством.

Но для Якоби и Лоро эти датировки неприемлемы, насколько можно судить, потому и только потому, что они «слишком» ранние. Аргументы Л. Вебера ими даже не рассматриваются, а попросту не принимаются во внимание и отвергаются a limine[417], равно как и отмеченные выше источниковые данные. Не думаем, что это самая корректная и плодотворная позиция.

Как бы то ни было, ко времени Геродота жанр эпитафия, получивший наибольшее развитие в Афинах, достиг уже полного развития. Об обстоятельствах, при которых говорились надгробные речи в эту эпоху, наиболее подробно сообщает Фукидид (II. 34): «…афиняне совершили по обычаю предков от имени государства торжественную церемонию погребения воинов, павших в первый год войны… Павших погребают в государственной гробнице, находящейся в красивейшем предместье города… Когда останки преданы земле, человек, занимающий в городе, по всеобщему признанию, первенствующее положение за свой высокий ум и выдающиеся заслуги, произносит в честь павших подобающее похвальное слово. Затем все расходятся»[418].

О природе, сущности, основных характеристиках жанра эпитафия можно судить по нескольким его образчикам, дошедшим до нашего времени. Самым известным из них является, несомненно, «Надгробная речь Перикла», произнесенная в конце первого года Пелопоннесской войны и пересказанная Фукидидом (II. 35–46)[419]. Надгробная речь, занимающая большую часть диалога Платона «Менексен» и вложенная в уста Сократа, как обычно считается, имеет пародийный характер, хотя в чём конкретно заключается пародийность, пока еще никто не смог убедительно показать. Во всяком случае, ясно, что эта речь в действительности никогда не произносилась перед широкой публикой. Лишь фрагментарно дошел до нас эпитафий, составленный софистом и ритором Горгием (Gorg. fr. 5а, 5Ь, 6 DK); впрочем, последний, не будучи афинским гражданином, не мог произносить его лично, равно как и еще один знаменитый метек — Лисий, в корпусе речей которого также имеется эпитафий (Lys. II), относящийся ко времени Коринфской войны 395–387 гг. до н. э. Очевидно, оба этих текста были написаны авторами на заказ. Следующая по времени надгробная речь сохранилась под именем Демосфена (Demosth. LX); хотя многие критики, как античные, так и современные, отрицают ее действительную принадлежность великому оратору[420], всё же этот памятник вполне может использоваться при анализе, поскольку основные признаки жанра эпитафия в нем налицо, и, в конце концов, не имеет принципиального значения, кто именно его сочинил. Наконец, на папирусе дошла до нас (не полностью) «Надгробная речь» Гиперида, произнесенная в честь афинян, павших в Ламийской войне.

Из всех перечисленных эпитафиев фукидидовская «Надгробная речь Перикла», что и говорить, затмевает все остальные — в силу своих огромных литературных достоинств и присущей ей глубины мысли. Остальными эпитафиями занимаются достаточно редко, а этим — практически постоянно; регулярно появляются специально посвященные ему работы[421]. В результате возникает аберрация: в речи Перикла видят характерный образец афинской надгробной речи и именно по ней судят об этом жанре[422].

Однако считающие так ошибаются. В действительности данный текст не только не типичен для своего жанра, но и попросту уникален. Как справедливо заметил Коннор, в нем речь идет не о прошлой славе, а о современном говорящему образе жизни[423]. Выражаясь несколько иначе, у Перикла (как это передает Фукидид) главное место занимает панегирическое изложение основных принципов политической системы и политической жизни афинской демократии. Как раз этого-то мы и не встречаем в остальных, менее известных, но более типичных эпитафиях. В них речь идет совсем об ином: основной акцент делается на истории Афин, прежде всего на истории военно-политической.

Об этом фукидидовский Перикл в своей «Надгробной речи» почти ничего не говорит, ограничиваясь краткими суждениями общего характера. А в других надгробных речах, напротив, развертывается широкая картина, демонстрирующая воинскую доблесть афинян, их всегдашнюю готовность помочь всем, кто подвергается обидам; они предстают в образе постоянных «освободителей эллинов». Этот тезис богато иллюстрируется историческими примерами, которые берутся, с одной стороны, из далекого легендарного прошлого, с упоминанием таких парадигматичных фигур, как Тесей, Кодр и т. п., а с другой стороны — из эпохи Греко-персидских войн. Деяния Мильтиада, Фемистокла, Кимона, славные победы при Марафоне, Саламине, Евримедонте — вот сюжеты, излюбленные авторами эпитафиев, сюжеты, набор которых кочует речи в речь.

Н. Лоро удачно называет традицию эпитафиев «афинской историей Афин»[424]. В этих памятниках Афины всегда на переднем плане, они выступают едва ли не как главная действующая сила истории. Разумеется, строя изложение подобным образом, составители надгробных речей ориентировались на запросы своей аудитории, говорили то, что ей приятно было услышать. В результате, используя определенную, уже сложившуюся подборку специфически ориентированных стереотипов, сочинить эпитафий было не так-то уж и сложно. Остроумно замечает по этому поводу платоновский Сократ в «Менексене» (235d):

«Если бы нужно было превознести афинян перед пелопоннесцами или же пелопоннесцев перед афинянами, требовался бы хороший оратор, умеющий убеждать и прославлять; когда же кто выступает перед теми самыми людьми, коим он воздает хвалу, недорого стоит складная речь».

Жанр эпитафия, таким образом, характеризовался высокой исторической «насыщенностью». Разумеется, история, представавшая в эпитафиях, была крайне субъективной и тенденциозной историей. Но иной, в общем-то, в ту эпоху и не имелось: объективное изучение прошлого как самоцель, из «антикварного» интереса к самому этому прошлому, а не ради нужд настоящего, было классической греческой историографии чуждо[425].

Ввиду своей широкой распространенности в V в. до н. э. жанр, о котором здесь идет речь, просто не мог не оказать влияния на первые этапы формирования древнегреческой исторической науки, — хотя это влияние обычно не учитывается в исследовательской литературе (во всяком случае учитывается недостаточно, далеко не в той мере, в какой оно того заслуживает) и, соответственно, не было предметом специального рассмотрения. Мы в данной главе тоже, разумеется, не претендуем на то, чтобы сразу расставить все точки над i в едва ли не впервые всерьез, а не мимоходом поднимаемой проблеме. Мы высказываем разве что самые первоначальные предположения, и если какие-то из них окажутся верными, то и тогда мы будем считать свою задачу вполне выполненной.

«Отец истории» Геродот, вне всякого сомнения, был знаком с традицией эпитафиев и вдохновлялся ею — особенно в «афинских» пассажах своего труда. Этот факт не остался незамеченным[426], но по-настоящему детально не изучался. А между тем влияние эпитафиев прослеживается у Геродота как в частностях, так и в целом, как на уровне отдельных эпизодов, так и на уровне всего повествования.

Из отдельных примеров исключительно характерна речь афинян перед Платейской битвой (Herod. IX. 27). При подготовке к сражению между контингентами из различных греческих полисов разгорелся спор о том, кому занимать в строю второе по почетности место после спартанцев. На это место претендовали представители Тегеи и Афин. И вот как последние обосновывают свои притязания:

«Мы знаем, конечно, что собрались здесь на борьбу с варварами, а не для словесных прений. Но так как тегейцы завели речь о том, чтобы обе стороны перечислили здесь все свои подвиги в древности и в новое время (παλαιό те και καινά… τα έκατέροισι èv τω παντι χρόνω κατέργασται χρηστά), то и нам приходится рассказывать, какими подвигами мы как доблестные воины приобрели право занимать первое место перед аркадцами. Во-первых… Гераклидов, которых после их бегства от микенского рабства сначала изгоняли все эллины, к кому бы они ни обращались, только мы одни приютили, смирив доблесть Еврисфея и одолев вместе с ними тогдашних правителей Пелопоннеса. Далее, когда аргосцы во главе с Полиником пошли походом на Фивы и там, окончив свои дни, лежали без погребения, то мы начали войну с кадмейцами, спасли тела аргосцев, чем мы можем похвалиться, и предали погребению в Элевсине, на нашей земле. Славное деяние совершили мы также в борьбе с амазонками, которые некогда с реки Фермодонта вторглись в Аттическую землю, да и в битвах под Троей мы не уступали ни одному городу. Впрочем, об этом не будем вспоминать, потому что тогдашние храбрецы ныне могут быть трусами, а тогдашние трусы — теперь стали победителями. Поэтому довольно о делах стародавних. Но если мы даже ничего другого не совершили, хотя за нами много славных подвигов, так же, как и у любого другого эллинского племени, то все же из-за Марафонской победы нам подобает эта честь, да и не только эта! Мы бились тогда с персами совершенно одни, одолели и разбили сорок шесть племен. Неужели же мы недостойны получить почетное место в боевом строю ради этого единственного подвига?»

Перед нами — речь, которая по обстоятельствам своего произнесения не имеет ровно ничего общего с эпитафиями. И тем не менее по всей своей топике это типичнейший эпитафий, который смело может быть поставлен в один ряд с вышеперечисленными памятниками этого жанра — если не по букве, то по духу. Сделаем несколько попутных замечаний к этому месту. Во-первых, если признать, что Геродот хоть сколько-нибудь аутентично передает содержание речи афинян, а не выдумал ее от начала до конца, то приходится констатировать, что уже к 479 г. до н. э. жанр надгробной речи в своих основных чертах вполне сложился, — вопреки мнению исследователей, относящих ее введение к 460-м гг. до н. э.

Во-вторых, несомненно неоднократное сюжетное пересечение процитированного здесь «квази-эпитафия» (равно как и эпитафиев в собственном смысле слова) с фабулами некоторых афинских трагедий V в. до н. э., а именно той их группы, где главным событием является мольба (гикетия) к афинянам о защите со стороны неких лиц, подвергающихся обиде, и следующая за этим помощь Афин. Эту группу трагедий («Просительницы» и «Эвмениды» Эсхила, «Эдип в Колоне» Софокла, «Гераклиды» и «Просительницы» Еврипида) мы выделили в одной из предыдущих работ[427]. Тогда мы никак не связывали их с эпитафием, поскольку еще не занимались специально этим культурным феноменом. Теперь же для нас эта связь очевидна, тем более что удалось выявить специфический тип тенденциозного историзма в классической аттической драме[428], и он оказывается весьма близким тому, который мы обнаруживаем в надгробных речах[429]. В свою очередь, грандиозные памятники трагедии имели несомненное воздействие на труды ранних историков[430]. В частности, известно, что Геродот и Софокл были дружны[431]. Обычно замечают в данной связи заимствования Софокла у Геродота; но по меньшей мере вполне естественно допустить и обратный процесс. Одним словом, «отец истории» испытывал влияние эпитафия как непосредственно, так и опосредованно.

Разумеется, те надгробные речи, которые мог использовать Геродот, не были еще записанными речами; они функционировали в рамках устной традиции. Соответственно, чтобы слышать их, историк должен был побывать в Афинах. В том, что он там бывал, сомневаться не приходится; более того, мы считаем, что, вопреки распространенному мнению[432], впервые он появился в «городе Паллады» не в 440-х гг. до н. э., когда его труд был уже отчасти написан, а гораздо раньше. Правда, источники об этом не сообщают, но как раз в данном случае аргумент ex silentio не может иметь практически вообще никакой силы. Ведь биографическая традиция о Геродоте в целом более чем скудна. В сущности, известны лишь отдельные разрозненные события его жизни (да и о них-то зачастую сохранились искаженные и противоречивые сведения), которые нельзя выстроить в однозначную хронологическую последовательность[433].

Если же судить по общеисторическому контексту некоторых пассажей «Истории» Геродота, можно с немалой долей вероятности предположить, что он побывал в Афинах уже в молодости, в 460-х гг. до н. э., в период простасии Кимона. Между прочим, этим может объясняться нередкая у галикарнасского историка тенденция опираться на традицию, восходящую к аристократическому роду Филаидов, к которому принадлежал Кимон[434]. «Филаидская» генеалогическая традиция, весьма богатая и разветвленная[435], очень хорошо представлена у Геродота, и это, надо полагать, не случайно. Родовая история Филаидов была актуальна при Кимоне, а позже, в Афинах «Периклова века», ее востребованность должна была значительно уменьшиться: отнюдь не в интересах Перикла — представителя конкурирующей группы аристократии — было способствовать распространению рассказов, прославлявших предков Кимона.

Тезис о раннем визите (или, скорее, даже о ранних визитах) Геродота в Афины не опровергается и соображениями общеисторического характера, оценкой политической обстановки. Точное время вхождения Галикарнасса в Делосский союз остается под вопросом; в списках фороса он появляется с 454/453 г. до н. э.[436], но это может ни о чем еще не говорить. В любом случае, известно, что Геродот, приняв в юности участие в неудачной попытке свержения галикарнасского тирана Лигдамида, вынужден был после этого удалиться в изгнание и переселился на Самос[437]. А этот остров был одним из самых давних и самых сильных членов Делосского союза, традиционно поддерживавшим активные связи с фактической столицей симмахии. С Самоса была прямая дорога в Афины, и трудно представить, что молодой, энергичный, талантливый и очень любознательный эллин не воспользовался возможностью их посетить. Ведь в период Пентеконтаэтии «город Паллады», как магнит, притягивал к себе лучшие интеллектуальные силы со всего греческого мира.

Если Геродот действительно побывал в Афинах в 460-х гг. до н. э., то тогда он уже мог слушать там надгробные речи, даже если принимать самую позднюю из возможных датировок их введения. Между прочим, в эти годы произносить их должен был не кто иной, как сам Кимон, поскольку именно он был тогда самым влиятельным и авторитетным гражданином (как впоследствии Перикл). В любом случае, эпитафии явно произвели на начинающего историка сильное впечатление, и он стремился им подражать, причем, повторим, не только в частностях, но и в целом.

В сущности, вся история Греко-персидских войн, как она изложена у Геродота, — а изложена она sub specie gloriae Atheniensium — воспроизводит стереотипы, сложившиеся в рамках традиции афинских эпитафиев. Наверное, будет сильным преувеличением сказать, что геродотовский труд представляет собой один громадный «суперэпитафий»: на самом деле он, конечно, является очень сложной и неоднородной текстовой структурой. Но в значительной степени этот труд, бесспорно, представляет собой панегирик Афинам[438].

История, изложенная подобным образом, была, разумеется, весьма востребована в среде афинян. Не забудем о том, что Геродот за публичное чтение каких-то фрагментов своего произведения получил в Афинах беспрецедентно высокую награду (Plut. Мог. 862b), и не приходится сомневаться в том, что это были не какие-то этнографические или географические отрывки, а пассажи, содержавшие энкомий афинским подвигам в годину Греко-персидских войн[439].

Сам факт геродотовских публичных чтений[440] настоятельно нуждается в следующем комментарии. В классической Греции любое прозаическое сочинение, звучавшее устно перед аудиторией слушателей, тем самым становилось речью (λόγος). В связи с этим уместно напомнить о структуре «Истории» Геродота. Деление на 9 книг, принятое в современных изданиях, как ныне общепризнано, не принадлежит автору и было осуществлено позже (скорее всего, александрийскими филологами эпохи эллинизма). Сам же Геродот делил свой труд на λόγοι. Последний термин пытались переводить по-разному[441], но ни один из вариантов не оказывался особенно удачным. В результате часто просто предпочитают оставлять λόγοι без перевода и говорить о «лидийском логосе», «египетском логосе» и т. п. А ведь на самом деле, если исходить из наиболее естественного для геродотовского времени словоупотребления, эти λόγοι — не что иное, как речи! А сам Геродот, таким образом, выступает как «сочинитель речей», λογογράφος.

Итак, Фукидид не случайно воспринимает своего главного предшественника как «логографа». «Отец истории» действительно был таковым, если понимать саму лексему «логограф» не в смысле «раннего историка» (такое значение, насколько можно судить, вообще является не античным, а современным, к тому же не вполне корректным, так что от него, по логике, нужно бы понемногу отказываться, хотя вряд ли это когда-нибудь произойдет — велика сила традиции), однако и не в аутентично-античном, но слишком специальном смысле «составителя судебных речей для клиентов» (таковым Геродот не являлся), а в общем смысле «сочинителя речей». Ведь, в сущности, всё его сочинение с определенной точки зрения может быть интерпретировано как большой цикл речей-энкомиев о военном столкновении эллинов с миром Востока и об эллинской победе в этом столкновении.

Но может ли составитель торжественно-восхвалительных, а не судебных речей быть назван логографом? Ведь нас могут упрекнуть в том, что, порицая других за привнесение в термин не свойственного ему смысла, мы сами делаем то же самое. В обоснование своей позиции сошлемся на такой авторитетнейший текст, как «Риторика» Аристотеля. В одном его месте (Arist. Rhet. 1388621) говорится о людях, которых «воспевают и прославляют поэты или логографы[442]» (έπαινοι καί εγκώμια λέγονται ή υπό ποιητών ή υπό λογογράφων). Как видим, логографы упоминаются здесь в специальной связи с жанром энкомия — похвальной, прославляющей речи, жанра, принадлежащего к торжественному, а отнюдь не к судебному роду ораторского искусства.

И последнее. На основе всего вышесказанного становится ясным, почему Фукидид противопоставлял себя λογογράφοι в лице Геродота и, следовательно, не считал логографом себя самого. В том же своем методологическом пассаже, чуть ниже критики логографов, он говорит еще вот какие знаменательные слова (Thuc. I. 22. 4). Перед цитированием оговорим, что в данном случае мы были просто вынуждены внести поправку в перевод Г. А. Стратановского, поскольку он слишком уж далеко отходит от подлинника, причем в принципиальном для нас месте. Это место в цитате выделено курсивом.

«Мое исследование при отсутствии в нем всего баснословного, быть может, покажется малопривлекательным при публичном прослушивании… Мой труд создан как достояние навеки, а не для минутного успеха у слушателей»[443].

Итак, вот еще в чем видит Фукидид принципиальное различие между собой и λογογράφοι (scil. Геродотом). Он не ориентирует свой труд на слушателей, на публичную аудиторию! И действительно, отмечалось, что второй великий греческий историк, в отличие от первого, не устраивал публичных чтений собственного сочинения[444]. Причина этого, конечно же, и в том, что он не имел таких возможностей (эпоха была уже совсем иной), но, как видим, и желания такого у него тоже не появлялось[445].

Не будучи направлена на публичную аудиторию, фукидидовская «История» не принимала уже форму цикла речей, λόγοι. Речи есть в этом произведении, они даже занимают в нем весьма значительное место. Но они не являются органичной частью контекста, как у Геродота, а очень четко изолированы, выделены в отдельные структурные единицы. К этим речам автор в том же методологическом пассаже своего труда чувствует себя обязанным дать специальный комментарий (Thuc. I. 22. 1) и, в частности, оговаривает: «…я, насколько возможно ближе, придерживаюсь общего смысла действительно произнесенных речей», тем самым как бы снимая с себя ответственность за сказанное.

Сочинение Геродота целиком состоит из λόγοι — сочинение Фукидида лишь включает в себя λόγοι, а само строится по иным принципам. Именно поэтому Геродот — логограф, «сочинитель речей», а Фукидид — нет. Во всяком случае, в понимании самого Фукидида.

Глава 4.

Образы времени в историческом труде Геродота[446]

«Историк и время» — такая постановка вопроса выглядит вполне естественной. И действительно, ведь именно история является той научной дисциплиной, которая изучает события и процессы, развертывающиеся во времени. Но как понималось само время в различные периоды существования и развития историографии? И, в частности, как понималось оно в древнегреческой исторической науке? Последний вопрос представляется особенно важным. Во-первых, потому, что именно в античной Элладе, как известно, эта историческая наука родилась. Во-вторых, потому, что мы, сегодняшние историки, считаем себя (во многом справедливо) преемниками и продолжателями великих мастеров древнегреческого историописания, но в то же время прекрасно осознаем, как сильно мы от них отличаемся по целому ряду ключевых параметров. Так ли мы «видим» время, как «видели» его первые служители Клио?

При этом в антиковедении не столь уж и часто поднимается эта серьезная проблема — восприятие времени представителями античной историографии. А если ее все же поднимают и пытаются решить, то зачастую это происходит скорее в эссеистичной форме[447]: высказываются те или иные суждения и выводы, порой весьма интересные и яркие, но при этом в достаточной мере произвольные, умозрительные и не имеющие обязательной силы. Многие тезисы такого рода просто недоказуемы, но, кстати, именно поэтому их точно так же практически невозможно и опровергнуть.

Некая ущербность практикуемых подходов к интересующей нас здесь тематике проистекает, насколько можно судить, из того обстоятельства, что не предпринимается скрупулезный терминологический анализ рассматриваемых текстов. А ведь, по большому счету, полноценно понять, как воспринимал время тот или иной античный историк (да и не только историк, а вообще тот или иной античный автор), можно лишь после того, как будут с исчерпывающей полнотой, то есть репрезентативно (а не выборочно) выявлены и исследованы случаи употребления данным автором терминологии, связанной со временем. Необходимо изучить контексты этой терминологии, ее частотность (в различных аспектах: частоту появления различных терминов по отношению друг к другу, в различных типах и элементах нарратива) и т. д.

Предлагаемая здесь задача представляется перспективным проектом, но в полной своей совокупности, применительно ко всем хотя бы древнегреческим историкам такой проект, разумеется, настолько грандиозен, что его выполнение потребовало бы многолетней усилий и, очевидно, целого коллектива ученых. Мы же в рамках настоящей главы лишь попытаемся — весьма кратко, в чем-то даже конспективно — наметить в самом первом приближении способы работы, предполагаемые этим подходом, обозначить его специфику, — одним словом, если так можно выразиться, заложить несколько «пробных кирпичиков» в фундамент будущего здания. Рассмотрению подвергнется временная терминология у «отца истории» — Геродота. Подобный выбор кажется вполне оправданным и закономерным: уж если заниматься восприятием времени историками Древней Греции, то с кого же начать, как не с первого из этих историков, труд которого дошел полностью? У Геродота, разумеется, были предшественники — Гекатей и ряд других авторов (будем по сложившейся традиции называть их логографами, хотя у нас нет полной уверенности в том, что это название корректно[448]), но от них дошли лишь не очень значительные фрагменты, к тому же часто представляющие собой не дословные цитаты, а пересказы более поздними писателями, и всё это вместе взятое чрезвычайно затрудняет изучение аутентичной терминологии времени в этих текстах, а строго говоря — делает такое изучение почти невозможным.

Совсем другое дело — Геродот. Перед нами его «История», именно в том виде, в каком она была оставлена автором[449], — обширный труд, очень подходящее поле для проведения задуманного нами терминологического анализа, причем, кажется, такой анализ еще не предпринимался[450].

«Три лика времени». Прежде всего, о каких терминах пойдет речь? Всем, кто хотя бы элементарно знаком с древнегреческим языком (и даже многим из тех, кто с ним вообще не знаком) прекрасно известно, что основным термином для обозначения времени является χρόνος. Основным, но не единственным! Наряду с ним существовали еще два: καιρός и αιών, как совершенно справедливо указывается в лучших этимологических словарях — у Фриска[451] и Шантрена[452].

Полными синонимами три указанных слова не являются; у каждого из них есть достаточно четко очерченное и ограниченное семантическое поле (в каких-то случаях более, в каких-то менее широкое), и эти семантические поля пересекаются лишь частично. Χρόνος действительно встречается в источниках значительно чаще, чем две остальные лексемы вместе взятые. Χρόνος — это, бесспорно, самый общий и широкий по значению термин для обозначения времени; в наибольшей степени коррелирует он и с соответствующим русским словом «время». Собственно, нередко словари (особенно те, которые дают не слишком уж детализированную информацию) ограничиваются одним-единственным переводом: χρόνος — время. Так, в частности, у Вейсмана[453].

Но так ли всё просто? Здесь не помешает задуматься о том, что даже и мы, говоря «время», не всегда имеем в виду одно и то же. Строго говоря, всякий раз мы употребляем это существительное в одном из двух значений: либо в смысле «некий промежуток времени», либо в смысле «момент времени, некая точка во времени». Чтобы пояснить этот тезис, приведем две условные речевые ситуации: а) «Сколько времени имярек пробыл на этом месте? — Семь часов»; б) «В какое время имярек прибыл на место? — В семь часов». Ясно, что в этих двух случаях речь идет о несколько разных вещах. В русском языке слово «время» вполне уместно в обеих ситуациях. А как обстоит дело в древнегреческом? В частности, что можно сказать в данной связи о пресловутом χρόνος?

Лучший из существующий на сегодняшний день словарей — LSJ — посвящает лексеме χρόνος довольно обширную статью[454]. Начинается она, естественно, с наиболее общих значений слова: «time», «time in the abstract». Но затем следует важное уточнение: в качестве главного из специальных значений существительного χρόνος указывается «а definite time, period». Иными словами, речь идет именно о промежутке времени. Отсюда — ряд вторичных, конкретизирующих значений: «year», «season or portion of the year», «lifetime, age»[455] и даже — необходимо это особо подчеркнуть — «delay, linger». χρόνος таким образом, может выражать идею отсрочки, задержки, промедления; здесь ясно видна семантика некой длительности, протяженности, равно как и в важнейших дериватах от χρόνος — глаголе χρονίζω «медлить, мешкать, задерживаться», прилагательном χρόνιο? «долгий, долго существующий, долговременный».

Абсолютно те же характеристики лексемы χρόνος встречаем в словарях Фриска и Шантрена. Для Фриска χρόνος — это прежде всего «(bestimmte) Zeitdauer, Zeitverlauf, Zeit», т. e. перед нами опять та же идея длительности, протяженности, «линейности». Правда, далее Фриск дает еще и такие значения для χρόνος: «Lebenszeit, Zeitgrenze». Первое из этих двух значений, как мы увидим ниже, коррелирует скорее с αιών, второе — скорее с καιρός. Но тут дело, думается, еще и в том, что χρόνος как самый широкий и распространенный термин для обозначения времени, вбирал в себя элементы значений своих ближайших (но неполных) синонимов[456].

Для Шантрена, как мы уже отмечали выше, χρόνοςу противостоит καιρός понимаемый этим исследователем как точный момент, маркирующий некий предел, рубеж. χρόνος же, как отмечает Шантрен, «est en outre divisible, donc mesurable». χρόνος «désigne usuellement le temps qui s'écoule, une durée définie, tout laps de temps, le temps historique». Отсюда употребление термина χρόνος в грамматических и музыкально-ритмических контекстах. Главный вывод, таким образом, остается прежним и может быть повторен: χρόνος — это не просто «время» или, во всяком случае, не только «время» в абстрактном, недифференцированном значении. Это нечто текущее, длящееся, протяженное. Это — промежуток времени, «линейное время».

Обратимся теперь к термину καιρός. Здесь нас подстерегает больше сложностей. И прежде всего потому, что данная лексема употребляется не только во временном смысле. И даже, если верить составителям словарей, преимущественно не во временном. Ибо словарные статьи, посвященные существительному καιρός открываются обычно такими определениями, как «надлежащая мера»[457], «due measure, proportion, fitness», «the distinction, the point»[458], «redites MaB»[459], «le point juste qui touche au but», «l'à propos, la convenance», «l'avantage, ce qui est opportune»[460]. Однако в словарях всегда отмечаются (пусть на втором или даже на третьем месте) также и те аспекты значения καιρός которые связаны со временем. Может быть, эти аспекты и вторичны с точки зрения исторического развития семантики слова (этот вопрос сам по себе отнюдь нельзя считать однозначно решенным, но нас он здесь совершенно не касается), но вот по частоте употребления именно они, пожалуй, стоят на первом месте[461]. Во всяком случае, они и только они будут нас интересовать в рамках данной главы.

Какие же «темпоральные» значения даются для καιρός? Типично в данном случае указание Вейсмана: «надлежащее, удобное время, удобный случай», и только после этого — «вооб[ще] время, обстоятельство». Не иначе у Шантрена: «l'occasion favorable», «bon moment, bonne saison», и только в качестве более позднего значения — просто «saison, temps»[462]. Шире и нейтральнее взят круг значений у Фриска: «(rechter, entscheidender) Zeitpunkt, (günstige) Gelegenheit, Jahreszeit, Zeit». Наиболее подробно и точно, как всегда, в LSJ: «exact or critical time, season, opportunity», «critical times, periodic states», «generally, time, period», «the times, i. e. the state of affairs»[463].

У нас создается впечатление, что во всех перечисленных случаях, во-первых, не вполне верно сделан семантический акцент[464] (почему, собственно, именно «удобное, надлежащее, благоприятное» время?), во-вторых, в недостаточной степени продемонстрирована специфика καιρός по сравнению с χρόνος (там, где мы встречаем такие расплывчатые определения, как «время», «temps», «Zeit», «time»). В чем же заключается эта специфика?

Выше мы отметили, что χρόνος — это «линейное время», выражающее идею некой длительности, протяженности. В связи с этим необходимо отметить: в καιρός главное — то, что помечено цитировавшимися авторами как «Zeitpunkt», «moment», «exact… time». Тут уже не идет речь о длительности и протяженности. Перед нами именно точный, конкретный момент. Это не промежуток времени, а «точка во времени», или, если позволить себе, может быть, чрезмерно современное выражение, «квант времени»[465]. Итак, если χρόνος — «линейное время», то καιρός — «точечное время»[466].

Сильнее всего различие между χρόνος и καιρός бросается в глаза, когда мы встречаем эти два термина в одном пассаже, где они неизбежно оказываются противопоставлены друг другу. Характерен, в частности, пример в одной из речей, входящих в корпус Демосфена (LIX. 35)[467]. Рассказывая о неком событии из жизни обвиняемой (о ее бегстве из Афин в Мегары), автор речи датирует это событие следующим образом: ήν δε о χρόνος ουτος' ω 'Αστείος' μεν ήν αρχών Άθήνησιν, ό καιρός δ' έν ω έπολεμειθ' υμείς' προς' Λακεδαιμονίοις' τον ύστερον πόλεμον. Здесь есть и χρόνος, и καιρός, причем в грамматической конструкции противопоставления (δε — μεν — δε).

Обратим внимание на словоупотребление в весьма точном и литературно безупречном переводе В. Г. Боруховича[468]: «Это был год, когда архонтом в Афинах был Астий, как раз то время, когда вы вели в последний раз войну против лакедемонян» (курсив наш. — И.С.). Переводчик смог чрезвычайно удачно разрешить сложность, возникающую в связи с передачей на русском языке понятий χρόνος и καιρός. Ведь нельзя же было в обоих случаях перевести «время»! Пропала бы ситуация противопоставления. В результате χρόνος здесь понят как «год», и это верно: ведь мы уже отмечали, что χρόνος — временной промежуток, и в данном случае, несомненно, именно годичный, коль скоро указан эпонимный архонт. A καιρός — конкретный момент внутри этого временного промежутка, момент бегства Неэры. И поэтому в переводе совершенно правомерно появляется уточняющее выражение «как раз то время».

Если таково соотношение χρόνος и καιρός, то какое место в данном терминологическом ряду занимает αιών? Обратимся теперь к рассмотрению этой лексемы, при определении которой в каждом лексиконе более или менее важное место занимают значения «век», «вечность»[469]. Как это понимать? Прежде всего, совершенно ясно, что здесь не имеется в виду век в наиболее привычном для нас смысле «столетие». Может быть, вечность как бесконечность, беспредельность во времени? Похоже, именно так воспринимают это авторы современных словарей. Но мы позволим себе усомниться в верности подобных толкований.

Не желая подробно углубляться в данную проблематику (поскольку это увело бы нас слишком далеко от основного предмета главы и всей книги), отметим лишь: греческое мироощущение отвергало идею бесконечности, беспредельности как таковую. Это достаточно ясно в отношении пространственном (космос воспринимался ограниченной, определенной и даже симметричной пространственной структурой, что исключает беспредельность), но не иным было и отношение ко времени. Ведь, по справедливому замечанию С. С. Аверинцева[470], «внутри "космоса" даже время дано в модусе пространственности». Иными словами, оно также ограниченно, определенно и симметрично (ср. учение о вечном возвращении).

Строго говоря, понятие бесконечного времени было невозможно уже потому, что подлинная бесконечность предполагает отсутствие пределов, так сказать, с обеих сторон, — отсутствие не только конца, но и начала. А в древнегреческой мысли, как известно, представлялись имеющими начало, возникновение и мир, и боги, которые в остальном определялись как вечные. Если это и бесконечность, то какая-то односторонняя бесконечность. Здесь есть определенная непоследовательность, которая впоследствии не ускользнула от внимания христианских богословов, упрекавших в этой непоследовательности античных мыслителей (что имеет начало, то должно иметь и конец).

Но, может быть, αιών — это не абсолютная, а относительная вечность, некий неопределенно-долгий промежуток времени? Иными словами, он имеет лишь количественное, а не качественное отличие от χρόνος'а — тоже промежутка времени, но более краткого[471]? Такой аспект семантики лексемы αιών тоже отмечается в словарях: LSJ — «long space of time», Фриск — «lange Zeit», Шантрен — «durée», «vie durable et etemelle». Однако сплошь и рядом αιών прилагается к не столь уж длительным временным отрезкам, например, к сроку чьей-либо жизни (именно такие словоупотребления мы встретим у Геродота).

Похоже, что не в длительности дело. Процитируем in extenso пассаж, в котором наиболее развернуто сопоставлены и противопоставлены αιών и χρόνος. Это отрывок из платоновского Тимея (37d sqq.): «Он (Демиург. — И.С.) замыслил сотворить некое движущееся подобие вечности (αιώνος); устрояя небо, он вместе с тем творит для вечности (αιώνος), пребывающей в едином, вечный же (αιώνιον) образ, движущийся от числа к числу, который мы назвали временем (χρόνον). Ведь не было ни дней, ни ночей, ни месяцев, ни годов, пока не было рождено небо, но он уготовил для них возникновение лишь тогда, когда небо было устроено. Все это — части времени (χρόνου), а "было" и "будет" суть виды возникшего времени (χρόνου), и, перенося их на вечную (άΐδιον) сущность, мы незаметно для себя делаем ошибку. Ведь мы говорим об этой сущности, что она "была", "есть" и "будет", но, если рассудить правильно, ей подобает одно только "есть", между тем как "было" и "будет" приложимы лишь к возникновении, становящемуся во времени (έν χρόνω), ибо и то и другое суть движения. Но тому, что вечно (άβί) пребывает тождественным и неподвижным, не пристало становиться со временем (διά χρόνου) старше или моложе, либо стать таким когда-то, теперь или в будущем, либо вообще претерпевать что бы то ни было из того, чем возникновение наделило несущиеся и данные в ощущении вещи. Нет, все это — виды времени, подражающего вечности (χρόνου… αιώνα μιμούμενου) и бегущего по кругу согласно законам числа… Итак, время (χρόνος) возникло вместе с небом, дабы, одновременно рожденные, они и распались бы одновременно, если наступит для них распад; первообразом же для времени послужила вечная (διαιωνια?) природа, чтобы оно уподобилось ей, насколько возможно. Ибо первообраз есть то, что пребывает целую вечность (πάντα αιώνα), между тем как отображение возникло есть и будет в продолжение целокупного времени (τον άπαντα χρόνον). Такими были замысел и творение бога относительно рождения времени (χρόνου); и вот, чтобы время (χρόνος) родилось из разума и мысли бога, возникли Солнце, Луна и пять других светил, именуемых планетами, дабы определять и блюсти числа времени (άριθμών χρόνου)…» (пер. С. С. Аверинцева, курсив наш. — И.С.).

Итак, разница между αιών и χρόνος заключается отнюдь не в том, что первое более длительно, чем второе. В цитированном месте специально отмечается что оба они вечны, но только χρόνος подвижен и подвержен делению, в отличие от неподвижного и неделимого αιών (что, в частности, выражается и в такой тонкости словоупотребления, как соотнесение αιών с прилагательным πας a χρόνος — с прилагательным άπας). Впрочем, последнее смело можем считать частным философским мнением Платона. Вряд ли в обычном греческом мировоззрении противопоставление именно в этом аспекте имело принципиальное значение.

Так в чем же специфика лексемы αιών? Возьмем на себя смелость выдвинуть следующий тезис. Интересующая нас специфика кроется в том оттенке значения термина, который словари передают как «period of existence», «lifetime», «one's life» (LSJ), «Leben(szeit)» (Фриск), «force vitale, vie» (Шантрен)[472]. Иными словами, αιών — это не просто абстрактное время; оно обязательно соотнесено с какой-то жизнью, с каким-то существованием. Это время, так сказать, наполненное и существующее только в таком качестве.

В связи со сказанным представляется весьма значимым, что уже позже, в эпоху эллинизма, когда греки познакомились с восточным восприятием пространства и времени и когда переводилась с иврита Септуагинта, именно аналогом αιών был передан 'wlm[473] — древнееврейский термин для обозначения мира, постигаемого во временном модусе, мира-времени, «мира как истории»[474]. Такой перевод, представляющийся в общем-то не самым очевидным, породил очень серьезные импликации в духовной культуре последующего времени. Достаточно вспомнить хотя бы об «зонах» гностиков, которые по сути своей являются одновременно «веками» и мирами.

В какой-то степени αιών — это время на стыке с пространством. Это некое предвосхищение открытого значительно позже пространственно-временного континуума, причем с акцентом скорее на время, чем на пространство[475]. Разовьем и дополним предложенную выше базовую метафору. καιρός (конкретный момент) — «время-точка» и тем самым время без измерений. χρόνος (временной промежуток) — «время-линия», одномерное время. Αιών (временной промежуток, соотнесенное с жизнью и ео ipso с пространством) очень удачно вписывается в этот ряд в качестве третьего (и последнего) недостающего звена. Это — «время-плоскость», двухмерное время, в котором в качестве второго измерения выступает соотнесенность с пространственным аспектом бытия.

Χρόνος и производные в труде Геродота. Столь подробный экскурс в общие проблемы древнегреческой терминологии времени показался нам уместным потому, что он может пригодиться не только в данный момент, но и на будущее, послужить методологической основой для анализа соответствующей проблематики на материале не только труда Геродота, но и произведений других авторов, а в перспективе, возможно, — для построения каких-то парадигм общего характера. Но пока перед нами более узкая задача, и теперь нам предстоит обратиться непосредственно к «отцу истории».

Сразу бросается в глаза, что из трех охарактеризованных выше терминов, обозначающих время, в сочинении Геродота решительно преобладает χρόνος. Он просто-таки подавляет два остальных. Достаточно привести данные самого простого подсчета[476]. χρόνος и производные от него на протяжении «Истории» встречаются 298 раз, в то время как καιρός и производные — 13 раз (да и то не всегда в строго временном смысле), αιών и производные — только 5 раз[477]. Цифры просто несопоставимы!

A priori невозможно сказать, означает ли это какую-то специфику Геродота как автора и можно ли на основе этого делать какие-то ответственные выводы о его отношении к времени. Более того, опасаемся, что даже и после исчерпывающего контекстуального анализа соответствующих словоупотреблений окончательное и безусловное суждение такого рода будет крайне затруднено: необходим сравнительный материал.

Во всяком случае, несомненно: дело здесь, помимо всего прочего, еще и в том, что из трех перечисленных лексем χρόνος и именно он является основным, самым распространенным, а также и самым широким термином, чаще двух других способным принимать наиболее общие значения. Это подчеркивается, в частности, тем, что лексема χρόνος у Геродота весьма часто встречается в составе устойчивых оборотов: τούτον τον χρόνον или τον χρόνον τούτον или τον χρόνον εκείνον или τον αυτόν τούτον χρόνον или τον αυτόν χρόνον τούτον (Herod. I. 1; I.29; I.59; I.65; I.68; I.73; I.75; I.77; I.79; I.183; I.191; II. 25; II. 52; II. 128; III. 57; III. 104; III. 148; IV. 135; IV. 144; IV. 145; IV. 147; IV. 152; IV. 162; IV. 163; V. 30; V. 44; V. 58; V. 83; VI. 22; VI. 27; VI. 51; VI. 86; VI. 89; VI. 127 — 2 раза; VI. 137; VII. 59; VII. 151; VII. 208; VIII. 65; IX. 7; IX. 37), κατά τούτον τον χρόνον или κατά τον αυτόν χρόνον или κατ' αυτόν τούτον τον χρόνον или κατά τον αυτόν τούτον χρόνον или κατά χρόνον κείνον (Herod. I. 12; I. 82; I. 171; III. 48; III. 131; V. 28; V. 82), εν τούτω τω χρόνω или εν τω αύτω χρόνω τούτω (Herod. I. 36; II. 142; III. 150; IV. 8; IV. 98; IV. 133; V. 108; VII. 167; VIL 178; VIII. 8; VIII. 114; IX. 8; IX. 56; IX. 61; IX. 112), από τούτου του χρόνου (Herod. I. 68; I. 82; II. 52; II. 108; IV. 98; VI. 117), του αύτου χρόνου (Herod. II. 47; V. 36), εκ τούτου του χρόνου или εξ εκείνου του χρόνου (Herod. VI. 42; VII. 59; IX. 26; IX. 107), ύπ' αύτόν τον χρόνον τούτον (Herod. VII. 165).

В большей части указанных мест χρόνος несомненно, означает временной промежуток. Впрочем, есть также и случаи, в которых эта лексема может быть понята и как маркирующая точку во времени (а иногда она только так и может быть понята, в частности, с предлогами εκ/εξ и άπό). Но таких случаев — незначительное меньшинство. В любом случае, всё это, повторим, устойчивые обороты, то есть не специфические, не характерно геродотовские словоупотребления. Гораздо больше нас будет интересовать появление термина χρόνος в оригинальных авторских конструкциях. Мы с удовольствием подробно разобрали бы здесь все релевантные пассажи, но прекрасно понимаем, что в здесь это невозможно сделать — пришлось бы писать отдельную книгу. Придется ограничиться характеристикой нескольких наиболее показательных примеров, а в большинстве случаев привести просто перечни соответствующих мест, пусть они и могут показаться читателю скучноватыми.

Χρόνος встречается уже в самой первой фразе «Истории» (Herod. I. prooem.)[478]: «Это — изложение исследования (ίστορίης)[479] Геродота из Галикарнасса[480], чтобы деяния людей не были стерты временем (τω χρόνω έξίτηλα γένηται)»[481]. Как видим, время (χρόνος) представлено здесь в модусе протяженности, выступающей как его главное качество. Причем это «пустая протяженность»: время никак не соотнесено с человеческими деяниями; более того, оно противостоит им, угрожает им. Χρόνος — чуждая, уничтожающая стихия, и задача историка заключается именно в том, чтобы противостоять ему, помешать ему сделать свое дело. История выступает как своего рода средство борьбы со временем[482]. Перед нами — исходная установка Геродота, если угодно, его методологический принцип, который он акцентирует в самом начале своего труда.

Рассказывая о дарах лидийского царя Креза в Дельфы и об ответных почестях со стороны дельфийцев (I. 54), Геродот отмечает, что не только лично Крезу, но и всем лидийцам эти почести (промантия, ателия, проэдрия[483] и даже право каждому желающему стать дельфийским гражданином) были предоставлены «на вечные времена» (ες' τον αίει χρόνον). Данное место лишний раз напоминает аргументировавшийся нами уже выше тезис: различие между χρόνος и αιών проходит отнюдь не по линии «время — вечность». Время-χρόνος вполне могло быть вечным, во всяком случае, могло так восприниматься (ср. выше, у Платона). Весьма схожую конструкцию имеем в другом месте (IV. 201), причем тоже, похоже, восходящем к официальному источнику: персы, заключая договор о перемирии с жителями Барки (греческий полис в Киренаике), обещали «хранить клятву всё время (χρόνον μένειν αίεί то δρκιον), пока земля сохраняет свой прежний вид». Приведем еще один аналогичный пассаж (VIII. 28): Тимоксин, военачальник из Скионы, был уличен в персидской измене, но на военном совете решено было не оглашать этот факт, «чтобы скионян не считали предателями всегда в последующее время (ες' τον μετέπειτα χρόνον αίεί)». Во всех перечисленных контекстах alei, насколько можно судить, означает именно «всегда, бесконечно во времени», а не «постоянно, беспрерывно».

Геродотовский χρόνος разделяет с платоновским и другую принципиальную черту — делимость: он дробится на отдельные отрезки разной протяженности. Так, встречаем мы у Геродота упоминания о τριέτεα. και τετραέτεα… χρόνον (I. 199), о διετής χρόνος (II. 2). Не случайно χρόνος очень часто сопровождается такими эпитетами, как πολύς или ού πολύς (Herod. I. 8; I. 24; I. 60; I. 171; I. 199; I. 214; II. 52; II. 58; II. 110; II. 133; II. 152; II. 154; II. 157; II. 175; III. 28; III. 31; III. 36; III. 57; III. 123; III. 124 — 2 раза; III. 126; III. 129; IV. 1; IV. 9;  IV. 114; IV. 130; IV. 146; IV. 152; IV. 201; V. 16; V. 21; V. 28; V. 41; V. 48; V. 106; V. 115; V. 119; VI. 29; VI. 52; VI. 69; VI. 86; VI. 113; VII. 15; VII. 33; VII. 49; VII. 119; VII. 137; VII. 154; VII. 170; VIII. 68; VIII. 114; VIII. 129; VIII. 142; IX. 10; IX. 62; IX. 70; IX. 101; IX. III), ολίγος или ούκ ολίγος (Herod. I. 132; I. 160; II. 125; III. 39; III. 55; III. 130; III. 133; III. 134; V. 46; VI. 63; VII. 14; VIII. 4; IX. 16) μακρός (Herod. I. 32; I. 81; III. 22; V. 9), συχνός (Herod. I. 190; V. 94; VI. 83; VII. 134; VIII. 52; IX. 67; IX. 102; IX. 119), λοιπός или επίλοιπος (Herod. I. 47;  II. 13), ύστερος (Herod. I. 130; III. 149; IV. 166; V. 32; VI. 66; VII. 190; IX. 83)[484], πρότερος (Herod. V. 41), ίσος (Herod. II. 30). Таким образом, время может быть «большим» или «небольшим», «малым» или «немалым», «долгим», «протяженным», «оставшимся», «последующим», «предыдущим», «равным». Соответственно, мы встречаем в «Истории» производные от χρόνος прилагательные όλιγοχρόνιος (I. 38), πολυχρόνιος (I. 55).

С другой стороны, есть и отличие: если у Платона с χρόνος соотнесено прилагательное απας а с αιών — πας то у Геродота с χρόνος употребляются как απας так и πας причем πας значительно чаще (Herod. I. 85; II. 13; II. 25; II. 173; III. 75; III. 150; IV. 187; V. 108; VI. 52; VI. 123; VIII. 100; VIII. 140 — 2 раза; IX. 13; IX. 27; IX. 73; IX. 106; απας — Herod. III. 65).

Даже без всяких прилагательных, само по себе слово χρόνος у Геродота содержит идею временной протяженности. Так, èς χρόνον (VIL 29; IX. 89) следует понимать в данном контексте не столько как «со временем» (и уж точно не как «вовремя»), сколько как «впредь, в будущем». Равным образом χρόνω, μετά χρόνον или άνα χρόνον означает «через некоторое время» и, собственно, даже может переводиться просто «потом, впоследствии» (I. 68; I. 80; I. 173; I. 176; II. 52; II. 57; II. 121; II. 151; III. 1; III. 13; IV. 78; V. 27; V. 77; VI. 129; VII. 6; VII. 10; VII. 153; VII. 170; VIII. 53; VIII. 107; IX. 62); έπι χρόνον — «в продолжение некоторого времени» (I. 116; IX. 22), υπό χρόνου — «от времени», т. е. «под воздействием длительного времени» (II. 131; VII. 176). Оттенок протяженности во времени, как мы уже отмечали выше, имеет производный глагол χρονίζω (III. 61).

Представляет интерес, какие глаголы встречаются у Геродота в сочетании с χρόνος. Что может делать время? Среди этих глаголов — έξήκω «проходить, истекать» (Herod. II. Ill; VI. 69), διέρχομαι или διεξέρχομαι «проходить» (Herod. I. 8; II. 52; II. 152; IV. 146; V. 41; VI. 86; IX. 16), πρόσειμι «подходить» (Herod. II. 41), πρόειμι «подвигаться вперед» (Herod. III. 96; VI. 64; VII. 197; VIII. 105; IX. 109), παροιχομαι «проходить, миновать» (Herod. II. 14), προβαίνω «проходить, идти» (Herod. III. 53; III. 140; V. 58), γίγνομαι, έγγίγνομαμ γιγνομαι «происходить, проходить» (Herod. I. 28; I. 73; I. 190; II. 175; V. 92; VI. 113), διαφύομαι «прорастать» (Herod. I. 61), προαναισιμόομαι «истрачиваться» (Herod. II. 11), εξέρχομαι, έξειμι «выходить, истекать» (Herod. II. 139), συντάμνω «спешить, сокращать» (Herod. V. 41), ίκνέομαι «приходить» (Herod. VI. 86). Особенно характерно употребление с χρόνος глаголов περιέρχομαι, περίειμι, буквально — «обходить, идти вокруг» (Herod. II. 93; II. 121; IV. 155). Ну как тут не вспомнить о циклическом понимании времени в греческой античности![485]

В целом все перечисленные глаголы имеют самое прямое отношение к движению. Собственно, это главные глаголы, использовавшиеся древнегреческим языком для передачи движения, причем в большинстве своем не абстрактного движения, а прилагавшиеся в первую очередь к живым существам. Можем ли мы из этого сделать вывод о том, что за временем признавались некоторые атрибуты живого существа? Кажется, можем (хотя, конечно, в самой осторожной форме), особенно если учитывать общий антропоморфизм мировосприятия греков. При этом, что характерно, мы, кажется, не встречаем с существительным χρόνος глаголов, имеющих значение «течь» stricto sensu, столь характерных для русского словоупотребления (ср. такие всем знакомые имплицитные метафоры, как «течение времени» или, скажем, державинская «река времен»; похоже, Геродоту подобные образы чужды). Геродотовское время не «течет»; оно скорее именно «идет», то есть движется менее плавно и, пожалуй, более дискретно.

С другой стороны, геродотовский χρόνος кажется, имеет и некоторые характеристики, сближающие его с пространством. Так, афиняне говорят спартанским послам (VIII. 144): «Ведь, как мы предполагаем, не в далеком времени (ούκ étcàς χρόνου) прибудет варвар, вторгнувшись в нашу землю». Употребленное здесь наречие étcàς «далеко» обычно имеет именно пространственный смысл. Здесь возникает даже определенная коллизия с тем, что было сказано ранее о постоянном движении времени. Ведь пространство, как известно, не движется, — это в нем происходит движение. В принципе, нельзя считать невозможным и восприятие времени в том же духе — как некую неподвижную среду, в котором движутся (изменяются) живые существа и даже предметы. В какой-то степени такое восприятие представляется даже более естественным: ведь непосредственно ощущалось именно движение во времени, а не движение времени, особенно в те эпохи, когда это последнее не было еще воплощено в таких зримых символах, как, например, перемещение секундой стрелки.

Как бы то ни было, сближение пространства и времени подводит нас к цитированному выше наблюдению С. С. Аверинцева о том, что в греческом полисе время было дано в пространственном модусе, а также заставляет вспомнить об упоминавшейся категории пространственно-временного континуума, которая, по нашему предположению, наиболее адекватно передавалась термином αιών. К последнему мы уже очень скоро перейдем, а пока, завершая эту часть главы, еще раз сделаем акцент на основных характеристиках χρόνος у Геродота.

Χρόνος — весьма частый гость на страницах труда «отца истории». Время-χρόνος — это «линейное время», которое в принципе бесконечно (во всяком случае, в направлении будущего). Его главные качества — протяженность, делимость и движение. Таким образом, перед нами уже достаточно разработанная (пусть и имплицитно) концепция понятия χρόνος причем имеющая черты значительно сходства с тем, что мы позднее находим у Платона.

Καιρός и αιών у Геродота. Перейдем теперь к двум другим терминам для обозначения времени. Как уже говорилось, по частоте своего употребления они не идут ни в какое сравнение с χρόνος и встречаются в десятки раз реже. Это, кстати, дает возможность более детально разобрать все соответствующие пассажи.

Обращаясь к термину καιρός сразу же необходимо оговорить, что не все случаи его употребления Геродотом вообще связаны со временем. Так, первый случай использования историком этого слова (Herod. I. 30) находим уже в начале его труда — в лидийском логосе, а еще точнее — в рассказе о встрече Креза и Солона[486]. Когда афинский мудрец прибыл к сардскому владыке, тот показывал гостю свои сокровища. Наконец, Солон осмотрел «всё, что ему подобало», — именно так мы считаем наиболее уместным перевести оригинальную конструкцию πάντα… ώς οι κατά καιρόν ήν. Здесь καιρός вряд ли имеет временное значение; скорее уж можно говорить о значении статусном.

То же можно сказать и о втором пассаже с καιρός (1.125), содержащемся в «мидийско-персидском логосе). Строго говоря, мы встречаем здесь не само существительное καιρός а его дериват — прилагательное καίριο?: Кир размышляет о том, как склонить персов к восстанию против мидийского владычества, и в конце концов решает, «что наиболее подходящим (καιριώτατα) является следующее…». В том же логосе (I. 206) правительница массагетов Томирида через глашатая предлагает Киру, вторгшемуся в ее земли, отказаться от своего намерения: «Ибо ты не можешь знать, пойдет ли тебе на пользу (èς καιρόν) то, что ты совершаешь». Уже во «втором персидском логосе», повествующем о деяниях преемниках Кира, вновь встречаем прилагательное καίριο? (III. 64): Камбис случайно ранил себя мечом (в бедро, то есть именно в то место, в которое он сам незадолго до того поразил египетского священного быка Аписа) и «решил, что удар был смертельным (οί καιρίην εδοξβ τετύφθαι)».

Перед нами прошли четыре случая, когда καιρός у Геродота употреблен, кажется, не во временном смысле. Впрочем, мы не исключаем, что цитированные места (пожалуй, кроме последнего) могут быть при желании поняты и с временным оттенком. Так, пассаж в I. 30 считаем возможным перевести «всё, что у него (sc. Креза) к тому моменту было», пассаж в I. 125 — «что наиболее своевременным является следующее», пассаж в 1.206 — «ибо ты не можешь знать, будет ли для тебя своевременным то, что ты совершаешь».

А далее начинаются примеры использования термина καιρός в собственно временном значении. Сразу два таких случая находим мы в «скифском логосе», причем оба — в пределах одной небольшой главы (IV. 139), в речи милетского тирана Гистиея, обращенной к скифам (последние предложили грекам разрушить мост через Дунай, по которому Дарий с войском перешел в Скифию). Данное обстоятельство уже само по себе привлекает к себе внимание, если учитывать большую редкость рассматриваемой нами лексемы в труде Геродота.

Гистией говорит: «О мужи-скифы, вы пришли, неся дельный совет, и успеваете вовремя (èς καιρόν)». И чуть ниже: «Пока мы разрушаем его (мост. — И.С), вам самое время (καιρός έστι) искать их (персов. — И.С.) и, найдя, отомстить им за нас и за вас». Для лучшего понимания этих двух тесно взаимосвязанных пассажей необходимо учитывать следующее. Гистией лжет: разрушать мост он вовсе не намерен и только что убедил других греческих военачальников не делать этого. А теперь ему нужно ввести скифов в заблуждение и сделать так, чтобы они убрались. Потому-то он и поторапливает их, убеждает спешить, напоминает о καιρός. Здесь предельно четко выступает сущность этого самого καιρός как «точки во времени», краткого момента, который легко можно упустить.

Во второй части «Истории», посвященной всецело Греко-персидским войнам, καιρός тоже встречается несколько раз. Повествуется о посольстве восставших ионийцев в Балканскую Грецию, в частности в Афины. В последних как раз сформировались враждебные настроения по отношению к персам, и «в это самое время (èv τούτω δή τω καιρω) в Афины прибыл милетянин Аристагор, изгнанный из Спарты Клеоменом-лакедемонянином» (V. 97). В принципе, в подобном контексте с тем же успехом могло стоять έν τούτω τω χρόνω. Однако употреблено все-таки слово καιρός, и, очевидно, не случайно. Как мы предполагаем, таким образом подчеркивается точность и одновременно важность момента, что мы и постарались передать в переводе посредством выражения «в это самое время» (находя для подобного акцента основание в усилительной частице δή).

Очень похожую конструкцию встречаем ближе к концу труда, в рассказе о Саламинском сражении (VIII. 87): «Ибо, когда дела царя пришли в расстройство, как раз в это время (έν τούτω τω καιρω) корабль Артемисии подвергался преследованию со стороны аттического корабля». И далее рассказывается о военной хитрости, с помощью которой Артемисии удалось уйти от погони. Здесь, как видим, подчеркивается то же самое — точность и важность момента.

Повествуется об афино-эгинском конфликте в конце 490-х гг. до н. э. Эгинец Никодром тайно перешел на сторону афинян и обещал сдать им свой город. Условились о дне, в который к Эгине должен быть прибыть афинский флот; но афиняне промедлили и опоздали. «Никодром же, поскольку афиняне не прибыли в срок (ές τον καιρόν), взойдя на корабль, бежит с Эгины (VI. 90). Здесь καιρός имеет значение условленного срока, заранее назначенного момента.

Эпизод о морской программе Фемистокла: «Еще до этого предложения Фемистокла[487] прославилось его другое, своевременно поданное (ές καιρόν) предложение…» (VII. 144). Схожие контексты с ές καιρόν мы уже встречали выше (I. 206; IV. 139). Как в них, так и здесь силен оттенок именно своевременности: имеется в виду, что предложение Фемистокла не только само по себе оказалось удачным, но и сделано было в самое подходящее время.

Слова Аристида, обращенные к Фемистоклу (VIII. 79): «Нам и в другое время, и особенно в нынешнее (έν те τβω άλλω και ρω και δή και ev τωδε)[488] надлежит соревноваться в том, кто из нас сделает родине больше добра». Термин καιρός здесь опять же маркирует значимость, ключевое значение момента: разговор происходит в ночь перед Саламинской битвой, и Аристид, еще не знающий о планах Фемистокла, прибыл с важной новостью о перегруппировке персидских сил и об окружении ими греческого флота.

Слова афинян спартанским послам в период переговоров об общем выступлении против персов, приведшем в конечном счете к сражению при Платеях: «Прежде чем он (враг. — И.С.) придет в Аттику, вам самое время (καιρός έστι; ср. IV. 139) выступить на помощь в Беотию» (VIII. 144). И вновь абсолютно аналогичная ситуация: акцентируется некий ответственный, важный, ключевой момент.

И, наконец, последний случай употребления καιρός в труде Геродота (IX. 87) — опять, как неоднократно ранее, в конструкции ές καιρόν «своевременно, вовремя». Союзное эллинское войско осаждает Фивы, ранее выступавшие на стороне Ксеркса. Тимегенид, один из лидеров фиванского полиса, предлагает согражданам купить мир путем выдачи грекам его самого, Тимегенида, и нескольких других влиятельных граждан. Такое самопожертвование, конечно, было воспринято фиванцами с энтузиазмом: «…им показалось, что его предложение весьма хорошо и своевременно (ές καιρόν)».

Какие возможны выводы о семантике лексемы καιρός у Геродота? Бесспорно, καιρός означает момент, точку во времени. Но нам хотелось бы привлечь внимание еще и к тому, что, как правило, появление данного термина связано не с любыми, а с важными, ответственными, ключевыми моментами. καιρός менее нейтрален, чем χρόνος; он, если можно так выразиться, несет в себе некий оттенок императива. Это хорошо видно, в частности, в том единственном месте геродотовского труда (VIII. 144), где καιρός и χρόνος появляются рядом: первое из этих слов содержится в настоятельной просьбе прийти на помощь, обращенной афинянами к спартанцам, а второе — в констатации возможности вторжения персов в Аттику. Модальность здесь, вне всякого сомнения, совсем неодинаковая.

Кαιρός часто относится к сложным ситуациям (обычно военного характера), когда возникает необходимость принятия ответственного решения, от которого будет серьезно зависеть дальнейший ход событий. Причем нередко перед субъектом принятия решения стоит альтернатива. Кир может начать войну с массагетами, а может и отказаться от нее, как советует ему Томирида (I. 206); он выбирает первое, и это самым фатальным образом сказывается на его судьбе. Греки могут принять предложение скифов, разрушить мост через Дунай и оставить войско Дария погибать в степях Северного Причерноморья, а могут и не делать этого (IV. 139); они выбирают второе, что тоже приводит к самым глобальным последствиям — Греко-персидским войнам. Афиняне могут послать военную помощь ионийцу Аристагору, а могут и не посылать (V. 97); они выбирают первое, и результаты хорошо известны: удар Ахеменидов с тех пор наносился в первую очередь по Афинам. Те же афиняне могут принять морскую программу Фемистокла, а могут и не принимать (VII. 144); они выбирают первое, и в итоге их флот оказывается сильнейшим в Греции, вносит главный вклад в разгром Ксеркса, а впоследствии позволяет им создать морской союз — главную реальность новой эпохи (об этой реальности у Геродота прямо не упоминается, но современники историка, читатели/слушатели его труда, конечно, никогда о ней не забывали). Спартанцы могут выступить на помощь афинянам, а могут и не выступить (VIII. 144); они выбирают первое, что оканчивается Платейской битвой и полным изгнанием персов из Балканской Греции. Во всех перечисленных ситуациях у Геродота появляется термин καιρός и это, надо полагать, не случайно. Мы даже рискнули бы сказать, что в καιρός есть что-то от «точки бифуркации», но опасаемся, что это будет уже слишком смело.

Всего-навсего 13 раз встречается καιρός (вместе с дериватами) в «Истории», но два из этих случаев приходятся на рассказ о Саламинском сражении. А этот рассказ, как уже было справедливо отмечено[489], представляет собой подлинную кульминацию труда Геродота, «вершину» характерной для него фронтонной композиции. Другое необычное накопление выражений с καιρός (два раза в одной главе), как мы уже отметили выше, имеет место в «скифском логосе», тоже весьма важном как для повествования «отца истории», так и для реального хода событий. В скифском походе персов как бы завязывался узел Греко-персидских войн; в нем вместе появились на сцене главные герои первого этапа этого вооруженного конфликта, люди, чьи пути впоследствии столь радикальным образом разошлись, — Дарий, Гистией и Мильтиад. Упомянем, кстати, что «скифский логос» с его необычной частотой лексемы καιρός при этом чрезвычайно беден на лексему χρόνος (о чем еще будет сказано ниже). Не возьмемся категорично судить, значит ли это что-нибудь и нет ли тут какого-либо скрытого противопоставления.

Переходим, наконец, к термину αιών, который у Геродота совсем редок — всего пять употреблений. Первое из них обнаруживаем в эпизоде встречи Креза и Солона (этот не очень пространный пассаж вообще чрезвычайно насыщен временной терминологией, в нем есть и χρόνος и καιρός). В беседе о счастье человеческом афинский мудрец говорит своему лидийскому гостеприимцу, что не может назвать его счастливым, «пока я не узнаю, что ты достойно окончил свой век (τόν αιώνα)» (Herod. I. 32).

Следующее место, где встречается αιών, — письмо египетского фараона Амасиса тирану Самоса Поликрату (Herod. III. 40), которое, естественно, представляет собой литературную фикцию. Амасис насторожен тем, что его корреспонденту во всем сопутствует счастье, считает это дурным предзнаменованием. Он пишет: «А я хочу, чтобы и мне самому, и тем, кто мне небезразличен, как-нибудь было дано в одних делах достигать успеха, в других же — терпеть неудачу, и чтобы таким образом я проводил свой век (τον αιώνα) в переменах; это лучше, чем во всем преуспевать».

В дальнейшем αιών начинает появляться только уже ближе к концу труда Геродота. Персидский вельможа Артабан говорит Ксерксу: «…Α бог, дав ему (человеку. — И.С.) вкусить сладкое время жизни (γλυκύν… τον αιώνα), оказывается по отношению к нему завистливым» (Herod. VII. 46). Весь этот очень пессимистический пассаж в высшей степени созвучен и словам Солона перед Крезом, и словам Амасиса перед Поликратом; в нем также звучит идея «зависти богов» — одна из ключевых для религиозного мировоззрения «отца истории».

Два последних упоминания αιών у Геродота — оба в практически аналогичном контексте — содержатся в рассказе о сухопутной кампании 479 г. до н. э. Военачальник фокидян Гармокид говорит своим воинам: «Ведь лучше окончить свой век (τον αιώνα), свершив что-нибудь и обороняясь, чем позволить себя погубить позорнейшей гибелью» (Herod. IX. 17). Чуть ниже (IX. 27) точно такую же конструкцию встречаем в речи афинян, полной прославления подвигов их предков и в этом отношении чрезвычайно напоминающей т. н. эпитафии (надгробные речи) — жанр, типичный для афинской риторической традиции[490]. В перечне великих дел прошлого говорится, в частности, следующее: «Мы утверждаем, что, когда аргосцы двинулись с Полиником на Фивы[491] и, окончив свой век (τον αιώνα), лежали непогребенными, мы пошли войной на кадмейцев, отобрали тела и похоронили их в нашей стране, в Элевсине».

Можно ли на основании столь скудной информации (всего несколько пассажей) делать какие-то ответственные выводы о семантике αιών в геродотовской «Истории»? Как нам представляется, все-таки можно. И прежде всего сразу бросается в глаза, что, хотя под αιών во всех разобранных случаях подразумевается определенный промежуток времени, данная лексема нигде не обозначает «абстрактного» и «нейтрального» времени, времени, взятого «само по себе», как χρόνος. Αιών — это всегда время чьей-либо жизни, время, неразрывно связанное, слитое с жизнью, с ее событиями. Это — время «наполненное», как мы и отмечали выше в связи с термином αιών как таковым.

Если χρόνος более или менее равномерно распределен по всему тексту труда «отца истории» (об отклонениях от этого равномерного распределения см. ниже), если καιρός кульминирует в рассказах о скифском походе и о Саламинском сражении, то кульминация αιών (два случая из пяти), как видим, приходится на повествование о Платейской битве, точнее, о ее преддверии. Похоже, в этом тоже есть определенный скрытый смысл. По мере приближения к делу при Платеях напряженность в труде нарастает, читатель подводится к мысли о ключевом, судьбоносном значении надвигающихся событий. Если Саламин — это некий καιρός, важный момент, который был в высшей степени удачно использован Фемистоклом, то у Платей решается сама судьба, сама жизнь Эллады и эллинов, их αιών, который может бесславно окончиться, как бесславно окончился αιών Креза и Поликрата, но может и славно продолжиться. Время именно на данном отрезке «Истории» становится наименее абстрактным, наиболее «наполненным», пересекающимся с пространством, и на этом пересечении происходит столкновение двух миров — эллинского и «варварского».

Возможно, не лишен некоторого значения и тот факт, что из пяти употреблений αιών в геродотовском труде ни одно не находится в авторской речи. Во всех случаях без исключения лексема вложена в уста кому-либо из действующих лиц: три раза она приписана грекам, два раза — «варварам». Сказанное ни в коем случае не означает, что Геродот, не используя в высказываниях от своего лица термин αιών, стремится как бы отстраниться от него; напротив, как нам представляется, он хочет таким образом погрузить αιών в самую глубину конкретных жизненных ситуаций. Кстати, небезынтересно, что все без исключения пассажи, где встречается αιών у Геродота, являют собой увещевания.

Если еще немного углубиться в этот вопрос и рассмотреть его с точки зрения системы «субъект речевого воздействия — объект речевого воздействия», то картина вырисуется следующая. Из пяти пассажей с αιών два обращены эллинами к эллинам, один — эллином к варвару (Солоном к Крезу), один — варваром к эллину (Амасисом к Поликрату) и один — варваром к варвару (Артабаном к Ксерксу). Таким образом, αιών оказывается тесно связан с межцивилизационной коммуникацией, «диалогом культур». Как известно, тенденция к такому диалогу у Геродота и в целом гораздо сильнее, нежели у любого другого древнегреческого автора классической эпохи (впоследствии эту «цивилизационную диалогичность» автора «Истории» часто понимали как пресловутый «филоварваризм» — ср., например, «О злокозненности Геродота» Плутарха). Αιών в подобном контексте оказывается своего рода пограничным термином, лексической «контактной зоной».

Итак, смело можно утверждать, что у Геродота καιρός χρόνος и αιών выстраиваются в целостную систему, взаимодополняют друг друга. Материал интересующего нас здесь автора вполне подтвердил выдвинутую в начале главы рабочую гипотезу о соотношении трех категорий или «трех ликов» времени — «времени-точки», «времени-линии» и «времени-плоскости», как мы их условно назвали. Перед нами, очевидно, одна из базовых структур древнегреческого сознания. Разумеется, предлагаемый тезис настоятельно нуждается в проверке на материале других авторов. Такая проверка, которая предоставит в наше распоряжение необходимые сравнительные данные, конечно, не может быть осуществлена в рамках данной работы и представляется делом будущего. В качестве первого и наиболее подходящего «кандидата» на сравнение с Геродотом по развернутым здесь параметрам выступает, само собой, Фукидид[492].

Наконец, обратим внимание на уже отмечавшееся выше обстоятельство — решительное преобладание у Геродота «линейного» времени (χρόνος) над «точечным» (καιρός) и «плоскостным» (αιών). Если это обстоятельство вообще что-нибудь означает (а в этом у нас пока нет полной уверенности), то оно может означать только следующее. Хρόνος как становится вполне ясным из приводившихся его словоупотреблений, — это, помимо прочего, еще и время движущееся. А интерес «отца истории» очевидным образом прикован именно к движению времени, к происходящим во времени процессам[493].

«Время эллинское» и «время варварское»: некоторые статистические подсчеты. В последней части главы нам хотелось бы остановиться еще на одном вопросе, а именно на вопросе частотности временной терминологии у Геродота, как в «Истории» в целом, так и в ее отдельных частях. Поскольку эти части имеют существенно различное содержание, то, возможно, немаловажным окажется, в каких из них мы чаще будем сталкиваться со временем.

О каких частях идет речь? Подчеркиваем, что мы не имеем в виду традиционное деление «Истории» на девять книг. Это деление, скорее всего, не принадлежит самому автору и было сделано позже, а главное — оно имеет по большей части вполне условный характер. Нам же важно членение труда с точки зрения его содержания.

Прежде всего отметим, что всё произведение может быть достаточно четко разделено на две большие, примерно равные части (границу между ними уместнее всего провести по главе V. 18) — «Предысторию Греко-персидских войн» и «Историю Греко-персидских войн». В первой части речь идет о событиях до 500 г. до н. э., в основном о возникновении и росте державы Ахеменидов, о персидских завоеваниях. Во второй части рассказывается о событиях 500–479/478 гг. до н. э., начиная с Ионийского восстания, знаменовавшего открытие полувекового вооруженного конфликта между греческим миром и Персией. Иными словами, первая часть охватывает весьма значительный хронологический отрезок, вторая — лишь два десятилетия. Уже поэтому время оказывается в ней намного более «спрессованным».

Каково дальнейшее структурирование труда? Первая часть достаточно четко подразделяется на отдельные рассказы — «логосы». Хотя все они связаны друг с другом единой нитью повествования, но в то же время и каждый из них представляет собой определенное целостное единство. Обычно выделяют (помимо введения) «лидийский логос», «мидийско-персидский логос», «египетский логос», «второй персидский логос» («Дариев логос»), «скифский логос», «ливийско-киренский логос» и «фракийский логос»; итого восемь логосов.

Вторая часть структурирована не столь четко, что определяется ее тематикой. Однако и в ней можно выделить (пусть и с несколько большей долей условности) пять логосов, которые могли бы быть озаглавлены следующим образом: «Ионийское восстание», «Кампания 490 г. до н. э.: Марафон», «Воцарение Ксеркса и его подготовка к походу на Грецию», «Кампания 480 г. до н. э.: Фермопилы и Саламин», «Кампания 479 г. до н. э.: Платеи и Микале».

Внутри «логосов» присутствуют наименьшие структурные единицы — экскурсы, многочисленные отступления Геродота от основного сюжета изложения. На этом текстовом уровне труднее всего говорить о каких-то системных принципах. Здесь больше всего хаотичности: в одних «логосах» экскурсов весьма много, в других — практически нет.

Исходя из этих представлений о членении труда «отца истории», мы произвели некоторые статистические подсчеты, связанные с терминологией времени, и попытаемся на основе этих подсчетов сделать определенные обобщения и выводы. Оговорим сразу, что в наших подсчетах мы учитывали только χρόνος (с дериватами), поскольку лишь данная лексема встречается у Геродота с достаточной степенью частотности, чтобы сделать предлагаемые здесь выкладки хотя бы в какой-то степени репрезентативными. καιρός и αιών (менее двух десятков употреблений обоих терминов, вместе взятых) такой репрезентативности дать не могут.

Чтобы обобщения стали возможными, потребовалось формализовать полученные данные и с этой целью ввести специальный коэффициент частотности использования интересующей нас лексемы. Назовем его Т-коэффициентом (Т — от tempus) и поясним на конкретном примере способ его выведения. Т-коэффициент выражает отношение количества встречаемости термина χρόνος к количеству относительно минимальных отрезков текста; за такие относительно минимальные отрезки мы принимаем главы, на которые принято в современных изданиях делить труд Геродота. В виде формулы: Т = х : у, где х — число употреблений лексемы χρόνος (с дериватами), у — число глав. Например, для всей «Истории» Т-коэффициент определяется так: х = 298, у = 1535[494], следовательно Т = 298 : 1535 = 0,19 (во всех случаях округляем цифру до сотых долей единицы). Теперь нам предстоит вывести значение этого коэффициента для различных по содержанию частей труда.

Подчеркнем, что все нижеследующие цифры будут иметь сугубо приблизительный, даже грубо-приблизительный характер. Их точности не способствует целый ряд обстоятельств. Во-первых, глава сама по себе отнюдь не является эталоном точного отрезка текста: главы в «Истории» Геродота, как и в любом другом античном нарративном памятнике, весьма сильно разнятся друг от друга по размеру, причем различия имеют, в общем-то, случайный характер, закономерность в них не услеживается. Впрочем, здесь нам на помощь приходит закон больших чисел П. Л. Чебышева, согласно которому, как известно, совокупное действие большого числа случайных факторов приводит, при некоторых весьма общих условиях, к результату, почти не зависящему от случая. Иными словами, главы, сильно отклоняющиеся от среднего размера в ту или иную сторону, взаимно нивелируют друг друга, и в результате удается получить среднюю же, достаточно репрезентативную картину.

Второе обстоятельство, препятствующее точности подсчетов, — в известной мере условный характер деления «Истории» на «логосы»: между последними зачастую весьма трудно провести сколько-нибудь строгую границу. Например, рассказ о покорении Камбисом Египта и его пребывании в этой стране обычно включают в состав «второго персидского логоса» (так сделаем и мы), но он ведь с тем же успехом может быть отнесен и к «египетскому логосу». Наконец, в-третьих, единство «логосов», как мы уже отмечали, разбито экскурсами; на этом уровне текста его структура становится особенно дробной, а проследить ее элементы во всех деталях не позволят ограниченные рамки главы. Поэтому, повторим еще раз, ни на что большее, чем весьма грубые и приблизительные подсчеты, мы не претендуем; но, может быть, уже и это позволит прийти к каким-то результатам.

Начиная конкретный анализ, прежде всего отметим, что Т-коэффициент двух основных частей труда оказывается практически одинаковым и совпадающим с Т-коэффициентом для всего произведения, а именно: для «Предыстории Греко-персидских войн» он равен 0,2, а для «Истории Греко-персидских войн» — 0,19. Это убеждает нас в том, что закон больших чисел в нашей ситуации действительно работает и, следовательно, мы можем рассчитывать на определенную репрезентативность полученных в дальнейшем данных. Хотя цифры по различным структурным элементам «Истории» Геродота, как увидим, будут порой довольно сильно отличаться от усредненного значения, которое мы имеем для памятника в целом (впрочем, «довольно сильно» нужно, конечно, понимать в относительном смысле: так, коэффициент нигде не превзойдет единицу).

Установим теперь значения Т-коэффициента для отдельных логосов. Они таковы:

Введение (I. рrооеm. — I. 5) — 0,33;

«Лидийский логос» (I. 6–94) — 0,35;

«Мидийско-персидский логос» (I. 95–216) — 0,14;

«Египетский логос» (II. 1–182) — 0,25;

«Второй персидский логос» (III. 1–160) — 0,21;

«Скифский логос» (IV. 1–144) — 0,1;

«Ливийско-киренский логос» (IV. 145–205) — 0,2;

«Фракийский логос» (V. 1–27) — 0,15;

«Ионийское восстание» (V. 28–126, VI. 1–93) — 0,23;

«Кампания 490 г. до н. э.: Марафон» (VI. 94–140) — 0,22;

«Воцарение Ксеркса и его подготовка к походу на Грецию» (VII. 1–178) — 0,15;

«Кампания 480 г. до н. э.: Фермопилы и Саламин» (VII. 179–239, VIII. 1–129) — 0,13;

«Кампания 479 г. до н. э.: Платеи и Микале» (VIII. 130–144, IX. 1–122) — 0,26.

Можем ли мы на основании этих значений позволить себе установить какие-то закономерности? Кажется, да. Так, невозможно не заметить, что полученные цифры для «логосов» первой части труда сильнее отличаются друг от друга и от средней цифры по всей «Истории», чем соответствующие цифры для «логосов» второй части труда. При этом ранее мы уже заметили, что «логосы» первой части и в целом выделены более четко и сильнее разнятся между собой; каждый из них посвящен какой-либо «варварской» стране и народу. Вот тут-то, как нам представляется, имеют право на существование некоторые соображения по поводу соотнесения Геродотом тех или иных «варварских» этносов с течением времени. Исходим из того, что меньшее значение Т-коэффициента соответствует меньшей вовлеченности субъекта повествования во временной, исторический процесс.

Меньше всего цифра Т для «скифского логоса» (0,1). А для той его части, которая повествует собственно о Скифии (IV. 2–82) она еще более незначительна — 0,04. Скифы у Геродота — типичный образчик отдаленного «варварского» народа, живущего на окраине ойкумены, отчужденного от цивилизации эллинского типа. А подсчеты показывают, что и время в их жизни играет незначительную роль. Оно как бы не движется, остановлено.

В связи с этим небезынтересно привести соответствующие цифры для других рассказов Геродота о столь же отдаленных, периферийных странах. Это уже не «логосы», а экскурсы. Обнаруживаем, в частности, что для экскурса об Эфиопии (II. 17–25) Т-коэффициент составляет 0,11; для экскурса об Индии (III. 98–106) — также 0,11; для экскурса о Ливии (IV. 166–205), входящего в состав «ливийско-киренского логоса», получаем цифру 0,1 (как и для рассказа о скифах), для экскурса о массагетах (I. 201–216) — еще меньшую цифру 0,06. А в экскурсе об Аравии (III. 107–113) она вообще равняется нулю: ни одного упоминания χρόνος! Это для Геродота застывшие, «холодные общества», живущие вне линейного, исторического времени[495]. Близок к перечисленным пассажам «фракийский логос», но в нем Т-коэффициент всё же несколько больше (0,15). Фракийцы воспринимались античными греками в некоторых отношениях как эталон «варваров». Однако это были «варвары» более близкие (хотя бы в чисто географическом плане), более «знакомые» и тем самым более включенные в эллиноцентричный исторический процесс.

Весьма интересную картину представляют наблюдения с принятой нами точки зрения над теми пассажами Геродота, которые повествуют об иранских народах — мидийцах и персах, которых греки, как правило, воспринимали в неразрывном единстве (ср. обычное обозначение Греко-персидских войн как τα Μηδικά). Т-коэффициент для «мидийско-персидского логоса» в первой книге «Истории», как было показано, и в целом невелик (0,14). При этом следует отметить, что на долю самих мидийцев (I. 95–130) и персов (I. 131–140) приходятся еще меньшие цифры: для первых 0,11, а для вторых 0,1. А более высокий коэффициент для данного «логоса» в целом достигается в первую очередь за счет того, что в него включен экскурс о Вавилоне (I. 178–200) с довольно значительной цифрой 0,22. Приведенные соотношения вполне объяснимы: мидийцы и персы до покорения Лидии, выхода к Эгейскому морю и вступления в прямой контакт с эллинским миром оставались для грека столь же отдаленными, периферийными «варварскими» народами, как какие-нибудь скифы или индийцы. Совсем другое дело — Вавилон, эта символическая «столица Востока», о которой греки давно уже были прекрасно наслышаны и включали ее в рамки своего «исторического космоса».

Во «втором персидском логосе» Т-коэффициент для персов возрастает (0,21), что, безусловно, свидетельствует о большей вовлеченности персов на новом этапе в греческие дела и тем самым — в исторический процесс. При этом чем больше степень такой вовлеченности для того или иного конкретного эпизода — тем чаще появляется χρόνος. Отмеченную закономерность легко продемонстрировать численными данными. В тех частях «логоса», где греки не появляются и речь идет о чисто «варварских» делах, Т-коэффициент по большей части остается по-прежнему малым. Например, для рассказа о покорении Камбисом Египта (III. 1–16) он составляет 0,12; для рассказа о перевороте Дария (III. 70–88) — 0,11; для перечня сатрапий державы Ахеменидов (III. 89–97) — тоже 0,11.

А вот в тех пассажах «второго персидского логоса», где появляются греки, Т-коэффициент сразу существенно возрастает. В рассказе о завоевании Самоса (III. 139–149) имеем цифру 0,27; в экскурсе об отношениях Самоса и Спарты (III. 39–60) — 0,32; в эпизоде с гибелью самосского тирана Поликрата (III. 120–128) — 0,44. Наконец, в истории грека Демокеда, лейб-медика персидского царя (III. 129–138) Т-коэффициент достигает весьма высокого уровня: 0,6.

Здесь мы выходим на важную закономерность, которая, несмотря на оговоренную выше предельную грубость подсчетов, кажется, не может быть оспорена. Эта закономерность в упрощенной форме может быть передана так: чем больше в том или ином эпизоде греков — тем больше в нем χρόνοςа. Чем больше в эпизоде «варваров» и чем более они «варвары», чем дальше они от греков (в географическом и/или цивилизационном смысле) — тем реже встречается нам χρόνος. Названную закономерность нам еще предстоит верифицировать на дальнейших примерах[496].

«Ливийско-киренский логос» (общий Т-коэффициент 0,2) делится на две части — «киренскую» и «ливийскую». Для последней, чисто «варварской», коэффициент, как упоминалось выше, мал — 0,1. А вот для «киренской» части (IV. 145–165) он, напротив, велик, почти в четыре раза больше — 0,38. И не удивительно: ведь здесь речь идет об эллинах, колонизовавших и освоивших Киренаику.

Значение Т-коэффициента, несколько превышающее среднее по «Истории», имеет «египетский логос» (0,25). Это тоже вполне объяснимо. Египтяне для греков, конечно, «варвары», однако отнюдь не «периферийные варвары», подобные скифам или эфиопам, скорее, напротив, «срединные варвары». Геродот сплошь и рядом акцентирует древность египетской цивилизации, ее влияние на становление греческой. Египтяне и греки уже с эпохи архаики самым тесным образом взаимодействовали в единой системе международных контактов в Восточном Средиземноморье[497]. Иными словами, в эллинском восприятии египтяне — «варвары», но в то же время не вполне «чужие», они включены в греческий «ментальный космос» в качестве одного из важных звеньев.

Сказанное в такой же и даже в большей степени относится к лидийцам. «Лидийский логос» во всем труде Геродота дает, пожалуй, самый замечательный материал по интересующей нас тематике. По своему Т-коэффициенту (0,35) он занимает первое место среди всех «логосов», входящих в состав «Истории». Данное обстоятельство связано, несомненно, с тем, что из всех «варварских» стран Лидия, непосредственно граничившая с регионами обитания малоазийских греков, воспринималась как «наименее варварская» и в наибольшей степени включенная в исторический процесс, — отсюда и частота употребления в «лидийском логосе» лексемы χρόνος.

Ситуация становится еще более занимательной, даже захватывающей, если мы учтем, что даже на общем фоне высокого Т-коэффициента в данном «логосе» выделяются несколько экскурсов, для которых этот коэффициент еще выше. И эти экскурсы, как правило, посвящены греческим делам! В экскурсе о Периандре и Арионе (I. 20–24) Т-коэффициент составляет 0,4; в экскурсе о приходе Писистрата к власти в Афинах (I. 59–64) — 0,5. А в экскурсе о возрастании могущества архаической Спарты (I. 65–70) он достигает поразительно высокой цифры 0,83. Таким образом, подтверждается подмеченная выше закономерность: чем больше греков — тем больше χρόνος'а.

Весьма значителен Т-коэффициент (0,5) также во входящем в «лидийский логос» рассказе о покорении Лидии Киром (I. 71–92). Объясняем это тем, что данный эпизод вообще занимает ключевое место в композиционной и особенно концептуальной структуре труда Геродота: в нем происходит как бы завязка Греко-персидских войн, с появлением персов на берегах Эгеиды событиям дается некий первотолчок, обусловливающий их дальнейшее развитие. Исторический процесс, как его понимает Геродот, на этом этапе находится в одной из своих высших точек, обретает особенный динамизм.

«Логосы», входящие в состав второй части «Истории» и повествующие собственно о военных действиях между эллинами и персами, более трудны и неоднозначны для анализа с помощью используемой нами методики (хотя некоторые закономерности возможно пронаблюдать и на их материале). Они не демонстрируют такой же чистой и четкой структуры, как «логосы» первой части, и почти все имеют «смешанный», «греко-варварский» характер, с некоторым преобладанием греческого элемента. Исключение составляет «логос», который мы обозначаем как «Воцарение Ксеркса и его подготовка к походу на Грецию». Он по своему содержанию чисто «варварский», и значение его Т-коэффициента (0,15) примерно соответствует значению для большинства «варварских» логосов; в дальнейшем мы уже не будем его касаться.

Остальные «логосы» второй части в большинстве своем отличаются единообразием Т-коэффициента: «Ионийское восстание» — 0,23, «Кампания 490 г. до н. э.» — 0,22, «Кампания 479 г. до н. э.» — 0,26. Из этого ряда резким диссонансом выбивается «логос», повествующий о кампании 480 г. до н. э., о Фермопилах и Саламине. Его Т-коэффициент — всего лишь 0,13, как в «логосах» о каких-нибудь отдаленных «варварах». На вопрос о причинах такой специфики мы пока не готовы дать однозначный и категоричный ответ. Можем разве что попытаться высказать некоторые соображения гипотетического характера. Как говорилось выше, данный «логос» — кульминация «Истории», вершина ее фронтонной композиции. Можно предположить, что в «вершинном» моменте действие как бы уравновешивается и застывает в горделивом, гармоничном покое, с тем чтобы впоследствии опять начать движение, уже по нисходящей линии. События достигают высшего накала — на какой-то период «линейное время» (χρόνος) уступает место «точечному времени» (καιρός). Сказанное в полной мере подтверждается тем, что данный логос — действительно один из первых в «Истории» по количеству употреблений термина καιρός (см. выше, где отмечалась параллель со «скифским логосом», в котором картина абсолютно аналогична: меньше χρόνος, больше καιρός).

Напоследок отметим еще некоторые экскурсы второй части с большим значением Т-коэффициента. Среди таких экскурсов, в частности, так называемая «апология Алкмеонидов» (VI. 121–131)[498] — аргументированная защита Геродотом этого рода от обвинений в персидской измене. Т-коэффициент в этом пассаже — 0,45.

Но особенно много среди экскурсов с повышенным Т-коэффициентом таких, которые относятся к Спарте. Перечислим их с указанием цифры коэффициента: экскурс о Клеомене и Дориее (V. 39–48) — 0,6; обширный экскурс о Клеомене и Демарате с включением информации о статусе спартанских царей (VI. 50–86) — 0,38; экскурс об укреплении Клеомбротом Истма в 480 г. до н. э. (VIII. 71–74) — 0,5. Следует сказать, что и в первой части «Истории» спартанские экскурсы отличались высоким Т-коэффициентом, как мы могли увидеть выше.

Данное наблюдение даже несколько озадачивает. Мы привыкли считать Спарту жестко-консервативным, «застывшим» обществом, чуждым прогрессу, а стало быть, в нашем понимании — чуждым историческому процессу, движению времени. Но нет ли здесь некой аберрации, порожденной столь привычным для нас линейным восприятием хода времени, отождествлением этого хода с прогрессом? Как известно, античным грекам такое восприятие было чуждо. И создается впечатление, что, по крайней мере, Геродот смотрел на Спарту несколько иначе; у него она в большей степени, чем многие другие греческие полисы, вызывала ассоциации с временной терминологией.

Да и только ли Геродоту это было свойственно? Процитируем одно место из Платона (Hipp. М. 285d, пер. А. В. Болдырева). Спартанцы, говорит софист Гиппий Элидский, больше всего любят слушать «о родословной героев и людей,, о заселении колонии, о том, как в старину основывались города, — одним словом, они с особенным удовольствием слушают все рассказы о далеком прошлом (πόσης τής αρχαιολογίας)[499], так что из-за них я и сам вынужден был очень тщательно все это изучить». Итак, спартанцам близки и интересны повествования на исторические темы (а чуть выше сам Гиппий отмечает, что их не привлекают ни астрономия, ни геометрия, ни грамматика…). А последний тезис Гиппия имеет просто-таки исключительное значение. Ведь именно этот софист внес едва ли не самый большой вклад в становление древнегреческой хронологии как научной дисциплины, составив и издав список олимпиоников. Выясняется, что он сделал это если не по прямой инициативе спартанцев, то, во всяком случае, в угоду им!

На этой ноте мы и завершаем эту уже, пожалуй, чрезмерно разросшуюся главу. И пусть заключительный аккорд звучит не точкой, а скорее недоуменным многоточием, — точки расставлять явным образом еще рано, мы в самом начале пути. Как писал еще Шеллинг, «достижения науки — не только в том, что она разрешает трудные вопросы; быть может, еще большая заслуга в том, чтобы создавать и отмечать для будущих исследований новые проблемы или же находить новые стороны в старых вопросах»[500].

Глава 5.

Геродот и египетские жрецы

(к вопросу об «отце истории» как «отце лжи»)[501]

Почетный эпитет «отец истории» прочно закрепился за Геродотом уже в античности. Мы встречаем его у Цицерона (De or. II. 55), но в данном случае римский оратор, насколько можно судить, лишь повторил давно сформировавшееся в традиции «общее место». Несмотря на то, что историки в Греции были и до Геродота (мы имеем в виду так называемых логографов), галикарнасец своим трудом полностью затмил и отодвинул на задний план их всех.

Однако с этой, позитивной, стороной его репутации всегда шла бок о бок вторая, негативная. Геродот рано стал восприниматься как pater historiae; но так же рано, если не раньше, в нем стали видеть pater mendaciorum — «отца лжи», безответственного фантазера, выдающего сказочные выдумки за истину. Что и говорить, для многих древних греков имя Геродота звучало примерно так, как в наши дни имя барона Мюнхгаузена.

С пиететом перед Геродотом постоянно соседствовала самая жесткая критика. Фукидид (I. 20–21) не только порицал исследовательские методы своего великого предшественника, но и уличал его в ряде конкретных неточностей (хотя и не назвав его в своем труде ни разу по имени). В IV в. до н. э. Ктесий Книдский полемизировал с Геродотом по многим «восточным» сюжетам, претендуя на то, что сам он, как человек, живший при персидском дворе, гораздо лучше знает эту проблематику. На самом деле, кстати, сравнение информации, предоставляемой Геродотом и Ктесием, в подавляющем большинстве случаев оказывается не в пользу последнего. Как раз у него-то гораздо больше откровенных вымыслов и баснословных историй. В чем-то подобное же можно сказать о египетском жреце и эллинистическом историке Манефоне (III в. до н. э.): он подвергает Геродота весьма жесткой критике по различным египетским сюжетам. Но, как справедливо отмечалось[502], по-настоящему принципиальных расхождений между Геродотом и Манефоном, в общем-то, не так уж и много, а важные совпадения, напротив, изобилуют.

Традиция подобного негативного отношения к «отцу истории» достигла своего апогея в известном трактате Плутарха «О злокозненности Геродота». В нем херонейский моралист обвиняет галикарнасца в сознательном, злонамеренном искажении событий. Разумеется, к этому произведению Плутарха ныне мы уже не можем относиться серьезно. Его критика явным образом субъективна и тенденциозна. Достаточно сказать, что для Плутарха наиболее неприемлемы именно те черты творчества великого историка, которые нам представляются самыми ценными: объективность и непредвзятость по отношению как к грекам, так и к «варварам», нежелание замалчивать нелицеприятные факты, отсутствие морализаторского пафоса[503] и нарочитой патриотической риторики.

Но если Плутарх в данном отношении и стоял на крайних позициях, то всё же он лишь высказал в наиболее откровенной и подчеркнутой форме весьма распространенные, пожалуй, даже преобладающие взгляды. Геродоту не доверяли. Так, Дионисий Галикарнасский в целом оценивал труд своего знаменитого земляка весьма высоко, даже выше, чем «Историю» Фукидида (см. их сравнение: Dion. Hal. Epist. ad Pomp. 767–111 R). Однако сразу бросается в глаза, что Дионисий восхваляет Геродота за всё что угодно — за хорошо выбранную тему, удачную композицию, исторический оптимизм, стилистические и языковые достоинства, — но только не за правдивость повествования. Видимо, на сей счет и у него существовали сомнения.

Традиция недоверия к Геродоту сохранилась и у авторов послеантичного времени, став весьма устойчивой. Корни этой традиции, причины ее формирования с исчерпывающей полнотой вскрыл выдающийся исследователь античной исторической науки Арнальдо Момильяно в этапной статье «Место Геродота в истории историографии»[504]. Момильяно отмечает, что в сочинении Геродота большое место занимает описание событий, в которых сам автор не участвовал, и стран, в которых он не побывал. Это была для своего времени весьма смелая попытка, и уже следующим поколением историков она не была одобрена.

Фукидид счел, что геродотовский подход к прошлому ненадежен, и установил значительно более строгие стандарты исторической достоверности. Это придало труду Фукидида огромные достоинства, но за любое приобретение приходится чем-то платить. Так получилось и здесь: Фукидид резко сузил предметное поле исторического исследования, сведя его к современным автору военно-политическим событиям[505]. Только за изложение этих событий он мог безусловно отвечать перед своей аудиторией.

Именно эта линия решительно восторжествовала в последующей античной историографии[506]. «Служители Клио» либо писали о том, свидетелями или участниками чего им самим довелось быть, либо, если уж им приходилось углубляться в более далекое прошлое, немедленно становились из исследователей компиляторами: штудировали труды предшественников, брали данные оттуда, в лучшем случае подвергали их новой интерпретации. Поиском неизвестных фактов из предшествующих эпох специалисты-историки не занимались — такой поиск был оставлен в удел специалистам-антикварам, профессионально занимавшимся «древностями». А антикварные штудии составляли в античности особый жанр, строго отличавшийся от собственного исторического исследования и практически не влиявший на него[507].

В связи с этим «отец истории» парадоксальным образом оказался выключенным из основного русла развития историописания, чуждым ему. Во-первых, он писал не о своей современности, а о более раннем времени. Во-вторых, его интересы не сводились к войне, политике, дипломатии. Хотя эти последние, безусловно, занимают весьма значительное место в труде Геродота, но внимание автора постоянно бывает привлечено фактами совершенно иного характера — культурного, религиозного, этнографического, географического, биологического… Тематический кругозор Геродота был несравненно шире, чем у любого из следовавших за ним античных историков.

Своей «непохожестью» на коллег, своей ярко выраженной спецификой, выбивавшейся из рамок античного исторического жанра (а как могло быть иначе, если его «История» писалась тогда, когда сами эти рамки еще не зафиксировались?) — уже этими чертами галикарнасец вызывал настороженное отношение читателя. И у того возникали естественные подозрения: а, собственно, как автор узнал то, о чем он пишет, если он не видел этого собственными глазами? Наготове были два ответа, диктуемые изменившимся менталитетом: либо всё это у кого-нибудь списано, либо попросту вымышлено.

Плагиат или ложь — из этих двух альтернатив в толковании Геродота к первой обращались реже, поскольку понимали, что списывать «отцу истории» было, в общем-то, почти не у кого. Соответственно и возобладал пресловутый образ «отца лжи», державшийся в представлениях поколений очень и очень долго. Ведь только в XX в., в связи с расширением исследовательского поля исторической науки от чисто событийной истории к «структурам повседневности» (школа «Анналов»), в связи с появлением в нашей дисциплине принципиально новых методов и подходов (изучение прошлого по устным, а не только письменным свидетельствам и т. п.), Геродот оказался удивительно созвучен этим современным веяниям. По афористичному суждению того же Момильяно, он именно в наши дни реально стал «отцом истории»[508].

Казалось бы, это должно было повести к полной и окончательной реабилитации галикарнасского историка, к снятию с него позорного клейма лжеца и фантазера. К сожалению, этого так до конца и не произошло. Хотя, с одной стороны, появился ряд интереснейших работ, авторы которых плодотворно стараются трактовать «Историю» Геродота в рамках присущих ей категорий, не подгоняя этот памятник под привычные нам критерии[509]. Но, с другой стороны, даже на протяжении XX в. влиятельной оставалась, да и поныне остается, научная школа, по-прежнему ставящая себе целью «развенчание» Геродота (как ее образно назвал У. Притчетт, «школа Геродота-лжеца»[510]). Пожалуй, самым крупным представителем этой школы явился Д. Фелинг, принявший наиболее активное участие в развернувшейся в последние десятилетия дискуссии по вопросу об источниках Геродота[511]. Фелинг в полемичной и даже намеренно провокативной монографии высказал крайне гиперкритическое отношение к традициям, отразившимся в труде «отца истории»[512]. Характерно уже название книги — «Геродот и его "источники": цитирование, вымысел и повествовательное искусство». Даже слово «источники» применительно к Геродоту поставлено в кавычки, что, разумеется, должно знаменовать известную долю иронии.

Выкладки Фелинга и его единомышленников, в свою очередь, тоже подвергались критике — наиболее суровой в указанной выше работе Притчетта[513]. Тем не менее взгляды такого рода продолжают прокламироваться, и сущность их осталась, по большому счету, ровно той же самой, что и у античных «ниспровергателей» Геродота: последний обвиняется в лжи и/или плагиате.

Насколько плодотворен такой подход и не предлагает ли он решений, на вид заманчивых из-за своей простоты и кажущейся очевидности, а в действительности несостоятельных в силу явного или скрытого редукционизма? Самый простой, «лежащий на поверхности» ответ на вопрос — далеко не всегда самый правильный. То, что лежит на поверхности, скорее всего, и будет поверхностным. Сплошь и рядом встречаются случаи, когда нужно «копнуть чуть поглубже», интенсивнее проанализировать контекст, — и появится истинное решение проблемы, хотя, может быть, и не столь очевидное.

В данной работе мы попытаемся продемонстрировать верность высказанных положений общего характера на примере своеобразного case-study. Речь пойдет об одной из самых известных частей геродотовой «Истории» — о так называемом египетском логосе[514], целиком занимающем ее вторую книгу. Это самый обширный из многочисленных разбросанных по всему произведению экскурсов, отступлений от основного сюжета — Греко-персидских войн. Тематика египетского логоса весьма разнообразна: в нем повествуется о природе долины Нила, о нравах и обычаях жителей страны (особенно о религиозных ритуалах), приводятся сведения из ее истории, сводящиеся к перечню ряда фараонов и их деяний.

Геродот, согласно его собственным утверждениям, много путешествовал по Египту и, в частности, посвятил немало крупных святилищ, где общался с жрецами. Эксплицитно историк говорит в данной связи о жречестве «Гефеста» (Пта) в Мемфисе (II. 2–3), «Зевса» (Амона) в Фивах (II. 54; II. 143), «Афины» (Нейт) в Саисе (II. 54), но чаще предпочитает говорить просто о «жрецах», без дальнейшей конкретизации. Собственно, если верить самому автору, то главным источником подавляющего большинства полученных им сведений явились именно жрецы. Геродот упоминает о них постоянно.

Но вопрос заключается как раз в том, должны ли мы верить этому указанию «отца истории» на свой источник. У. Хайдель, наиболее детально занимавшийся этой проблемой и посвятивший ей специальное, довольно обширное исследование[515], решительно отвечает: нет, не должны. Геродот, по его мнению, сознательно вводит в заблуждение читателей, а фактически с египетскими жрецами он не общался и не беседовал.

Для подобного взгляда выставляются следующие основания. Многое во второй книге «Истории» никак нельзя считать исходящим от жрецов, хотя ссылка делается именно на них. Ряд сюжетов, влагаемых Геродотом в их уста, в действительности несут специфически греческий колорит. В особенной степени это касается рассказа о царе Протее, о прибытии в Египет Елены Прекрасной и о Троянской войне (II. 112–119)[516]. Есть и другие примеры, на которых мы еще остановимся ниже.

Как же объяснить это недоразумение? Хайдель указывает[517], что есть точка зрения, согласно которой Геродот был сам введен в заблуждение: его собеседниками были какие-то люди (возможно, полукровки греко-египетского происхождения), которые выдавали себя за жрецов или которых историк ошибочно принял за таковых[518]. Однако это мнение исследователь приводит только для того, чтобы тут же его отвергнуть. Сам он стоит на совершенно иных позициях, которые здесь необходимо кратко очертить.

На самом деле Геродот построил свой египетский логос почти исключительно на информации из сочинения Гекатея Милетского — своего непосредственного предшественника на поприще «служения Клио», ученого, которого Хайдель считает истинным «отцом истории»[519]. Он некритически брал все сведения из Гекатея, попросту переписывал его. А для того, чтобы плагиат остался незамеченным, и заодно для того, чтобы повествование выглядело более авторитетным и убедительным, Геродот выставил в качестве своих информаторов жрецов различных храмов долины Нила.

Гекатей несколько раз упоминается в «Истории» Геродота, в том числе один раз — именно во второй книге и как раз в связи с жрецами. Этот пассаж (II. 143) исключительно важен для проблематики нашей работы, и потому мы приводим его in extenso:

«Когда однажды историк Гекатей во время пребывания в Фивах перечислил жрецам свою родословную (его родоначальник, шестнадцатый предок, по его словам, был богом), тогда жрецы фиванского Зевса поступили с ним так же, как и со мной, хотя я и не рассказывал им своей родословной. Они привели меня в огромное святилище Зевса и показали ряд колоссальных деревянных статуй… Каждый верховный жрец ставил там в храме еще при жизни себе статую. Так вот, жрецы перечисляли и показывали мне все статуи друг за другом: всегда сын жреца следовал за отцом. Так они проходили по порядку, начиная от статуи скончавшегося последним жреца, пока не показали все статуи. И вот, когда Гекатей сослался на свою родословную и в шестнадцатом колене возводил ее к богу, они противопоставили ему свои родословные расчеты и оспаривали происхождение человека от бога. Противопоставляли же они свои расчеты вот как. Каждая из этих вот колоссальных статуй, говорили они, это — "пиромис" и сын пиромиса, пока не показали ему одну за другой 345 колоссальных статуй (и всегда пиромис происходил от пиромиса), но не возводили их происхождения ни к богу, ни к герою. "Пиромис" же по-эллински означает «прекрасный и благородный человек».

Безусловно, из данного рассказа однозначно следует, что Геродот был прекрасно знаком с трудом Гекатея (в чем, кстати говоря, никто и не сомневается). Не исключаем даже, что, путешествуя по Египту, галикарнасский историк пользовался произведением историка милетского в качестве своеобразного «путеводителя»[520]. Но какие импликации делает из процитированного эпизода Хайдель? По его мнению[521], сам Геродот, вопреки тому, что он утверждает, вовсе не имел подобной беседы с фиванскими жрецами. Эпизод полностью взят из Гекатея. Но самое интересное в том, что и Гекатей тоже не имел подобной беседы со жрецами, а сочинил ее сам. Зачем ему это понадобилось? Исследователь выстраивает следующую цепь рассуждений.

Гекатей имеет справедливую репутацию автора-рационалиста (с чем никто и не спорит). Поэтому странно было бы, по мнению Хайделя, если бы он действительно верил в собственное (или чье бы то ни было) происхождение от божества. Напротив, именно это расхожее в греческой среде мнение он и хотел оспорить, опровергнуть. Опровержение такого рода на фоне традиционных религиозных воззрений звучало «иконоборчески». Для того, чтобы сделать свою критику мифов более весомой, Гекатей и решил вложить ее в уста по возможности авторитетного источника. В глазах среднего грека египетские жрецы, несомненно, являлись таковыми.

Итак, получаем следующую картину. Гекатей для подкрепления неких своих идей придумал определенный аргумент. Этот аргумент он облек в художественную форму и, дабы придать ему убедительности, дал ложную ссылку на источник (египетских жрецов). Геродот этот выдуманный рассказ у Гекатея переписал, да к одной лжи прибавил вторую: будто бы он сам тоже был свидетелем аналогичного эпизода. Выражаясь без экивоков и называя вещи своими именами, выходит, что перед нами не два выдающихся историка, а два выдающихся враля, а второй из них (Геродот) — к тому же еще и беззастенчивый плагиатор. Спрашивается, какое право в таком случае мы имеем считать их сочинения сколько-нибудь надежными историческими источниками и доверять им в чем бы то ни было? Как говорится, «единожды солгав…».

Не вызывает никакого сомнения, что здесь мы имеем явную крайность, в высшей степени уязвимую точку зрения, которая поэтому и подвергалась заслуженной критике[522]. Хайделя не спасает и его апелляция к общему соображению о том, что ранняя греческая прозаическая литература (будто бы) отличалась не столько стремлением к строгой истине факта, сколько, напротив, огромным числом вымыслов[523]. Иными словами, одно сильно преувеличенное суждение обосновывается другим, столь же сильно преувеличенным, но более общего характера.

Во всяком случае, необходимо отметить вещь, на наш взгляд, вполне очевидную. Если Геродот действительно занимался столь систематическим плагиатом у Гекатея, почему вплоть до Хайделя этого никто не заметил? Скажем конкретнее: почему этого не заметили читатели античного мира, которым, в отличие от нас, труд Гекатея был доступен полностью, а не в незначительных фрагментах? Любому образованному человеку достаточно было просто сопоставить два текста, чтобы плагиат немедленно всплыл на поверхность. По какой-то причине этого не произошло[524]. Например, достоверно известно, что Дионисий Галикарнасский внимательно читал обоих историков[525]. Почему этот наблюдательный и вдумчивый критик не обнаружил подделки? Или же ее обнаружили, но не афишировали из симпатии к «отцу истории»? Но нет, мы уже видели, что у последнего было более чем достаточно недоброжелателей, которые уж не преминули бы в данном случае вывести его «на чистую воду», если бы было за что.

Что же касается рационализма Гекатея, который якобы толкал его на ложь, нам остается по этому поводу только повторить то, что уже неоднократно приходилось писать ранее[526]. Этот рационализм имел свои границы. Так, Гекатей, вопреки Хайделю, ни в коей мере не отрицал существование олимпийских богов и возводимые к ним аристократические родословные, в том числе и свою собственную. Не случайно один из двух его главных трудов так и называется — «Генеалогии». Вряд ли стоит видеть в подобном воззрении признак «наивности» Гекатея, который мог бы служить основанием для пренебрежительного отношения к нему как ученому. Дело, как представляется, несколько в ином. Великий логограф в своем подходе к родовым преданиям опирался на вековые традиции, сложившиеся в среде греческой аристократии, к которой он принадлежал. Божественное происхождение знати в глазах не только ее самой, но и рядовых граждан, было чем-то само собой разумеющимся, фактом, не нуждающимся в доказательствах и не подверженным каким бы то ни было сомнениям.

Не говорим уже о том, что Геродота ни в коем случае нельзя считать компилятором сочинений предшественников, вроде какого-нибудь Диодора: среди его источников решительно преобладают свидетельства устной традиции[527].

Правда, Геродот не знал египетского языка, равно как и любого другого, кроме своего собственного — греческого[528]. В этом он был характерным представителем своего этноса. Разумеется, он общался с представителями иных народов через переводчиков. Переводческое дело в странах Древнего Востока, отличавшихся полиэтничным составом населения, было хорошо развито, о чем свидетельствуют хотя бы знаменитые надписи — билингвы и трилингвы. В частности, что касается того же интересующего нас Египта, сам Геродот (II. 154) показывает, как происходило обучение переводчиков, если возникала необходимость установления языкового контакта с ранее незнакомым народом. Когда при основателе Сансской династии фараоне Псамметихе в дельте Нила появились в значительном количестве греки-ионийцы, царь «передал им даже египетских юношей на обучение эллинскому языку. Эти египтяне — предки теперешних толмачей в Египте». Разумеется, историк выражается здесь не совсем точно: пресловутые толмачи существовали в стране задолго до Псамметиха, а в данном конкретном случае следует говорить о подготовке группы людей, специально обученных именно греческому. Ко времени самого «отца истории» переводчиков в Египте было настолько много, что он даже счел их особой кастой — γένος (II. 164).

Безусловно, Геродот активно пользовался услугами толмачей, о чем и сам говорит. Так, он упоминает (II. 125), что переводчик читал ему надпись на пирамиде Хеопса, причем, судя по переданному историком содержанию перевода, его качество оставляло желать много лучшего. Однако всё это совершенно не означает, что Геродот не мог получать аутентичную информацию. Так, было показано, что в описании переворота в державе Ахеменидов, приведшего на престол Дария I, повествование Геродота восходит к персидским преданиям, хотя они и представлены в «Истории» в несколько измененном виде[529], что легко объяснимо большим количеством последующих звеньев при передаче традиции, эффектом «испорченного телефона». Насколько можно судить, в известной мере аналогичным образом обстоит дело и со сведениями, передаваемыми в египетском логосе, к чему мы теперь непосредственно и переходим. Дело в том, что, поскольку мы отвергаем точку зрения Хайделя, на нас лежит onus probandi — необходимость предложить альтернативную интерпретацию, как минимум, не менее и убедительную. Именно это и будет сделано ниже.

Хайдель полагает, что везде, где у Геродота фигурируют египетские жрецы, на самом деле следует вместо них читать «Гекатей». Необходимо рассмотреть все такие случаи из второй книги геродотова труда и попытаться ответить на вопрос: действительно ли жрецы не могли говорить этого?

В самом начале книги (II. 2–3) со ссылкой на «жрецов Гефеста в Мемфисе» приводится совершенно анекдотический рассказ о том, как Псамметих однажды решил выяснить, какой язык на свете самый древний и с этой целью приказал специально не учить говорить двух младенцев, чтобы выяснить, на каком же языке они в конце концов заговорят. Рассказ этот несет вполне эллинский колорит[530]. Сама мысль провести подобный эксперимент могла прийти в голову, конечно же, не египетскому фараону, а пытливым и любознательным грекам.

Ниже (II. 10; II. 13) со ссылкой на жрецов говорится о том, что земля Нижнего Египта образована наносами Нила и что она продолжает разрастаться — мнение, кстати говоря, совершенно верное. О «природе» (φύσις) Нила, по словам Геродота (II. 19), жрецы не смогли сказать ему ничего вразумительного. Приводится только — в качестве одной из версий об истоках Нила — точка зрения храмового служителя, должность которого Геродот — единственный раз во всем египетском логосе — конкретизирует, называя его не просто жрецом, a γραμματιστής των ίρων χρημάτων (писцом-хранителем храмовой сокровищницы) Афины в Саисе (II. 28)[531]. Иными словами, перед нами — культовое должностное лицо достаточно высокого ранга.

Рассказ писца об истоках Нила на первый взгляд поражает своим смехотворным неправдоподобием. Они якобы находятся между Сиеной и Элефантиной (т. е. в районе первого порога), являются бездонными, и от них река течет в две стороны — на север и на юг. Даже сам Геродот не склонен верить этой информации. Естественно, что и в современной историографии ее египетское происхождение подвергалось сомнению. Однако в статье, специально посвященной данному сюжету[532], аргументированно показано: сомнения преувеличены. Геродот, самое большее, недопонял своего собеседника в каких-то деталях. А сам рассказ жреца коренится в египетских представлениях о том, что Нил делится на несколько частей, каждая из которых в известном отношении является отдельной рекой. Одна из этих частей начинается там, где Нил вступает на территорию Египта (как раз у первого порога); соответственно, в определенном смысле именно там лежит и «исток» этой части реки.

Движемся дальше. Остальные сведения, которые Геродот приводит со ссылкой на жрецов, имеют отношение уже не к географии и этнографии, а к истории в собственном смысле слова[533]. Один из самых характерных пассажей — повествование об основании оракулов (II. 54): «Жрецы Зевса в Фивах рассказывали мне, что две женщины, жрицы из Фив, были увезены финикиянами и одна из них, как узнали, была продана в Ливию, а другая — в Элладу. Эти-то женщины и положили основание первым оракулам у упомянутых народов (имеются в виду соответственно оракул Аммона в оазисе Сива и Додонский оракул в Эпире[534]. — И.С.). На мой вопрос, откуда у них такие точные сведения, жрецы отвечали, что они тщательно разыскивали этих женщин, но, правда, безуспешно, а впоследствии узнали то, что и рассказали мне. Так мне передавали фиванские жрецы». Далее (II. 55–57) следуют: греческий (додонский) миф на ту же тему, составляющий с египетским свидетельством как бы семиотическую билингву, сопоставление двух текстов и попытка наивно-рационалистического синтеза.

Всё это место весьма интересно в целом ряде отношений, в первую очередь для характеристики взглядов и методологии самого «отца истории». Что же касается египетской «половины» цитированного экскурса, то нельзя не заметить, что греческий колорит, следы обработки человеком с античным духом мышления в ней также присутствуют. Укажем хотя бы на эпизод с похитителями-финикийцами[535], чрезвычайно характерный для эллинской традиции (уже начиная с Гомера), но совершенно немыслимый для египетских Фив, находящихся очень далеко от Средиземного моря, в котором действовали финикийские пираты.

Далее, целиком на счет египетских жрецов относит Геродот свое изложение истории Египта (до сансского времени) с перечислением важнейших фараонов (II. 99 sqq.). Это изложение очень пространно и детально, и подробно пересказывать его здесь нет ни малейшего смысла. Отметим лишь наиболее важные нюансы. Геродотовская версия древнеегипетской истории, безусловно, содержит немало позитивных данных. Но их едва ли не перевешивает анекдотический элемент[536], которым чрезвычайно насыщена эта часть труда. Анекдотичны, местами даже сказочны такие эпизоды, как месть царицы Нитокрис (II. 100), о походах Сесостриса (II. 102 sqq.) и его спасении из огня пожара (II. 107), о болезни и исцелении Ферона (II. 111), о нисхождении Рампсинита в подземное царство (II. 122), о дочери Микерина и ее служанках (II. 129–132), о сновидении эфиопского царя (II, 139) и др. Великолепную новеллу представляет собой рассказ о сокровищнице Рампсинита и хитроумном воре (II. 121). Экскурс о царе Протее, Елене и Троянской войне (II. 112 sqq.) выше уже упоминался как имеющий специфически греческое происхождение. Интересно, что этот экскурс начинается словами: «Наследником этого царя (Ферона. — И.С.), как рассказывали жрецы, был царь из Мемфиса, которого эллины называли Протей». Уже эта ремарка — «которого эллины называли» — со всей ясностью показывает, что истории такого рода были обращены именно к греческой аудитории. Сказанное относится не только к эпизоду с Протеем, но и ко всем остальным перечисленным.

Наконец, со ссылкой на египетских жрецов идет у Геродота (II. 142–143) хронологическое рассуждение: «…со времени первого египетского царя… прошло 341 поколение людей и за это время было столько же верховных жрецов и царей… Таким образом, по словам жрецов, за 11 340 лет в Египте царствовали только смертные люди, а не боги в человеческом образе… В это время, рассказывали жрецы, солнце четыре раза восходило не на своем обычном месте» и т. д.

А теперь вернемся к вопросу о причинах появления явно греческих элементов в рассказах египетских жрецов, как они представлены в труде «отца истории». Объяснение Хайделя, согласно которому египтяне вообще не имеют отношения к этим рассказам, как мы видели выше, неудовлетворительно. Может быть, следует допустить, что Геродот сам привнес в повествование о Египте детали такого рода, — например, с целью сделать повествование более понятным и занятным для читателей (точнее, слушателей)? Вряд ли. Скорее всего, историк и в египетском логосе, как и в прочих частях своего произведения, не отступил от своего базового принципа (VII. 152) λέγειν τά λεγόμενο — добросовестно передавать ту информацию, которую он получал[537]. В таком случае выходит, что уже беседовавшие с ним жрецы насыщали свои рассказы эллинскими реалиями.

Могло ли это быть? Насколько можно судить, вполне могло и даже должно было. А. Ллойд справедливо замечает, что греки, вступив в тесное общение с египтянами, привнесли в их историческую память свою собственную струю, и те ее восприняли[538].

Остановимся на этой проблематике подробнее. Контакты греков с Египтом, имевшие место еще во II тыс. до н. э., но затем прервавшиеся, с новой силой возобновились в VII в. до н. э., с приходом к власти Сансской династии[539]. Уже ее основатель Псамметих I активно привлекал на свою службу эллинских наемников. Эти первые представители греческого мира, оказавшиеся после длительной паузы в долине Нила, были зачарованы необычностью новых для них мест, грандиозностью памятников. Ярким свидетельством их восхищенного удивления является уникальная серия надписей[540], вырезанных на ноге колоссальной статуи Рамсеса II в Абу-Симбеле группой воинов-эллинов, которые участвовали в одном из походов фараона Псамметиха II. Перед нами — не что иное, как имена выходцев из различных полисов: Архонт, Пелек, Элесибий, Телеф, Пифон и др. Это типично «туристическая» психология, столь понятная нам, людям XX–XXI веков: «увековечить» свое присутствие, оставить «автограф» на экзотической достопримечательности.

Разумеется, греческих воинов еще нельзя назвать туристами в собственном смысле слова. Но вслед за солдатами и торговцами в Египте появились и самые настоящие туристы из Эллады. Впрочем, чтобы избежать слишком современного слова, будем лучше называть их паломниками. По этому поводу Геродот, в частности, пишет (III. 139):

«Когда Камбис, сын Кира, отправился в египетский поход, много эллинов также прибыло в Египет. Одни приехали, вероятно, для торговли, другие — как участники похода, а третьи, наконец, просто хотели посмотреть страну (оί δέ τινες καί αυτής τής χώρης θεηταί)».

Этот бескорыстный интерес к чужой стране, вызванный чистой любознательностью, — в высшей степени характерный признак античного греческого менталитета. Проявился он на самом деле еще задолго до похода Камбиса. Не случайно сохранились предания о пребывании в Египте ряда выдающихся деятелей интеллектуальной культуры эллинского мира: Фалеса, Солона[541], Пифагора[542], Гекатея и др. В этом ряду стоит и Геродот.

Египет стал в глазах греков сокровищницей вековой мудрости и, что интересно, какой-то особо обостренной исторической памяти. Еще в IV в. до н. э. Платон в диалоге «Тимей» вкладывает в уста египетского жреца (опять египетского жреца!) следующие знаменитые слова, обращенные к Солону: «Ах, Солон, Солон! Вы, эллины, вечно остаетесь детьми, и нет среди эллинов старца!.. Все вы юны умом, ибо умы ваши не сохраняют в себе никакого предания, искони переходившего из рода в род, и никакого учения, поседевшего от времени» (Plat. Tim. 22b)[543]. Представление в некотором роде превратное, поскольку, что бы там ни говорили, историческая наука родилась не в Египте и вообще не где-нибудь на Востоке, а именно в Греции. Однако, как бы то ни было, пиетет к египетским древностям сохранялся, и вполне понятно, что историков властно тянуло в долину Нила. Кстати, уже одно это могло бы служить достаточным основанием для египетского путешествия Геродота, по вопросу о целях которого немало сломано копий.

Образованные греки, прибывавшие в Египет с не-прагматичными целями (да, полагаем, и «деловые люди» тоже) самым активным образом осматривали сохранившиеся в регионе памятники. Разумеется, им нужны были пояснения со стороны местных жителей. И такие пояснения не заставили себя долго ждать, поскольку, по известному закону экономики, спрос рождает предложение. Едва ли не во всех святилищах, где можно было ожидать паломников из Эллады, появились своеобразные гиды, которые показывали им святыни и в меру своих сил рассказывали о них и о Египте в целом. А поскольку светских экскурсбюро, разумеется, в ту эпоху не было, то более чем естественно предположить, что роль таких гидов выполняли лица из жреческого персонала египетских храмов. Так в наше время гражданам, совершающим паломничества в действующие монастыри, показывают тамошние достопримечательности монахи — члены духовенства, то есть, в античном понимании, того же жречества.

Вот они, эти геродотовские жрецы! На наш взгляд, не может быть и речи о том, чтобы это были представители высшего жречества. Египетское святилище было обширным сакральным комплексом с разветвленным персоналом, в котором в любой данный момент нашлись бы люди, готовые (несомненно, за плату) провести «экскурсию» для любопытствующих чужеземцев.

Эту устоявшуюся точку зрения о не самом высоком ранге жрецов, с которыми общался Геродот, пытается опровергнуть А. Ллойд[544]. Он считает, что ранг их был весьма высок. Почему же тогда они делали грубые ошибки в изложении египетского прошлого, перенасыщали свои рассказы анекдотами и пр.? Исследователь отвечает: а почему, мы, собственно, ждем от жрецов, даже высокопоставленных, какого-то особенно хорошего знания истории собственной страны? Такое знание никоим образом не входило в круг их обязанностей, заключавшихся совсем в ином. Разумеется, в Египте вполне могли появляться и ученые жрецы, но они были таковыми не потому, что это им предписывал их сан, а по каким-то собственным личным склонностям. В любом случае они являлись скорее исключениями, чем нормой.

Замечание остроумное и, насколько можно судить, верное. Тем не менее нам все же трудно представить, что в тех же Фивах или Мемфисе верховные жрецы снисходили до исполнения обязанностей гида. Хау и Уэллс[545] приводят в данной связи ироническое замечание Масперо: это все равно как если бы в наши дни туриста, осматривающего Нотр-Дам, водил по нему сам архиепископ Парижский. Действительно, представить это трудно, практически невозможно. В подобной роли несравненно естественнее смотрелся бы представитель рядового духовенства, кто-нибудь из соборных кюре.

Правда, еще не факт, что Геродот побывал в Египте в качестве рядового туриста. Проблема упирается в полную неясность хронологии его египетской поездки. В частности, очень интересно бы знать, посетил ли «отец истории» долину Нила до или после того, как афинское народное собрание вручило ему огромную сумму в 10 талантов (Plut. Мог. 862b)[546]. В каждом из этих случаев отношение к нему было бы, конечно, не одним и тем же. Этот вопрос требует специального исследования, а останавливаться на нем в рамках данной главы нет никакой возможности.

Как бы то ни было, если Геродот эпизодически и вступал в контакты с высшими священнослужителями, эпизоды такого рода не могли быть слишком частыми. Сам историк, как мы видели, упоминает только об одном — в Саисе (II. 28). Во всех остальных случаях он называет своих собеседников просто жрецами, и, видимо, то были жрецы рядовые.

О характере и уровне рассказов этих жрецов-гидов вполне можно судить по деятельности их нынешних собратьев, идет ли речь о светском туризме или о религиозных паломничествах (в древности эти две категории, естественно, не отделялись друг от друга, тем более не противопоставлялись друг другу). Для работы как тех, так и других характерны, в сущности, одни и те же принципы, обусловливавшиеся целевой направленностью их рассказов на конкретную аудиторию, как правило, не очень взыскательную в плане истинности сообщаемого. По большому счету, экскурсовод дает своим экскурсантам ту информацию, какую они хотят получить. А они хотят, прежде всего, чтобы было «поинтереснее». К тому же одноразовый характер общения гида со слушателями располагает к определенной безответственности.

В результате речь экскурсовода всегда переполнена новеллистическими и даже анекдотическими компонентами, домыслами и прямыми вымыслами[547]. Любой демонстрируемый памятник дает почву для самых разнообразных фантазий. Приведем несколько чрезвычайно показательных примеров из того же египетского логоса Геродота.

В Сансе жрецы показывали «отцу истории» некие деревянные статуи женщин, у которых отсутствовали руки (II. 130–131). При этом было рассказано, будто бы скульптуры изображают служанок фараона Микерина, которым руки были отрублены по приказу его жены. Типичный «этиологический» рассказ гида! Геродот по этому поводу резонно замечает: «Всё это, впрочем, как мне думается, пустая болтовня, особенно же — история с руками статуй. Ведь я сам видел, что руки у статуй отвалились от времени и еще при мне лежали тут же у ног».

В данном случае всё было, как говорится, слишком уж шито белыми нитками. Могли, однако, случаться ситуации и не столь очевидные, когда расшифровать выдумку жреца-экскурсовода с ходу было невозможно. Один из рассказов о фараоне Сесострисе (II. 107) повествует о том, как ему удалось спастись из подожженного дома, положив двух своих сыновей в качестве моста над огнем и перейдя по их телам. Весьма убедителен комментарий Г. А. Стратановского к данному месту: Геродоту, очевидно, показывали рельеф, на котором царь попирал распростертого на земле врага, и таким своеобразным способом интерпретировали изображение[548]. Нам представляется, что точно так же можно истолковать и сюжет с нисхождением фараона Рампсинита в подземный мир, где он «играл в кости с Деметрой, причем то выигрывал, то проигрывал у нее. Затем он снова вернулся на землю с подарком от богини — золотым полотенцем» (II. 122). Нетрудно представить себе, как жрец подводит Геродота к какой-нибудь серии фресок или рельефов на столь популярный в Египте сюжет загробной жизни и предлагает чужеземцу первое попавшееся вульгаризированное объяснение: дескать, хватит с него и этого, не вдаваться же в тонкости жреческой теологии!

Кроме того, А. Ллойд справедливо отмечает[549], что Геродот, конечно, не был молчаливым слушателем жрецов. Он задавал им наводящие вопросы (например, II. 113; II. 118), а те опять же отвечали на эти вопросы то, что их собеседник хотел услышать. Этим и объясняются многие вкрапления греческого происхождения в египетский логос. Скажем, когда «отец истории» начинал расспрашивать жрецов о Елене Прекрасной в Египте, о Троянской войне и пр., что могли они ему рассказать? Да только то, что они сами понаслышке знали из греческих мифов. А рассказывать что-то нужно было, дабы не ударить в грязь лицом перед любознательным эллином. Так и появлялись на свет квази-египетские, а в действительности греческие по своим корням истории.

Подведем итог. Геродот должен быть решительно реабилитирован от обвинений в собственных немотивированных вымыслах об истории, природе, жизни Египта. Он честно и добросовестно передавал то, что сообщали ему египетские жрецы, и ответственность за искажение истины лежит на последних. Но, может быть, в таком случае «отца истории» следует упрекнуть в чрезмерном легковерии (как часто и делается)? Только при условии, если мы будем считать, что он действительно слепо принимал на веру всё, о чем писал. Но это означает — забыть об одном из основополагающих геродотовских принципов (VII. 152): «Мой долг передавать все, что рассказывают, но, конечно, верить всему я не обязан. И этому правилу я буду следовать во всем моем историческом труде».

Глава 6.

Квази-Солон, или Крез в персидском плену

(к вопросу о повествовательном мастерстве Геродота)[550]

Эдуард Давыдович Фролов, юбилею которого посвящен этот сборник, на протяжении своей многогранной научной деятельности постоянно занимался и занимается различными проблемами древнегреческой общественной мысли, в том числе мысли исторической. Затрагивал он и творчество «отца истории»: так, ряд ярких и глубоких мыслей о нем мы встречаем в книге «Факел Прометея». В частности, Э. Д. Фролов пишет, что Геродот «доставил историописанию… художественность, поскольку драматизм реальной исторической коллизии естественным образом способствовал вторжению в историческое повествование эмоционального момента, а вместе с ним и стремления к этико-эстетическому переосмыслению свершившегося»[551]. Это суждение представляется абсолютно верным и в высшей степени плодотворным. Действительно, насколько можно судить о предшествующих Геродоту историках — так называемых «логографах» — по дошедшим от них фрагментам, в их сочинениях художественность не занимала еще сколько-нибудь значительного места. Они ориентировались на простой и безыскусственный, фактически деловой стиль изложения. На этом фоне произведение Геродота сияет ярким светом, расцвечено блестками самого разнообразного мастерства.

Говоря о труде галикарнасского историка, Э. Д. Фролов справедливо подчеркивает «тесную взаимосвязанность его тематических, композиционных и стилистических особенностей»[552]. Повествование его может показаться во многих отношениях почти столь же простым, спокойным, едва ли не наивным, как у «логографов» (достаточно сравнить с напряженным пафосом и риторической изысканностью некоторых пассажей Фукидида!). Но, в отличие от самых первых «служителей Клио», для которых такая простота была, так сказать, «первичной», нерефлектированной, которые писали именно таким образом только потому, что иначе писать еще не умели, в случае с Геродотом обнаруживаем совершенно иную ситуацию. Э. Д. Фролов характеризует ее так: «Видимая безыскусственность оказывается отражением высоко уже развитого вкуса и техники слова… В самой простоте его изложения современные ученые справедливо видят то особенное искусство, которое состоит в умении не выставлять себя с внешней стороны»[553].

Мы полностью солидарны с процитированными соображениями и хотели бы, со своей стороны, проиллюстрировать их верность анализом одного цикла эпизодов из «Истории», а именно того, в котором описан последний период биографии Креза, его пребывание в Персии в качества пленника Кира. Нам уже неоднократно приходилось писать об этом малоазийском царе[554]. Но в данной главе, следует специально оговорить, речь пойдет не о реальном историческом лице, последнем правителе независимой Лидии, а о Крезе как литературном персонаже — одном из главных среди множества героев, населяющих труд Геродота.

Дело в том, что, как можно на сегодняшний день считать вполне доказанным, в действительности Крез в персидский плен не попадал. Он погиб в огне при пожаре дворца в Сардах, когда персы брали лидийскую столицу, или, возможно, даже совершил ритуальное самосожжение, чтобы не попасть в руки врагу[555]. Эта связь Креза с огнем в измененной форме отразилась и в геродотовском труде. Согласно «отцу истории» (I. 86 sqq.), Кир будто бы вначале хотел сжечь Креза заживо, но затем, когда тот уже стоял на горящем костре, помиловал его и сделал своим советником. Не говорим уже о том, что вся эта сцена с помилованием, с внезапной сменой «гнева на милость» (плюс чудесное вмешательство Аполлона, потушившего пламя дождем) представляет собой не что иное, как столь характерное для Геродота внедрение сказочного мотива в рассказ о реальных событиях. Не менее важно то, что маздеистские религии Древнего Ирана (даже если и не говорить о зороастризме в строгом смысле слова, поскольку наличие его как сформировавшейся системы верований уже ко времени Кира остается дискуссионным) с их почитанием огня категорически запрещали осквернявшее эту божественную силу сожжение людей.

Итак, всё, что относится к судьбе Креза после гибели Лидийской державы, является не изложением исторических фактов, а плодом вымысла. Разумеется, мы имеем в виду не вымысел самого Геродота[556], который, насколько можно судить, неукоснительно придерживался правила — добросовестно передавать то, что ему сообщали (λέγείν τα λεγάμενα, Herod. VII. 152); но он, безусловно, подверг художественной обработке полученную им информацию. В любом случае перед нами — новеллистический элемент[557] в «Истории», на примере которого как раз и уместно рассмотреть ряд аспектов внутренней сложности, продуманности, четкой структурированности геродотовского повествования — черт, которые сочетаются с отмечавшейся выше внешней кажущейся простотой и потому на первый взгляд, без специального и пристального контекстного прочтения, могут остаться незамеченными.

История Креза у Геродота часто привлекала внимание исследователей[558], однако, если не ошибаемся, до сих пор осталось незамеченным (или, по крайней мере, не акцентированным в должной мере) следующее немаловажное обстоятельство. Эта история достаточно четко распадается на две части, не схожие друг с другом в структурно-композиционном отношении. Первая из них — «Крезов логос» в собственном смысле слова (Herod. I. 6–85), рассказ о жизни, деяниях и невзгодах последнего Мермнада, от его восшествия на престол до гибели его царства. Этот рассказ, хотя и перемежается, как обычно у Геродота, рядом экскурсов (о предшественниках Креза; о приходе Писистрата к власти в Афинах; о войне Спарты с Тегеей), тем не менее представляет собой единое, целостное повествование. Этого никак нельзя сказать о второй части истории Креза, где речь заходит о событиях после его пленения. Здесь никакой целостности уже не наблюдается; Крез появляется в нескольких разрозненных, разбросанных по тексту «Истории» пассажах (Herod. I. 86–91; I. 153–156; I. 207–211; III. 14; III. 34–36). Нас в рамках данной главы будут интересовать преимущественно эти пассажи. Но, прежде чем перейти к ним, необходимо — в целях наилучшего понимания контекста — вкратце остановиться и на самом «Крезовом логосе».

Как справедливо подмечено в историографии[559] и, кажется, почти никем не оспаривается[560], этот логос имеет дельфийское происхождение. Его источником послужила для Геродота какая-то из круга устных прозаических легенд, циркулировавших в Дельфах и содержавших рассказы о прорицаниях оракула Аполлона и их исполнении. Не случайно столь большое место в этой части геродотовского труда занимает изложение отношений Креза с Дельфами[561]. Однако необходимо учитывать, что дельфийскому жречеству в данном случае принадлежит лишь общая сюжетная схема, а «отец истории», восприняв ее, насытил рассказ о лидийском царе яркими и сочными деталями, равно как и оригинальными идеями.

Нельзя не заметить, что «Крезов логос» занимает в труде Геродота особое место. Он является самым первым из десятков входящих в «Историю» логосов и следует непосредственно за кратким введением (I. 1–5), в котором говорится о происхождении вековой вражды эллинов и варваров. Иными словами, именно «Крезовым логосом» открывалась основная часть произведения, и это, следует сказать, блистательное начало! Такое положение логоса не могло не обязывать. Он стал одним из самых важных в концептуальном отношении фрагментов «Истории». Разумеется, у Геродота (в отличие, скажем, от Фукидида) историко-философские концепции[562] чаще всего не эксплицитны, а имплицитны, они искусно вплетены в ткань повествования. Уже отмечалось[563], что в логосе о Крезе в сжатом, концентрированном виде содержатся практически все те основные мотивы, которые в дальнейшем получают более развернутое освещение в труде, проходят через него «красной нитью».

Какие же это мотивы? Упомянем некоторые из них, представляющиеся наиболее важными. Среди них — мотив надменной дерзости (ΰβρις), за которой обязательно последует расплата (νέμεσις)[564]; мотив наказания (τίσις) потомков за деяния предков — подобно тому, как Крез понес кару за преступление своего отдаленного предшественника Гигеса; мотив неизбежности судьбы (χρεών); мотив неверного толкования изречения оракула, приводящий к краху; мотив нарушения существующих границ, которое тоже чревато возмездием (как Крез перешел Галис, так в последующих частях «Истории» Дарий переходит Дунай, а Ксеркс — Геллеспонт, и никого из них ни к чему хорошему это не приводит); мотив «зависти богов»; мотив «круговорота человеческих дел» (κύκλος των άνθρωπηιων πρηγμάτων).

Но на одном из базовых мотивов подобного же рода нам хотелось бы остановиться подробнее, поскольку он особенно принципиален для нашего исследования. Это — мотив предостерегающего советчика. Такой советчик предупреждает кого-либо из героев «Истории» о неправильном образе мыслей или действий со стороны последнего и чаще всего предлагает более продуманную альтернативу. Как правило, хорошим советом пренебрегают, но советчик оказывается пророком, и его собеседник обязательно попадает в какую-нибудь беду. Если бы автор этих строк не опасался показаться чрезмерно претенциозным, он назвал бы данный мотив «мотивом Кассандры».

Советчиками описанного типа просто-таки переполнен труд Геродота. Достаточно привести несколько взятых почти наугад примеров: советы Фалеса Милетского и Бианта Приенского ионийцам (I. 170) и совет Гекатея Милетского тем же ионийцам (V. 36) могли бы, если бы им последовали, уберечь этих греков от персидского порабощения. Совет Мильтиада разрушить мост через Дунай в то время, как Дарий с войском находился в Скифии (IV. 137), тоже не был принят, что позволило персидскому царю возвратиться и продолжить свою территориальную экспансию в Европе. Один из наиболее известных примеров аналогичного характера (III. 40) — совет фараона Амасиса самосскому тирану Поликрату пожертвовать богам какую-нибудь ценную и дорогую для него вещь, дабы искупить свою «чрезмерную» удачливость (строго говоря, в этом эпизоде мы имеем вариацию базового мотива: Поликрат последовал рекомендации Амасиса, но его это все-таки не спасло). Замечательный образец предостерегающего советчика являет собой также знатный перс Артабан, дядя Ксеркса. Он настойчиво и доказательно убеждает своего племянника не отправляться в поход на Элладу, демонстрируя возможные негативные последствия этого поступка (VII. 10), но, естественно, успеха тоже не достигает. Перечень схожих ситуаций в «Истории» можно было бы и продолжить, но, думается, уже названных вполне достаточно. Сочинение даже завершается (IX. 122) сценой с советчиками — Артембаром и Киром.

В «Крезовом логосе» тоже есть предостерегающий советчик — первый из всех появляющихся у Геродота. Эта роль вверена не кому иному, как знаменитому афинскому мудрецу, поэту и законодателю Солону[565]. Прибыв к сардскому двору, он произносит перед Крезом пространную и глубокомысленную речь о сущности человеческого счастья (Herod. I. 30–32), направленную на то, чтобы умерить ϋβρις лидийского царя. Далее всё развивается по известному нам сценарию: «…эти слова Солона были, как я думаю не по душе Крезу, и царь отпустил афинского мудреца, не обратив на его слова ни малейшего внимания. Крез счел Солона совершенно глупым человеком, который, пренебрегая счастьем настоящего момента, всегда советует ждать исхода всякого дела (την τελευτήν παντός χρήματος)», — пишет «отец истории» (I. 33). Но ведь счесть мудреца глупцом — проявление того же ϋβρις'а, и даром оно Крезу не проходит. Только лишившись своего пресловутого счастья, ввергнутый в пучину бедствий, последний Мермнад вспоминает слова своего афинского собеседника — но уж теперь решительно признает их правоту (I. 86).

Согласно мнению, которое на сегодняшний день преобладает в историографии[566] и с которым мы также вполне согласны[567], Геродот в речи Солона адекватно передал круг основных идей, характерных для мировоззрения последнего, и, кстати, сам вполне солидаризировался с большинством этих идей. Такая солидарность выглядит вполне закономерной, если учитывать, что последующим звеном, несомненно, служили Дельфы. С одной стороны система религиозно-этических взглядов Солона была по своему духу дельфийской, «аполлонической», что отразилось как в его поэзии, так и в его законодательстве[568]. С другой стороны, можно считать безоговорочно доказанным, что и на взгляды Геродота Дельфы имели очень большое, едва ли не решающее влияние. Всё это не могло не порождать большого количества точек соприкосновения в идейной сфере. К тому же ведь и сам «Крезов логос», а следовательно — и включенный в него эпизод с Солоном, имел, как отмечалось выше, дельфийское происхождение[569].

Как бы то ни было, речь Солона перед Крезом явно имеет для «отца истории» программное значение[570]. Она помещена в первом, открывающем труд логосе, причем представляет собой его кульминацию — как в композиционном, так и в содержательном отношении. То, что было сказано выше о «Крезовом логосе» в целом, — что он является квинтэссенцией базовых мотивов всего геродотовского произведения, — к речи Солона должно быть отнесено a fortiori. В результате, хотя Солон появляется на страницах «Истории» всего несколько раз, он с полным основанием может быть признан одним из главных ее героев, выразителем излюбленных мыслей автора.

Имея в виду всё вышесказанное, мы переходим теперь ко второй части повествования Геродота о Крезе. Не может не броситься в глаза, что после поражения и пленения лидийского царя в корне меняется весь его имидж. Только что перед нами был надменный восточный монарх, не желавший прислушиваться к хорошим советам. А теперь, преобразившись в мгновение ока, он вдруг сам становится советчиком и в дальнейшем неоднократно выступает в этой роли перед Киром, позже — перед его преемником Камбисом. Запоздалое осознание правоты Солона приводит к тому, что Крез стремится отныне уподобиться афинскому мудрецу.

Он объясняет свое превращение следующими словами: «Мои столь тяжкие страдания послужили мне наукой (τά δέ μοι παθήματα έόντα άχάριτα μαθήματα yéyove)» (Herod. I. 207). Это суждение звучит весьма веско, тем более что оно коррелирует с известным эсхиловским выражением πάθει μάθος и, возможно, не независимо от него. Поэтому существует мнение[571], что геродотовский Крез реально изменился к лучшему после своего пленения, что рассказ «отца истории» об этом периоде его жизни отражает традицию, дружественную к лидийскому царю. Мы, однако, не можем согласиться с этим мнением и попытаемся ниже привести аргументы в пользу того, что Крез-советчик изображен Геродотом отнюдь не в позитивном свете.

Прежде всего рассмотрим, какие же советы он подает ахеменидским владыкам и к чему это приводит. Только что помилованный Киром, Крез сразу же советует ему прекратить разграбление персидскими воинами Сард (Herod. I. 88–89). Он говорит Киру: «Не мой город и не мои сокровища они грабят. Нет у меня больше ничего: они расхищают твое достояние». Кир просит Креза разъяснить, что он имеет в виду. Разъяснение, казалось бы, должно быть предельно простым: после захвата Лидии Кир стал ее хозяином, и с этого момента любой ущерб, наносимый стране, автоматически становится ущербом уже не вражескому, а собственному имуществу. Но вместо этого Крез пускается в замысловатое рассуждение: «Персы, будучи по натуре непокорными (ύβρισται), бедны. Если ты позволишь им грабить и овладеть великими сокровищами, то вот что из этого выйдет: кто из них больше всего награбит, тот (ты можешь ожидать этого) поднимет против тебя восстание».

Аргументация совета, как видим, не очень хорошо его подкрепляет, поскольку слабо с ним связана. Кроме того, нельзя считать, что Геродот здесь устами Креза выражает собственную точку зрения. Напротив, сам историк, насколько можно судить, считал совершенно по-другому. Это видно на примере одного из ключевых пассажей «Истории» — ее заключения (IX. 122). В нем, между прочим, не кто иной, как сам Кир (!), выражает противоположное мнение — о том, что персы, разбогатев в результате завоеваний, «не будут больше владыками, а станут рабами. Ведь… в благодатных странах люди обычно бывают изнеженными». Геродот, комментируя эти слова, подчеркивает, что персы «предпочли, сами владея скудной землей, властвовать над другими народами, чем быть рабами на тучной равнине».

Таким образом, автор солидарен именно с данной позицией — богатство расслабляет и изнеживает (аналогичная идея встречается и в других местах его произведения). А у Креза получается совсем иначе: богатство заставляет людей поднимать восстания. Для грека времен Геродота эти слова, пожалуй, казались близкими к абсурду. Кроме того, позволительно усомниться, искренен ли бывший лидийский царь, говоря их. Создается впечатление, что за софистическими доводами он скрывает истинную цель — не допустить разграбления своего города, Сард (а вдруг удача вновь повернется к нему лицом и он еще вернется к власти!). Бросается в глаза и то, что Крез, только что подвергшийся божественной каре за собственный ϋβρις, теперь уже называет персов ΰβρισται.

Следующий совет Креза Киру (I. 155–156) тоже имеет прямое отношение к Лидии. Вскоре после персидского завоевания лидийцы во главе с Пактием подняли мятеж. Кир был разгневан и хотел обратить всё население страны в рабство. Отговорил его опять же Крез, предложивший следующее: «Лидийцам окажи снисхождение. Для того же, чтобы они вновь не подняли мятежа и тебе не нужно было опасаться, сделай так: пошли вестника и запрети им иметь боевое оружие и прикажи носить под плащами хитоны и высокие сапоги на ногах. Затем повели им обучать своих детей игре на кифаре и заниматься мелочной торговлей. И ты увидишь, царь, как скоро они из мужчин обратятся в женщин, так что тебе никогда уже не надо будет страшиться восстания».

А вот здесь последний Мермнад уже совершенно точно лукавит. В данном случае это не наше предположение, как в предыдущем, а эксплицитно выраженное мнение самого Геродота: «Крез дал Киру этот совет, полагая, что такая участь предпочтительнее лидийцам, чем продажа в рабство. Крез был убежден, что без веской причины нельзя заставить Кира изменить свое намерение». Персидский царь и на этот раз принял совет своего бывшего врага и последовал ему.

Разумеется, весь этот рассказ представляет собой не отражение реальных исторических фактов, а переданную Геродотом этиологическую легенду, объясняющую, почему лидийцы стали, с греческой точки зрения, изнеженными и расслабленными (за что их, собственно говоря, и презирали эллины). Можно ли назвать процитированный выше совет Креза полезным для тех, помочь кому он был предназначен, то есть для его соплеменников? С одной стороны, вроде бы как да: лидийцы не были истреблены или поголовно порабощены. Но какой ценой далось их спасение? Ценой полного изменения их образа жизни, в результате которого они превратились, по выражение самого «отца истории», из мужчин в женщин (γυναίκας άντ άνδρών… γεγονότος, Herod. I. 155).

Надо знать отношение греческого мужчины-гражданина к женщинам[572], чтобы почувствовать язвительный, издевательский характер этого замечания. Ясно, какую реакцию вызывало оно у греческих читателей Геродота, привыкших ценить личную и государственную свободу даже выше жизни. Совет Креза никак не мог показаться им благим и полезным.

Центральное место среди эпизодов, связанных с пребыванием лидийского царя при ахеменидском дворе, занимает рассказ о военном совете у Кира перед началом войны с массагетами (I. 206–208). В то время как персидские вельможи, по словам Геродота, единогласно выступали за то, чтобы принять оборонительную тактику и встретить массагетское войско на собственной территории, Крез — единственный из всех — высказал иное мнение. В пространной и замысловатой, как всегда, речи он доказывал необходимость самим первыми напасть на противника. В дополнение ко всему он еще и рекомендовал прибегнуть к откровенно запрещенному приему, более чем сомнительному с этической точки зрения: напоить врагов и перебить их, когда они уснут. Кир и на сей раз встал на его точку зрения. Чем это закончилось — известно: не только массагеты не были покорены, но в битве с ними погиб сам основатель могущества Ахеменидов.

Впоследствии в повествовании Геродота сын покойного Кира, Камбис, так упрекает Креза (III. 36): «Ты, который так "хорошо" управлял своей страной и дал такой "удачный" совет моему отцу, побудив его перейти реку Араке и напасть на массагетов, в то время как они сами хотели перейти на нашу землю. Ты погубил и себя, дурно управляя своей страной, и Кира, который внимал твоим советам». Камбис даже хочет собственноручно убить Креза. Кстати, эта ссора между ними возникает по поводу очередного совета, который хочет дать бывший лидийский царь. По ходу изложения эти его постоянные советы начинают производить все более назойливое впечатление. И теперь: желая умерить жестокость Камбиса, Крез достигает только противоположного эффекта, и персидский царь приходит в настоящее исступление.

Итак, геродотовский Крез, желая уподобиться Солону, в реальности остается лишь «квази-Солоном». Его многочисленные советы не оказываются ни продуманными, ни удачными. Более того, в каком-то отношении Крез выступает даже «анти-Солоном». И действительно: Солон (как и другие советчики у Геродота) высказывает полезные предложения, и когда ими пренебрегают, это приводит к негативным последствиям. В случае с Крезом — всё наоборот: негативные последствия влечет именно исполнение его советов! Перед нами — советчик-неудачник.

После своего спасения от гибели на костре Крез немедленно начинает говорить сентенциями — высокопарными и на вид глубокомысленными, а в действительности довольно пустыми и банальными: «Нет на свете столь неразумного человека, который предпочитает войну миру. В мирное время сыновья погребают отцов, а на войне отцы — сыновей» (Herod. I. 87). «Существует круговорот человеческих дел, который не допускает, чтобы одни и те же люди всегда были счастливы» (Herod. I. 207). «Благоразумие — благотворно, а предусмотрительность — свойство мудреца» (Herod. III. 36).

Пронизана сентенциями и речь Солона перед Крезом. Суждения афинского мудреца даже вступают в прямое созвучие с только что приведенными словами Креза о «круговороте человеческих дел». Есть, однако, и существенное различие. Суждения Солона не только сентенциозны, но и тщательно аргументированы. Как раз этого-то нельзя сказать о суждениях Креза. Они выглядят не собственными, обдуманными и прочувствованными мыслями, а поверхностно усвоенными плодами чужой мудрости.

Одним словом, на наш взгляд, никак нельзя говорить о том, что геродотовский Крез, попав в плен, становится положительным героем, «новым Солоном», выражающим авторскую точку зрения. Нет, фигура лидийского царя в последний период его жизни получает у «отца истории» скорее комическую окраску. Здесь необходимо оговорить следующее обстоятельство.

В первой части повествования о Крезе, в «Крезовом логосе», он изображен, мы бы сказали, в трагикомическом свете. С одной стороны, с ним связаны эпизоды, пронизанные юмором и иронией. Упомянем, например, намерение Креза построить флот и покорить островитян, от которого он отказался после остроумного возражения какого-то эллинского мудреца — Бианта или Питтака (Herod. I. 28). А чего стоит знаменитая сцена, где лидийский царь испытывает греческие оракулы, проверяя, какой из них самый правдивый (Herod. I. 46–49)! Не может даже быть и речи о том, чтобы Геродот, демонстративно благочестивый по отношению к прорицалищам, одобрял этот поступок Креза.

Но, с другой стороны, имеются в «Крезовом логосе» и места вполне серьезные, драматичные и даже трагичные по духу. Таковы рассказы о гибели одного из сыновей Креза (Herod. I. 34–45)[573] и о чудесном исцелении другого, глухонемого сына, который обрел дар речи, видя, как персидский воин хочет убить его отца (Herod. I. 85). Одним словом, Крез до своего пленения выступает как достаточно сложная и неоднозначная личность. А в повествовании о его дальнейшей судьбе его образ резко упрощается, для трагических аспектов в нем уже не остается места, зато комические элементы выступают на первый план.

О чем просит Крез, когда Кир, помиловав его, обещает своему пленнику исполнить любое его желание (Herod. I. 90)? Крез желает не более и не менее как препираться с Дельфийским Аполлоном, обвиняя его в том, что тот, дав дурное прорицание, привел Лидию к поражению. Судиться с богом — поступок воистину достойный «мудреца»! У читателей Геродота это опять же ничего, кроме здорового смеха, вызвать не могло. Смеется даже геродотовский Кир, услышав из уст Креза подобные слова. Разумеется, бросать упреки божеству даже и в голову не пришло бы Солону, которому так тщится подражать лидийский царь. Ситуация становится особенно пикантной, если припомнить, что несколькими главами раньше именно Аполлон спас Креза от гибели на костре. И, конечно же, дельфийские жрецы популярно разъясняют Крезовым послам правоту бога и неправоту его оппонента.

Несколько раз по ходу повествования мы встречаем Креза в слезах (Herod. I. 87; III. 14). Тут следует отметить, что нормативные герои у Геродота не плачут[574]. Значительно чаще плачут в «Истории» женщины (I. 112; III. 32). Плачет Ксеркс на вершине своего могущества (VII. 46), но в геродотовском характере Ксеркса — переменчивом, неуравновешенном, чрезмерно эмоциональном — вообще много «женских», в представлении греков, черт. Выступает бывший лидийский царь и в роли льстеца (перед Камбисом) — тонкого и искусного, но все же льстеца (Herod. III. 34).

В связи с отношениями между Крезом и Камбисом отметим, наконец, самый последний эпизод, в котором появляется герой этой главы и после которого о его судьбе никаких сведений нет (да и не может быть, поскольку, как мы знаем, на самом деле Креза уже давным-давно не было в живых).

«Камбис схватил лук, чтобы застрелить Креза, но тот успел отскочить и выбежал из покоя. Так как Камбис не смог поразить Креза стрелой, то приказал слугам схватить и казнить его. Слуги, однако, зная царский нрав, скрыли Креза. Они надеялись, что Камбис раскается и станет разыскивать Креза и тогда они получат награду за то, что сохранили жизнь лидийскому царю. Если же царь не пожалеет о своем поступке и не спросит о Крезе, тогда они успеют его умертвить. И действительно, спустя немного времени Камбис потребовал к себе Креза, а слуги, узнав об этом, объявили ему, что лидийский царь еще жив. Тогда Камбис сказал, что очень рад этому, но тех, кто его спас, он все же не оставит без наказания и казнит. Так царь и сделал» (Herod. III. 36).

Этот рассказ, пронизанный комическим, направлен в первую очередь на то, чтобы продемонстрировать безумие Камбиса. Однако же и Крез представлен в нем, мягко говоря, не в лучшем виде. Изображая семидесятилетнего старца[575], убегающего подобно зайцу, историк, несомненно, рассчитывал вызвать смех у своей аудитории.

Итак, геродотовский Крез в лидийском плену никак не может считаться воплощением мудреца, «вторым Солоном», несмотря на всё свое желание стать таковым. Если уж кто-то в истории и может претендовать на подобную роль, так это перс Артабан, один из самых симпатичных персонажей сочинения Геродота. Он неоднократно высказывает мысли, вполне аналогичные солоновским, дельфийским — о превратностях человеческой судьбы, непрочности счастья, необходимости умеренности во всем (Herod. VII. 10; VII. 16; VII. 18; VII. 46; VII. 49; VII. 51)[576]. Причем, в отличие от Креза и в параллель Солону, персидский вельможа всегда тщательно аргументирует свою точку зрения. Было подмечено даже[577], что один из метафорических образов, использованных Артабаном («Так, говорят, порывы ветров обрушиваются на море, самую полезную людям стихию, и не позволяют использовать его природные свойства, так что оно не может показать свою истинную сущность», Herod. VII. 16), напрямую соотносится с одним из фрагментов Солона («Ветром волнуется море, когда же ничто не волнует / Глади морской, тогда нет тише ее ничего», Sol. fr. 11 Diehl)[578].

Это удивительное, почти дословное совпадение, конечно же, никак не может быть случайным. Вряд ли кто-нибудь усомнится в том, что Геродот намеренно вложил аутентично солоновские слова в уста Артабану, чтобы подчеркнуть близость этих двух персонажей. Для этого он даже не побоялся пожертвовать исторической достоверностью. Ведь трудно представить себе, чтобы перс, представитель типично сухопутного народа, назвал вдруг море «самой полезной людям стихией», в то время как от грека слышать такое более чем естественно. В обоих случаях — и у Солона, и у Артабана — образ моря появляется не как самоцель, а в политическом контексте[579]. Артабану с помощью убедительнейших доводов почти удается отговорить Ксеркса от пагубного намерения пойти на Элладу. Но тут вмешиваются сверхъестественные силы (знаменитая сцена с призраком, Herod. VII. 12 sqq.), и перед ними бессилен уже и царский дядя. Это, пожалуй, единственный элемент ущербности геродотовского Артабана по сравнению с геродотовским Солоном (а ввести такую ущербность было необходимо, поскольку даже лучший из «варварских» мудрецов не мог быть поставлен на один уровень с мудрецом эллинским).

Подведем некоторые итоги. Геродот, получив в Дельфах обильную информацию для своего «Крезова логоса», не только художественно обработал эти данные, но и добавил к истории Креза продолжение (разумеется, тоже не выдумав его из головы, а опираясь на какую-то традицию). Правда, продолжение это, повествующее о деяниях бывшего лидийского царя в Персии, носит дисперсный, а не концентрированный характер. Тем не менее все эпизоды с Крезом-советчиком, хоть и далеко отстоят друг от друга, но с большим мастерством связаны единством образа персонажа. Однако сам этот образ претерпевает изменения по сравнению с «Крезовым логосом»: в нем в значительно большей, чем раньше, степени нагнетаются негативные и комические черты. Но заметить это можно, лишь читая рассмотренные эпизоды не изолированно, а в контексте всего труда, подмечая многочисленные ассоциативные связи, которыми, как невидимыми нитями, пронизаны различные части «Истории», соединены в единый (но не равнозначный) ряд фигуры Креза, Солона, Артабана… Всё это, конечно, результат тщательнейшей работы автора над своим произведением, высокого композиционного и повествовательного искусства, подчиняющего максимально разнородный материал единой цели[580]. Приемы, о которых идет речь, приходится «дешифровывать», при беглом прочтении в глаза они не бросаются, прячась за видимой простотой и непринужденностью рассказа: ars est celare artem.

Глава 7.

Архаический историк Геродот: гендерный аспект

В последние годы автору этих строк довелось достаточно интенсивно заниматься различными аспектами творчества Геродота. Некоторые итоги исследований были нами подведены в вышедшей совсем недавно статье обобщающего характера[581]. В частности, был сделан вывод, что Геродот, хотя он и жил уже после завершения эпохи архаики, всё же в полной мере и во всех отношениях может быть охарактеризован как представитель (судя по всему, последний) архаической традиции историописания, зародившейся в Ионии во второй половине VI в. до н. э. Соответственно, его труд представляет собой резкий контраст труду Фукидида[582]. Последний, хотя и являлся младшим современником «отца истории» (наиболее вероятно, что два «служителя Клио» были даже знакомы лично), тем не менее писал исходя из совершенно иных принципов[583], открывал своей деятельностью новую историографическую традицию — классическую (в противовес ионийской ее можно еще назвать аттической, хотя подобного рода определения будут в известной мере условными: и Геродот не был ионийцем, хоть и писал на ионийском диалекте, и далеко не все из последователей Геродота являлись афинянами).

Как мы пытались показать, Геродот — историк архаического типа и по своим исследовательским методам, и по религиозным представлениям, и по историософским взглядам, и по политической теории. А теперь кажется не лишним рассмотреть проблему еще в одном ракурсе, которого мы ранее специально еще не касались, а именно — апробировать выдвинутый нами тезис также на гендерной проблематике. Какую специфику она имеет у Геродота и лежит ли эта специфика в русле архаических или классических форм мышления?

Первое, что бросается в глаза, — это опять же резчайший контраст с Фукидидом. Контраст этот проявляется даже в чисто количественном плане. Жозин Блок, относительно недавно посвятившая специальную статью образам женщин в труде Геродота[584], приводит соответствующие цифры. У «отца истории», по разным подсчетам, встречается 375 или 381 упоминание о женщинах. Что же касается сочинения Фукидида (а оно, напомним, по своему объему сопоставимо с геродотовским), то в нем, если исходить из минималистских оценок (упоминания конкретных женщин), таковых найдется 6, а если исходить из максималистских (то есть подсчитывать все места, где говорится в каком-либо контексте, скажем, просто о «женщинах и детях), то и тогда наберется всего лишь около 20. Большее различие просто трудно себе представить!

Разумеется, отчасти оно объясняется расхождением тематических интересов двух историков[585]. Фукидида увлекали только события военно-политической сферы, в которых, естественно, нелегко было найти какое-либо участие женщин. Для Геродота же вполне законными предметами исторического исследования еще являлись темы, связанные с этнографией, географией, культурой, менталитетом, религией и т. п. Однако подчеркнем: приведенные выше цифры настолько контрастны, что объяснение их с помощью отличий в тематике может быть именно только частичным.

К тому же к количественному фактору противопоставление отнюдь не сводится; еще более важна тематическая сторона. Джон Маринкола, один из крупнейших современных специалистов по античной исторической мысли, справедливо отмечает[586], что в «мире Геродота» женщины играют воистину огромную роль; они отнюдь не замкнуты в узких рамках частной, домашней жизни ойкоса, а, напротив, принимают активное участие в публичных делах. Правда, тут же Маринкола делает существенную оговорку, которая призвана значительно смягчить категоричность только что высказанного им тезиса. Он пишет, что женщины, входящие в число главных действующих лиц у Геродота, являются не гречанками, а представительницами «варварских» народов, и называет в данной связи имена Томириды, Нитокриды, Артемисии, Феретимы. Эллинские же женщины, по мнению исследователя, все-таки появляются в изложении «отца истории» только на вторых ролях.

Если бы это действительно было так, то удивляться не приходилось бы. Ведь, как прекрасно известно, греки классической эпохи имели устойчивое мнение, согласно которому в «варварских» обществах женщины несравненно более влиятельны, чем в их собственном полисном социуме; оборотной стороной этого представления было то, что «варваров»-мужчин часто изображали изнеженными, женственными[587] (преимущественно речь идет об азиатских «варварах»).

Однако на самом деле ситуация значительно сложнее. Мы попытаемся аргументированно оспорить правомерность заключения Дж. Маринколы, причем сознательно будем апеллировать в основном именно к тем персоналиям, которые фигурируют в его изложении.

Разумеется, в «Истории» Геродота более чем достаточно образов сильных, властных, энергичных (и жестоких) «варварских» женщин, в том числе женщин-правительниц. Таковы и царица массагетов Томирида, победительница великого Кира (Herod. I. 205 sqq.), и египетская царица Нитокрида (Herod. II. 100)[588]. Их даже как-то язык не поворачивается назвать представительницами «слабого пола». Примеры подобного же рода можно было бы приводить и дальше. Достаточно вспомнить хотя бы о мужественной героине одного из самых ярких геродотовских эпизодов (III. 119) — настолько яркого, что он произвел сильное впечатление на драматурга Софокла, и тот без какой-либо сюжетной обусловленности включил соответствующий мотив в свою «Антигону» (Soph. Ant. 908 sqq.)[589].

Речь идет о знатной персиянке, жене вельможи Интаферна (имя ее историк не называет). Когда Интаферн замыслил мятеж против Дария I, но был схвачен со всей родней, его супруга получила от царя право спасти от казни по своему выбору кого-либо из родственников, но только одного. Ко всеобщему удивлению, женщина выбирает не мужа и не сына, а брата, аргументируя свое решение так: «Супруг для меня, быть может, найдется (если божеству угодно) и другой, будут и другие дети, если этих потеряю. Но брата уже больше не будет, так как отца и матери у меня уже нет в живых».

Однако перейдем к другим геродотовским героиням, которых упоминает Дж. Маринкола. Остановимся для начала на Феретиме. Совершенно непонятно, по каким причинам исследователь относит ее к «варварским» женщинам. Феретима была женой киренского царя Батта III и матерью его преемника Аркесилая III. Геродот (IV. 162 sqq.; IV. 200 sqq.) достаточно подробно рассказывает о некоторых перипетиях ее судьбы. В начале правления ее сына (который фактически пытался реорганизовать свою власть из легитимной монархии в тиранию)[590] в Кирене произошла смута; Аркесилай и Феретима вынуждены были бежать из полиса. Феретима, прибыв в Саламин Кипрский, упорно пыталась добиться от тамошнего правителя военной поддержки[591].

Когда Аркесилаю удалось вернуться к власти, «его мать Феретима занимала в Кирене почетное положение… и, между прочим, заседала даже в совете», — не без удивления пишет Геродот (IV. 165). Но вскоре киренский царь-тиран был убит жителями соседнего города Барки. За это Феретима совершила страшную месть, призвав на помощь Арианда — персидского сатрапа Египта. При его содействии Барка была захвачена, виновники убийства Аркесилая подвергнуты его матерью мучительной казни, а остальные жители города проданы в рабство.

«Отец истории» не приводит данных о происхождении Феретимы. Однако ровно ни из чего не следует, что она принадлежала к какому-то из «варварских» народов. Во всяком случае, имя ее — чисто эллинское. Кирена, хоть и находилась в Северной Африке, являлась греческой апойкией, основанной около 630 г. до н. э. выходцами с острова Феры. Правда, тот же Геродот (IV. 153) сообщает занятную деталь: в колонизационной экспедиции участвовали только мужчины. Женщин с собой не брали, поскольку предполагалось, что, прибыв на новое место, поселенцы возьмут там жен из числа туземных жительниц. Несомненно, именно так и поступили, поскольку колония не прекратила существование, а, напротив, со временем достигла значительного процветания. Насколько можно судить, такова вообще была общепринятая (или, по крайней мере, преобладающая) практика эллинов в период Великой греческой колонизации[592].

Иными словами, вначале киренские женщины происходили из «варварских» этносов. Но, подчеркнем, именно только вначале, на самом первом этапе истории киренского полиса! А ко времени Аркесилая III и Феретимы с тех пор прошло более ста лет, и нет никаких оснований считать, что первоначальная (демонстративно экстраординарная) практика продолжалась и далее, когда Кирена зажила нормальной жизнью.

Итак, Феретима — представительница отнюдь не «варварского», а колониального мира, а это далеко не одно и то же. Конечно, несколько смущает то обстоятельство, что проявляемая киренянкой жестокость на первый взгляд кажется типично «варварской». Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что и это лишь аберрация. Геродотовская Феретима вполне вписывается в рамки одной из возможных парадигм изображения женщины в древнегреческой литературе. Эта парадигма — жестокая, мстительная злодейка, не останавливающаяся ни перед чем — была нами в другом месте[593] условно обозначена как парадигма «инфернальной женщины». Особенно часты подобные образы в аттической трагедии V в. до н. э., то есть как раз во времена жизни и деятельности Геродота. Одни из соответствующих героинь характеризуются как принадлежащие к «варварам» (Медея), другие (их даже больше) — как эллинки (Клитемнестра, Федра, Электра), притом никакой принципиальной разницы между ними нет.

Обратимся теперь к Артемисии, случай с которой наиболее сложен и без детального рассмотрения может представляться неоднозначным, поэтому к фигуре этой женщины у Геродота следует присмотреться особенно пристально. Артемисия, «женщина-тиран», была правительницей Галикарнасса и в числе других вассалов Ксеркса приняла участие в походе «Великого царя» на Элладу в 480 г. до н. э., причем в битве при Саламине проявила героизм самой высокой пробы. Среди эскадр, находившихся в составе персидского флота, пожалуй, именно ее корабли отличились более всех. Афинский командующий Фемистокл прямо в ходе боя даже дал приказ — во что бы то ни стало захватить Артемисию в плен. А тому, кто приведет ее живой, была обещана награда — тысяча драхм. «Ведь афиняне были страшно озлоблены тем, что женщина воюет против них» (Herod. VIII. 93).

Геродот — земляк Артемисии (он родился как раз в ее правление), может быть, именно по этой причине (во всяком случае, отчасти) он при изложении ее деяний не жалеет ярких красок, пишет о ней с нескрываемым удивлением и даже восхищением. Она в его описании предстает одновременно мужественной и мудрой. Необходимо рассмотреть вопрос о том, являлась ли Артемисия представительницей «варварского» мира, а главное — воспринимал ли ее «отец истории» в качестве таковой.

Отцом Артемисии был предыдущий тиран Галикарнасса Лигдамид I, судя по всему, кариец, а вот мать ее являлась критянкой, то есть гречанкой (Herod. VII. 99). Таким образом, в чисто генетическом плане галикарнасская правительница была женщиной смешанного грековарварского происхождения. Но вряд ли следует чрезмерно увлекаться подсчетами удельных долей эллинской и карийской крови в ее жилах. Для греков подобные вещи не имели никакого значения, поскольку этнорасизм им не был свойствен. Граница между эллинами и «варварами» проводилась по социокультурным, а отнюдь не по этническим критериям (тем более что античными авторами признавалось общее происхождение тех и других: так, легендарного родоначальника персов Перса они возводили к Персею, эпонима египтян Египта — к Ио и т. д.).

Подчеркнем еще раз этот принципиально важный момент: на первом плане стояли не этнические характеристики, а цивилизационная идентификация и самоидентификация. Правившие в том же Галикарнассе в IV в. до н. э. Гекатомниды были тоже этническими карийцами, а не греками, но при них, благодаря их стараниям, город стал одним из крупнейших центров греческой культуры, там был возведен Мавзолей, вошедший в число знаменитейших произведений греческой архитектуры и построенный по вполне греческим канонам, а над его украшением работали лучшие мастера греческого искусства[594].

Кстати, коль скоро мы упомянули Гекатомнидов, уместно поставить еще один вопрос: в каком отношении друг к другу находились правители Галикарнасса V в. до н. э. и их коллеги, действовавшие в следующем столетии (последние одновременно являлись сатрапами Карии)? Прямого континуитета между ними не прослеживается: две династии разделены хронологическим отрезком, на протяжении которого в городе не было тирании. И всё же: не принадлежали ли семья Лигдамида I и семья Гекатомна к одному и тому же греко-карийскому роду?

Исследовательница гендерных проблем в семьях правителей IV в. до н. э. Э. Карни в осторожной форме высказывает такую гипотезу[595]. Мы же, со своей стороны, взялись бы утверждать это с полной уверенностью и ответственностью, опираясь на следующие соображения. Во-первых, у галикарнасских тиранов времен Греко-персидских войн и у Гекатомнидов встречаются одни и те же антропонимы — Артемисия и, возможно, также Мавсол. А это не так-то уж и мало значит. Континуитет ономастического фонда — достаточно весомый признак родственных связей[596].

Во-вторых, обратим внимание на еще более важный нюанс. Геродот (VII. 99) пишет об Артемисии: «После кончины своего супруга она взяла верховную власть в свои руки». Из данного сообщения вырисовывается весьма интересная ситуация. Выше уже упоминалось, что отцом Артемисии был галикарнасский тиран Лигдамид I. Если ее муж (возможно, его звали Мавсолом[597]) тоже являлся тираном и ее непосредственным предшественником на престоле, то получается, что он был сыном того же Лигдамида I, стало быть, родным братом собственной супруги[598].

В связи со всем этим невозможно не вспомнить, что именно такова была нормативная практика у Гекатомнидов, правивших в IV в. до н. э.[599] У Гекатомна было пять детей: Мавсол, Артемисия, Идрией, Ада и Пиксодар. Мавсол взял в жены Артемисию, Идрией — Аду, и только Пиксодар (очевидно, потому, что на него уже «не хватало» сестер) вступил в брак с «посторонней» женщиной. Власть же в рамках династии передавалась следующим образом. Гекатомну наследовал Мавсол; после его смерти правила (правда, недолго) Артемисия. Когда она скончалась, престол перешел к Идриею, затем — к Аде. Однако ее насильственно низложил и отправил в ссылку младший брат — Пиксодар. У него была дочь, тоже Ада (Ада Младшая), выданная им замуж за перса Оронтобата, который и стал после кончины Пиксодара правителем Галикарнасса и Карии. Впрочем, позже Ада Старшая сумела вернуть себе власть при содействии Александра Македонского.

Таким образом, в V и IV вв. до н. э. обнаруживаем полное сходство матримониально-потестарных традиций, характеризовавшихся двумя редкими чертами: браками правителей со своими сестрами (если не в обязательном, то, по крайней мере, в приоритетном порядке) и законным переходом власти к этим женам-сестрам после смерти их мужей-братьев.

По совокупности высказанных доводов нам представляется весьма вероятной, практически не вызывающей сомнений принадлежность правителей из дома Лигдамида — Артемисии к какой-то ранней ветви того же рода, который для более позднего времени известен как Гекатомниды.

Вернемся к вопросу о греческом или «варварском» статусе Артемисии. Следует указать, что Геродот в месте, неоднократно уже упоминавшемся (поскольку оно принципиально для понимания ситуации), идентифицирует ее так: «По отцу она происходила из Галикарнасса (она была дочерью Лигдамида), а по матери — с Крита» (Herod. VII. 99). Специально подчеркнем, что «отец истории» не употребляет по отношению к своей землячке обозначение «кариянка» и уж тем более не называет ее «варварской» женщиной. Да он и не мог бы сделать этого! И вот почему.

В Галикарнассе — греческой колонии на территории Карии — благодаря сохранявшейся много веков традиции брачных связей между представителями двух живущих вместе народов сложилась своеобразная смешанная, греко-карийская среда. Это прекрасно прослеживается, кстати, на примере семьи самого Геродота. Отец его носил карийское имя Лике, но сыновьям своим он дал имена чисто греческие — Геродот и Феодор. Одного дядю будущего историка звали Полиархом (греческое имя), а другого дядю, знаменитого эпического поэта, — Паниасидом (карийское имя). Своего же сына Паниасид назвал Формионом; таким образом, имя этого двоюродного брата Геродота было греческим.

Разумеется, было бы абсурдом делать на основе всех этих данных вывод о том, что часть членов одной и той же семьи была греками, а часть — карийцами, «варварами». Абсолютно независимо от того, какая кровь текла в жилах Геродота, Паниасида и их родственников (а в том, что без карийской примеси здесь не обошлось, сомневаться не приходится), они были не «варварами», а полноценными эллинами в любом отношении — по образу жизни и мысли, по языку и воспитанию, по самосознанию. В конце концов, Геродот и Паниасид были крупными представителями именно греческой, а не какой-либо иной культуры.

Из сказанного следует простой вывод: Геродот никак не мог относить Артемисию к «варварам», иначе он должен был бы считать «варваром» и себя самого, что, конечно, совершенно исключено. «Отец истории» воспринимал правительницу своего города как гречанку, пусть и персидскую подданную — но ведь он и сам родился подданным Ахеменидской державы.

Сформулируем теперь положение принципиального характера: вопреки мнению Дж. Маринколы, анализ ряда пассажей из геродотовского труда демонстрирует, что в этом труде выпукло показано большое общественное значение не только «варварских» женщин, но женщин как таковых. Этим Геродот резко отличается от всех последующих представителей древнегреческого историописания.

Можно ли считать данную черту признаком принадлежности великого галикарнасца к архаическому типу историографии? Кроме того, является ли подобная гендерная модель лишь отражением субъективной позиции автора или же она соответствует какому-то реальному положению дел? Два вопроса тесно связаны друг с другом, и ответом на них будет один и тот же ход размышлений[600].

Хрестоматийным является представление об архаическом периоде древнегреческой истории как аристократическом, а о классическом — как демократическом. И хотя это обобщение, как и любое другое, содержит в себе некоторую долю схематизации, но все-таки пользоваться им в рабочих целях можно. Да, уже в VI в. до н. э., то есть еще до Клисфена, в некоторых полисах спорадически начали появляться демократии[601], однако это были лишь исключения, отнюдь не определявшие собой общий характер эпохи. С другой стороны, наивным было бы полагать, что в V–IV вв. до н. э. повсюду в Элладе установились демократии; это очевидным образом неверно. Особенно если иметь в виду радикальные демократии специфически «афинской чеканки»: таких вообще были единицы. Но и демократии более умеренные не стали в эпоху классики абсолютно преобладающими, оставалось более чем достаточно полисов, управлявшихся олигархически. Тем не менее само наличие немалого количества демократических государств не могло не оказывать воздействия на олигархические; последние под их влиянием тоже волей-неволей постепенно становились несколько более эгалитарными.

Итак, можно установить некоторое примерное (повторим, условное и схематичное, но к грубым искажениям реалий в целом не приводящее, а стало быть, допустимое) соотношение: архаика ~ аристократия, классика ~ демократия. А теперь обратимся к сравнению гендерной ситуации в аристократическом и демократическом полисах. Собственно, эта работа была уже нами проделана в другом месте[602], в диахронном аспекте и, в основном, на афинском материале. На результаты этих выкладок мы и будем здесь опираться.

Бросается в глаза несомненная связь между динамикой эволюции в гендерной и политической сферах. И, что самое главное, векторы этой эволюции были противоположно направленными! В полисных условиях четко работал механизм: чем больше демократии («политической симметрии») — тем больше гендерной асимметрии, и vice versa.

Подобный парадокс гендерной истории уже неоднократно наблюдался на примере самых различных обществ; Л. П. Репина формулирует его так: «В эпохи, которые традиционно считаются периодами упадка, статус женщин относительно мужчин отнюдь не снижался, а в так называемые эры прогресса плоды последнего распределялись между ними далеко не равномерно»[603]. Приводятся и конкретные примеры, четко подтверждающие этот тезис. Так, в эпоху Возрождения, которая обычно рисуется как пробуждение от «темной ночи средневековья», положение женщин не только не улучшилось, а, напротив, ухудшилось, их гендерный статус снизился. Точно так же произошло и во время Великой Французской революции, которая — при всех своих красивых лозунгах «Свобода, равенство, братство» — реально отнюдь не оказала раскрепощающего, эмансипирующего влияния на историю женщин.

В Греции имел место аналогичный процесс. В рамках политической системы афинской демократии свобода и равенство понимались как свобода и равенство только для мужчин. Женщинам от благ народовластия не доставалось ровным счетом ничего. Демократический полис превратился в настоящий «мужской клуб»[604], точнее — в «клуб» свободных мужчин-граждан, строго ограниченный и закрытый для всех «посторонних», в том числе и для представительниц противоположного пола.

В Афинах же архаической эпохи, когда у власти стояла еще аристократия, ситуация была несколько иной. Ни в коей мере не будем утверждать, что отличия были кардинальными или что женщины в этот период были полноправны. Но всё же у представительниц «прекрасного пола» было несколько больше возможностей проявить себя в общественной жизни. Разумеется, речь здесь идет не обо всех женщинах, а только о тех, которые принадлежали к аристократической элите[605].

Выдающаяся французская исследовательница Н. Лоро[606] предлагает следующую весьма убедительную трактовку причин сдвигов в гендерной ситуации (к этой трактовке всецело присоединяемся и мы). В аристократическом социуме для определения места индивида в иерархии статусов единственным по-настоящему важным критерием являлся критерий социальный: знатен индивид или не знатен. Различиям в поле (а также и в возрасте) придавалось несравненно меньшее значение. Иными словами, скажем, в словосочетании «знатная женщина» социальный компонент «знатная» был более весом, нежели гендерный компонент «женщина».

В результате процесса демократизации (в Афинах он начался «революцией Клисфена» в конце VI в. до н. э., в большинстве других полисов — несколько позже) социальной иерархии юридически уже не существовало (эмпирически она какое-то время еще проявлялась, но всё в меньшей и меньшей степени и к концу следующего столетия окончательно сошла на нет). Евпатрид и простолюдин по объему своих прав были отныне равны. Однако потребность в иерархическом структурировании общества не отпала (очевидно, эта потребность коренится в достаточно глубинных ментальных структурах), и создалась иерархия совсем иного рода, на вершине которой стояли мужчины-граждане (знатные или незнатные — теперь уже не имело принципиального значения), составлявшие демос, гражданский коллектив. Как нам приходилось писать в другом месте[607], демос, придя к власти, перенял многие аристократические ценности и структуры и в известном смысле во всей своей совокупности стал аристократией, элитой (во всяком случае, сам он именно так воспринимал ситуацию).

А более низкое положение в иерархической структуре нового типа занимали другие статусы, отличные от статуса мужчин-граждан[608]. Помимо метэков, рабов и т. п., о которых в рамках данной главы речь, разумеется, не идет, в число этих статусов входили и женщины. В том же словосочетании «знатная женщина» теперь сместились акценты: в условиях демократии социальный компонент «знатная» отходил на второй план, а на первый решительно выдвигался гендерный компонент «женщина».

В классическом греческом мире было невозможно то, что вполне допускалось в период архаики, а потом снова получило распространение в эллинистическую эпоху: женщина, фактически стоящая во главе государства, как те же Феретима или Артемисия (обе они управляли за своих сыновей). На протяжении большей части V–IV вв. до н. э. такого не случалось[609]. Припоминается разве что мать Ясона, ферского тирана и тага Фессалии в 370-х гг. до н. э. По некоторым сведениям (Polyaen. VI. 1.2–5), она имела большое влияние на своего владетельного сына. Но тут опять перед нами случай нетипичный: Фессалия явным образом не шла «в ногу» с остальными регионами Эллады.

Подчеркнем: в связи с политической ролью женщин можно говорить только о представительницах аристократических слоев. Но именно таковы героини Геродота, Принадлежат ли они к «варварскому» миру, как Томирида и Нитокрида, или к эллинскому, как Артемисия, Феретима и другие, например знаменитая спартанка Горго[610], — всех их объединяет весьма знатное происхождение. Они отнюдь не простолюдинки; последние «отца истории», кажется, не интересуют.

В заключение выскажем наше отношение к интересной гипотезе, которую недавно выдвинула Ж. Блок[611]. По ее мнению, женщины занимают в «Истории» столь большое место потому, что для Геродота модель полиса — ойкос, а в рамках ойкоса роль его женских членов неизбежно значительна. Исследовательница напоминает в связи с этим известный геродотовский эпизод (V. 29), завершающийся моралью: «Кто заботится о своем участке, будет так же хорошо заботиться и об общем достоянии», то есть хороший хозяин ойкоса будет и хорошим правителем полиса. Как часто бывает, отыскивается параллель и у Софокла, друга Геродота:

…Кто в кругу домашних безупречен,

Тот и гражданский долг исполнит свято.

(Soph. Ant. 661–662)

Нам это наблюдение представляется верным. Мы даже попытались бы пойти чуть дальше и предложить объяснение феномена. Насколько можно судить, перед нами опять черта архаического мироощущения. Дело в том, что на ранних этапах развития древнегреческого общества роль ойкоса была значительной, а впоследствии она чем дальше, тем более снижалась.

В частности, у Аристотеля, который полнее, чем кто-либо, выразил классическую систему воззрений, ойкос возникает раньше полиса только в хронологическом отношении, а вот таксономически (что для Стагирита гораздо важнее) полис, напротив, первичен по отношению к ойкосу. Если для Геродота и Софокла[612] ойкос — модель полиса, то, по контрасту, для Аристотеля полис — телеологическая модель ойкоса, его энтелехия[613].

Глава 8.

Геродот и «похищение Европы»

(первый грандиозный этноцивилизационный миф в истории Запада)[614]

«Запад есть Запад, Восток есть Восток, не встретиться им никогда…» Чеканные строки Редьярда Киплинга памятны, наверное, каждому. И все понимают, что противопоставление Запада и Востока проводится поэтом не в географическом, а в цивилизационном смысле. Перед нами — концепция, которая в настолько колоссальной степени определяла собой всю мировую историю на протяжении многих веков, что стала в результате одним из наиболее устойчивых архетипов картины мира, во всяком случае европейского человека. Представление о «Западе» и «Востоке», находящихся в извечной вражде, зачастую само уже кажется «извечным», существовавшим всегда. Однако же у этого представления есть конкретные время и место возникновения: V в. до н. э., Греция.

Хорошо известно, что для грека классической эпохи все люди четко делились на «эллинов»[615] и «варваров»[616], причем под последними понимались все не-греки, все остальные этносы мира, впрочем, чаще прочих все-таки этносы Востока, что вполне естественно, поскольку контакты именно с этим регионом были у греческого мира особенно ранними и активными. Сама лексема «варвар» (barbares) появляется в древнегреческом языке довольно рано. У Гомера самой этой лексемы как таковой еще нет, но встречается ее дериват — прилагательное barbarophonos («говорящий по-варварски»), применительно к карийцам, народу, обитавшему на юго-западе Малой Азии (Нош. II. II. 867). Собственно термин «варвар» начинает интенсивно появляться у авторов рубежа VI–V вв. до н. э. (Гекатея Милетского, Гераклита Эфесского, Симонида Кеосского), но употребляется без каких-либо пояснений для читателя, как нечто прекрасно всем знакомое и само собой разумеющееся. Таким образом, формирование концепта «варвар», очевидно, следует отнести к несколько более раннему времени — VII–VI вв. до н. э.

Дихотомия «эллин — варвар», бесспорно, сыграла огромную роль в складывании и осознании этнической идентичности античных греков. Однако не следует считать, что сразу же с возникновением слова «варвар» немедленно выкристаллизовалась во всех своих компонентах идея двух противоположных «культурных миров». На самом деле следует разделять два процесса и два феномена: представление об «эллинах» и «варварах» — далеко не то же самое, что противопоставление «эллинов» и «варваров», причем противопоставление тотальное и, самое главное, ценностно окрашенное.

Первый из этих двух феноменов весьма распространен. Насколько можно судить, у очень многих, если не у всех, этнических коллективов на каком-то этапе их истории (как правило, весьма раннем) возникает понимание того, что окружающие этнические коллективы — именно «другие», «иные», «чужие». Чаще всего ощущение инаковости обусловливается языковыми различиями, которые более других бросаются в глаза. Создается впечатление, что мир делится на тех, кто говорит на «правильном» (т. е. понятном в данном коллективе) языке и тех, кто на нем не говорит. Для последних подчас подыскивается даже общее определение. Так, в среде ранних славян все иноземцы фигурировали как «немцы», т. е. «немые», не владеющие «нормальным» славянским языком (применение лексемы «немцы» для обозначения конкретно жителей Германии — плод уже последующего, довольно позднего развития).

Ровно так же, как с «немцами», обстоит дело и с «варварами». Слово barbaros, как однозначно признается всеми, имеет звукоподражательную этимологию. Изначально для грека barbaros — это тот, кто не говорит «нормально», «по-человечески», а вместо этого «бормочет» что-то вроде «бар-бар-бар»: так воспринималась чуждая речь. Самое раннее, гомеровское, употребление морфемы barbar- — в составе композита barbarophonos — самым решительным образом подтверждает такое толкование.

Подчеркнем специально: данный круг представлений еще не предполагает обязательно какой-то ксенофобии, шовинизма, идеи неоспоримого превосходства «своих» над «чужими». Здесь перед нами всего лишь только еще констатация наличия «своих» и «чужих», проявление обычной диалектики мифологического мышления, которое вообще, как известно, оперирует преимущественно бинарными оппозициями. До появления идеи тотального конфликта двух миров пока еще очень далеко.

В какой-то момент греки просто «открыли для себя варваров»[617], осознали, что, кроме таких же, как они сами, в мире существуют еще и «иные». В полном масштабе это произошло в ходе Великой греческой колонизации архаической эпохи (VIII–VI вв. до н. э.), когда, покрывая своими поселениями побережья Средиземного и Черного морей, эллины-колонисты просто не могли не сталкиваться с туземным населением этих мест. Однако встреча с «иными» — это далеко не непременно и даже, пожалуй, не в первую очередь стимул к конфликтам. Как минимум, не в меньшей степени это стимул к контактам. Наиболее естественный вопрос, возникающий при подобного рода встречах, — не «Как мы можем им навредить?», а «Что мы можем от них получить?». Такие ситуации должны были подталкивать не столько к враждебности, сколько к конструктивному диалогу.

И действительно, в архаическую эпоху принципиальной враждебности между «эллинским» и «варварским» мирами мы еще ни в коей мере не находим. Греция в эти времена еще ни в коей мере не отделяет себя от грандиозного мира Древнего Востока, на западной периферии которого она находится[618]. Она — часть этого мира и пока не создала собственного, обособленного «античного космоса», цельного, однородного, закрытого[619]. Соответственно, «Восток» и «Запад», «Европа» и «Азия» если и противопоставляются друг другу, то исключительно как географические, а не цивилизационные понятия. Более того, оппозиция «Европа — Азия» еще не совпадает с оппозицией «Запад — Восток», как привычно нам, а скорее уж с оппозицией «Север — Юг». Да и всё еще взаимозаменяемо в этой формирующейся, мобильной ментальной вселенной. Не нужно забывать, что героиня греческой мифологии Европа — та самая, давшая имя соответствующей части света, — по своему происхождению самая натуральная азиатка, дочь финикийского царя Агенора, похищенная Зевсом и перевезенная им на Крит.

Европа, похищенная из Азии, — в этой мифологеме-метафоре кроется глубокий эвристический потенциал. Развивая ее, подчеркнем, что в течение архаической эпохи цивилизационного «похищения Европы» еще не произошло. Греки, особенно греческие аристократы, охотно вступают в дружественные связи с аристократами и царями «варварских» стран, поддерживают с ними различные отношения, как матримониальные, так и ксенические (ритуальное гостеприимство)[620]. Афинские евпатриды Солон и Алкмеон совершали поездки ко двору царей Лидии (запад Малой Азии). Другой знатный афинянин — Мильтиад, будущий победитель персов при Марафоне, — в молодости взял в жены дочь фракийского царя и тоже был в дружбе с владыкой Лидии Крезом. Мы привели лишь несколько взятых почти наугад примеров — привели не в доказательных (нужно ли доказывать очевидное?), а в чисто иллюстративных целях. Примеры подобного же рода можно было бы множить и множить, а имя им легион. Различия между миром греческих полисов и миром восточных монархий — различия политические, социальные, культурно-ментальные, — разумеется, осознавались, но совершенно не воспринимались как повод для конфликта: принималось как аксиома, что обычаи у людей могут быть разными и это совершенно нормально (да, собственно говоря, немало было и отличий в образе жизни между теми или иными регионами самого греческого мира).

А потом вдруг всё резко изменилось. Произошло это в V в. до н. э., когда и имело место истинное, уже историческое, а не мифологическое «похищение Европы». Начало процессу положили, безусловно, Греко-персидские войны. Этот грандиозный вооруженный конфликт уже очень давно изучался в науке как событие военно-политической истории; но в последнее время стали появляться исследования, трактующие его также и с культурной точки зрения[621]. Она-то для нас в данном случае и является наиболее важной.

В лице Персидской державы на Элладу как бы двинулся весь Восток, весь «варварский» мир, объединенный под скипетром Ахеменидов. Разумеется, в таком свете дело представлялось только самим грекам. Сами цари Персии, разумеется, и ведать не ведали, что, пытаясь завоевать маленький народ за Эгейским морем, они вступают в глобальный межцивилизационный конфликт, дают первотолчок тому, что гораздо позже получит название «столкновение цивилизаций» и будет осознаваться едва ли не как одна из базовых констант всемирной истории. Для персов шла речь лишь о продолжении расширения их великой империи. Как раньше они подчинили себе лидийцев и вавилонян, египтян и фракийцев, так теперь они намеревались покорить и греков — следующий, вполне логичный с их точки зрения шаг и ничего больше.

Трудно сказать, как развивались бы события, если бы это покорение греков удалось осуществить. Вряд ли все исторические пути человечества пошли бы в ином направлении, как иногда считают. Предпосылку, согласно которой персы, одержав верх, уничтожили бы все ростки античной цивилизации в Греции, превратили бы ее в «чисто восточный» регион, вряд ли можно считать безоговорочно доказанной. Во всяком случае, ранее завоеванные Ахеменидами греческие города Малой Азии сохранили свой полисный статус, хотя и под персидским суверенитетом; не оказывали победители на малоазийских греков и какого-либо специального давления с целью изменить их этническую и цивилизационную идентичность; последнее было бы и совсем не в духе правления персов — правления, за редкими и нехарактерными исключениями достаточно толерантного[622]. «Мир Запада» не совпал бы полностью с «миром Востока». Тем не менее над греками нависала опасность быть растворенными в громадном механизме мировой державы, стать такими же рядовыми подданными «великого царя», как и десятки других народов.

Однако развитие событий в силу ряда обстоятельств, которые здесь не место рассматривать, оказалось совершенно иным. Греческим полисам удалось остановить и отразить ахеменидское нашествие, отстоять собственную независимость. Несомненно, победа над столь могучим противником послужила сильнейшим катализатором становления этнического и цивилизационного сознания, которое имело место в V в. до н. э. Если ранее греки просто осмысляли мир в рамках ментальной оппозиции «мы — они» (а это еще отнюдь не является чем-то беспрецедентным, а, напротив, характерно для традиционных обществ), то теперь они — в значительной степени под влиянием внешнего толчка — в полной мере осознали уникальность собственного исторического пути, свою «непохожесть» на остальных. Данный феномен сознания начал оказывать обратное воздействие на реальное бытие: именно элементы уникальности и «непохожести» всячески культивировались и стимулировались.

Соответственно, греки в такой степени, как никогда ранее, стали противопоставлять себя всем остальным народам (особенно народам Востока), объединяемым под понятием «варвары». Речь идет не только о количественных, но и о качественных изменениях. Слово «варвар», как отмечалось выше, появилось значительно раньше, но прежде имело вполне нейтральную по эмоциональной окраске семантику[623]; лишь теперь оно постепенно приобрело отчетливо негативный, уничижительный оттенок. Это было связано с тем, что Греко-персидские войны осмыслялись греками как смертельная — и победоносная! — схватка греческого мира со всем восточным миром.

В этих условиях в массовом сознании сформировался и закрепился масштабный миф о Греко-персидских войнах[624]. Следует сказать, что в рамках любой эпохи и любой цивилизации крупный и трудный военный конфликт очень скоро приобретает «мифологическое измерение», становится мощным источником мифотворчества, отчасти спонтанного, отчасти сознательного. Не стали, конечно, исключением и греки. В их последующих представлениях вооруженное столкновение с Ахеменидской державой получило чрезвычайно героизированный, а значит, одномерный облик. Оно выглядело так, как будто бы эллины единым фронтом, сплоченно, сознательно и с полным пониманием последствий поднялись на борьбу против общего врага. Разумеется, были в их среде отступники и предатели, которые потом понесли заслуженную кару. В действительности картина была значительно сложнее. Никакого единства между греческими государствами по отношению к персидской угрозе в начале V в. до н. э. не наблюдалось. Достаточно напомнить, что в состав Эллинского союза, созданного в 481 г. до н. э. для противостояния готовящемуся нашествию персов, вошли всего лишь три десятка полисов — из нескольких сотен, существовавших на тот момент! Ряд влиятельных государств — Фивы, вся Фессалия, полисы Малой Азии и многих островов Эгеиды — находились на стороне Ахеменидов, большинство же политических субъектов Греции занимали попросту пассивно-нейтральную, выжидательную позицию. При этом как те города, которые решили выступить против захватчиков, так и те, которые не присоединились к их движению, руководствовались отнюдь не идеями общего плана об «эллинах» и «варварах», а конкретно-ситуативными соображениями.

Впоследствии эта реальная, но не слишком-то героическая картина всё более бледнела и отступала на задний план по сравнению с картиной мифологизированной. Исторический миф о Греко-персидских войнах сыграл огромную роль во всей судьбе Эллады; именно он стал ключевым для оформления греческой этноцивилизационной («национальной») идентичности. Рождение этого мифа, собственно, и знаменовало собой то самое «похищение Европы», в результате которого последующая европейская история состоялась в том виде, в каком она состоялась.

Кто же причастен к созданию этого грандиозного здания? «Первые кирпичики» в его фундамент заложили ранние афинские драматурги, прежде всего Эсхил[625]. В первые десятилетия V в. до н. э. в Афинах был создан и поставлен на сцене ряд трагедий о Греко-персидских войнах: «Взятие Милета» и «Финикиянки» Фриниха, но прежде всего — «Персы» упомянутого Эсхила[626]. Есть мнение, что в 470-е гг. до н. э. было даже официально постановлено, чтобы ежегодно на суд афинской публики выставлялась драма на эту тему[627]. Полностью сохранились только «Персы», и лишь по ним мы можем адекватно судить о позиции автора по вопросу о греко-варварских взаимоотношениях.

У Эсхила, разумеется, представлены как эллины, так и «варвары». Но различие между ними можно назвать еще скорее «эмпирическим»,  нежели «субстанциальным». Например, поэт отмечает такую бросающуюся в глаза особенность, как монархическое правление у «варваров»-персов и республиканское устройство греческих полисов:

Атосса: Кто ж тех ратей предводитель, самодержный властелин?

Предводитель хора: Подданства они не знают и не служат никому.

Атосса: Но пришельцев грозных силу как же встретят без вождя?

Предводитель хора: Много с Дарием к ним вторглось удальцов: погибли все.

(Aesch. Pers. 241–244)

В то же время миры греков и варваров аллегорически рисуются в образах двух женщин; эти женщины — родные сестры, которые просто «ссору некую затеяли» (ibid. 188). Само поражение персидского царя Ксеркса Эсхил объясняет отнюдь не тем, что тот, как «варвар» и человек «второго сорта», заведомо должен был проиграть; нет, это боги наказали его за чрезмерную надменность и гордыню (hybris)[628] (ibid. 821 — слова вложены в уста явившейся из могилы тени Дария, отца Ксеркса). А ведь такой же hybris вполне может быть свойствен не только «варварам», но и представителям эллинского народа, за что последние неминуемо понесут наказание[629].

С точкой зрения Эсхила во многом солидарен Геродот, к которому мы теперь непосредственно переходим. Но если у «отца трагедии» греко-варварское противостояние намечено, можно сказать, лишь эскизно, то «отец истории» разворачивает этот сюжет в широкую, многогранную картину, которая становится, без преувеличения, главным содержанием его фундаментального труда[630]. Вот как начинается это сочинение: «Геродот из Галикарнасса собрал и записал эти сведения, чтобы прошедшие события с течением времени не пришли в забвение и великие и удивления достойные деяния как эллинов, так и варваров не остались в безвестности, в особенности же то, почему они вели войны друг с другом» (Herod. I. prooem.).

Здесь перед нами различие между эллинами и «варварами» проступает уже именно как «субстанциальное», а не «эмпирическое», что мы сейчас и попытаемся показать. На эмпирическом уровне «варвары» у Геродота не выступают некой единой массой: это уж слишком грубо противоречило бы фактам. К тому же великий историк (которого, кстати, часто называют также «отцом этнографии») уделяет чрезвычайно пристальное внимание образу жизни, быту, обычаям различных чужеземных народов[631]. И он просто не мог не заметить, насколько все они отличаются — не только от греков, но и друг от друга — в целом ряде отношений. Общей «модели варварства» никак не вырисовывается, если исходить только из доступных наблюдению и изучению фактов: что общего между полудиким скифом и египтянином, за плечами которого не одно тысячелетие высокой культуры?

Такая модель создается Геродотом не на фактологических основаниях (подчас даже вопреки им), а на основаниях трансцендентных — с позиции априорно заданной картины тотального противостояния двух миров. Достаточно перечитать первые главы «Истории» (I. 1–5), где разбирается весьма пикантный сюжет — серия похищений женщин эллинами и «варварами» друг у друга, якобы послужившая причиной конфликта между ними. Финикийцы похитили аргосскую царевну Ио. Греки-критяне похитили из Финикии Европу (рационализированная версия мифа о пресловутом «похищении Европы»!), причем «этим они только отплатили финикиянам за их проступок». Следующее похищение совершили опять же греки (аргонавт Ясон, увезший из Колхиды Медею). Наконец, троянский царевич Александр (Парис), «который слышал об этом похищении», умыкнул из Спарты Елену Прекрасную: «он был твердо уверен, что не понесет наказания, так как эллины тогда ничем не поплатились». Но греки в ответ пошли на Трою войной, с чего уже по-настоящему и начался вековой конфликт Запада и Востока[632].

Нетрудно заметить, что в этом рассказе «варвары» выступают как нечто единое. Финикийцы, колхи, троянцы почему-то должны нести ответ за деяния друг друга, более того, вступаются друг за друга, заняв «круговую оборону» против греков. В действительности, конечно, ничего подобного не было и быть не могло: колхи II тыс. до н. э. вряд ли даже догадывались о существовании финикийцев и vice versa.

Но нам хотелось бы привлечь особое внимание к следующему замечательному обстоятельству. Не может не броситься в глаза, что странный рассказ о похищениях женщин — самое начало «Истории» Геродота. Именно этим, а не чем-либо иным автор предпочел открыть свой труд. Почему же? Ведь был альтернативный, значительно более рациональный вариант. Закончив говорить о похищениях, историк затем говорит (I. 5): «Я хочу назвать человека, который, как мне самому известно, положил начало враждебным действиям против эллинов». И далее следует повествование о лидийском царе Крезе[633], о его несчастной судьбе, о захвате Лидии персидским царем Киром — одним словом, изложение событий начинает направляться по своей основной линии, к Греко-персидским войнам.

Так почему бы было не начать прямо с истории Креза? Зачем перед ней поставлен этот загадочный пассаж о женщинах, который довольно-таки чужеродно смотрится на фоне дальнейшего? Важно и то, какого характера этот пассаж. Удивительно даже не то, что исторический трактат открывается мифологическим экскурсом: как раз в этом отношении Геродот вполне в духе предшествующей традиции. Удивительно другое: в интересующем нас экскурсе, как в зеркалах, дробится и переливается, многократно повторяясь, один и тот же мотив — тот самый мотив похищения женщины. Ио, Европа, Медея, Елена — все они как бы предстают разными ипостасями одной героини. Начав свое сочинение с мифологемы похищения и тем самым поставив эту мифологему в исключительно сильную позицию (сильнее просто и придумать невозможно!), «отец истории» дает понять, что и всё дальнейшее содержание его труда следует рассматривать «под знаком похищения». Освобождение Греции из-под власти Персии, Запада из-под власти Востока — не что иное, как «похищение Европы из Азии». Expressis verbis об этом, разумеется, нигде не сказано. Но Геродота и его читателей объединяла общность структур сознания, во многом еще мифологических[634], которые и должны были выступать здесь в качестве «умения читать между строк».

И последнее. Для Геродота «варвар» — уже враг, но еще не абсолютное зло. Тотального пренебрежения к «варварскому» миру мы в его «Истории» не находим; соответственно, декларирование превосходства греков над всем остальным человечеством осталось этому автору совершенно чуждым. Он тонко подмечает (и порой, кажется, не без удовольствия) многочисленные достоинства «варварских» народов: вековую мудрость египтян, воинскую доблесть и благородство персов, свободолюбие скифов… Именно за это впоследствии более «ангажированные» древнегреческие писатели (например, Плутарх) с осуждением называли Геродота «филоварваром»[635].

Всё это так. Но «антиварварская» установка греческого менталитета, со временем достигшая многократно более высокого по сравнению с Геродотом накала, берет свое начало все-таки в его взглядах, пока еще достаточно умеренных и взвешенных. Геродот не говорит так, как век спустя сказал Аристотель (Pol. 1252b 10): «Варвар и раб по природе своей понятия тождественные». Но категоричный Стагирит здесь не изрекает чего-то принципиально нового: он просто расставляет точки над i, договаривает до конца то, что начал говорить «отец истории». Одним словом, не будет преувеличением сказать, что Геродот, первым изобразивший исторический процесс в мифологизированной форме векового конфликта Запада и Востока, внес ключевой вклад в формирование идентичности европейской цивилизации[636].

Глава 9.

Последние главы «Истории» Геродота и вопрос о степени завершенности труда[637]

Александр Васильевич Подосинов — историк и филолог, представитель двух смежных гуманитарных дисциплин. Вся его многогранная научная деятельность — яркий пример того, к сколь плодотворным результатам может приводить исследование, когда методы этих дисциплин используются комбинированно, в форме синтеза. Сразу подчеркнем, что речь идет не о весьма модных ныне междисциплинарных подходах (которые на поверку подчас оказываются достаточно поверхностными), а о чем-то более глубоком и существенном — об изначальном, впоследствии распавшемся единстве истории античности и классической филологии. Это — две ветви, выросшие из одного могучего ствола традиционной комплексной дисциплины классического антиковедения (приведем еще в данной связи известный немецкий термин Altertumswissenschaft)[638]. В наш век усугубляющейся узкой специализации осталось так мало антиковедов «широкого профиля»… И в числе этих немногих, безусловно, А. В. Подосинов.

Для сборника, подготавливаемого к его юбилею, нам поэтому хотелось избрать такую тему, в которой присутствовали бы как исторические, так и филологические аспекты. Мы остановились на Геродоте. Ведь этот автор является, с одной стороны, одним из лучших древнегреческих писателей-прозаиков раннеклассической эпохи, а с другой — «отцом истории». Не забудем и о том, что Геродот внес очень большой вклад и в развитие античной географической науки, а это также исключительно удачно укладывается в круг профессиональных интересов А. В. Подосинова.

Разумеется, в ограниченных рамках данной главы мы можем позволить себе затронуть (да и то довольно кратко) лишь один сюжет, связанный с творчеством великого галикарнасца, а именно тот, который поставлен выше, в заголовке. Вопрос этот, еще полвека назад решался вполне однозначно. К тому времени во всех наиболее авторитетных исследованиях, посвященных «Истории» Геродота, преобладала точка зрения, согласно которой труд был автором полностью (или почти полностью) завершен[639]. Иными словами, предлагалось считать, что сочинение появилось из-под пера автора именно в том виде, в каком оно было задумано.

Однако, как представляется, на сегодняшний день данная концепция уже не сохраняет былого доминирования и начинает понемногу становиться достоянием прошлого[640]. Очень прояснила весь рассматриваемый вопрос интереснейшая статья выдающегося отечественного специалиста М. Л. Гаспарова «Неполнота и симметрия в "Истории" Геродота»[641]. М. Л. Гаспаров развил достаточно популярный в исследовательской литературе и, кажется, никем не оспаривающийся тезис, согласно которому в геродотовском труде очень важное место занимает так называемая фронтонная композиция, то есть движение сюжета вначале «по нарастающей», от завязки к кульминации, а затем от кульминации («вершины фронтона») к развязке «по убывающей»[642]. Но если ранее этот концепт, как правило, применялся в изучении отдельных геродотовских логосов, то М. Л. Гаспарову впервые — и весьма доказательно — удалось продемонстрировать, что и в целом «История» (а не только те или иные ее части) была построена именно по принципу фронтонной композиции.

Исследователь показал, что произведение «Отца истории» по построению сюжета являет собой один грандиозный «фронтон». В качестве его «вершины», кульминации повествования выступает битва при Саламине. До нее — одно «крыло» фронтона, включающее завязку (возникновение Персидской державы) и движение сюжета по нарастающей: рассказ о персидских завоеваниях, в который включен очень пространный египетский логос, — Ионийское восстание — Марафон — сражения при Фермопилах и Артемисии.

По логике фронтонной композиции, после кульминации должно следовать второе «крыло фронтона», приблизительно соразмерное с первым. И вот тут-то выявляется загвоздка. Обнаруживается, что это «второе крыло» какое-то уж слишком короткое: симметрия очевидным образом нарушена. Сразу после битв при Платеях и Микале (которые уравновешивают на другом «крыле фронтона» соответственно битвы при Фермопилах и Артемисии) труд завершается. Или все-таки не завершается, а обрывается? Ибо трудно допустить, чтобы Геродот, блестящий мастер композиции, в данном случае проявил столь грубое незнание ее основных законов, прежде всего закона симметрии.

В результате М. Л. Гаспаров пришел к выводу, что «История» не была окончена автором; он планировал ее продолжить, но по какой-то причине не смог это сделать. В полном варианте в нее обязательно вошли бы такие события, как, например, сражение при Евримедонте (соответствующее Марафонской битве на противоположном «крыле») — тем более что появлялась великолепная возможность для связующей параллели: победитель при Евримедонте Кимон был сыном марафонского победителя Мильтиада. Зашла бы речь и об экспедиции афинян в Египет в 459–454 гг. до н. э.; этот второй «египетский логос» уравновешивал бы первый, помещенный ближе к началу труда. А конечным пунктом повествования, скорее всего, стал бы Каллиев мир 449 г. до н. э., иными словами, Грекоперсидские войны были бы доведены до своего истинного окончания.

С изложенными соображениями М. Л. Гаспарова мы, со своей стороны, полностью солидаризовались в другой работе[643] и по сей день считаем их вполне правомерными. Однако, разумеется, надлежит отдавать себе отчет в том, что любой ответственный вывод должен был подкреплен серьезной аргументацией с различных сторон. В частности, во многом легче было бы решение поставленной проблемы, если бы у нас имелся ответ на вопрос: была ли «История» издана самим Геродотом прижизненно или уже после его смерти? Строго говоря, сама дата ее публикации является дискуссионной. Обычно считается, что сочинение увидело свет к 425 г. до н. э. Однако некоторое время назад вышла специальная статья[644], в которой предпринималась попытка доказать: издание «Истории» на самом деле имело место лет на десять позже, около 414 г. до н. э.; причем, не исключено, сам Геродот был еще жив в это время. Автор статьи, Ч. Форнара, привел ряд достаточно интересных наблюдений. Впрочем, его мнение так и осталось мнением одиночки: столь радикальный пересмотр общепринятой точки зрения не показался убедительным остальным ученым.

Сохранилось свидетельство о том, что друг и наследник Геродота — некий поэт Плесиррой из Фессалии — написал вступление (προοίμιον) к первой книге труда (Phot. Bibl. cod. 190, р. 148b, со ссылкой на автора I или II в. н. э. Птолемея Хенна). А коль скоро пришлось дописывать вступление, то, стало быть, сам «отец истории» не успел этого сделать. Получается, что он не завершил-таки свое произведение, и оно нуждалось в доработке.

Можно гипотетически восстановить такую последовательность событий. Геродот умирает. Всем известно, что большую часть жизни он трудился над историей Греко-персидских войн. Более того, фрагменты этой истории уже знакомы людям по публичным чтениям, которые он неоднократно практиковал (в Афинах, Олимпии, Коринфе и др.). У любознательных эллинов возникает естественный интерес: а что же представляет собой целое? Назревает потребность в издании сочинения, но тут выясняется, что оно существует только в черновой рукописи, не прошедшей еще окончательную отделку. Ситуация достаточно распространенная даже и в наше время. В таких случаях друзья, родственники, коллеги покойного принимают на себя обязанность завершить его дело.

Видимо, именно так и поступил Плесиррой: взял геродотовский черновик, отредактировал его, внес последние штрихи — в том числе написал вступление — и опубликовал. Он, разумеется, не предпринимал никаких сколько-нибудь серьезных вмешательств в текст Геродота, не делал никаких значимых вставок «от себя», которые исказили бы смысл книги великого историка. Впрочем, подчеркнем, предложенная нами здесь реконструкция представляет собой, конечно, очередную гипотезу. Безоговорочно доказать ее вряд ли возможно.

Для того, чтобы быть полностью уверенными в том, что смерть галикарнасца прервала его работу над трудом, — необходимо рассмотреть конец «Истории», ее последние главы. Разумеется, это неоднократно предпринималось[645], но единого мнения у исследователей не сложилось. Одни считают завершающие пассажи труда блестящими, содержащими в концентрированной форме основные идеи всего произведения. Другие, наоборот, видят в главах, о которых идет речь, откровенную творческую неудачу, поскольку их содержание весьма слабо связано с тем, о чем говорилось непосредственно ранее, а причины неудачи списывают на упадок интеллектуальных сил Геродота в последний период его жизненного пути. Третьи полагают, что последние имеющиеся в нашем распоряжении главы неудачны именно как заключение — поскольку они и не были предназначены на роль заключения, а автор предполагал продолжать изложение дальнейших событий…

В подобных условиях мы, конечно, не должны некритически примыкать ни к одной из существующих точек зрения. Необходимо самостоятельно рассмотреть эту часть «Истории» Геродота (IX. 114–122) и прийти к каким-то выводам. Отметим сразу: такое рассмотрение оставляет полнейшее впечатление, что произведение внезапно обрывается едва ли не на полуслове. Но, может быть, это впечатление ошибочно? Рассмотрим вопрос по возможности во всех деталях. При этом постоянно будем держать в памяти, что главная тема «Истории» — Греко-персидские войны, и именно в данном ракурсе нужно воспринимать каждый элемент повествования.

Последний связно пересказанный эпизод Греко-персидских войн, который мы находим в труде Геродота, — освобождение от ахеменидского владычества греческого города Сеста (на берегу пролива Геллеспонт) афинским флотом под командованием Ксантиппа в 479/478 г. до н. э.[646] Историк, как всегда, уснащает рассказ живо описанными подробностями. Артаикт, персидский комендант Сеста, ранее совершавший различные бесчинства по отношению к местному эллинскому населению и к святыням, бежал из города, но был схвачен. Он пытался купить свою жизнь, однако Ксантипп подверг его казни, причем мучительной: перса распяли и, пока он был еще жив, на его глазах побили камнями его сына[647].

У. Десмонд совершенно справедливо замечает[648], что столь жестокая форма расправы была, в отнюдь не характерна для греков, а вот на Востоке это был распространенный обычай (Herod. III. 125; III. 132; III. 159; VI. 30). Так поступали не только с живыми людьми, но и с телами погибших врагов. Например, после победы при Фермопилах Ксеркс приказал отрубить уже убитому Леониду голову, а тело распять (Herod. VII. 238; IX. 78)[649]. После битвы при Платеях греческому командующему — спартанцу Павсанию — предлагали в отместку поступить так же с телом Мардония, вождя противников, но тот решительно отказался. А Ксантиппу, как видим, никакие моральные принципы не помешали до крайности сурово обойтись с пленным персом. Тот же Десмонд, сопоставляя описание Геродотом поведения Павсания и Ксантиппа, предполагает, что тем самым историк выразил свои преимущественные симпатии к Спарте по сравнению с Афинами[650]. Нам, впрочем, представляется, что скорее следует говорить о неприязни Геродота не столько к Афинам в целом[651], сколько лично к Ксантиппу. Ведь этот последний принадлежал к кругу Алкмеонидов и являлся отцом Перикла. А «отец истории», вопреки распространенному в антиковедении мнению, вовсе не был приверженцем Алкмеонидов и Перикла; напротив, он принадлежал к окружению конкурирующего с Алкмеонидами рода — Филаидов и его лидера Кимона[652].

Рассказав о взятии Сеста и возвращении афинского флота на родину, Геродот резюмирует: «В этом году больше ничего не произошло». Эта фраза также не может не привлечь к себе внимания, поскольку она в целом совсем не характерна для геродотовского стиля, но зато очень типична для Фукидида, который, в отличие от своего предшественника, описывал ход событий по годам. Запомним данный интересный нюанс; возможно, в дальнейшем он поможет нам что-то лучше понять.

После эпизода с Сестом в «Истории» есть еще коротенький экскурс о «делах давно минувших дней», главные герои которого — Кир Великий и еще один перс, Артембар. Этот экскурс представляет собой самую последнюю главу труда (Herod. IX. 122). Артембар будто бы посоветовал своим соотечественникам, одержавшим уже ряд громких побед: «Давайте же покинем нашу маленькую и притом суровую страну и переселимся в лучшую землю… Так подобает поступать народу — властителю других народов».

Далее галикарнасец продолжает: «Услышав эти слова, Кир не удивился предложению и велел его выполнять. Тем не менее он советовал персам готовиться к тому, что они не будут больше владыками, а станут рабами. Ведь, говорил он, в благодатных странах люди обычно бывают изнеженными и одна и та же страна не может производить удивительные плоды и порождать на свет доблестных воинов. Тогда персы согласились с мнением Кира и отказались от своего намерения. Они предпочли, сами владея скудной землей, властвовать над другими народами, чем быть рабами на тучной равнине».

Этими словами заканчивается «История», как она до нас дошла. Нетрудно заметить, прежде всего, что процитированный рассказ как-то очень слабо связан с тем, что ему непосредственно предшествует, — с осадой и взятием Сеста. Связь, собственно, заключается только в том, что Артембар был дедом вышеупомянутого Артаикта.

Но ведь для чего-то Геродоту потребовалось вводить этот экскурс? В целом в рамках труда он вовсе не смотрится неорганично, в нем присутствуют ключевые мотивы, характерные для геродотовского повествования в целом. Прежде всего бросается в глаза столь частый у «отца истории» мотив советчика[653], с помощью которого интересующий нас автор постоянно маркирует особенно дорогие для него идеи.

Да, последняя глава «Истории» насыщена интересными и важными мыслями (как почти всегда у великого галикарнасца), но эти мысли — такого рода, что они больше подходят не для финала сочинения о Греко-персидских войнах, а для начала повествования об их новом периоде, — когда афиняне перешли против Ахеменидов в наступление, перехватили у них стратегическую инициативу, сами стали атакующей стороной и начали отвоевывать у противника остров за островом, город за городом в бассейне Эгейского моря. Усиление Афин на этом этапе войн шло не по дням, а по часам: они создали мощный морской союз[654], владычествовали во всей Эгеиде (и не только), накопили неимоверные по греческим меркам богатства и вступили в борьбу со Спартой за гегемонию в Элладе. Борьба привела к Пелопоннесской войне (начало которой Геродот, как известно, совершенно точно застал), а в этой последней афинский полис потерпел сокрушительное поражение и никогда уже не обрел прежнего могущества.

Афины, в сущности, прошли тем же путем, что Персия до них: от побед, торжества, усиления — к бедам, поражениям и упадку. В их судьбе как будто проявились «основные законы истории», как их видел Геродот, и в первую очередь — закон божественного наказания за «чрезмерную» мощь и порожденную ею надменную гордыню (ϋβρις). Не случайно афинянин Ксантипп у Геродота, как мы видели, ненужной жестокостью уподобляется персам. Впоследствии у Фукидида имплицитно встречается аналогичная мысль: Афины в конце концов уподобились Персии, и с этого момента их крах стал неизбежным[655].

Уж не хотел ли Геродот завершением своего труда предостеречь близких и симпатичных ему афинян от повторения персидских ошибок? Если действительно хотел, то его предостережения, увы, пропали втуне. Во всяком случае, конец «Истории» производит необычное впечатление своеобразного «конца-начала». Мы не можем не ощущать: прав М. Л. Гаспаров, Геродот хотел продолжать описывать Греко-персидские войны вплоть до их подлинного завершения — Каллиева мира 449 г. до н. э. Причем он намеревался, судя по всему, начиная с событий 478 г. до н. э. сменить манеру изложения, сделать ее более строгой, то есть рассказывать о ходе дальнейших событий по годам. Этот последний период творческой биографии «отца истории» приходится на 420-е гг. до н. э., когда уже начал свою работу Фукидид. Не исключено, что на галикарнасца повлияли именно приемы повествования, применявшиеся его младшим современником[656].

Но Геродоту не суждено было полностью воплотить в жизнь свои планы, он не исчерпал поставленную перед собой задачу, не рассказал до конца всего того, что хотел рассказать. Почему? Наверное, самый вероятный ответ будет таким: подступила старость, болезни, автор почувствовал приближение смерти… А описать оставалось еще так много: целый тридцатилетний период военных действий! Геродот понял: он этого сделать просто не сможет, не успеет. И, дойдя до коренного перелома в Греко-персидских войнах, до изгнания врага из Эллады, поставил точку. А в качестве завершающего аккорда ввёл при этом рассказ об Артембаре и Кире, который выполнял двойную функцию: служил заключением к тому, что было написано, и довольно прозрачно намекал на то, что так и осталось ненаписанным[657].

Глава 10.

Путь как принцип жизни и мысли

(кое-что об основаниях географических представлений Геродота)[658]

Доклад автора этих строк на XX Чтениях памяти В. Т. Пашуто был посвящен нескольким конкретным сюжетам, связанным с изображением трансконтинентальных путей в «Истории» Геродота[659]. Получив любезное приглашение войти в состав участников очередного выпуска «Древнейших государств Восточной Европы», первоначально мы планировали взять за основу подготавливаемой работы именно этот текст. Однако довольно скоро отказались от этого намерения и решили осветить — на материале того же Геродота — некоторые вопросы более общего характера. Во-первых, не хотелось повторять уже опубликованное, пусть даже в расширенном и дополненном виде. Во-вторых, — и это главное — ряд прозвучавших на конференции чрезвычайно интересных выступлений (доклады Д. А. Щеглова[660], А. В. Подосинова[661] и др.) заставил всерьез задуматься о тех первичных ментальных основаниях, на которых в принципе зиждились географические описания «Отца истории» и даже, если можно так выразиться, его «географические ощущения».

Геродот, хотя и воспринимаемый прежде всего как историк, был, вне всякого сомнения, одним из крупнейших географов античности. И, заметим, самым ранним древнегреческим автором, от которого до нас дошли географические тексты в собственном смысле слова. Таковые, конечно, существовали и до него, хотя и в незначительном количестве (труды Гекатея Милетского, Скилака Кариандского), но от этих последних мы имеем лишь немногое — либо разрозненные фрагменты, либо совершенно измененные варианты. Геродот же как географ и этнограф всегда интересовал не в последнюю очередь специалистов по истории древней Восточной Европы[662] (и это прекрасно всем известно), что, вероятно, должно оправдывать помещение работы о его взглядах в данное издание.

Наверное, прозвучит банальностью характеристика Геродота как неутомимого путешественника. С этим абсолютно никто не спорит. Однако придадим этому общему суждению несколько более конкретный характер. Геродот в своей жизни путешествовал больше, чем любой другой античный автор, — во всяком случае, если иметь в виду тех, чьи произведения сохранились. В свое время, встретив эту мысль у Арнальдо Момильяно[663], мы были даже несколько удивлены. Но размышление над вопросом показало, что, пожалуй, итальянский исследователь действительно прав. Всё это позволяет считать великого галикарнасца не только крупным, но и достаточно характерным представителем древнегреческих писателей географического жанра, таким, на данных которого можно делать заключения, имеющие не только частный, но и более принципиальный характер.

О путешествиях Геродота существует специальная литература. Однако она отличается той особенностью, что эти странствия понимаются и описываются так, как если бы «отец истории» был нашим современником, мыслил теми же категориями, совершенно аналогично воспринимал географическое пространство и т. п.[664] А вот как раз это и не соответствует действительности, что становится всё яснее и яснее в ходе исследований последнего времени, в которых трактуется географический менталитет античных авторов. Большое значение имели, в частности, работы А. В. Подосинова[665].

В результате этих изысканий появилась возможность с полным основанием говорить о «принципиальной некартографичности античного восприятия географического пространства»[666]. «Карта, в отличие от текста, никогда вплоть до Нового времени не имела… того практического значения, которое она приобрела позже»[667]. Тексты, о которых идет здесь речь, — это периегезы (итинерарии) и периплы. Соответственно, решительно преобладал не картографический, или хорографический, способ описания пространства, а такой, который принято ныне называть годологическим: пространство изображалось в виде некоего линейного пути (οδός), то есть, в сущности, как пространство одномерное.

Даже знаменитая Певтингерова карта на самом деле значительно больше напоминает своего рода начерченный итинерарий, на что уже неоднократно обращалось внимание[668]. Приведем и другие примеры. Самым известным из греческих периегетов является, бесспорно, Павсаний (II в. н. э.). Модель его периегезы была разобрана Энтони Снодграссом на примере девятой книги павсаниевского «Описания Эллады», посвященной Беотии. Наблюдениям, сделанным Снодграссом, всецело можно доверять, поскольку он на протяжении ряда лет занимался интенсивным археологическим исследованием этой области Греции и досконально изучил ее топографию.

Что же обнаружил английский антиковед? Павсаний описывает пути, ведущие от города к городу, а вот пространство, лежащее между этими путями, предстает у него едва ли не «пустым местом». Для его маршрута характерна ярко выраженная линейность, одномерная репрезентация ландшафта. Каждый упоминаемый им пункт описывается как лежащий ближе или дальше на той или иной дороге. Сами же дороги никак не соотносятся между собой, хотя в реальности все они проходили неподалеку друг от друга. Лишь очень редко дается ориентация по сторонам света. Если автор с какой-нибудь целью отклоняется от своего основного маршрута (например, чтобы посетить лежащую в стороне от него достопримечательность), то он обязательно потом возвращается обратно, причем тем же путем[669]. Перед нами — типичный годологический подход, хотя Снодграсс и не употребляет этого термина.

Еще один пример, на котором нам хотелось бы остановиться, связан с одним из «малых географов» — Дионисием Византийским, также писавшим во II в. н. э. Как раз сейчас мы готовим русский перевод трактата Дионисия «Плавание по Боспору» (Фракийскому)[670], и в процессе этой работы, разумеется, было невозможно не заметить некоторых интересных нюансов.

Дионисий описывает побережья Боспора в следующей строгой последовательности: вначале европейское в направлении с юга на север, от Византия до входа в Понт Евксинский, а затем азиатское — в противоположном направлении, то есть с севера на юг. Отмечая это, нельзя не вспомнить, что Боспор Фракийский — пролив очень узкий, к тому же извилистый, напоминающий скорее реку. В реальности наблюдатель, плывший по Боспору, никак не мог воспринимать отдельно левый берег, а отдельно — правый (тем более что течение, которому следовали корабли, постоянно смещалось то к одному, то к другому из берегов, а частые теснины и изгибы береговых линий «запирали» вид вперед); его глазам представлялась некая целостная картина. И Дионисий вполне отдает себе в этом отчет, более того, оговаривает данное обстоятельство уже в самом начале своего сочинения (Dionys. Byz. 1). Но это ни в малейшей мере не отклоняет его, когда он переходит к основному изложению, от вполне годологической последовательности, охарактеризованной выше. Очевидно, он считал, что только такая последовательность позволит описать побережья Боспора со всей возможной детализацией и скрупулезностью.

Сказанное, кстати, дает возможность поставить вопрос следующим образом: не был ли годологический способ описания пространством именно только способом описания, а не восприятия этого пространства? Иначе говоря, некоей сознательно или традиционно принятой условностью для удобства читателей? Двигаясь по Боспору, Дионисий, безусловно, видел оба его берега одновременно, но рассказать о них предпочел по очереди. Точно так же и с вышеупомянутым Павсанием: отправляясь в свои маршруты по Беотии, выходя то из одних, то из других ворот «семивратных Фив» и следуя по ведущим от этих ворот дорогам, мог ли периегет — если он не страдал полным топографическим кретинизмом, что крайне маловероятно, учитывая его большой опыт путешествий, — не соотносить разные пути друг с другом, не представлять их в реальном двухмерном географическом пространстве? Конечно, не мог. Однако в своем труде он ни на чем подобном не остановился, поскольку, видимо, считал, что не в этом его задача.

* * *

Но перейдем к Геродоту: ведь именно годологические элементы его географических представлений являются основной темой главы, а то, что было сказано выше о более поздних авторах, имело характер предварительных соображений, направленных на то, чтобы ввести читателя в рассматриваемую проблематику. Оговорим еще, что эти поздние авторы писали уже в эпоху, когда высокого развития достигла география эратосфеновского типа с ее более акцентированным картографическим подходом. И тем не менее этот подход, как видим, их не очень-то затронул. Соответственно, специфика годологических описаний — об этом можно догадываться уже заранее — должна a fortiori проявляться у «отца истории», работавшего тогда, когда греческая картография еще делала свои самые-самые первые шаги.

Геродоту карты уже известны, чему удивляться не приходится. Считается, что первую карту известной земли составил в VI в. до н. э. философ-милетянин Анаксимандр. Затем, уже ближе к концу того же столетия, ее усовершенствовал земляк Анаксимандра — знаменитый историк-«логограф», главный предшественник Геродота Гекатей Милетский, активно занимавшийся также и географическими штудиями. Существуют современные реконструкции этих карт, в том числе хрестоматийные, хотя, строго говоря, нет полной уверенности, что они корректны, поскольку реконструкции подобного рода априорно исходят из презумпции хорографической репрезентации пространства ранними географами, в то время как на деле эта репрезентация была — с несравненно большей степенью вероятности — годологической.

Чтобы понять, о чем идет речь, вернемся к упоминаниям карт у Геродота. Нельзя не обратить внимания на то, что эти упоминания проникнуты известной долей иронии. Особенно характерно в данном отношении следующее место (Herod. IV. 36):

«Смешно видеть, как многие люди уже начертили карты земли (γης περιόδους γράφοντας), хотя никто из них даже не может правильно объяснить (έξηγησάμενον) очертания земли. Они изображают Океан обтекающим землю, которая кругла, словно вычерчена циркулем. И Азию они считают по величине равной Европе»[671].

В этом коротком, но важном пассаже привлекает интерес ряд немаловажных нюансов. Прежде всего речь идет о самом термине, обозначающем карту земли, — γης περίοδος. Лексема περίοδος включает в себя, во-первых, приставку περί-, выражающую круговое движение, — ту же самую, что в словах «периегеза» (περιήγησις — дословно «обведение вокруг») и «перипл» (περίπλους — дословно «плавание вокруг»). Второй же элемент рассматриваемой лексемы — не что иное, как οδός — «путь». Иными словами, буквальное значение термина περίοδος — «путь вокруг, обход». У Геродота он нередко (значительно чаще, чем в смысле «карта») употребляется для указания на периметр чего-либо, например, городской стены.

Создается впечатление (и, насколько можно судить, обоснованное), что карты, о которых здесь говорит Геродот, всецело сосредоточивались на передаче внешних очертаний территорий суши со стороны морских пространств, а внутренней части этих земель уделяли значительно меньшее внимание. Эта своеобразная разновидность годологической репрезентации в ранней географии, несомненно, связана с «морским» менталитетом античных греков. Совершая постоянные плавания в новые, ранее неизвестные страны, эллины смотрели на них именно «с моря», и, в сущности, только приморские части этих стран были для их опыта в достаточной мере релевантны, а земли далее в глубине материка, их далеко не столь интересовали. Возможно, основоположником подобного подхода явился знаменитый Скилак Кариандский, имя которого известно Геродоту (IV. 44).

Тут невольно припоминается яркий афоризм философа Платона (Phaedo 109b) о своих соотечественниках: «…мы теснимся вокруг нашего моря, словно муравьи или лягушки вокруг болота». Осваивая новые территории в ходе Великой колонизации (которая, разумеется, стала едва ли не важнейшим стимулом к первичному накоплению географических знаний), греки повсюду воспроизводили модель некоего «кромочного» существования, на стыке моря и суши. Достаточно беглого взгляда, допустим, на карту древней Сицилии, чтобы заметить, как эллинские поселения на этом обширном острове упорно жмутся к пресловутой «кромке». На причинах такого положения вещей здесь вряд ли место специально останавливаться. Подчеркнем лишь, что описанная здесь модель могла способствовать развитию только и именно «морской годологической» репрезентации пространства.

Затронем еще вот какую деталь. Геродот, критикуя составителей карт, как мы видели, упрекает их в том, что они только чертят свои περίοδοι, но при этом не предпринимают попыток объяснения. Объяснение, истолкование (εξήγησις) противопоставляется простому описанию, то есть движению или обведению вокруг (περίοδος, что фактически равно περιήγησις)[672]. Дихотомия чисто формальной периегезы и более содержательной экзегезы представляется достаточно принципиальной.

Другой интересный геродотовский эпизод, связанный с картами (V. 49–50), может быть достаточно точно датирован — самыми первыми годами V в. до н. э. Вождь Ионийского восстания против персидского владычества — милетянин Аристагор — прибыл во главе посольства в Спарту просить о военной помощи. «Аристагор, по словам лакедемонян, привез с собой медную доску, где была вырезана карта всей земли, а также "всякое море и реки" (γης άπάσης περίοδος ένετέτμητο και θάλασσα τε πάσα και ποταμοί παντες)». Показывая карту спартанскому царю Клеомену I, иониец убеждал его пойти походом на Персию. Ирония заключается в том, что спартанец, видимо, ничего толком не поняв в карте, задал послу прямой вопрос: сколько дней занимает путь до персидской столицы Суз? Услышав, что путь этот — трехмесячный, царь решительно отказался даже приступать к предприятию. Привезя с собой карту, которая, казалось бы, должна была ему посодействовать, Аристагор добился только срыва собственной миссии!

Практически не вызывает сомнений, что речь здесь идет именно о той самой карте, которую составил согражданин Аристагора — Гекатей Милетский. Последний сам был в числе руководителей Ионийского восстания (Herod. V. 36) и наверняка передал свою карту в общественное распоряжение: так она могла оказаться наиболее полезной. Выше мы уже замечали, что представить характер Гекатеевой карты, особенно в деталях, очень трудно, если вообще возможно. Однако при этом не может не броситься в глаза, что в описании Геродота Аристагор и Клеомен пользуются ею исключительно как итинерарием. Она их интересует прежде всего тем, что на ней можно рассмотреть путь от восточного побережья Эгейского моря до Суз. Попутно (именно только попутно!) указываются страны и народы, поочередно встречающиеся на этой дороге.

Сама же дорога, которая здесь описывается, — это не что иное, как знаменитый «Царский путь» (ή οδός ή βασιληίη), использовавшийся Ахеменидами как маршрут царской курьерской почты. Кстати, сразу после эпизода с картой Аристагора Геродот (V. 52–54) дает более детальное описание этого пути, с приведением точных расстояний между ключевыми пунктами — стоянками для смены лошадей, сторожевыми укреплениями и др. Расстояния приводятся (за исключением крайнего западного отрезка дороги — от Эфеса до Сард) в персидских мерах длины — парасангах, и лишь затем проводится их пересчет на греческие стадии. Это, безусловно, свидетельствует о том, что рассказ Геродота о «Царском пути» (или «Царской дороге», в русскоязычной традиции встречаются оба варианта перевода оригинального греческого выражения) восходит к персидской традиции, причем, скорее всего, официальной и письменной[673]. Ранее мы высказывали предположение[674], что это второе описание, в отличие от первого, «аристагоровского», восходит у «отца истории» не к Гекатею, а к более ранней, сформировавшейся к середине VI в. до н. э. традиции греческого землеописания Востока[675] (добавим: вполне возможно, традиции еще устной).

Как бы то ни было, там, где Геродот пользуется данными имевшихся в его распоряжении итинерариев или же опирается на собственные наблюдения, сделанные во время путешествий, его географическая информация и точна, и детальна, и заслуживает доверия. А вот там, где этого нет, и геродотовские данные становятся в лучшем случае расплывчатыми, в худшем — сильно искаженными.

Так, протяженность Малой Азии с запада на восток вычисляется галикарнасским историком очень уверенно, — именно потому, что в основе лежат цифры расстояний на «Царском пути». А вот взгляд Геродота на ту же Малую Азию, но в направлении с юга на север, производит значительно более удручающее впечатление: «Египет же лежит приблизительно напротив Киликийской горной области. А отсюда до Синопы, что на Евксинском Понте, прямым путем для хорошего пешехода пять дней пути. Синопа же расположена против устья Истра» (Herod. II. 34).

Здесь неверно буквально всё. Не говоря уже о том, что Синопа ни в каком отношении не расположена «против устья Истра» (Дуная), особенно грубой ошибкой является указание на расстояние между Киликией и Синопой. Из другого места (Herod. V. 53) известно, что у Геродота день пути соответствует 150 стадиям, следовательно, пять дней пути — 750 стадиям, что при переводе на современные меры длины дает 130–150 км (не известно в точности, какой из употреблявшихся в Греции стадиев брал за единицу отсчета Геродот). Иными словами, действительное расстояние между южным и северным побережьями Малой Азии преуменьшено в несколько раз!

Причина столь серьезного искажения в общих чертах ясна. В отличие от путей с запада на восток Анатолийского полуострова (помимо «Царской дороги», имелись и другие), «сквозных» путей с его юга на север фактически не существовало. Этому мешали труднопроходимые горные хребты, протянувшиеся в широтном направлении. Соответственно, расстояния можно было определять лишь умозрительно. По «Царской дороге» сам Геродот, очевидно, не путешествовал, но он, во всяком случае, внимательно изучал ее по карте Гекатея. Если же эта карта, как мы предположили выше, была «годологической» по способу репрезентации пространства, то легко представить себе, как на ней выглядела Малая Азия. Ее «стержнем» оказывалась «Царская дорога», и именно по отношению к ней изображалась остальная территория полуострова. Поскольку с точки зрения годологического подхода эта территория была, в общем-то, иррелевантной, то Малая Азия должна была выглядеть на карте вытянутой и узкой, много уже, чем в действительности. Отсюда и просчет Геродота.

Коль скоро мы уже коснулись Понта Евксинского, занимающего немалое место в геродотовском труде, затронем еще некоторые вопросы, связанные с описанием «отцом истории» этого моря и прилегающих к нему регионов. Уже отмечалось, и вполне справедливо[676], что цифры расстояний (длины и ширины) для небольших водных бассейнов, соединяющих Эгеиду с Понтом, — Геллеспонта, Пропонтиды, Боспора Фракийского — даны с достаточно большой точностью (Herod. IV. 85), а вот приведенные там же длина и ширина самого Черного моря совершенно не соответствует действительности.

По Геродоту, «длина его 11100 стадиев, а ширина в самом широком месте 3300 стадиев». При пересчете на современные меры получаем соответственно около 2000 км и около 600 км. Первая цифра больше реальной почти в два раза. Что же касается второй, то она могла бы быть довольно близкой к истине в том случае, если бы имелось в виду действительно самое широкое место Черного моря. Таковое находится в его западной части, приблизительно от Геракл ей до Ольвии.

Однако Геродот чуть ниже (IV. 86) специально оговаривает совсем иное: самый широкий участок Понта для него — «от страны синдов… до Фемискиры на реке Фермодонте». А это заведомая ошибка: поперечник Синдика — Фемискира находится в восточной части черноморской акватории, где последняя далеко не достигает такой же ширины, как в части западной.

Насущно необходимы некоторые разъяснения. В геродотовское время мореплавание в Понте Евксинском было в основном каботажным. Существовали только два кратких поперечных пути между его южным и северным побережьями: один по линии мыс Карамбис (в Малой Азии, между Гераклеей и Синопой) — мыс Бараний Лоб (юг Крыма), а другой — тот самый, который упоминался нами чуть выше, то есть между Синдикой и Фемискирой. Первый из двух путей был кратчайшим, а второй — несколько более длинным. Это и заставило Геродота написать: «Здесь ширина Понта наибольшая». В своей западной части Понт, повторим, шире, но по этому его региону историк просто не имел цифровых данных, поскольку никаких поперечных путей там не было[677]. Снова и снова приходится убеждаться в том, насколько принципиально важны были годологические данные для геродотовских географических пассажей. В случае наличия таковых данных эти пассажи более или менее соответствовали действительности, в случае отсутствия — страдали ярко выраженной произвольностью.

Как бы то ни было, приходится исходить из того, что сам Геродот не совершал сквозного плавания по «длинной» стороне Черного моря — ни по южной, ни по северной. Хорошо известно, что он не имел верного представления о форме Крымского полуострова (Herod. IV. 99); весьма характерно, кроме этого, еще и то, что в «Истории» совершенно не упоминаются греческие полисы в районе Боспора Киммерийского, даже такие крупные, как Пантикапей и Фанагория[678]. Чудовищно преувеличены размеры Меотиды (Азовского моря), которое у Геродота оказывается лишь немного меньше Черного.

Таким образом, геродотовское описание значительной части понтийского побережья (не считая т. н. «Левого Понта» — отрезка от Боспора Фракийского до Ольвии) опирается не на собственный опыт автора, а на ранее сделанные описания, то есть, собственно, на какие-то периплы. Отдельный вопрос: почему же в этих описаниях Черное море так неестественно удлинено в западно-восточном направлении? Предлагались различные ответы на этот вопрос[679] (в периплах, как и полагалось, расстояния промерялись не по прямой, а следуя всем прихотливым изгибам берега, что, естественно, резко увеличивало общую цифру; Геродоту или его первоисточнику неверно назвали скорость триеры, из которой он исходил, по «школьной» формуле вычисляя расстояние умножением скорости на время; при этом вычислении не были учтены остановки корабля на ночной отдых и т. п.). Каждая из этих гипотез имеет и привлекательные стороны, и «минусы»; не исключено, что все предположения должны быть воспринимаемы не как опровергающие друг друга, а как взаимодополняющие.

Если же отвлечься от конкретики, то мы бы решились сформулировать следующий тезис. В условиях годологического восприятия пространства последнее становится семантически неоднородным. Собственно, в архаических картинах мира мы и не имеем «ньютоновского» однородного пространства; оно иерархизировано. Наиболее значимыми точками в иерархии являются те, которые связаны с взятым за основу отсчета путем. Чем дальше от пути — тем больше неопределенности. Как Малая Азия в рамках подобной картины мира оказывалась длинной и узкой (мы видели это чуть выше), так обширные пустые просторы Черного моря (не можем тут не отметить, что этот водный бассейн, почти лишенный островов, мог восприниматься эллинами только в резчайшем контрасте с их родной Эгеидой, буквально усыпанной клочками суши — выраженными географическими и семантическими ориентирами) становились своеобразным «смысловым вакуумом» (а заполнять этот вакуум порождениями мифологии было уже нельзя, поскольку времена Гомера миновали) и в качестве такового могли получать едва ли не сколь угодно большую протяженность.

Остановимся еще на вопросе, какого рода были те итинерарии, которыми пользовался «отец истории». Д. А. Щеглов, рассмотрев известное в историографии недоразумение с реками Пантикап, Гипакирис и Герр у Геродота, пришел к ответственному выводу: геродотовские «сведения о западной и восточной частях Скифии в своей основе восходят к разным источникам»[680]. Эти источники исследователь называет соответственно «западным» и «восточным» итинерариями; он считает даже, что они были составлены в разное время.

Сам ход аргументации, на котором построена данная реконструкция, кажется весьма интересным и оригинальным. В то же время создается впечатление, что речь идет о каких-то письменных текстах, которые использовал галикарнасский историк, контаминируя их. Однако мы должны подчеркнуть: точка зрения, согласно которой Геродот в значительной степени опирался на предшествующие письменные источники, на сегодняшний день является уже устаревшей. Ныне подавляющим большинством антиковедов признается тот факт, что его главной «базой данных» были устные традиции[681]. Собственно, у Геродота и не было иного выхода: слишком мало на момент его работы имелось в Греции изданных исторических и географических сочинений. С уверенностью следует говорить о том, что Геродот читал Гекатея (да и то в вопросе о действительной мере влияния милетского ученого на галикарнасского мнения антиковедов существенно расходятся[682]), со значительной степенью уверенности можно утверждать то же о перипле Скилака Кариандского (в его первой, авторской редакции, ныне нам уже недоступной). Была в его распоряжении еще «Аримаспия» Аристея Проконнесского, но эту сказочно-фантастическую поэму (пусть даже и с какими-то элементами реальности) сложно назвать историческим или географическим трудом. Вот, пожалуй, и всё…

В свете вышесказанного решимся утверждать: никаких письменных итинерариев по путям Скифии и прилегающих областей в руках у Геродота не было. Если имеет право на существование выражение «устный итинерарий» (а почему бы нет?), то в данном случае следует вести речь именно о таковых. Обратим в связи с этим внимание еще на то, что расстояния в интересующей нас здесь части «Истории» приводятся — если они приводятся — в днях пути, то есть достаточно приблизительных и нечетких единицах. В письменных текстах мы вправе были бы ожидать большей строгости и, в частности, опоры на стадии.

* * *

Можно было бы продолжать приводить и другие примеры, свидетельствующие о решительном преобладании годологических описаний пространства у Геродота и о специфике этих описаний. Однако мы ограничены соображениями объема и должны уже переходить к заключительным обобщающим суждениям.

То, что говорилось о годологическом способе географической репрезентации — и применительно к Геродоту, и применительно к другим античным авторам, — на первый взгляд, может привести к пренебрежительному выводу о какой-то «примитивной», «отсталой» географии, не дающей истинной картины и только вводящей в заблуждение обилием некорректных данных. Парадокс, однако, заключается в том, что эта годологическая география свои функции вполне выполняла. Пользуясь картами-итинерариями, люди античности тем не менее правильно для практических нужд ориентировались в пространстве, приходили именно туда, куда им нужно было прийти, а не в какое-нибудь другое место, и т. д.

Одним из важнейших принципов античных естественных наук в целом было σώ£ειν τα φαινόμενα — «спасение явлений»[683]. Речь идет о том, что теоретические построения (а любая карта, бесспорно, является неким теоретическим синтезом практического опыта) должны согласовываться с данными наблюдений, непротиворечиво представлять и объяснять их. И надо сказать, — если взять для иллюстрации такую науку, как астрономия, — геоцентрическая система, тщательнейшим образом разработанная поколениями ученых (от Евдокса через Гиппарха к Птолемею), лучше «спасала явления», чем даже коперниканская гелиоцентрическая система в своей первоначальной форме, до поправок Кеплера. А с точки зрения современной релятивистской физики вопрос о том, какая из двух систем «истинна», вообще является, в сущности, иррелевантным: вопрос о том, что находится в «центре мироздания» и что вокруг чего вращается, зависит от выбранной наблюдателем точки отсчета, «нуля» в системе координат.

Годологическая система репрезентации географического пространства в свете данного подхода начинает выглядеть тоже не «устаревшей» и «неверной», а одной из возможных и отнюдь не утратившей права на существование, наряду с другими. Да, искажения в ней неизбежны. Но, в конце концов, Меркаторова проекция, которой пользуются и по сей день, тоже содержит весьма значительные искажения размеров и форм многих территорий Земли. На самом деле небезынтересно было бы на современном этапе поставить своеобразный эксперимент, попытавшись создать карту в «годологической проекции», — опираясь на старинный античный способ описания пространства, но наложив на него наши сегодняшние знания, естественно, несравненно расширившиеся за много истекших столетий. Такая карта выглядела бы весьма непривычно, но, полагаем, в ряде отношений оказалась бы хорошо дополняющей карты более привычных нам образцов, акцентирующей некоторые нюансы, которые в «хорографических» репрезентациях остаются в тени.

Во всяком случае, хотелось бы подчеркнуть одно: годологические описания — ив этом их несомненный плюс — всегда не статичны, а динамичны, векторны. Вектором является, разумеется, тот путь, вокруг которого строится данное описание. Этот путь (будь он сухопутным или морским, поданным в форме периегезы или перипла) предстает неким базовым принципом пространственных представлений и даже, мы бы решились сказать, базовым принципом всего того человеческого бытия, в рамках которого возникали соответствующие представления. Упомянутые выше семантическая неоднородность и иерархизированность пространства — прямые последствия актуализации рассмотренных ментальных структур.

Глава 11.

Историк в изменяющемся мире: эволюция образа Коринфа в труде Геродота[684]

«Историк в изменяющемся мире» — такой заголовок на первый взгляд кажется более подходящим для работы о современной историографии или историографии современности. Однако это не более чем распространенная аберрация. Мир, конечно, изменялся всегда (а иначе мы и по сей день жили бы в каменном веке), а в отдельные периоды изменялся особенно бурно и интенсивно. Подобные переломные моменты, пусть и занимающие сравнительно ничтожный (по историческим меркам) хронологический отрезок, значат для цивилизации подчас больше, нежели целые столетия «спокойного» развития. Вполне закономерен поэтому обостренный интерес ученых именно к таким «судьбоносным» эпохам.

К ним в полной мере следует отнести и эпоху Пентеконтаэтии, на которую пришлась творческая деятельность Геродота. Грандиозные изменения, происшедшие на протяжении «великого пятидесятилетия» как во внешне-, так и во внутриполитической жизни эллинских полисов, сочетались с принципиально новыми явлениями в сфере общественной мысли. Почти внезапно возник, выковавшись прежде всего в Афинах, невиданный ранее дискурс, подчеркнуто демократический и вместе с тем империалистический[685].

Интересно, что в такие периоды эволюция в мировоззрении происходит настолько быстро, что это заметно, так сказать, «невооруженным глазом». Сознание многих людей не может приспособиться к резко возросшему темпу перемен, и возникает проблема «отцов и детей», когда представители разных поколений попросту не могут понять друг друга, поскольку придерживаются совершенно разных систем ценностей. Критика Геродота Фукидидом[686] отчасти должна быть воспринимаема именно в данном контексте. Второй великий древнегреческий историк, отделенный от первого как раз одним поколением, в юности восхищался его трудом (Marcellin. Vita Thuc. 54; Suid. s. v. Θουκυδίδης), но впоследствии выработал к нему значительно более критичное отношение, стал адептом совсем иных исследовательских методик.

Историки, разумеется, не могли стоять в стороне от происходивших процессов. Тот же Геродот, родившийся в Галикарнассе, но связавший свою судьбу преимущественно с Афинами (вначале Кимоновыми, а затем Перикловыми), находился в самой гуще как политической, так и духовной жизни классической Греции. Он стал одним из основоположников появившихся в это время концепций общего характера, например, концепции противостояния «эллинского» и «варварского» миров, Европы и Азии как главного содержания мировой истории. Именно у Геродота мы впервые в нарративной традиции встречаем слово «демократия»[687].

Ранее нам в серии статей, посвященных «Отцу истории», уже приходилось останавливаться на некоторых аспектах его вклада в интеллектуальное движение своей эпохи[688]. А теперь нам хотелось бы затронуть еще одну сторону его творчества, как раз тесно связанную с пресловутой проблемой «ускорения перемен».

Геродот работал над своим трудом долго, несколько десятилетий. Уже к середине 440-х гг. до н. э. сочинение было отчасти написано, и автор представил на суд публики фрагменты из него, проведя публичное чтение в Афинах. Последние же штрихи в «Историю» были внесены уже в 420-х гг. до н. э.[689] А главное в том, что именно эти годы характеризовались особенно неустойчивой политической ситуацией. Стройная система афино-спартанского дуализма, нашедшая свое наиболее полное воплощение в условиях Тридцатилетнего мира 446 г. до н. э., практически сразу же начала подрываться; поступательное обострение отношений между Пелопоннесским союзом и Афинской архэ привело в конечном счете к развязыванию Пелопоннесской войны.

Это вещи всем хорошо известные, и вряд ли на них стоит сколько-нибудь подробно задерживаться. Нас же интересует другое: нашел ли колеблющийся внешнеполитический курс Афин какое-либо отражение в геродотовском произведении? Мы ни в коей мере не имеем в виду, что великий историк был «конъюнктурным писателем», подстраивавшимся под интересы той или иной влиятельной силы и дававшим этим интересам идеологическое обоснование. Нет, для всего труда Геродота характерна максимальная искренность и открытость, отсутствие «задней мысли». Однако, вращаясь в кругах афинского гражданства, галикарнасец почерпывал свои сведения в значительной мере из устных традиций, бытовавших в этой среде[690], что — независимо от его желания — не могло не накладывать известный отпечаток[691].

Как обычно бывает, сдвиги в настоящем заставляли вносить «поправки» в прошлое, корректировали историческую память, тем более что последняя на древнегреческой почве вообще отличалась актуализмом, ориентированностью на «злобу дня сего»[692]. Такого рода «поправки» не могли не проникать и в труд Геродота; отсюда — встречающиеся в нем несогласованности, наличие разных точек зрения на один и тот же предмет. Возможно, в ходе дальнейшей работы над сочинением, если бы она продолжилась, автор выявил бы эти «нестыковки» и ликвидировал бы их. Однако, судя по всему, геродотовская «История» так и осталась незавершенной и была опубликована посмертно[693] (то есть ее судьба сложилась так же, как и у «Истории» Фукидида). Тем интереснее становится для нас изучение текста: открываются возможности обнаружить в нем следы разных этапов авторской работы.

Правда, необходимо сразу оговорить: выстроить детальную схему, которая позволила бы ответственно и непротиворечиво установить последовательность и относительную (тем более абсолютную) хронологию написания всех частей произведения Геродота вряд ли удастся. Предпринятая недавно В. Виллем попытка сделать что-то подобное на материале труда Фукидида не показалась нам слишком удачной[694], поскольку она в очень уж значительной мере опирается на субъективную интуицию исследователя, многое в его построениях просто произвольно. Поэтому мы, ни в коей мере не ставя перед собой «глобальных», вряд ли в принципе разрешимых задач, займемся сюжетом более конкретным: проанализируем на предмет выявления эволюции взглядов «Отца истории» только одну тематическую группу пассажей (впрочем, разбросанных по всему сочинению), а именно ту, в которой приводится информация о Коринфе. Насколько нам известно, в таком ракурсе вопрос в историографии еще не ставился и специальных работ, посвященных Коринфу и коринфянам у Геродота, не существует.

«Богатый Коринф» на протяжении длительного хронологического промежутка являлся во всех отношениях — политическом, экономическом, культурном — одним из ведущих полисов Балканской Греции. А в период жизни и деятельности Геродота он, безусловно, стоял в греческом мире на третьем месте — непосредственно вслед за двумя тогдашними «сверхдержавами», Афинами и Спартой. Находясь в числе самых влиятельных членов Пелопоннесского союза, Коринф при этом проводил достаточно самостоятельный курс на межгосударственной арене; даже мнение лакедемонян, лидеров симмахии, далеко не всегда имело для коринфян обязательный характер[695].

Во внешней политике коринфского полиса важное место занимали отношения с Афинами, которые всегда оставались неоднозначными и противоречивыми[696]. С одной стороны, у двух городов было более чем достаточно точек пересечения интересов, что порождало соперничество; с другой же, временами появлялись и серьезные стимулы для сближения.

Так, бакхиадский Коринф эпохи ранней архаики вряд ли был дружествен Афинам. В Лелантской войне VIII–VII вв. до н. э. эти полисы примыкали к разным лагерям: коринфяне поддерживали Халкиду, афиняне — Эретрию[697]. А в правление коринфских тиранов Кипселидов ситуация, насколько можно судить изменилась в лучшую для афино-коринфских отношений сторону. Известно, что Кипселиды породнились с одним из самых авторитетных афинских аристократических родов — Филаидами (Herod. VI. 128). В территориальном споре между афинянами и лесбосцами из-за Сигея Периандр, приглашенный в качестве посредника-примирителя, вынес решение в афинскую пользу (Herod. V. 95). Но и после свержения тирании Коринф довольно долгое время не проявлял к Афинам никакой враждебности. Возможно, здесь играл роль, помимо прочего, фактор Мегар — «буферного» полиса между Аттикой и Коринфией. Мегарян и афиняне, и коринфяне по большей части воспринимали как противников.

В конце архаической эпохи Коринф несколько раз оказал Афинам ощутимую и важную поддержку. В 519 г. до н. э. на сторону Афин перешел беотийский городок Платеи. Возмущенные этим Фивы — полис-гегемон Беотии — начали военные действия. Конфликт был урегулирован с помощью коринфян, которых враждующие стороны пригласили в качестве третейских судей. И решение коринфских арбитров было не в пользу фиванцев: тем предписывалось отказаться от претензий на Платеи, а также оставить в покое другие беотийские города, не желавшие признавать фиванское верховенство (Herod. VI. 108)[698].

В 507 г. до н. э. спартанский царь Клеомен I вел на Афины мощное пелопоннесское войско, дабы ликвидировать только что установленную клисфеновскую демократию. Однако операция не увенчалась успехом, и именно благодаря влиянию Коринфа. Пелопоннесцы уже вступили на аттические земли, овладели Элевсином, и афиняне, несомненно, были бы обречены, поскольку по военным силам никак не могли равняться с противниками. Но, «когда оба войска должны были уже сойтись для битвы, сначала коринфяне сообразили, что поступают несправедливо, одумались и возвратились домой… И вот когда остальные союзники в Элевсине увидели, что… коринфяне покинули боевые ряды, то и сами также возвратились домой» (Herod. V. 75–76; цитаты из Геродота здесь и далее даются в переводе Г. А. Стратановского).

Клеомен, впрочем, не успокаивался и по-прежнему хотел подчинить непокорные Афины своей воле. Через несколько лет у него созрел план восстановить у власти афинского тирана Гиппия, которого, по иронии судьбы, он сам же и сверг в 510 г. до н. э. Гиппия пригласили в Спарту, был созван конгресс Пелопоннесского союза. Однако новым замыслам лакедемонян резко воспротивились те же коринфяне. Их представитель Сокл произнес яркую, вдохновенную речь, в которой убеждал спартанцев, которые были известны во всей Элладе как убежденные ненавистники тирании, не пятнать свою репутацию и не оказываться в роли сторонников тирана. «Прочие же союзники сначала молчаливо слушали. А когда они услышали откровенную речь Сокла, то один за другим нарушили молчание и присоединились к мнению коринфянина. Они заклинали лакедемонян не затевать недоброго в эллинском городе. Так эти замыслы расстроились» (Herod. V. 93–94). Благодаря усилиям Коринфа Афины в очередной раз были спасены. Складывается впечатление, что в Пелопоннесском союзе Коринф (по крайней мере, в некоторых случаях) выступал в качестве своеобразного «лоббиста» афинских интересов.

В начале V в. до н. э. коринфяне по-прежнему «были… в большой дружбе с афинянами» (Herod. VI. 89) и дружбу эту проявляли не только на словах, но и на деле. Незадолго до Марафона началась афино-эгинская война. Флот Афин был недостаточен (50 кораблей), и по их просьбе Коринф дал им еще 20, причем практически бесплатно, по символической цене: суда были проданы «по 5 драхм каждый, так как дарить по закону запрещалось» (Herod. VI. 89).

На первом этапе Греко-персидских войн афиняне и коринфяне рука об руку сражались с ахеменидскими войсками в рядах Эллинского союза. Оба полиса были в числе членов-учредителей этой симмахии в 481 г. до н. э. Конгрессы союза проводились именно в Коринфе. В период нашествия Ксеркса крупные коринфские контингенты приняли участие во всех без исключения важнейших битвах. 400 коринфян входили в состав греческих сил при Фермопилах (Herod. VII. 202), 40 коринфских кораблей — при Артемисии (Herod. VIII. 1), такое же количество — при Саламине (Herod. VIII. 43), 5000 коринфян при Платеях (Herod. IX. 28); какое-то их число, точно неизвестное, сражалось и в битве при Микале (Herod. IX. 102; IX. 105). В целом можно сказать, что в победу эллинов Коринф внес третий по значению вклад, уступая только Афинам и Спарте. Коринфский полководец Адимант может быть безоговорочно признан одним из главных героев Греко-персидских войн наряду с Фемистоклом, Павсанием, Еврибиадом и др.

Когда после 479 г. до н. э. военные действия против Персии приняли совершенно иной характер, коринфяне, равно как и спартанцы (и в отличие от афинян), в них уже не участвовали. Однако новая внешнеполитическая ситуация не привела пока к ухудшению афино-коринфских отношений. Известно, что в 470-е гг. до н. э. для урегулирования одного из многочисленных конфликтов между Коринфом и Керкирой посредником был приглашен афинянин Фемистокл (Plut. Them. 24). Последний вынес решение в пользу Керкиры, но в данном случае главное не в этом, а в том, что коринфские власти, конечно, не избрали бы арбитром представителя недружественного государства.

Арбитраж Фемистокла мог их разочаровать; однако этот политик уже вскоре оказался в опале, а лидером Афин стал лаконофил Кимон. В годы его простасии отношения афинского полиса со Спартой и Пелопоннесским союзом в целом оставались мирными и безоблачными; был, по сути, возрожден Эллинский союз 481 г. до н. э. (который, впрочем, официально и не прекращал существования).

Благорасположение Кимона к лакедемонянам, насколько можно судить, распространялось и на коринфян. А вот со стороны последних, похоже, столь же однозначной дружественности не наблюдалось, особенно ближе к концу «Кимонова века». И дело тут, думается, вот в чем. Кимон на протяжении всей своей внешнеполитической деятельности активно выстраивал систему афино-спартанского дуализма (символически отображенную в ему же принадлежащем красивом образе Эллады как упряжки, влекомой двумя конями — Афинами и Спартой)[699]. Коринфянам не нравилось то, что в этом создаваемом «биполярном мире» для них самих как державы «первого эшелона» места уже не оставалось: рядом с двумя «сверхдержавами», к тому же находившимися в то время в состоянии не соперничества, а партнерства и сотрудничества, Коринфу, который с эпохи архаики привык играть достаточно независимую роль, приходилось отойти на второй план.

Сохранились сведения (Plut. Cim. 17) об инциденте, имевшем место в период участия афинского контингента во главе с Кимоном в подавлении Спартой восстания илотов (Третьей Мессенской войны 460-х гг. до н. э.). Возвращаясь из этого похода, Кимон неизбежно должен был проходить через территорию Коринфа. Он не предполагал, что в связи с этим возникнут какие-либо проблемы: ведь речь вроде бы шла о союзном полисе. Однако афинскому командующему попытался воспрепятствовать коринфский полководец Лахарт. Кимон свое намерение все-таки выполнил и войско через коринфскую хору провел, причем вооруженного столкновения не последовало. Однако эпизод заслуживает внимания: видимо, коринфяне не приветствовали уж слишком тесную кооперацию между Афинами и Спартой. А может быть, они уже предчувствовали скорое изменение ситуации, потому и вели себя столь вызывающе? Ведь, действительно, очень немного времени оставалось до остракизма Кимона и резкого обострения афино-спартанских отношений[700].

В Малой Пелопоннесской войне Коринф действовал против Афин весьма интенсивно. И преследовал он не столько общие цели Пелопоннесского союза, сколько свои собственные. Прежде всего он был заинтересован в том, чтобы отторгнуть от Афин только что перешедшие на их сторону Мегары. В конечном счете коринфянам это удалось, что и было зафиксировано условиями Тридцатилетнего мира 446 г. до н. э.

Упомянутый договор коринфян в целом устраивал, хотя вряд ли можно согласиться с чрезмерно категоричным утверждением Дж. Сэлмона[701], что они теперь были совершенно успокоены и не питали никакой враждебности к Афинам. Нет, настороженность, конечно, оставалась, тем более что как раз с середины 440-х гг. до н. э. активизировалось проникновение афинян в Южную Италию и Сицилию, возросло их стремление овладеть западным морским путем, на котором ранее Коринф практически не имел конкурентов.

В качестве аргумента в пользу тезиса о возобновлении афино-коринфской дружбы в период действия Тридцатилетнего мира Сэлмон указывает[702] на факт, известный из Фукидида (I. 40. 5; I. 41. 2). Когда афиняне подавляли восстание 440–439 гг. до н. э. на Самосе, на конгрессе Пелопоннесского союза рассматривался вопрос о том, не следует ли оказать самосцам военную помощь. Коринф высказался «против», и его по-прежнему влиятельный голос привел к тому, что пелопоннесцы воздержались от участия в конфликте.

Но по какой причине Коринф занял такую позицию? Он исходил отнюдь не из симпатии к Афинам, как представляется Сэлмону, а из собственных интересов; велась значительно более сложная и тонкая дипломатическая игра. Обратим внимание на то, как сам Фукидид мотивирует поведение коринфян: они «высказались за то, чтобы каждый город мог наказывать своих союзников» (Thuc. I. 40. 5). Ровно то же самое, что предпринимали афиняне по отношению к самосцам, сам Коринф давно уже планировал предпринять по отношению к своей непокорной колонии Керкире. Если бы Афинам воспрепятствовали расправиться с Самосом, был бы создан прецедент, который можно было впоследствии использовать против Коринфа.

Одним словом, мы решились бы утверждать, что в истории афино-коринфских отношений весь период 446–431 гг. до н. э. был периодом весьма напряженного и недоверчивого нейтралитета. А если попытаться дать периодизацию этих отношений в годы Пентеконтаэтии в целом, то в самой общей форме такая периодизация будет иметь следующий вид: 470-е и 460-е гг. до н. э. (т. е. время лидерства Кимона в Афинах) характеризовались дружественными связями, а 450-е, 440-е и 430-е гг. до н. э. (т. е. время лидерства Перикла), — напротив, противостоянием. Перелом в конце 460-х гг. достаточно четко прослеживается.

Геродот бывал в Афинах не только при Перикле, но и при Кимоне. Вопреки распространенному мнению, впервые он появился в «городе Паллады» не в 440-х гг. до н. э., а лет на двадцать раньше[703]. К тому моменту, когда он читал афинской публике отрывки из своего труда и получил за это от полиса денежную награду (ок. 445 г. до н. э.), этот труд, как явствует из самой ситуации, был отчасти уже написан. Причем написан именно как история Греко-персидских войн: за какие-нибудь этнографические или географические логосы его вряд ли наградили бы. Историк, несомненно, выбрал для обнародования перед афинской аудиторией такие тексты, которые имели бы ярко выраженное политическое звучание и к тому же оказались бы приятными для слушателей-афинян (ср. Plut. Мог. 362аb). Такими текстами могли быть только фрагменты о важнейших событиях войн с Персией: ведь именно эти части геродотовского сочинения полны прославлением Афин и вообще написаны во многом именно с проафинской точки зрения. Достаточно вспомнить известный пассаж (Herod. VII. 139) о том, что, если бы не Афины, Эллада была бы покорена «варварами».

В любом случае вопросы о том, когда Геродот впервые прибыл на афинскую землю, сколько раз он там бывал и т. д., строго говоря, иррелевантны для основной проблематики данной работы. С середины 460-х гг. до н. э., после изгнания из родного Галикарнасса, «Отец истории» жил и работал на Самосе. А этот остров являлся одним из ведущих членов Афинского морского союза, в то время еще вполне лояльно настроенным по отношению к полису-гегемону симмахии. В период военных действий против персов в Эгейском бассейне Самос неоднократно становился местом стоянки афинского флота во главе с Кимоном. Иными словами, общение Геродота с афинянами должно было начаться уже тогда. И проявление в его труде проафинских тенденций вполне закономерно. Подчеркнем: проафинских, но совершенно не обязательно проперикловских, как часто считают. Напротив, есть больше оснований утверждать, что историку ближе были не Перикл и Алкмеониды, а Кимон и Филаиды[704].

В Коринфе Геродот, конечно, тоже бывал, да и не мог не бывать. Географическое положение города на Истме с неизбежностью предполагает, что «Отец истории» в ходе своих многочисленных путешествий по Балканской Греции часто оказывался в нем. Так, через Коринфский перешеек лежал один из самых удобных путей из Эгеиды в Дельфийское святилище, которое галикарнасец посещал неоднократно — в качестве не только благочестивого паломника, но и пытливого исследователя, черпавшего там значительную часть необходимой ему информации[705]. Коринф, кроме того, было решительно невозможно обойти стороной, если путь лежал в Пелопоннес или из Пелопоннеса. Геродот, кстати говоря, и сам дает понять, что был в Коринфии и видел там своими глазами памятник Греко-персидских войн — финикийскую триеру, захваченную в Саламинском сражении и посвященную в храм Посейдона на Истме (Herod. VII. 121).

Из некоторых сообщений античных писателей (Dio Chrys. Or. XXXVII. 7; Marcellin. Vita Thuc. 27) можно заключить, что Геродот проводил в Коринфе свои знаменитые публичные чтения. Свидетельства эти, правда, довольно поздние; тем не менее нет никаких причин априорно не доверять им. Известно, что «Отец истории» устраивал чтения такого рода отнюдь не только в Афинах, но и в других эллинских полисах, например, в Олимпии (Lucian. Herod. 1; Suid. s. v. Θουκυδίδης), в Фивах (Plut. Мог. 864d). Собственно, такова была общераспространенная практика представителей историографии V в. до н. э.[706]

Относительно пребывания Геродота в Коринфе Дион Хрисостом и Маркеллин в вышеуказанных местах сообщают весьма интересные (правда, неизвестно, насколько достоверные) подробности: историк будто бы не встретил там того приема, который ожидал, а самое главное — не получил платы, на которую рассчитывал, и, обидевшись на коринфян, переписал некоторые части своего произведения с сознательным намерением очернить их полис. Плутарх — один из первых исследователей геродотовского творчества — также убежден, что галикарнасский историк несправедливо пристрастен к Коринфу; в известном трактате «О злокозненности Геродота» он, в частности, заявляет, что «Геродот проявляет свое недоброжелательство… больше всего к беотийцам и коринфянам» (Plut. Мог. 854f).

Разумеется, вопрос о якобы личностной подоплеке (банальное корыстолюбие) «антикоринфских» пассажей в труде великого историка не может даже рассматриваться всерьез. Перед нами — элемент распространенной в античности традиции негативной оценки Геродота как «лжеца»[707]. Более того, и суждение о его безусловно отрицательном отношении к Коринфу сильно преувеличено. Если, например, такой полис, как Фивы, действительно представлен в «Истории» в однозначно черном цвете, практически без полутонов[708], то с Коринфом всё гораздо сложнее. Его образ у Геродота достаточно многогранен и даже противоречив. Напомним хотя бы о следующем обстоятельстве: выше мы привели ряд примеров важной положительной роли Коринфа в греческой политической жизни конца VI и начала V в. до н. э., — и все эти примеры были взяты именно из «Отца истории»! Последний, таким образом, отнюдь не склонен замалчивать достижений коринфян.

Для прояснения вопроса оказывается необходимым рассмотреть свидетельства Геродота о Коринфе и коринфянах. Они довольно многочисленны, но при этом разбросаны по всему труду (связный очерк коринфской истории в нем не представлен). Все привлекающие наше внимание сообщения могут быть разделены на три группы по оценочному принципу: откровенно позитивные, откровенно негативные и более или менее нейтральные. Мы сосредоточимся на анализе первых двух групп, а из третьей рассмотрим только те свидетельства, которые по той или иной причине вызывают специальный интерес[709]. Наверное, резоннее всего будет начать именно с этой третьей группы, чтобы, закончив с ней, затем уже более подробно остановиться на эмоционально окрашенных пассажах.

В геродотовском труде неоднократно упоминаются различные события жизни и деятельности знаменитых коринфских тиранов — Кипсела и особенно Периандра[710]. Последний представлен как яркая, колоритная личность, носитель как больших достоинств, так и чудовищных пороков. Именно так, в очень неоднозначном свете обычно и изображаются у галикарнасского историка тираны (ср. образы Поликрата Самосского, Гиппия Афинского и др.), что, несомненно, отражает общее отношение к тирании, сформировавшееся в Греции эпохи ранней классики. С одной стороны, в легенде о кифареде Арионе (Herod. I. 23–24) Периандр предстает как мудрый и справедливый правитель, подвергший заслуженному наказанию мореходов, которые пытались погубить музыканта. Во время войны Лидии против Милета он, располагая стратегически важной информацией, использует ее для помощи милетянам (Herod. I. 20 sqq.). Афиняне и лесбосцы выбирают его арбитром в территориальном споре (Herod. V. 95), что свидетельствует о высоком внешнеполитическом авторитете коринфского тирана. С другой же стороны, всячески подчеркивается жестокость Периандра. Он послал в Лидию для оскопления 300 мальчиков с Керкиры (Herod. III. 48), убил свою жену (Herod. III. 50; V. 92), пошел войной на тестя (Herod. III. 52), враждовал с собственным сыном (Herod. III. 50 sqq.), истреблял выдающихся граждан (Herod. V. 92)[711], а коринфских женщин приказал собрать в храме Геры и раздеть донага (ibid.)…

Следует отметить, что свидетельства Геродота о коринфских тиранах в особенной степени насыщены новеллистическими, фольклорными элементами. Кроме рассказа об Арионе и Периандре, наиболее характерно в этом плане повествование об основателе тирании Кипселе: о его происхождении, о предсказанной ему оракулами славной судьбе, о чудесном спасении Кипсела от преследований Бакхиадов[712]. В экскурсах о Кипселидах мы, кажется, не обнаруживаем эксплицитных оценочных суждений о самих коринфянах. Разве что, пожалуй, бросается в глаза вероломство коринфских моряков, которые нанялись перевезти Ариона из Тарента на родину, а в пути задумали убить своего пассажира и забрать его сокровища. Но данный мотив, несомненно, не принадлежит самому Геродоту: он содержался уже в пересказанной историком легенде об Арионе, а не привнесен автором[713].

Геродот несколько раз упоминает о дельфийской сокровищнице коринфян — одной из самых ранних и богатых в святилище Аполлона — и о хранившихся там посвящениях (Herod. I. 14; I. 50–51; IV. 162), в числе которых были дары лидийских царей Мермнадов[714]. Интересна одна из фраз, сказанная историком в данной связи: «В действительности же это не сокровищница государства коринфян (Κορίνθίων του δημοσίου), а Кипсела, сына Эетиона» (I. 14). Здесь можно уловить легкую эмоциональную окрашенность, причем негативную для гражданской общины коринфян. Получается, что она то ли присвоила себе постройку, возведенную тираном, то ли декларирует преемственность по отношению к власти этого тирана.

Скорее последнее. В другом пассаже (Herod. III. 48–49) уже вполне недвусмысленно говорится о такой преемственности. Когда спартанское войско отправилось на Самос с целью свергнуть тирана Поликрата, «к этому походу… добровольно присоединились коринфяне». По какой же причине? Оказывается, они хотели отомстить самосцам за освобождение керкирских детей, в свое время посланных Периандром в Лидию для оскопления. Таким образом, по Геродоту, коринфские граждане не видели в этом поступке своего тирана ничего бесчеловечного и, напротив, теперь были полны решимости восстановить «справедливость».

В том же месте, кстати, «Отец истории» специально останавливается на застарелой вражде Коринфа и Керкиры. Эта вражда, как известно, получила особое внешнеполитическое звучание во второй половине 430-х гг. до н. э.: когда в отношения между метрополией и колонией, в очередной раз обострившиеся, вмешались Афины, данный факт стал одним из главных непосредственных поводов к началу Пелопоннесской войны[715]. Геродот в то время был еще жив и продолжал в работу над своим трудом, в котором, несомненно, встречаются упоминания о некоторых событиях первого периода великого столкновения между Афинской архэ и Пелопоннесским союзом[716] (одно из этих упоминаний мы еще затронем ниже). С немалой степенью уверенности можно говорить, что информация о затяжном коринфско-керкирском конфликте была введена историком в свое сочинение (и уж, во всяком случае, воспринималась читателями) в актуальном контексте имевшего место на тот момент развития событий на межполисной арене.

Широко известна следующая сентенция Геродота, в которой также фигурируют коринфяне: «.. и у фракийцев, скифов, персов, лидийцев и почти всех других варварских народов меньше почитают ремесленников, чем остальных граждан… Так вот, этот обычай переняли все эллины, и прежде всего лакедемоняне. Менее же всего презирают ремесленников в Коринфе (ήκιστα δе Κορίνθιοι ονονται τούς χειροτέχνας)» (Herod. II. 167).

Необходимо оговорить: речь здесь не идет, как иногда считают (делая из этого далеко идущие выводы), о том, что коринфяне относились к ремесленникам с уважением. Сказано, повторим и подчеркнем, только то, что они их «менее всего презирают». Однако и это уже кое-что означает. Коль скоро пренебрежительное отношение к ремесленникам — общая и типичная эллинская черта[717], а более всего она характерна для спартанцев (которые у Геродота во многом выступают как «эллины по преимуществу»[718]), то по контрасту получается, что коринфяне — как бы не вполне эллины. Сам галикарнасский историк, кстати, ни в каких симпатиях к ремесленникам[719] тоже не замечен.

Итак, даже в тех «коринфских» пассажах Геродота, которые в целом могут быть названы нейтральными по своей эмоциональной окраске, некоторые следы предубежденности против коринфян всё же имеются. Жителям этого полиса приписываются такие качества, как чрезмерно благожелательное отношение к ремесленникам, вероломство, стремление сохранить преемственность по отношению к свергнутой тирании и т. п. Причем, следует отметить, эти качества фиксируются не столько самим Геродотом, сколько, пожалуй, панэллинским общественным мнением, на которое историк опирается. Удивительного здесь мало: Коринф действительно был богат, что не могло не порождать в среде граждан менее преуспевающих городов определенную зависть и разного рода сплетни и кривотолки.

Перейдем теперь к анализу тех мест из «Истории», в которых тенденциозность по отношению к Коринфу (позитивную или негативную) уже не нужно обнаруживать путем тщательного анализа, поскольку она вполне очевидна. Обратимся вначале к пассажам, где Коринф и коринфяне изображены, так сказать, со знаком «плюс». Значительная часть их была кратко перечислена выше — в связи с рассмотрением афино-коринфских отношений в хронологическом порядке. А теперь мы рассмотрим эти места более подробно, с привлечением новых, ранее не упоминавшихся, и к тому же в той последовательности, в которой они появляются в геродотовском труде.

Herod. V. 75–76: благодаря коринфянам, которые «сообразили, что поступают несправедливо (ού ποιοιβν τα δίκαια)» и отозвали свой контингент, сорвался карательный поход спартанского царя Клеомена I на Афины, который в случае успеха повел бы к установлению тирании Исагора или — скорее — лаконофильской олигархии[720]. В итоге в афинском полисе продолжились инициированные Клисфеном демократические реформы. Выходит, что коринфяне в каком-то смысле (конечно, сами о том не подозревая) внесли косвенный, но немаловажный вклад в установление классической афинской демократии.

Далее, уже ранняя форма этой демократии — Геродот (V. 78) называет ее исегорией — резко укрепила военно-политическую мощь афинского полиса. «Отец истории» специально останавливается на этом моменте (Herod. V. 78). В конечном счете отсюда же проистекает успех морской программы Фемистокла и главный вклад афинян в победу над персами. Этот вклад, как мы упоминали выше, Геродотом также подчеркивается, — правда, совсем в другом месте (VII. 139) и казалось бы, вне всякой связи с рассказом о «рождении демократии». Однако от внимательного читателя связь эта все-таки не могла ускользнуть. Нам уже приходилось отмечать в другом месте[721], что разные части геродотовской «Истории», как незримыми нитями, пронизаны многочисленными ассоциативными связями, соединяющими разнородный и разновременный материал в единый смысловой ряд; но это можно заметить, лишь читая взаимосвязанные пассажи не изолированно, а в контексте всего труда.

Herod. V. 91–94: Афины и афинская демократия еще раз спасены усилиями коринфян. Их посол Сокл на конгрессе Пелопоннесского союза[722] сорвал новые планы Клеомена I — восстановить у власти афинского тирана Гиппия. Обширная речь Сокла содержит, в сущности, лишь один-единственныи, но развернуто трактованный аргумент: «…нет ведь на свете никакой другой более несправедливой власти и более запятнанной кровавыми преступлениями, чем тирания» (Herod. V. 92). Можно заметить некоторое противоречие с тем обстоятельством, на которое мы указывали выше — с постулируемым Геродотом желанием коринфян сохранить определенную преемственность по сравнению с режимом Кипселидов. Противоречия, когда они встречаются в сочинении галикарнасского историка, как правило, не являются результатом недоработок и упущений автора, а продиктованы неким внутренним смыслом. В данном случае этот смысл, на наш взгляд, заключается в том, чтобы посредством введения контрастной антитезы придать описанию происходящего иронический характер. Коринфяне, с одной стороны, фактически продолжают политику, начатую их тиранами, а с другой — выступают в качестве жестких обличителей тирании. Впрочем, в роли таких обличителей выведены не коринфяне в целом, а лишь одно конкретное лицо — Сокл. В разбираемом пассаже Геродот избегает употребления от своего лица выражения οί Κορίνθιοι во множественном числе.

Herod. VI. 89: коринфяне выступают в роли больших друзей афинян (φίλοι ές τα μάλιστα Άθηναιοισι) и помогают им военными кораблями в вооруженном конфликте с Эгиной. Однако и тут не обходится без «ложки дегтя»: афинским послам приходится упрашивать коринфян о помощи, и упрашивать, видимо, довольно долго, поскольку, пока переговоры тянулись, «всё предприятие рухнуло» — эгинеты должным образом подготовились в обороне, не дали застать себя врасплох, и попытка захватить остров внезапным ударом сорвалась. Таким образом, коринфское содействие оказалось, в общем-то, совершенно бесполезным. Еще одна характерная деталь: Коринф предоставил Афинам суда не даром, а продал, хотя бы и по символической цене. Очередной намек на скаредное корыстолюбие граждан города на Истме?

Herod. VI. 108: Коринф посредничает между Афинами и Фивами в споре о том, под чьей гегемонией должны находиться Платеи. Вынесенное арбитрами решение о пограничной линии между двумя сторонами более устраивает афинян. Но затем «коринфяне удалились. Беотийцы же напали на афинян, когда те возвращались домой, но потерпели поражение. Тогда афиняне перешли границы, установленные коринфянами для платейцев, и объявили реку Асоп и Гисии границей Фиванской и Платейской областей».

Что же получается? Коринфяне проводят третейский суд, но оказываются не в состоянии (или не особо-то желают?) гарантировать выполнение сторонами вынесенного вердикта. Те в конечном счете решают вопрос всё-таки вооруженным путем, и результаты коринфского арбитража оказываются попросту отброшенными.

Herod. VII. 154: тиран Гелы Гиппократ[723] нанес поражение Сиракузам, желал захватить их, но «сиракузян всё же спасли (ερρύσαντο) от этой участи коринфяне и керкиряне. А спаслись сиракузяне, заключив мир при условии выдачи Гиппократу Камарины». Данный пассаж предельно краток, в нем даже не разъясняется, как именно коринфяне и керкиряне «спасли» Сиракузы. Вряд ли следует предполагать их прямое вступление в войну на сиракузской стороне. Скорее они предложили свои услуги в качестве посредника при переговорах и сумели добиться условий мира, более или менее приемлемых для Сиракуз.

На что еще в приведенном месте можно обратить внимание? Коринф и Керкира выступают «единым фронтом», это несколько противоречит укоренившемуся представлению о давней и непрерывной вражде двух полисов. Ведь сам же Геродот в другом месте (III. 49) пишет, что «с тех пор как коринфяне основали поселение на острове Керкира, они жили в постоянной вражде с керкирянами (αίε'ι… είσΐ άλλήλοισι διάφοροι)». Эта «нестыковка» вряд ли введена историком сознательно; она, скорее всего, проистекает из того, что автор в двух случаях опирался на разные традиции: в рассказе о противостоянии Коринфа и Керкиры — на самосскую, недружественную по отношению к Коринфу[724], а в рассказе об их сотрудничестве — на сицилийскую, которая была, напротив, прокоринфской.

Далее, «спасение» Коринфом сиракузян было, как видим, всё-таки неполным: пришлось уступить противнику город Камарину, старинное владение Сиракуз. А самое главное, что «спасение» и вообще-то оказалось лишь кратковременной отсрочкой: уже через несколько лет следующий тиран Гелы Гелон сумел-таки завоевать сиракузский полис и включить его в состав своей державы. В данном случае коринфяне почему-то не помогли.

В повествовании о Греко-персидских войнах вряд ли можно считать благожелательными по отношению к Коринфу пассажами случаи простой констатации наличия коринфских контингентов в союзных эллинских силах в том или ином сражении (Herod. VII. 202; VIII. 1; VIII. 43; IX. 28; IX. 102). Их следует скорее зачислить в категорию нейтральных. Некоторый (не слишком ярко выраженный) оценочный характер имеют лишь следующие три места:

Herod. VIII. 72: упомянуто, что Коринф, в числе ряда других пелопоннесских полисов, прислал свой контингент для обороны Истма от возможного нападения врага. Эти полисы характеризуются как «города, поспешившие на помощь, тревожась за Элладу в грозный час опасности».

Herod. IX. 31: готовясь к битве при Платеях, Мардоний расставляет свое войско таким образом, чтобы отряд мидян стоял «против коринфян, потидейцев, орхоменцев и сикионцев». Мидяне традиционно считались одной из самых сильных в военном отношении частей ахеменидской армии. Тот факт, что их разместили против коринфян (и некоторых других), должен свидетельствовать об уважении к этим последним со стороны персидского командующего. Впрочем, судя по дальнейшему, это уважение оказалось ни на чем не основанным: в самом Платейском сражении, если верить Геродоту, коринфские воины никакой доблести не проявили (см. ниже).

Herod. IX. 105: в битве при Микале «особенно отличились афиняне… После же афинян больше всего отличились коринфяне, трезенцы и сикионцы». Здесь все-таки заметно стремление воздать должное роли Коринфа в борьбе с персами.

Подводя итог позитивным суждениям «отца истории» о Коринфе, следует подчеркнуть, что все-таки однозначно, безоговорочно позитивным не является почти ни одно из них. Чуть ли не повсюду у Геродота (а точнее, у его информаторов) даже при описании заслуг коринфян обнаруживаются такие нюансы, добавление которых в той или иной мере сводит эти заслуги на нет или, как минимум, принижает их.

Кроме того, важно не только то, что сказано, но и то, что не сказано. В геродотовском труде (в отличие от «Истории» Фукидида) в целом не часто встречается обращение к «фигуре умолчания». Один из характерных примеров необходимо упомянуть. Рассказывая о клисфеновской реформе фил в Афинах, галикарнасец пишет, что за образец была взята аналогичная реформа в Сикионе (Herod. V. 67–69)[725]. Однако Дж. Сэлмон, исследовав этот вопрос, аргументированно показал, что в действительности афинский реформатор в значительно большей степени опирался на прецедент не Сикиона, а Коринфа[726]. Ведь Клисфен, как известно, ввел совершенно новую систему искусственно созданных фил взамен старых, ионийских[727]. Нечто в том же роде произошло и в Коринфе, причем значительно раньше, — вероятнее всего, еще при Кипселидах[728]. В Сикионе же ничего подобного не было; там существующие филы были просто переименованы. Строго говоря, это даже вряд ли можно называть реформой.

Иными словами, Геродот ничего не говорит об истинной модели для вышеупомянутого клисфеновского преобразования, а вместо этого дает некорректное, дезориентирующее указание. Подчеркнем снова и снова: самого историка винить здесь не в чем. Он, как всегда, честно следовал своему излюбленному принципу — Χέγειν τα λεγάμενα (Herod. VII. 152)[729], то есть передавал то, что ему сообщали, в данном случае — в Афинах. Судя по всему, афинянам уж очень не хотелось признавать, что они чем-то обязаны Коринфу, тем более когда речь шла о столь важном интегральном элементе их тогдашнего государственного устройства, как учрежденные Клисфеном новые филы.

Перейдем теперь к тем геродотовским пассажам, в которых коринфяне представлены в однозначно негативном свете. Эти пассажи сконцентрированы в последней части труда (книги VIII–IX) и все даны в контексте повествования о кампании 480–479 гг. до н. э. «Антикоринфских» выпадов в «Истории» не так уж и много, но они бросаются в глаза выраженно обличительным тоном. Характерно еще, что собранный Геродотом «компромат» на коринфян неразрывно связан с фигурой их стратега — Адиманта, сына Окита. Создается впечатление, что в глазах афинских информаторов галикарнасца эта личность сосредотачивала в себе чуть ли не всё «мировое зло».

Herod. VIII. 5: прибыв к Артемисию в составе союзного эллинского флота, коринфские моряки во главе с Адимантом изначально были настроены пораженчески и не желали вступать в сражение с персами. Адимант «заявил, что отплывет и не останется у Артемисия». Однако Фемистокл, получив взятку в 30 талантов от эвбейцев, боявшихся, что их покинут на произвол судьбы, поделился этими деньгами с коринфским военачальником. «Он тотчас же послал на корабль Адиманта 3 таланта серебра», и тот изменил свое решение. При этом коринфянин ничего не знал об эвбейской взятке и полагал, что Фемистокл вручает ему афинские по происхождению деньги[730].

Вся эта история вряд ли имеет что-то общее с действительностью. Она, по всей видимости, является элементом сложившейся в Афинах ко времени прибытия Геродота «антифемистокловской» традиции. Весьма вероятно, что это обвинение (как и ряд других аналогичного характера) фигурировало на суде над Фемистокл ом. Процесс проходил в отсутствие обвиняемого, и против него можно было говорить что угодно: отвечать, опровергать клевету всё равно было некому.

Адимант же выведен в процитированном рассказе, во-первых взяточником, готовым из корыстолюбия менять свои принципиальные решения. Но, во-вторых, он изображен еще и недалеким простаком, которому перепала лишь малая толика от огромной суммы, полученной Фемистоклом, а он этим вполне удовольствовался. Подобный упрек немало значил в глазах греков, которые столь ценили интеллектуальные качества индивидов…

Herod. VIII. 21: когда эллины достаточно успешно сразились с персами при Артемисии, но затем получили известие о поражении сухопутного войска при Фермопилах, было принято решение все-таки отступать от Эвбеи. Во время отступления «впереди плыли коринфяне, а последними афиняне». Дж. Сэлмон совершенно справедливо отмечает[731], что такой порядок построения был обусловлен военно-тактическими соображениями. Афинская эскадра была самой большой в союзном флоте, коринфская — второй по величине. Вполне естественно, что две крупнейшие эскадры в интересах общей безопасности поставили в авангард и арьергард, причем в арьергарде находилась большая из них, поскольку главная угроза исходила именно оттуда: персы оставались позади. Геродот, однако, всего этого не оговаривает. В результате у неискушенного читателя не может не создаться впечатления, что коринфяне плыли впереди по своей трусости; они как бы первыми обратились в бегство.

Herod. VIII. 59–61: на военном совете командиров греческих морских сил, состоявшемся на Саламине, решается вопрос, давать ли здесь «варварам» генеральное сражение. На этом всячески настаивает Фемистокл. А Адимант — ровно так же, как и при Артемисии, — опять настаивает на дальнейшем отступлении. Во время дебатов он ведет себя очень грубо и несдержанно, не останавливается даже перед оскорблениями по адресу Фемистокла и афинян: «Тому, кто не имеет родины, следовало бы молчать. Еврибиад не должен предоставлять права голоса человеку, лишенному отечества (άπόλι άνδρι). Ведь, прежде чем вносить предложения, Фемистокл должен показать, какой город он представляет». Афины как раз только что были заняты армией Ксеркса, и их гражданам слышать такое было, несомненно, более чем болезненно.

Два рассмотренных эпизода с Адимантом различаются в деталях, но совпадают по общей сюжетной схеме, фактически строятся по одной и той же модели: полководец, вместо того чтобы, как велит воинский долг, мужественно встретить врага, намеревается обратиться в бегство (то ли из трусости, то ли из тайного сочувствия противнику?). В третьем эпизоде, к которому мы теперь переходим, он свое намерение реализует. Этот эпизод, пожалуй, наиболее важен в контексте нашего изложения, и его просто необходимо процитировать in extenso. Речь идет уже о самом Саламинском сражении.

Herod. VIII. 94: «Что касается Адиманта, коринфского военачальника, то он, по рассказам афинян, с самого начала (αύτικα κατ άρχάς) битвы в смертельном страхе (έκπλαγέντα те καί υπερδείσαντα) велел поднять паруса и бежал (φεύγοντα). Коринфяне же, видя бегство корабля военачальника, тоже бежали. Когда беглецы были уже вблизи святилища Афины Скирады на Саламине, навстречу им вышло какое-то парусное судно, ниспосланное божеством (θείη πομπή), которое, как оказалось, никто из людей не посылал. Судно подошло к коринфянам, когда те ничего еще не знали об участи флота. Афиняне усмотрели в этом вмешательство божества (θειον то πρήγμα) вот почему. Когда судно приблизилось к коринфским кораблям, то люди, бывшие на нем, сказали: "Адимант! Ты обратился в бегство с твоими кораблями, предательски покинув (καταπροδούς) эллинов. А эллины все-таки одерживают столь полную победу над врагом, о какой они могли только мечтать!" Адимант не поверил их словам, и тогда они снова сказали, что готовы отдаться коринфянам в заложники и принять смерть, если эллины не одержат блестящей победы. Тогда Адимант и другие коринфяне повернули свои корабли и возвратились назад к флоту, когда битва уже кончилась (έπ' έξβργασμένοισι). Так гласит афинское предание (φάτις). Коринфяне же, конечно, возражают против этого, утверждая, что доблестно (εν πρώτοισι) сражались в битве в числе эллинов. Все прочие эллины подтверждают это (μαρτυρέβι δε σφι καί ή άλλη Ελλάς)».

Перед нами, конечно же, легенда, и в ней, как подобает, есть даже элементы сверхъестественного (чудесное появление корабля-вестника). Это одна из тех многочисленных легенд, которые сложились в Афинах в связи с самыми знаменитыми сражениями Греко-персидских войн — Марафонским и Саламинским. Афинское происхождение рассказа Геродот отнюдь не скрывает, напротив, подчеркивает, указывая при этом, что мнение как коринфян, так и остальных греков совершенно иное.

И действительно, из других источников известно, что коринфские воины бились при Саламине вполне достойно, а Адимант был талантливым и мужественным полководцем[732]. Особенно характерен следующий факт[733]. После сражения коринфские воины, погибшие в нем, были похоронены на Саламине, и на надгробии высечена стихотворная эпитафия (Plut. Мог. 870e; IG. I2. 927):

Раньше мы жили, о гость, в обильном водою Коринфе,

Ныне же нас Саламин, остров Аякса, хранит.

Здесь мы святую Элладу спасли, корабли финикиян

Сокрушив, да еще персов и мидян войска.

И сам Адимант был после смерти удостоен весьма почетной надгробной надписи, тоже стихотворной, которую сохранил для нас Плутарх (Мог. 870f):

Вот Адиманта могила, которому всею Элладой

Преподнесен был венок за избавленье ее.

Обратим внимание на то, что полководец здесь характеризуется как человек, которого чтит вся Эллада, а не только Коринф. Это само по себе может еще ни о чем не говорить: у себя в полисе коринфяне были вольны написать всё, что угодно. Совсем другое дело — саламинская надпись. Саламин и до битвы и после нее неизменно находился под контролем Афин, и без разрешения афинских властей никакая эпитафия на нем, разумеется, не могла быть помещена. Стало быть, афиняне тогда не возражали против увековечения памяти павших в сражении коринфских граждан и не ставили под вопрос проявленную ими доблесть. Приходим к выводу, что переданная Геродотом псевдоисторическая традиция о якобы имевшем место бегстве Адиманта и коринфян сложилась в Афинах уже позже. Когда и при каких обстоятельствах? Мы еще вернемся к этому вопросу чуть ниже, а пока продолжим рассмотрение «антикоринфских» пассажей в труде «отца истории».

Herod. IX. 69: в битве при Платеях коринфский отряд, наряду с контингентами из многих других греческих городов, не принял, в сущности, никакого участия. Сражение было выиграно исключительно благодаря действиям спартанцев, афинян и тегейцев, а все остальные «стояли у святилища Геры и не участвовали в битве». Затем до них дошла весть о победе Павсания, и «тогда эллины в полном беспорядке (ουδέ να κόσμον ταχθέντες) устремились к святилищу Деметры[734], причем коринфяне и их соседи — по склонам Киферона и холмам дорогой, идущей прямо вверх…». Бросились они туда, естественно, для того, чтобы поживиться при разграблении вражеского лагеря. Таким образом, здесь коринфяне опять же изображены далеко не в самом благоприятном свете[735].

Herod. IX. 95: во время летней кампании 479 г. до н. э. в Восточной Эгеиде, увенчавшейся битвой при Микале, в эллинском войске присутствовал прорицатель Деифон, уроженец Аполлонии Иллирийской и сын другого знаменитого прорицателя, Евения (о том, как этот последний получил пророческий дар, Геродот тут же дает специальный экскурс, по обыкновению наполненный чудесными событиями, вмешательством богов и пр.).

Присутствие «штатного» прорицателя в любой греческой армии было делом обязательным, причем всякий раз старались заполучить как можно более авторитетного «эксперта» в этой области: узнать волю богов считалось очень важным. В данном случае Геродот специально указывает, что Деифона привезли с собой коринфяне. А далее следует неожиданная оговорка: «Я слышал, впрочем, еще вот какой рассказ, будто этот Деифон выдавал себя за сына Евения и бродил по всей Элладе. Пользуясь знаменитым именем, он изрекал прорицания за плату». По этой версии получается, что коринфяне на самом деле привезли с собой шарлатана.

Итак, целый ряд мест геродотовской «Истории» проникнут антикоринфской тенденцией, подчас весьма ярко выраженной. Особенно «достается» Адиманту, который в Коринфе имел репутацию одного из самых славных героев за всю историю полиса. Почему же афинские информаторы Геродота с такой неприязнью относились именно к этому полководцу и политику? Еще один пассаж из сочинения галикарнасца (Herod. VII. 137) проливает свет на эту загадку.

Эпизод, о котором пойдет речь, относится к значительно более позднему времени — к 430 г. до н. э., когда уже шла Пелопоннесская война. Геродот лишь кратко упоминает, что коринфянин Аристей, сын Адиманта, был схвачен и казнен афинянами. Более подробный рассказ находим у Фукидида (II. 67):

«В конце того же лета коринфянин Аристей, послы лакедемонян Анерист, Николай и Протодам… отправились в Азию к царю, чтобы побудить его оказать пелопоннесцам помощь деньгами и участием в войне. По пути они сначала прибыли во Фракию к Ситалку, сыну Терея… Случайно тогда у Ситалка находились и афинские послы… Они убедили Садока, сына Ситалка, который получил афинское гражданство, выдать им лакедемонян… Садок согласился на просьбу афинян и велел схватить лакедемонян при их проезде через Фракию… Афинские послы взяли схваченных лакедемонян и привезли в Афины. Из опасения, как бы Аристей, оставшись в живых, не причинил им еще больше вреда (Аристей, как полагали афиняне, уже раньше доставил им своими происками много хлопот в Потидее и на фракийском побережье), афиняне распорядились по прибытии в Афины казнить пленников в тот же день без суда, даже не выслушав их, и тела бросить в пропасть».

Именно по сообщению Фукидида, кстати говоря, событие и может быть датировано, поскольку Геродот говорит только, что оно «произошло много лет спустя после похода Ксеркса»[736]. Здесь мы имеем редкий случай, когда два разных античных историка совершенно независимо друг от друга рассказали об одном и том же факте. Такие случаи особенно ценны, поскольку дают твердую уверенность, что описанный эпизод действительно имел место. Рассмотрение обоих свидетельств в совокупности позволяет сделать ряд интересных наблюдений.

Как видим, у Адиманта был сын Аристей, который, судя по всему, унаследовал от отца положение самого влиятельного лидера своего полиса. Внешнеполитическая деятельность Аристея имела подчеркнуто антиафинский характер. В другом месте (I. 60–65) Фукидид повествует о том, как этот полководец возглавлял коринфский отряд, посланный в 432 г. до н. э. на помощь восставшей против Афин Потидеи. Его действия, однако, оказались безуспешными: Аристею не удалось воспрепятствовать афинянам установить блокаду Потидеи. После этого «в Пелопоннесе он вел тайные переговоры, всячески стараясь получить помощь» (Thuc. I. 65. 2). Сразу затем у Фукидида следует рассказ о конгрессе Пелопоннесского союза, на котором коринфяне приложили все усилия, чтобы убедить Спарту начать войну против афинян. Не приходится сомневаться в том, что в составе коринфского посольства Аристей был одним из главных действующих лиц.

Афиняне рассматривали его как одного из главных своих врагов, и стоило только им заполучить его в свои руки, как он был немедленно казнен, без соблюдения каких бы то ни было юридических формальностей. Не приходится удивляться тому, что непримиримая враждебность к этому коринфянину была в данный период автоматически перенесена и на его славного отца. Тогда-то, скорее всего, и сложилась в Афинах традиция, однозначно направленная против Адиманта и воспринятая Геродотом.

Кстати, в таком случае получается, что Геродот не только был еще жив в начале Пелопоннесской войны (в этом, собственно, никто не сомневается), но и находился в Афинах, коль скоро он присутствовал при обострении афино-коринфских отношений — обострении, спроецированном в прошлое. В связи со сказанным, может быть, стоит с несколько большим, чем принято, вниманием отнестись к свидетельству одного позднего автора (Marcellin. Vita Thuc. 17), согласно которому галикарнасский историк был похоронен именно в Афинах, в родовой усыпальнице Филаидов. Обычно предпочитают другую версию (представленную, впрочем, у авторов еще более поздних), помещающую могилу Геродота в Фурии (Steph. Byz. s. ν. Θούριοι; Suid. s. ν. Ηρόδοτος). Но если даже такую могилу там и показывали, это ведь вполне мог быть кенотаф, возведенный фурийцами позже, чтобы подчеркнуть связь со знаменитым человеком, который участвовал в основании их полиса.

Завершая эмпирическое рассмотрение текстового материала, чтобы перейти затем к некоторым обобщениям, коснемся перед этим еще одного геродотовского пассажа, который чрезвычайно характерен как раз в плане соотнесения прошлого с настоящим. Это прямое продолжение уже разбиравшегося выше эпизода, когда коринфянин Сокл убедительной речью срывает поход Пелопоннесского союза на Афины с целью реставрации тирании Гиппия. Сам Гиппий тоже присутствует на конгрессе, и вот что он говорит в ответ: «Как раз коринфянам-то еще больше всех придется желать возвращения Писистратидов. Придет день, и они еще натерпятся от афинян. Так мог говорить Гиппий потому, что никто на свете не знал так точно прорицаний оракулов, как он», — глубокомысленно добавляет историк (Herod. V. 93).

Гиппий действительно имел в Афинах и во всей Греции репутацию непревзойденного знатока пророчеств; в свое правление он хранил на Акрополе целую их коллекцию. В результате опальный тиран оказался для Геродота (точнее, подчеркнем в очередной раз, для его информаторов) чрезвычайно удачной фигурой, которой можно было приписать фигурирующее здесь типичное vaticinium post eventum. «Задним числом» предсказывается резкое обострение афино-коринфских отношений, достигшее апогея к началу Пелопоннесской войны, причем само предсказание отнесено в эпоху, когда дружбы между двумя полисами еще ничто не омрачало.

А теперь перейдем к развернутым выводам. Нам представляется уместным для большей наглядности обзора представить собранные данные в виде таблицы. В ней упоминания Геродота о Коринфе и коринфянах будут сгруппированы по книгам его труда, а также по характеру представленной в этих упоминаниях тенденции (или отсутствию таковой). В заголовках столбцов символом «+» обозначены позитивные суждения, символом «-» негативные, символом «~» нейтральные или неясные по эмоциональной окраске. В таблицу вошли все места из «Истории», в которых хоть что-нибудь говорится о Коринфе, в том числе и те, которые не разбирались в тексте данной главы. В самой таблице указывается только количество соответствующих мест; расшифровка с конкретными ссылками дается в примечаниях.

1Herod. V. 75–76; V. 92–93. 2Herod. VI. 89; VI. 108. 3Herod. VII. 154. 4Herod. VIII. 72. 5Herod. IX. 31; IX. 105. 6Herod. VIII. 5; VIII. 21; VIII. 59–61; VIII. 94. 7Herod. IX. 69; IX. 95. 8Herod. I. 14; I. 23–24; I. 50:1. 51. 9Herod. II. 167. 10Herod. III. 48–53; III. 134. 11Herod. IV. 162; IV. 180. 12Herod. V. 87. 13Herod. VI. 128. 14Herod. VII. 137; VII. 195; VII. 202. 15Herod. VIII. 1; VIII. 43; VIII. 45; VIII. 79. 16Herod. IX. 28; IX. 88; IX. 102.

Мы вполне отдаем себе отчет в том, что любая формализация материала (тем более материала содержательного, почерпнутого из научно-художественного произведения, каким является труд Геродота) неизбежно влечет за собой ту или иную степень схематизации, упрощения. Так, единица, принятая за основную в нашей системе отсчета, — «упоминание» — сама по себе весьма вариабельна. Это может быть и коротенькое, мимоходом сделанное замечание, и подробный рассказ, растянувшийся на несколько глав. Далее, мы уже видели, что сами знаки «плюса» и минуса в свидетельствах расставлять нелегко, порой картина неоднозначна. Мы видели, что в нейтральных и даже положительных высказываниях могут встречаться легкие, порой малозаметные отрицательные обертоны.

Учитывая все эти оговорки, следует подчеркнуть, что тем не менее таблица позволяет сделать кое-какие достаточно значимые наблюдения. Во-первых, сразу бросается в глаза, что в целом (если отвлечься от отдельных отклонений) количество «коринфских пассажей» возрастает от начала к концу геродотовского сочинения и достигает наибольшей частоты в двух последних книгах, которые, кстати, не только завершают «Историю», но и являются ее, так сказать, наиболее динамичной частью.

Во-вторых, изменения по ходу труда имеют не только количественный, но и качественный характер. Мы имеем в виду соотношение нейтральных и оценочно окрашенных (в данном случае неважно, с каким знаком) суждений о Коринфе. В первой половине труда[737] встречаются только нейтральные. В принципе, этого можно было ожидать: главный предмет этой части — дела восточные, а о греческих полисах (тем более материковых) говорится лишь «постольку, поскольку». Картина кардинально меняется во второй половине сочинения — вплоть до того, что в ней оценочные суждения даже в основном преобладают над нейтральными. Повествование, иными словами, становится более заинтересованным.

Третье наблюдение касается сравнительного удельного веса позитивных и негативных высказываний. Первые получают перевес в книгах V, VII и VII (негативных там вообще нет), вторые — в книге VIII. В книге IX мы, казалось бы, обнаруживаем равновесие, но это как раз тот случай, когда количественный анализ необходимо дополнить содержательным: положительная окраска пассажей IX. 31 и IX. 105 очень неярко выражена, они, в сущности, почти нейтральны.

В целом опять же, если проследить максимально общую тенденцию, то получается, что по ходу изложения во второй половине «Истории», от ее начала к концу, происходит некоторое убывание «позитива» и несомненное нарастание «негатива» по отношению к Коринфу. При интерпретации этого важного наблюдения уместно, наверное, исходить из той представляющейся вполне резонной посылки, что хронологическая последовательность работы Геродота над своим трудом примерно соответствовала последовательности изложения событий в этом труде. Акцентируем слово «примерно», поскольку исключения из данного правила, несомненно, были. Историк, конечно же, со временем обращался к каким-то уже написанным пассажам, изменял их, вносил дополнения[738]. Но к серьезным перекройкам композиции своего труда он вряд ли прибегал. Эта композиция, в основе своей четкая и стройная, имеющая так называемый «фронтонный» характер[739], видимо, была тщательно продумана автором с самого начала, и в дальнейшем он ей неуклонно следовал.

Можно, таким образом, с полным основанием говорить об эволюции образа Коринфа в геродотовом труде, причем эволюции не в лучшую сторону. В результате создается возможность соотнести сделанные выше наблюдения по поводу «коринфских» пассажей Геродота со шкалой исторических событий и процессов, имевших место в отношениях Афин и Коринфа. Эти отношения были вкратце рассмотрены в начале главы, и их анализ показал, напомним, что общий вектор имел направление от дружбы и сотрудничества, проявлявшихся в период поздней архаики и на протяжении большей части Греко-персидских войн, к соперничеству и вражде. Первым инициатором обострения напряженности был, похоже, все-таки Коринф (ср. разбиравшийся выше инцидент между Кимоном и Лахартом); оно происходило с конца 460-х гг. до н. э., приобретая более и более жесткие формы в годы единоличного лидерства Перикла.

Думается, мы не будем слишком далеки от истины, предложив следующее объяснение: дружественные по отношению к Коринфу высказывания, которые в массе своей стоят раньше во всех отношениях — и по хронологии упомянутых в них событий, и по своему месту в «Истории», — очевидно, должны быть и датированы более ранним временем. Вполне возможно, периодом деятельности Кимона, который, напомним, был жив еще на всем протяжении 450-х гг. до н. э.[740] и, несомненно, по-прежнему имел немало сторонников. Неприязненные же суждения о Коринфе должны в таком случае относиться к более позднему этапу работы Геродота над своим трудом, т. е. к 440-м и 430-м гг. до н. э. Что касается самого подчеркнуто враждебного коринфянам места в труде — эпизода с трусостью и бегством Адиманта, весьма вероятно, что он вообще относится к последним годам жизни историка, что это вставка, введенная в уже написанный текст под влиянием антиафинских действий Аристея. Если внимательно вчитаться в это место (Herod. VIII. 94), можно заметить, что смотрится оно не очень органично, как бы вторгаясь в ход повествования (речь идет о воинах, которые особенно доблестно проявили себя в Саламинском сражении) и разрывая его.

Предложенное нами объяснение имеющихся противоречий в изображении Коринфа и коринфян Геродотом, конечно, представляет собой гипотезу. В ее пользу могут быть приведены аргументы, но вряд ли возможно доказать ее неопровержимо. Однако, как нам представляется, она все-таки имеет право на существование и, во всяком случае, не противоречит наличным фактам — скорее, напротив, коррелирует с ними.

И еще одно заключительное соображение. Речь следует вести, подчеркнем уже не в первый раз, об изменении образа Коринфа в глазах афинского общественного мнения, а не лично Геродота. Последний вряд ли может быть назван на основе изложенных данных тенденциозным историком. Проявлению односторонней тенденциозности в его труде решительно препятствовала принятая им «диалогичная» установка в повествовании о событиях[741]: при рассмотрении спорных вопросов галикарнасец, как правило, считает своим долгом привести различные известные ему версии — противоречащие друг другу, даже взаимоисключающие[742] — и предоставляет читателю самому решать, какая из этих версий ближе к истине. Иными словами, автор сознательно стремится стоять на почве объективности.

Мы уже видели, в частности, что, даже рисуя коринфян с положительной стороны, Геродот не обходится без некоторых «шпилек» по их адресу. Справедливо и противоположное: однозначно на антикоринфскую точку зрения «отец истории» не встает. Даже там, где враждебный по отношению к Коринфу накал достигает апогея, — в изложении псевдоисторического мифа о трусости коринфян и Адиманта — он специально оговаривает, что это именно афинское предание, остальные же эллины решают иначе. Тенденциозный писатель вряд ли сделал бы такую оговорку. Геродот же, как обычно, не высказывает открыто собственного мнения о том, кто прав в данном случае. Он и тут верен своему базовому принципу — Xéyeiv τα Χβγόμενα.

Глава 12.

Геродот о древнегреческих законах[743]

Мало найдется античных источников, имеющих столь же колоссальную значимость, как исторический труд Геродота. При этом Геродот как исследователь отличался комплексным подходом к действительности, широким охватом почти всех сторон общественного бытия[744]. Он освещает не только факты военно-политической истории, как делали впоследствии Фукидид и его последователи, но затрагивает также реалии, относящиеся к культуре, религии, экономике, повседневному быту, этнографии, географии и др.

В свете вышесказанного резонным представляется обратиться и к следующему аспекту интересующей нас тематики: в какой степени произведение Геродота может быть использовано как источник по истории греческого права? Кажется, в такой форме вопрос в исследовательской литературе еще не ставился. Да и мы в рамках данной краткой главы, разумеется, ни в коей мере не претендуем рассмотреть его исчерпывающим образом. Мы попытаемся предпринять лишь первый шаг в этом направлении, сведя воедино присутствующий у Геродота материал о различных известных ему законах (νόμοι) и законодательствах, принимавшихся в различных эллинских полисах. Возможно, эта подборка окажется небесполезной для дальнейшего изучения соответствующих сюжетов.

Уже в первой книге «Истории» Геродот упоминает о двух, пожалуй, самых знаменитых в Древней Греции законодателях — Солоне Афинском и Ликурге Спартанском. Солон занимает особенно важное (хотя с чисто количественной точки зрения вроде бы не столь уж и значительное) место в геродотовском повествовании: в уста афинского мудреца историк влагает свои самые заветные мысли[745]. Да, для Геродота Солон — прежде всего мудрец, носитель традиционной благочестивой мудрости. Тем не менее в связи с Солоном говорится — правда, в довольно общей форме — и о его законах, введенных, как известно, в 594 г. до н. э.

Так, рассказывая о визите Солона в Лидию, Геродот (I. 29) характеризует его так: «…афинянин Солон, который дал афинянам по их желанию законы (νόμους) и затем на десять лет уехал из страны. Отплыл Солон якобы с целью повидать свет, а на самом деле для того, чтобы его не вынудили изменить законы (των νόμων)[746]. Ведь сами афиняне, связанные торжественными клятвами десять лет хранить данные Солоном законы (νόμοίσι), не могли их изменить»[747].

Из конкретных солоновских законов Геродот приводит только один, причем в другом месте (II. 177) и в довольно неожиданном контексте: «Амасис (египетский фараон. — И.С.) также издал вот какое постановление (νόμον) египтянам: каждый египтянин должен был ежегодно объявлять правителю округа свой доход. А кто этого не сделает и не сможет указать никаких законных доходов, тому грозила смертная казнь. Афинянин Солон перенял из Египта этот закон (τούτον τόν νόμον) и ввел его в Афинах. Еще и поныне он там сохранился как самый превосходный закон».

В процитированной краткой заметке есть странные, несколько смущающие нюансы. Фараон Амасис (Яхмос II) правил уже после законодательства Солона, так что анализируемый закон из Египта быть заимствован никак не мог. Перед нами — характерная для Геродота («филоварвара», как его называл Плутарх) тенденция отыскивать следы действительного или мнимого восточного происхождения многих греческих обычаев.

Тем не менее в целом в историчности этого закона вряд ли следует сомневаться. Так, вполне аутентичным считает его Э. Рушенбуш, который наиболее скрупулезно в мировой историографии занимался солоновским законодательством[748]. Правда, этот ученый ставит закон в несколько иной контекст по сравнению с традиционным подходом, предполагающим, что перед нами фрагмент знаменитого закона о запрещении праздности (автором которого, по одной из версий, являлся Солон, а по другим — Драконт или Писистрат[749]). По мнению Рушенбуша, в законе, приведенном Геродотом (к сообщению которого он подыскивает ряд параллельных и релевантных свидетельств: Plut. Sol. 22; 23; Diod. I. 77. 5; Arist. Ath. pol. 7. 4), на самом деле речь идет совсем о другом, а именно о разделении граждан на 4 имущественных класса — одной из самых известных мер, предпринятых Солоном. Сами классы, вполне возможно, в той или иной форме существовали и до солоновских реформ, но Солон дал этим классам четкие критерии разграничения друг от друга, выражавшиеся в конкретных цифрах годичного дохода гражданина[750]. Соответственно, доход необходимо было проверить и оценить; для этого-то граждане и обязывались подавать такие «декларации». Вот какой цели служил данный закон.

Возможно, у «отца истории» есть косвенные свидетельства и о некоторых других законах Солона, однако законодатель эксплицитно по имени не назван. Так, тиран Сикиона Клисфен говорит у Геродота (VI. 130): «Дочь мою Агаристу я отдаю в жены (έγγυώ) Мегаклу, сыну Алкмеона, по законам афинян (νόμοίσι toiol 'Αθηναίων)». Событие датируется 570-ми гг. до н. э.[751] Нетрудно заметить, что речь здесь идет о специфическом институте έγγύη (на русский обычно переводится как «помолвка» или «обручение», но, строго говоря, не соответствует в полной мере ни тому, ни другому). В законодательном своде Солона были и законы об έγγύη[752]. На момент брака Мегакла в Афинах действовали именно они, следовательно, на них-то и ссылается сикионский правитель.

Затронем в данной связи и еще один небезызвестный эпизод. Тиран Писистрат, женившись на девушке из рода Алкмеонидов, не хотел иметь от нее потомство и потому, пишет Геродот (I. 61), έμίσγβτό οί ού κατά νόμον. Г. А. Стратановский переводит это место: «…общался с ней неестественным способом»; аналогичное понимание фразы встречаем и в переводах на другие современные языки. Соответственно, данный пассаж обычно вызывает нездоровый интерес. А между тем вполне вероятно, что переводить его нужно дословно — не «неестественным способом», а «не по закону». Дело в том, что имелся закон Солона, регламентировавший, с какой минимальной частотностью муж должен совокупляться с женой — не менее трех раз в месяц (Plut. Sol. 20). Если Писистрат попросту вообще не совокуплялся с юной супругой или делал это реже, чем предписывалось, — то тем самым он уже нарушал закон; какое-то извращение предполагать, таким образом, совершенно не обязательно. Иными словами, здесь перед нами, возможно, свидетельство о том, что «отцу истории» был в какой-то мере известен и этот солоновский закон. Впрочем, затронутый вопрос непрост и заслуживает отдельного исследования.

Более общий и менее конкретный характер имеют сведения Геродота о Ликурге (I. 65–66). Историк пишет: «Прежде у лакедемонян были даже почти что самые дурные законы (κακονομώτατοι) из всех эллинов… Свое теперешнее прекрасное государственное устройство (βύνομίην) они получили вот каким образом… Как только Ликург стал опекуном царя, он то изменил все законы (τα νόμιμα παντα) и строго следил, чтобы их не преступали. Затем он издал указы о разделении войска на эномотии и учредил триакады и сисситии. Кроме того, Ликург учредил должность эфоров и основал совет старейшин. Так-то лакедемоняне переменили свои дурные законы на хорошие (βύνομήθησαν)…»

В этом пассаже опять же есть информация, не вполне заслуживающая доверия. Так, коллегия эфоров, насколько можно судить, была введена уже в послеликурговское время[753]. Однако характерно, что точно такую же ошибку, как Геродот, допускает в своей «Лакедемонской политии» даже Ксенофонт — а уж этот-то автор знал спартанские порядки не понаслышке.

Для нас наиболее важно, что в рассказе «отца истории», как видим, неоднократно встречается ключевой термин ευνομία (буквально — «благозаконие») и производные от него. Этот термин безусловно аутентичен для архаической эпохи (такое название носит одно из важнейших стихотворений спартанского поэта VII в. до н. э. Тиртея). «Евномия» была едва ли не главным лозунгом при проведении законодательных эпох как в Спарте, так и в солоновских Афинах (у Солона тоже есть элегия «Благозаконие»)[754]. Таким образом, в целом Геродот опирается здесь на достаточно прочную традицию.

Перейдем теперь к другим упоминаниям греческих законов, встречающимся у Геродота. Некоторые из них довольно экзотичны. Например, после того, как в VII в. до н. э. Спарта одержала победу над Аргосом и аннексировала у него местность Фирею, аргосцы «ввели закон (νόμον) и изрекли проклятие, чтобы ни один аргосец не смел отращивать себе длинные волосы и ни одна женщина — носить золотых украшений, пока Фирея не будет отвоевана. Лакедемоняне же, напротив, установили законом (νόμον) отныне носить длинные волосы (до этого они коротко стригли их)» (Herod. I. 82).

В законах, о которых здесь идет речь, сильна религиозная составляющая, как и в целом в архаическом греческом праве. Особенно это касается аргосского закона: гражданам и гражданкам этого полиса фактически вменялись в обязанность те самые действия, которые обычно совершались, согласно жреческим предписаниям, в случае траура по умершему.

Встречаются у «отца истории» свидетельства и еще о некоторых конкретных спартанских законах — без прямого указания на то, что они восходят к Ликургу. Так, после смерти царя Анаксандрида (вторая половина VI в. до н. э.) «лакедемоняне по закону (χρεωμένοι τω νόμω) как старшего возвели на престол Клеомена» (Herod. V. 42; о том же законе упоминается и в другом месте — VI. 52). Уже в правление этого Клеомена, когда он вступил в распрю со своим соправителем Демаратом во время экспедиции на Афины, что повело к срыву этой последней, «в Спарте был издан закон (νόμος), запрещающий обоим царям вместе идти в поход (прежде ведь отправлялись в поход оба царя)» (V. 72).

Подробно рассказывается о том, что гласил закон (νόμος) у спартанцев относительно ритуалов, обязательных к исполнению в случае смерти царя (Herod. VI. 58)[755]. Говорится и о законе, из-за которого спартанское ополчение в 490 г. до н. э. не смогло вовремя прибыть на помощь афинянам к Марафону. Согласно этому закону (νόμον), «в девятый день (месяца. — И.С.)… нельзя выступать в поход, если луна будет неполной» (VI. 106). Вообще, комплекс известных Геродоту спартанских законов представляет собой, как можно заметить, весьма сложный конгломерат, в котором есть как элементы весьма древнего происхождения, имеющие сакральную окраску, так и относительно недавние (по сравнению с временем жизни историка) нововведения VI в. до н. э. Законодательный свод Спарты (в значительной степени сохранявший долгое время устный характер) формировался на протяжении длительного хронологического отрезка, и лишь впоследствии оказался искусственно связан с именем одного человека, Ликурга. В целом «отец истории» характеризует (устами спартанского же царя Демарата) законы, действовавшие в Спарте, как суровые (νόμου ίσχυροΰ, Herod. VII. 102); указывается, что в спартанском полисе закон — владыка (δβσπότης νόμος Herod. VII. 104).

В связи со Спартой встречаем в труде Геродота указание на очень интересный закон, касающийся имущественных отношений (VI. 86). Спартанец Главк принял на хранение от своего ксена из Милета крупную сумму денег. После смерти милетянина его сыновья явились к Главку, чтобы получить деньги обратно, но тот, желая их присвоить, стал всячески отрекаться и говорить, что ни о каких деньгах знать не знает: «Если я действительно получил деньги, то должен честно их вернуть. Если же я вовсе их не получал, то поступлю по эллинским законам (νόμοισί τοΐσι Ελλήνων). Четыре месяца даю вам сроку от сегодняшнего дня, чтобы доказать ваши требования».

Очевидно, конкретный закон, на который здесь ссылается Главк, именно и определял процедуру востребования денег в подобных спорных случаях, в частности, указанный срок предъявления обоснованных претензий — четыре месяца. При этом, насколько можно судить, речь идет об установлении, имевшем не конкретно-полисный, а скорее межполисный характер, признанном и имевшем силу в различных греческих государствах. Неизвестно, принимались ли эти законы по отдельности и независимо в различных полисах, или же имела место некая общая инициатива. Во всяком случае, это уже определенные зачатки международного коммерческого права, и они, несомненно, облегчали сделки, осуществлявшиеся за пределами одного полиса.

Укажем с большей или меньшей уверенностью и некоторые другие случаи законов, которые распространялись более чем на одно эллинское государство. В начале V в. до н. э. афиняне, воюя с Эгиной и испытывая недостаток в кораблях, обратились за помощью к коринфянам. Те дали им 20 кораблей, — как добавляет Геродот (VI. 89), «продав по 5 драхм каждый, так как дарить по закону (èv τω νόμω) запрещалось». Возможно, здесь имеется в виду конкретный коринфский закон, но не исключено также, что речь идет о некоем общегреческом установлении, правда, не вполне понятно, насколько институционализованном (ср., например, русское поверье, что нож дарить нельзя, а нужно обязательно «продать» его за символическую цену).

В религиозно-политическом союзе шести дорийских городов юго-запада Малой Азии и близлежащих островов существовал, как отмечает Геродот (I. 144) закон, согласно которому победители организовывавшихся союзом состязаний получали в награду треножники, но обязаны были жертвовать эти призы в храм Аполлона. Один из граждан Галикарнасса, одержав победу, нарушил этот закон (νόμον) и забрал треножник к себе домой, за что Галикарнасе был исключен из союза — весьма суровая мера, основывающаяся на принципе коллективной ответственности. Геродот, как известно, сам был родом из Галикарнасса, хорошо знал тамошние дела, и его свидетельство, вне сомнения, может считаться вполне достоверным. Таким образом, здесь мы имеем дело уже явно не с полисным законом, а с установлением, имевшим надполисный характер, относящимся к «союзному праву».

Иногда при трактовке термина νόμος у Геродота не так уж и просто провести разграничение между значениями «закон» и «обычай». Ведь данная лексема может иметь как то, так и другое значение, и историк активно пользуется обоими. Особенно часто, рассказывая о «варварских» народах, он определяет различные существующие у них обычаи (явно не вводившиеся законодательно) как νόμοι. Впрочем, негреческий материал в рамках данной главы нас не будет специально интересовать. Но и в рассказах о греческих полисах встречаются места, которые способны при переводе породить двусмысленность.

Например, Геродот (III. 48) сообщает, что жители Самоса ввели νόμος во время праздника приносить в святилище лепешки из сезама с медом. Г. А. Стратановский переводит здесь νόμος как «обычай». Однако нам представляется, как минимум, не менее вероятным, что это слово здесь означает именно закон. Дело в том, что, как сказано в тексте памятника, самосцы έποιήσαντο (ввели, учредили) этот νόμος.

А обычай, в отличие от закона, никем специально и намеренно не вводится, он складывается постепенно. Если наша трактовка верна, то мы имеем еще один случай закона, регулирующего некоторые стороны религиозной жизни[756].

Другой эпизод совершенно аналогичного характера (Herod. V. 88). «Аргосцы же и эгинцы поэтому решили… ввести обычай (νόμον) делать отныне женские застежки в полтора раза длиннее прежнего, а затем, чтобы женщины посвящали в святилище… прежде всего застежки. Вообще было запрещено приносить в дар в святилище все предметы аттического производства и аттическую глиняную посуду и предписывалось (νόμον… είναι) впредь пить там только из глиняных сосудов местного изделия» (курсивом выделена поправка, внесенная нами в перевод Г. А. Стратановского.

Как видим, в этом пассаже два раза встречается термин νόμος. В первом случае переводчик ничтоже сумняшеся передает его как «обычай» (что опять же представляется не вполне корректным), а во втором — просто игнорирует, что, кстати, привело к появлению в переводе фразы с неправильной грамматической структурой, и мы были просто вынуждены это упущение поправить. Ясно, что перед нами снова сознательно введенный (после войны с Афинами) закон. Обратим внимание на то, что он регламентирует, помимо прочего, даже некоторые стороны повседневного быта. Но это не представляется чем-то необычным: для архаических законодательств вообще было характерно вмешательство государства в личную жизнь граждан, поскольку не сложилось еще представления о разделении общественной и частной сфер бытия.

Припомним в связи с этим цитированные выше законы аргосцев и спартанцев, согласно которым, соответственно, первым предписывалось стричь волосы, а вторым — отращивать. Применительно к той же Спарте Геродот (VII. 209) указывает еще и на следующий νόμος: всякий раз, как они идут на смертный бой, они украшают себе головы».

В связи с Марафонской битвой Геродот упоминает νόμος, согласно которому во время сражения архонт-полемарх должен был стоять во главе правого фланга (VI. 111). И опять Г. А. Стратановский переводит здесь νόμος как «обычай», но в данном случае это, на наш взгляд, уже и совсем неправомерно. Гораздо больше оснований считать, что это именно закон — из той части свода законов, которая регламентировала обязанности магистратов. Вполне возможно, что закон восходит к Солону.

Впрочем, в каких-то случаях перевод термина νόμος как «обычай» вполне оправдан даже применительно к греческим полисам. Так, у Геродота говорится, что у спартанцев ούτε… έν νόμω «падать ниц и поклоняться человеку» (VII. 136). В этом месте перевод греческого выражения Г. А. Стратановским как «не в обычае» выглядит корректным; вряд ли издавался (у спартанцев ли, или у кого-то другого) специальный закон на подобный сюжет.

Мы не можем утверждать безоговорочно, что сделанная здесь подборка материала из Геродота является абсолютно исчерпывающей; возможно, что какие-то свидетельства и ускользнули от нашего внимания. Но если такие и есть, их в любом случае должно быть немного; основной массив релевантных данных в подборку, судя по всему, попал, так что она представляется в целом репрезентативной и дающей право на некоторые достаточно ответственные выводы. К последним мы теперь и переходим.

В «Истории» Геродота, как видим, проблематика, связанная с греческими законами, занимает свое, пусть не преобладающее, но все-таки заметное место. Сообщения по этой проблематике не сконцентрированы в какой-то одной части труда, а разбросаны по всему его тексту. Обращает на себя внимание тематическая широта законов, упоминаемых Геродотом: тут и установления, связанные с различными аспектами сакральной, культовой (в широком смысле) жизни, — таковых, пожалуй, большинство. Но имеются и законы, входящие в сферу государственного права, а также регламентирующие имущественные, брачно-семейные отношения, некоторые стороны повседневного быта. Это, между прочим, адекватно отражает «тотальный» характер раннегреческих законодательств, которые старались ничего или почти ничего не оставить без своего регулирования.

У Геродота почти повсеместно закон обозначается термином νόμος. Альтернативный (насколько можно судить, более архаичный) термин, θεσμός, почти не встречается. Во всяком случае, нам удалось отыскать в «греческих» частях «Истории» только один пример такого словоупотребления, да и то достаточно абстрактного: Писистрат, став тираном, «не нарушил, впрочем, порядка государственных должностей и не изменил законов (θέσμια)…» (I. 59).

И последнее. Геродот, как хорошо показано в историографии, при создании своего труда опирался преимущественно на показания устной традиции и редко обращался к письменным документам[757]. И этот факт очень сильно влияет, помимо прочего, на освещение историком древнегреческих законов. Они не цитируются дословно, по первоисточнику, а всегда даются в пересказе. Кроме того, в связи с законом почти никогда не упоминается имя законодателя. Исключений, как мы видели, только два: Солон и Ликург. Но это и не удивительно, если учесть, что как раз вокруг этих двух законодателей в Греции рано сложилась обширная историографическая традиция, отчасти легендарного характера: их образы в наибольшей мере были мифологизированы[758].

Но не будем чрезмерно строги к Геродоту, встречая у него те или иные упущения при изложении вопросов, относящихся к законам и законодательствам. Ведь не следует забывать, что в его эпоху историко-правовая наука находилась еще в самом зачаточном состоянии, формировалась[759]. И немалый вклад в это формирование (пока еще не оцененный по достоинству) внес сам «отец истории».

Глава 13.

Геродот и Софокл, не заметившие друг друга?

(к оценке одной недавней гипотезы)[760]

Софокл и Геродот традиционно (и вполне оправданно) характеризуются как близкие друг к другу по духу представители древнегреческой культуры. Не вызывает сомнения наличие ряда черт сходства в мировоззрении двух названных авторов (в особенной степени это относится к их религиозно-этическим взглядам). Поэтому вполне закономерно, что уже очень давно была высказана точка зрения, согласно которой драматург и историк и в жизни были знакомы, даже близки. На сегодняшний день эта точка зрения является общепринятой, присутствует в десятках, если не сотнях работ — как общих, так и специальных[761]. Всегда считал (и поныне считает) вполне правомерной подобную постановку вопроса и автор этих строк, впрочем, несколько смещая акценты по сравнению с преобладающей в науке концепцией.

Различие в следующем: обычно связи Геродота и Софокла ставят в контекст принадлежности обоих к «кружку интеллектуалов», сформировавшемуся в Афинах вокруг Перикла и Аспасии в 440-е гг. до н. э.[762] Однако в последнее время само существование такого кружка всё чаще ставится под сомнение в исследовательской литературе[763]. Чрезмерный скептицизм в этом вопросе, пожалуй, неуместен. Однако нам уже давно и неоднократно доводилось аргументировать тезис о том, что Софокл никогда не был сторонником Перикла, а, по крайней мере, в молодые годы принадлежал к группировке его противника Кимона и Филаидов в целом[764]. А в последнее время мы всё больше склоняемся к мнению, что ровно то же самое можно сказать и о Геродоте[765]. Иными словами, именно в рамках «кружка Кимона» (а он возник заведомо раньше, чем «кружок Перикла»[766]) могла сложиться дружба «отца истории» и великого автора трагедий.

В любом случае, делая утверждения о реальности этой дружбы, специалисты принимают во внимание, помимо соображений общемировоззренческого порядка и имеющихся данных о визите или визитах Геродота в Афины (Plut. Мог. 862b; Euseb. Chron. ΟΙ. 83,4), также следующие обстоятельства: сохраненный Плутархом (Мог. 785b) отрывок (первые полторы строки) стихотворения Софокла, адресованного Геродоту, и достаточно многочисленные случаи параллельных мест (временами прямых совпадений) в геродотовой «Истории» и софокловых драмах, свидетельствующих о том, что два писателя, как минимум, знали произведения друг друга.

Однако совсем недавно позицию, радикально противостоящую господствующей, выразил в нескольких больших, весьма интересных статьях антиковед А. А. Синицын[767]. По его мнению, «нельзя с уверенностью сказать не только о дружественных отношениях или симпатиях историка и драматурга, но и об их знакомстве»[768]. На чем же основан такой скептицизм?

Он был бы, несомненно, вполне уместен, если бы удалось доказать, что Геродот никогда не бывал в Афинах — месте обитания Софокла. Ибо тогда двум великим грекам действительно негде было бы встретиться. Геродот длительный период своей жизни, после изгнания из Галикарнасса, провел на Самосе; Софокл посещал этот остров дважды, оба раза в качестве стратега, но это было в 440–439 и около 428 г. до н. э.[769], то есть тогда, когда Геродот уже отправился в Фурии.

Подобная мысль — о том, что «отец истории» не приезжал в Афины, — высказывалась в литературе, кажется, один-единственный раз[770], но абсолютно никем не была поддержана[771]. И это вполне закономерно: уж слишком откровенно она противоречит прямым указаниям источников[772]. Все остальные ученые солидарны в том, что Геродот совершал поездки в афинский полис, поддерживал с его элитой тесные контакты, что во многом повлияло и на само содержание его труда[773]. Правда, иногда утверждается, что традиционное представление о про-афинской тенденции «Истории» неверно, а на самом деле сочинение написано с противоположных позиций[774]; но это крайняя, гиперкритическая точка зрения, тоже не находящая себе большого числа сторонников. Ведь достаточно перечитать геродотовский панегирик афинянам, «спасителям Эллады» (VII. 139), в котором прямо говорится, что если бы не они, эллинам не отразить бы агрессии Ксеркса, — и любые сомнения рассеиваются. В сущности, вся история Греко-персидских войн изложена у Геродота sub specie Atheniensium, воспроизводит стереотипы, сложившиеся в афинской традиции, особенно в рамках жанра эпитафия (надгробной речи)[775].

Со всем этим не склонен спорить и А. А. Синицын. Он пишет: «Не приходится сомневаться в том, что Геродот был в Афинах, вероятно, жил в этом полисе довольно длительное время и пользовался там большой популярностью»[776]. Таким образом, его встречи с Софоклом не исключены. «Это вполне можно вообразить… Однако все предположения здесь допустимы лишь в условном наклонении; они — суть только дело вкуса, не более того… Это, конечно, могло быть, но не факт, что так оно и было на самом деле, поскольку источники об этом умалчивают. А за пределами источника — все только фантазии и домыслы»[777].

Подобная методологическая позиция представляется достаточно странной и даже несколько удручает. Если ее последовательно придерживаться, получается, что фантазией и домыслом является любая исследовательская работа, которая не представляет собой голый пересказ источников, а содержит какие-либо концепции, интерпретации или обобщения, что само по себе уже есть некий выход за рамки источников. В рамках данной ригористической дихотомии, предполагающей, что возможны только либо следование букве источника, либо «фантазии и домыслы», оказывается не имеющей права на существование такая вещь, как научная гипотеза. Подобный подход нам крайне не близок.

Впрочем, обращает на себя внимание и то необычное обстоятельство, что сам же А. А. Синицын, заявив о своей приверженности этому подходу, на деле отнюдь не следует ему во всей строгости, то есть не чуждается гипотетических построений. Так, он активно защищает предположение, согласно которому «отец трагедии» Эсхил посетил Египет[778], хотя ни в одном источнике об этом нет ни слова, ни полуслова; с энтузиазмом присоединяется к весьма проблематичной и уязвимой догадке У. Колдера[779] о том, что мастер скульптурных групп на фронтонах храма Зевса в Олимпии опирался в своей работе на какой-то конкретный литературный источник[780]; отстаивает также ни на какие свидетельства источников не опирающуюся альтернативную версию об идентификации Геродота — адресата стихотворения Софокла (не историк, а возлюбленный мальчик)[781]. На двух последних сюжетах мы еще остановимся в дальнейшем более подробно, а пока отметим: вряд ли в науке конструктивно применение «двойных стандартов», когда исследователь позволяет самому себе то, в чем другим отказывает.

Свое опровержение традиционной точки зрения А. А. Синицын строит по двум основным линиям. Во-первых, он показывает, что некоторые параллельные места и совпадения у Софокла и Геродота на деле являются мнимыми; во-вторых, старается продемонстрировать, что сохранившееся у Плутарха начало софокловой эпиграммы не является достоверным историческим источником, ни о чем не свидетельствует, да и вообще не принадлежит Софоклу, а представляет собой позднюю подделку. Соответственно, по тем же двум линиям пойдет и наша контраргументация.

* * *

Сразу оговорим: невозможно не согласиться с тем, что многие наблюдения А. А. Синицына вполне верны. Так, у Геродота (IV. 64) рассказывается об экзотическом скифском обычае — скальпировании убитых противников. Тот же обычай упоминается Софоклом в дошедшей во фрагментах трагедии «Эномай» (fr. 473 Radt). Нередко из этого делается вывод, что драматург позаимствовал приведенную информацию из труда «отца истории».

Как справедливо указывает А. А. Синицын, данный довод не является корректным, поскольку «Эномай» — одна из самых ранних драм Софокла, которая была написана еще в 460-х гг. до н. э. Точно так же считаем и мы, поскольку любая другая датировка произведения по сравнению с приведенной значительно менее приемлема.

Правда, мотивы подобного датирования у нас принципиально иные, нежели у А. А. Синицына. Он, как отмечалось выше, «берет в союзники» У. Колдера, согласно которому «Эномай» был поставлен на Великих Дионисиях 468 г. до н. э. и повлиял на выбор сюжета для восточного фронтона олимпийского храма (состязание Пелопа и Эномая). Однако это, повторим, всего лишь красивая догадка, исходящая из допущения, что скульптор обязательно опирался на письменный источник, — допущения крайне маловероятного, по сути же, просто ошибочного. Автор олимпийских (как и любых других) фронтонов брал за основу для своего творения, естественно, не какую-то литературу, а соответствующие мифы. Миф же о Пелопе и Эномае был в Элиде и Олимпии местным; там его, конечно, знали задолго до появления драмы Софокла (когда бы она ни была написана). Ведь, кажется, никто еще не пытался доказывать, что «мастер Олимпии» был афинянином[782].

К выкладкам Колдера А. А. Синицын приводит для подкрепления несколько собственных аргументов филологического характера. Однако приходится признать, что ни один из них не имеет сколько-нибудь прочной доказательной силы, особенно учитывая, что речь идет о трагедии, от которой дошло всего лишь несколько небольших фрагментов, так что мы не имеем никакого морального права ответственно давать ей целостную филологическую характеристику[783].

Мы же относим «Эномая» к 460-м гг. до н. э. по иным основаниям, а именно исходя из несомненно верного, на наш взгляд, тезиса о политической актуальности аттической трагедии — актуальности, о которой нам уже не раз доводилось писать[784]. Трагедиографы живо реагировали на злободневные вопросы как внутренней, так и внешней политики, отражали в своих произведениях конкретные исторические факты, но отражали, естественно, в символической форме, поскольку специфика жанра позволяла поэтам брать фабулы для драм из мифологии, но не из современной им реальности.

Сказанное и побуждает поставить вопрос: в какой именно момент длительной литературной деятельности Софокла из-под его пера могло с наибольшей вероятностью выйти произведение, написанное на сюжет из элидо-олимпийского цикла мифов, вообще-то весьма мало востребованного на афинском театре? Здесь нужно учитывать, что на рубеже 470-х — 460-х гг. до н. э. в истории Элиды происходят весьма важные события. Хотя есть мнение, что демократия в этом государстве существовала уже к рубежу VI–V вв. до н. э.[785], нам, однако, представляется, что установление этого государственного строя (во всяком случае, в его развитой форме) с большей вероятностью следует датировать несколькими десятилетиями позже и связывать с рядом вот каких, несомненно, тесно сопряженных перемен.

На 471 г. до н. э. (Diod. XI. 54. 1) падает синойкизм Элиды, в ходе которого она окончательно превращается в полноценный полис (хотя всё же не совсем типичный). Около того же времени элидянами разрушена Писа, издавна конкурировавшая с Элидой за контроль над Олимпийским святилищем. Не лишним будет напомнить, что Писа — центр более древний и, согласно мифам, именно ее царями являлись Эномай, а затем Пелоп. Теперь же она прекратила существование как политическое образование.

Именно с конца 470-х гг. до н. э. в Элиде появляются десять фил (раньше их число было меньшим); соответственно, число элланодиков, судивших олимпийские состязания и назначавшихся из числа элидских граждан, тоже становятся равным десяти. П. А. Евдокимов в специальном исследовании» считает возможным в связи с этим говорить о «некоторой демократизации политического режима Элиды»[786], причем не исключает афинского влияния[787] (известно, что в 470-е гг. до н. э. с Элидой поддерживал контакты Фемистокл). Нам же, со своей стороны, представляется практически несомненным, что такое влияние имело место: обратим внимание на то, что реформа фил проведена просто-таки по клисфеновскому образцу[788].

Иными словами, на рассматриваемом хронологическом отрезке имело место укрепление афино-элидских связей, сближение двух государств, на что и мог откликнуться Софокл, написав трагедию по одному из важнейших сказаний, бытовавших в Элиде. В дальнейшем столь же насущного повода для актуализации в Афинах мифов из этого региона, кажется, не возникало. Кстати, в данном контексте ключевое событие драмы «Эномай» — гибель заглавного героя — должно было символизировать недавно случившуюся ликвидацию Писы.

Итак, ранняя датировка «Эномая» наиболее правомерна. Соответственно, резонным является и вывод А. А. Синицына о том, что Софокл не заимствовал сведения о принятом у скифов скальпировании из Геродота, а взял их из какого-то иного источника. Есть, правда, одно несколько смущающее обстоятельство. Софокл в 460-х гг. до н. э. говорит об упомянутом скифском обычае мимоходом, точнее, даже использует его для сравнения («по-скифски волосы содрав у них на утиральники»). Из этого однозначно следует, что его афинской аудитории обычай прекрасно знаком, так что не требует никаких специальных пояснений.

С другой же стороны, Геродот в «Истории» описывает то же скальпирование во всей полноте деталей (подчас довольно тошнотворных). Получается, что его потенциальным читателям обычай еще не известен, потому-то о нем и нужно рассказать подробно! В результате выходит парадокс: в 460-х гг. до н. э. интересующая нас практика северопричерноморских номадов грекам хорошо знакома, а потом почему-то вновь оказывается незнакомой, и «отец истории» вынужден вдаваться в разъяснения.

Объяснению обозначенный парадокс поддается с трудом. Ведь не можем же мы предположить, что скифский логос Геродота[789] (или какие-тο его части) были написаны раньше «Эномая». Это означало бы, что будущий историк посетил Скифию не позже 460-х гг. до н. э., и тогда же эти тексты дошли до афинских читателей и повлияли на Софокла. Традиционная дата рождения Геродота — 484 г. до н. э., дающаяся по указанию Авла Геллия (XV. 23) со ссылкой на Памфилу, писательницу I в. н. э., вполне может быть не слишком точна[790], но вряд ли и сильно отличается от истины. По Диодору (II. 32. 2), он родился «во времена Ксеркса» (то есть не ранее 486 г. до н. э., когда начал править Ксеркс), по Дионисию Галикарнасскому (De Thuc. 5) — «немного раньше Персидских войн», под которыми в данном случае, несомненно, следует понимать поход Ксеркса на Грецию в 480–479 гг. до н. э.

Одним словом, всё указывает на то, что Геродот родился в 480-е гг. до н. э., причем скорее во второй, чем в первой половине этого десятилетия. Около 468 г. до н. э. он, будучи совсем еще молодым человеком, вместе со своим дядей — знаменитым эпическим поэтом Паниасидом — принял участие в заговоре против галикарнасского тирана Лигдамида, который потерпел поражение; в результате Паниасид был казнен, а юному Геродоту пришлось бежать с родины на Самос[791]. Крайне маловероятно, что немедленно после этого он отправился в Северное Причерноморье (поездку туда следует относить к 440-м гг. до н. э., но вряд ли и позже)[792]. Таким образом, скифский логос никак не мог быть написан в 460-е гг. до н. э.

Возможно, Геродот так подробно описал скифский обычай скальпирования потому, что ориентировал свой труд не только на афинских читателей (которые лучше многих других греков были знакомы со скифами, на чем мы остановимся чуть ниже). Похоже, что к скифскому логосу сказанное относится в особенной степени. В частности, описывая очертания Крыма, отец истории сравнивает его с двумя другими регионами — Аттикой и Япигией (Herod. IV. 99). Если упоминание Аттики в данной связи не нуждается в объяснениях, то использование для сравнения Япигии наилучшим образом укладывается в контекст последнего периода деятельности Геродота, когда он жил уже в италийских Фуриях. Для жителей Великой Греции, весьма значительно удаленной от Понта Евксинского, скифские реалии, конечно, приходилось разъяснять в деталях.

Разумеется, мы ни в коей мере не претендуем на то, что нашли решение обозначенной сложной проблемы, а просто хотим указать на само ее существование. Возвращаясь же к гипотезе А. А. Синицына, отметим теперь, что он высказывает и позитивное суждение о том, откуда Софокл мог узнать о принятом в Скифии обычае скальпирования врагов: от скифских стражников, отряд которых в V в. до н. э. стоял в Афинах[793]. Наличие последнего, — возможно, даже с 470-х гг. до н. э. — сомнению не подвергается[794]. Однако представим себе ситуацию: Софокл приходит к этим скифам и начинает их расспрашивать об их туземных обычаях. Подобная картина не кажется реалистичной по следующим соображениям.

Во-первых, Софокл — не историк-исследователь, не Геродот, который, как он неоднократно демонстративно заявляет, ставил себе задачей расспрашивать всех обо всем. Софокл был поэтом, и цели его были совершенно иными, расспросы свидетелей отнюдь не предусматривались его ремеслом. Во-вторых, даже если бы такие «интервью» имели место, что бы могли рассказать драматургу эти скифские лучники, буквально за несколько лет до того привезенные в Афины? Из комедий Аристофана прекрасно известно, каким груболоманым греческим языком, не умея связать пару слов, они изъяснялись даже в конце V в. до н. э. A fortiori невозможно представить, что в 460-е гг. до н. э. они бы вдруг начали посвящать Софокла в свои древние обычаи (пришлось бы предположить, что среди скифских рабов-«полицейских» в Афинах имелись свои Анахарсисы).

Нам же, со своей стороны, кажется имеющим большее право на существование следующий ход мысли: сам тот факт, что афиняне приобрели контингент стражников не где-нибудь, а в Скифии, со всей безусловностью показывает, что они уже были достаточно хорошо знакомы со скифами (а значит — и с их нравами). И уж во всяком случае, для переправки этого отряда с берегов Понта туда должно было отправиться афинское посольство, члены которого в Северном Причерноморье наверняка не опустили возможности собрать как можно больше сведений о людях, которых они повезут на свою родину для длительного пребывания. В этих гражданах Афин, а не в самих доставленных скифах скорее можно видеть источник информации, использованной Софоклом.

В другой своей статье А. А. Синицын развенчивает еще один «историографический миф» — о том, что Софокл позаимствовал у Геродота данные о некоторых животных долины Нила. В египетском логосе «отец истории» повествует, в числе прочего, о кошках и ихневмонах (Herod. II. 66–67). И те же млекопитающие встречаются в сатировой драме Софокла «Следопыты», из чего нередко и делается вывод о заимствовании: ведь домашних кошек эллины, в отличие от египтян, в рассматриваемую эпоху еще не держали, а ихневмоны в Греции вообще не водятся.

А. А. Синицын в связи с этим резонно отмечает два следующих важных обстоятельства. Во-первых, ни из чего не следует, что в «Следопытах» идет речь именно о домашней кошке, дикие же кошки в греческом мире античной эпохи, несомненно, встречались. Во-вторых, странно было бы полагать, что Геродот, побывавший в Египте не раньше 450-х гг. до и. э.[795], был первым, кто принес в Афины весть о тамошней экзотической фауне. Прекрасно известно, что еще в архаическую эпоху «страну фараонов» неоднократно посещали представители древнегреческой интеллектуальной элиты (Фалес, Пифагор, Гекатей и др.). Не отставали от представителей других полисов также и афиняне: Египет был одним из пунктов путешествия Солона в начале VI в. до н. э. А между тем как раз этот мудрец-законодатель отличался большой любознательностью: γηράσκω δ odel πολλά διδασκόμενος — писал он даже на склоне лет (Sol. fr. 22 Diehl)[796].

Всё сказанное верно, особенно если учитывать, что в историографии преобладает ранняя датировка «Следопытов» Софокла (не позднее начала 450-х гг. до н. э.). Последнее, впрочем, нельзя доказать с абсолютной убедительностью, возможны в основном лишь косвенные доводы. Ведь хронология творчества второго из триады великих аттических трагедиографов относится к сложнейшим проблемам антиковедения, где почти ни в чём нет ясности.

Как бы то ни было, ключевые моменты аргументации А. А. Синицына: о кошке и ихневмоне афиняне, в том числе Софокл, безусловно, знали еще до прибытия в их город Геродота — нельзя подвергать ни малейшему сомнению. В то же время все-таки представляется заслуживающим внимания (и пока не получившим удовлетворительного объяснения) сам факт совпадения: и в труде галикарнасца (Herod. II. 66–67), и в пьесе афинского драматурга (Soph. Ichn. 303–305) говорится о кошках и сразу непосредственно после этого — об ихневмонах. Нельзя избавиться от ощущения, что это не простая случайность. Или перед нами — некий стандартный топос классической греческой мысли, заставлявший, подумав о кошке, тут же вспомнить об ихневмоне? В принципе, нельзя исключать и такой возможности[797].

Главное, однако, заключается не в этом, а в том, о чем сейчас пойдет речь. Да, два рассмотренных параллельных места у Геродота и Софокла не могут служить свидетельствами заимствования материала одним у автором у другого. Но если бы эти два места были единственными! А как же быть с другими случаями совпадений, повторим, довольно многочисленными? Только тогда, когда будет продемонстрировано (А. А. Синицыным или кем бы то ни было другим), что все они тоже нимало не доказывают связей историка и поэта, традиционное мнение можно будет считать опровергнутым. Но это вряд ли когда-нибудь будет продемонстрировано, потому что источниковый материал будет слишком уж сильно сопротивляться такой интерпретации.

Разумеется, параллель параллели рознь. Если, допустим, и у Геродота (I. 31–32; I. 86; III. 40–43; VII. 46 и др.), и у Софокла (Aj. 1244 sqq., 1418 sqq.; Ant. 613–614, 1155 sqq.; Oed. Rex 872 sqq., 1528–1530; Trach. 1–3, 943 sqq.; Oed. Col. 1211 sqq., 1225 sqq.; fr. 592–593 Radt, 646 Radt и др.) мы довольно часто встречаем мысли о человеческом бытии как горестном уделе, об изменчивости судьбы и непрочности счастья, о невозможности надежно предугадать грядущее, то в подобной связи вряд ли уместно говорить о каких-либо прямых взаимовлияниях: перед нами устойчивые «общие места» этических воззрений эллинов классической эпохи, вполне закономерно проявляющиеся и у двух интересующих нас писателей, как и у многих других[798]. Равным образом, проскальзывающие иногда у обоих авторов нотки презрительного, негативного отношения к женщинам (например: Herod. I. 207; Soph. Ant. 680, 740, 746, 756) тоже отнюдь не являют чего-то уникального, а чрезвычайно часты в греческой античности в целом[799].

Опять же, ни о каких связях между историком и драматургом еще не говорят имеющиеся в их произведениях схожие мифологические мотивы. Такова, например, мифологема ребенка, обреченного на смерть, но игрою случая спасенного. У Геродота это Кир, Кипсел; у Софокла — Эдип, Парис и др. Налицо огромная распространенность подобных сюжетов в самых различных традициях Средиземноморья (на память сразу приходит целый ряд имен, от Моисея до Ромула). То же можно сказать о мотивах сна, в котором какой-нибудь предмет чудесно разрастается до колоссальных размеров, например, виноградная лоза (Herod. I. 108), оливковая ветвь (Herod. VII. 19), воткнутый в землю и покрывшийся листьями посох (Soph. El. 417–423), или сна, в котором сновидец вступает в половое сношение с матерью (Herod. VI. 107; Soph. Oed. Rex 984). Такие сны всегда связаны с темой власти, и здесь перед нами тоже элементы общегреческого (и шире, чем греческого) культурного наследия.

Не являются свидетельствами заимствований и ряд других примеров совпадений информации в труде «отца истории» и драмах Софокла. Как тот, так и другой говорят об индийском золоте (Herod. III. 94; Soph. Ant. 1038), о лидийских колесницах (Herod. IV. 170, 189; Soph. El. 702), о священной оливе на афинском Акрополе (Herod. VIII. 55; Soph. Oed. Col. 698). Данные факты принадлежали к арсеналу знаний, общих для всех образованных людей V в. до н. э.

Однако существуют и случаи, которые не поддаются столь же простому объяснению. Их необходимо рассмотреть подробнее. В самой поздней, посмертно поставленной трагедии Софокла «Эдип в Колоне» о египетских обычаях говорится следующее:

Там, говорят, мужчины в теремах

Сидят у кросен, жены ж той порою

Вне дома средства к жизни промышляют.

(Soph. Oed. Col. 339–341)

Читая эти строки, невозможно не вспомнить знаменитейшее геродотовское описание Египта как страны, в которой «всё наоборот»[800] (Herod. II. 35): «Подобно тому как небо в Египте иное, чем где-либо в другом месте, и как река у них отличается иными природными свойствами, чем остальные реки, так и нравы и обычаи египтян почти во всех отношениях противоположны нравам и обычаям остальных народов». А чуть ниже, в частности, сообщается: «Так, например, у них женщины ходят на рынок и торгуют, а мужчины сидят дома и ткут». Вот здесь совпадение[801] полное и абсолютное, и случайным оно быть не может, тем более что реалию, о которой идет речь, никак не отнесешь к общеизвестным, вроде индийского золота или оливы на Акрополе. Однозначен и ответ на вопрос, кто из двух авторов у кого заимствовал, поскольку «Эдип в Колоне» был написан заведомо позже «Истории» Геродота[802].

Далее, у «отца истории» в лидийском логосе (I. 94) встречается нетривиальная и даже парадоксальная мысль о том, что играми можно заглушить голод. Отклик той же мысли обнаруживается и у Софокла, в сохранившейся фрагментарно трагедии «Паламед» (Soph. fr. 479 Radt). Аналогичная ситуация — с другой своеобразной идеей: о том, что некоторые люди, чтобы прославиться, исчезали на время и тем симулировали собственную смерть и последующее воскресение. У Геродота данная идея высказывается в связи с фракийцем Салмоксисом (IV. 95), менее эксплицитно — в связи с Аристеем Проконнесским (IV. 14). А у Софокла в трагедии «Электра», также признающейся одним из поздних его творений[803], сказано следующее:

О многих слышал я, о мудрых людях,

Что слухи ложные про смерть свою

Они пускали, а затем, вернувшись,

С сугубой славой доживали век.

(Soph. El. 62–65)

Обратим внимание еще на бросающийся в глаза параллелизм некоторых образов у двух интересующих нас авторов. У Геродота (VIII. 143) афиняне заявляют, что не примирятся с Ксерксом, «пока солнце будет ходить своим прежним путем». А вот похожий оборот (хотя и совсем в другой связи) у Софокла (Phil. 1329 sqq.), причем снова в одной из самых последних по времени драм:

И не надейся от болезни тяжкой

Другое исцеление найти,

Покуда Солнца колесница эта

Оттуда всходит и туда опять

К закату мчится…

Причем «Солнца колесница» — здесь не более чем добавка переводчика (Ф. Ф. Зелинского), а в оригинале стоит просто ήλιος, как и у Геродота.

И совсем близки, на сей раз уже не только содержательно, но и текстуально, следующие пассажи. У Геродота в одной из последних глав «Истории» (в эпизоде с наказанием перса Артаикта, осквернившего гробницу Протесилая)[804] этот герой троянского цикла назван τεθνεώς και τάριχος εών (умершим и ставшим мумией). А у Софокла во фрагменте драмы «Финей» (Soph. ff. 712 Radt) кто-то (заглавный герой?) охарактеризован так: νεκρός τάριχος ε'ισοραν Αιγύπτιος (мертвец, на вид — египетская мумия).

Остановимся, наконец, на самом, пожалуй, известном случае параллели между Геродотом и Софоклом, который, на наш взгляд, должен снять уже всякие сомнения в том, что заимствования поэтом у историка имели место. В геродотовском повествовании (III. 119) жена знатного перса Интаферна, замыслившего мятеж и схваченного, получает от Дария право спасти по своему выбору кого-либо из родственников. Ко всеобщему удивлению, женщина выбирает не мужа и не сына, а брата, аргументируя свое решение так: «Супруг для меня, быть может, найдется (если божеству угодно) и другой, будут и другие дети, если этих потеряю. Но брата уже больше не будет, так как отца и матери у меня уже нет в живых».

Софокловское же соответствие этому эпизоду содержится в «Антигоне», причем оно настолько полное, насколько только возможно. Мужественная фиванка говорит допрашивающему ее Креонту:

Ведь мужа и другого бы нашла я,

И сына возместила бы утрату,

Будь и вдовой я, от другого мужа,

Но раз в аду отец и мать мои —

Другого брата не найти мне боле.

(Soph. Ant. 908 sqq.)

Пикантность ситуации заключается в том, что если у Геродота слова жены Интаферна мотивированы ситуацией, то у софокловской Антигоны — ни в малейшей мере: она — девушка, еще не бывшая замужем и, соответственно, не имеющая детей. Судя по всему, Софоклу настолько понравился геродотовский афоризм, что он включил его в свое произведение, даже не посчитавшись с тем, как плохо он ложится в контекст. Данное совпадение отмечалось неоднократно[805] и, разумеется, признавалось всеми[806] как доказательство влияния «Истории» Геродота на Софокла.

* * *

Подведем некоторые предварительные итоги тому, что было сказано выше. Некоторые из параллельных мест у Софокла и Геродота действительно не свидетельствуют о знании драматургом труда «отца истории» (в частности, это относится к пассажам о египетских животных[807]), однако есть и такие совпадения, которые со всей безусловностью демонстрируют такое знание.

Разумеется, А. А. Синицын не может не отдавать себе в этом отчета, поэтому специально и неоднократно оговаривает: знакомство одного автора с произведениями другого само по себе еще не означает их личного знакомства, тем более близости. Мысль, безусловно, верная, даже сама собой разумеющаяся. Факт их дружбы выводится не только из параллельных мест, но также, как отмечалось в начале данной главы, еще и из отрывка стихотворения Софокла, сохранившегося в «Моралиях» Плутарха (785b). Поскольку теперь нам предстоит перейти к анализу этого сюжета, то необходимо процитировать небольшой фрагмент, о котором идет речь.

ωδήν Ήροδότω τευξεν Σοφοκλής έτέων ών

πέντ' επί πεντήκοντα…

Песнь Геродоту сложил Софокл, когда лет ему было

Пять да еще пятьдесят…[808]

Перед нами — элегический дистих с утраченной второй половиной пентаметра. Последнее обстоятельство всегда представлялось особенно интригующим и неоднократно побуждало исследователей и издателей реконструировать содержимое лакуны. Например: πέντ' επί πεντήκοντ' [αριθμός ήδέ φίλος], или πέντ' έπί πεντήκοντ' [όντι δίς ε'ικοσ' ετών], или πέντ' επί πεντήκονθ' [εξάκις έπταέτει], и т. п. А. А. Синицын относится к подобным восстановлениям с иронией, называет их «игрой», «вольными дополнениями»[809] (хотя вообще-то научная реконструкция несохранившихся частей текста — вещь совершенно нормальная в антиковедении; на этом, в частности, зиждется вся современная эпиграфика) и с ходу выдвигает, как он выражается, «ради шутки» несколько собственных, альтернативных вариантов восстановления[810], которые, по его мнению, ничем не уступают предлагавшимся ранее, поскольку все в равной мере недостоверны.

К сожалению, мы вынуждены разочаровать коллегу. У реконструкций, предлагавшихся филологами XIX в., есть то принципиальное преимущество, что они хотя бы теоретически допустимы, следовательно, имеют право на существование. Они не противоречат нормам греческой грамматики, лексики, фонетики, метрики. А как в этом отношении обстоят дела с тем, что предлагает А. А. Синицын?

Πέντ' επί πεντήκονθ' [τριάκις πενταέτει]. Во-первых, лексема τριάκις — из лаконского варианта дорийского диалекта, и странно встретить ее в элегическом дистихе, где дорицизмы не употреблялись; должно было бы быть τρις. Во-вторых, в конструкции πεντήκονθ' τριάκι? допускается совершенно невозможное фонетическое явление — элизия гласного перед согласным (даже перед двумя согласными), да еще и с переходом предшествующего согласного в придыхательную степень: т → Θ. В-третьих, не выдерживается метрическая схема второго полустишия пентаметра, которая является инвариантной: —˘˘I—˘˘I—. У А. А. Синицына выходит, что дактиль, открывающий восстанавливаемый отрезок, начинается с краткого слога, а кончается долгим.

Πέντ' èm ττεντήκονθ' [πεντεκαιδεκαέτει]. К сочетанию νθ' π — ровно те же фонетические претензии, что и в предыдущем случае. Кроме того, правильные дактили опять не получаются: первый заканчивается долгим слогом, второй — начинается кратким.

Думается, сказанного достаточно. И вряд ли спасает оговорка автора, что всё это предлагается «для шутки». Во-первых, не думаем, что исследовательская работа — подходящее место, в котором можно делать что бы то ни было для шутки. Во-вторых, для шутки ли, не для шутки ли — но восстановления всё-таки предложены, то есть предполагается, что они имеют право на существование. И читатель, естественно, обязан отнестись к любой попытке заполнения лакуны всерьез.

Нельзя даже в шутку приводить конъектуры, которые заведомо невозможны, поскольку ошибочны. Иронизируя над «мэтрами», автор рассматриваемой здесь гипотезы не замечает очевидной вещи: то, что предлагают они, Софокл, по крайней мере, мог написать (хотя, естественно, и неизвестно, написал ли). А то, что предлагает сам А. А. Синицын, Софокл написать решительно не мог. Разве что он взял себе в соавторы кого-нибудь из тех самых скифов-полицейских…

Из реконструкций А. А. Синицына сразу заметно, что в них адресатом эпиграммы Софокла предстает совсем молодой человек. Это не случайно: исследователь, отрицая близость Софокла и Геродота-историка, считает более вероятным, что софокловское стихотворение посвящено другому Геродоту — юноше, в которого поэт был влюблен. Соответственно, подробно, на многих страницах[811] он приводит свидетельства о том, что Софокл неравнодушно относился к мальчикам. С последним невозможно спорить, однако следует оговорить, что эта черта характеризовала Софокла ровно в такой же степени, как и подавляющее большинство других представителей эллинской цивилизации его времени: об интегральной роли гомосексуальной составляющей в жизни этого социума вряд ли неизвестно хоть кому-нибудь из специалистов[812]. Иными словами, данный аргумент (поскольку он представляет в качестве специфической личной особенности Софокла то, что таковой не является) вряд ли имеет серьезную доказательную силу.

Главное, однако, даже не в этом. Если галикарнасец Геродот, автор «Истории», — лицо реальное, безусловно существовавшее, да и факт его визита или визитов в Афины подтверждается со всей надежностью, то ни о каком мальчике Геродоте, возлюбленном Софокла, в источниках ничего не сообщается. В сущности, это фиктивная фигура, введенная для того, чтобы оспорить традиционную точку зрения и настоять на том, что эпиграмма адресована не историку, а какому-то другому Геродоту.

Приводя обильный просопографический материал о носителях имени Геродот в разные периоды античности[813], А. А. Синицын подводит читателей к мысли, что само это имя было достаточно распространенным. Никто с данным тезисом не будет спорить, и понятно, что, строго говоря, невозможно доказать со стопроцентной уверенностью тождество адресата эпиграммы с «отцом истории». Более того, при столь формально-ригористичном подходе можно сказать, что и Софокл, автор стихотворения, не имеет ничего общего с Софоклом-драматургом: ведь имя Софокл тоже никак не отнесешь к редким.

История и филология имеют дело со сферой не точного, а гуманитарного знания, и приходится мириться с тем, что многие вещи мы можем утверждать не категорично, а с той или иной степенью вероятности, и не требовать большего. Однако ведь и вероятность бывает разной. Если подходить к вопросу не формально, а с учетом исторического контекста, то совершенно ясно: предположение, что сохранилась эпиграмма, посвященная трагедиографом Софоклом историку Геродоту, несравненно более вероятно, чем предположение, что перед нами «не тот» Геродот и «не тот» Софокл.

Помимо прочего, еще и вот почему. Имена этих двух личностей у Плутарха стоят без каких-либо пояснений, как употребляли имена лишь великих людей, идентичность которых при упоминании не могла у кого-либо вызвать сомнение. В Греции было много Софоклов и немало Геродотов, но был только один великий Софокл и только один великий Геродот. Это как если бы мы где-нибудь в источнике встретили фразу типа «Однажды Аристотель сказал Александру…» и т. д. Формально говоря, мы тоже вроде бы не можем быть уверены, что речь идет именно о философе Аристотеле и Александре Македонском. И Аристотелей, и особенно Александров было в эллинском мире пруд пруди. И однако же ни один ученый, прочтя подобную фразу, по понятным причинам ни на минуту не усомнится, что в источнике фигурируют «те самые» Аристотель и Александр, а не какие-нибудь другие. Иначе античным автором было бы специально разъяснено, какие конкретно носители названных имен имеются в виду. Случай с Геродотом и Софоклом абсолютно аналогичен.

Однако А. А. Синицын ведет «атаку» на отрывок софокловского стихотворения еще и по другому направлению. Он полагает, что это — сомнительный, недостоверный, даже странный текст, который на деле Софоклу вообще не принадлежит, а являет собой позднеантичную подделку, сделанную кем-то «неудачную интерполяцию» в «Моралии» Плутарха[814]. Цель же вставки заключалась именно в том, чтобы поддержать выдуманными фактами легенду о дружбе Геродота и Софокла. Кстати, тем самым А. А. Синицын косвенно признаёт, что эта «легенда» (которую мы, повторим, легендой не считаем) имеет, во всяком случае, античное происхождение, а не сочинена представителями историографии XIX–XX веков.

Как бы то ни было, объявлять какой-либо памятник неаутентичным — заявка очень серьезная и ответственная. Такими вещами не шутят. На том, кто решается делать это, лежит onus probandi — привести чрезвычайно веские обоснования и доказательства, такие, которые убедили бы не только самого автора, но и его коллег. Тем более что в данном случае речь идет об опровержении абсолютно общепринятого мнения: из сотен работ, в которых писалось о рассматриваемом фрагменте эпиграммы, кажется, ни в одной не выражено сомнение в его подлинности. И все исследователи, занимавшиеся отрывком (а среди них были настоящие корифеи классического антиковедения), приходили, в общем, к одним и тем же выводам о дружеских связях двух выдающихся деятелей культуры, — разве что высказывали эти выводы с разной степенью категоричности.

У А. А. Синицына, впрочем, есть простой ответ на вопрос о причинах подобной ситуации: все эти сотни ученых читали фрагмент изолированно, в изданиях сочинений Софокла, а не в его непосредственном контексте, в «Моралиях» Плутарха, иначе они заметили бы его неуместность в данном контексте. Или же они вообще переписывали друг у друга, повторяя из работы в работу один и тот же тезис. Однако нам, признаться, весьма трудно поверить в подобное развитие событий. Возможно, в каких-то конкретных случаях так оно и было: недобросовестные работники есть в любой области. Но то, что будто бы ни один (!) из сотен так-таки никогда и не открыл указанное место Плутарха, а первым и единственным это сделал А. А. Синицын, — представляется совершенно невозможным. Уж, по крайней мере, немецкие филологи XIX в. (а именно они внесли наибольший вклад в формирование в историографии идеи о дружбе Софокла и Геродота) отличались сугубой скрупулезностью и тщательностью в работе. Наверное, были античные авторы, которые ускользали даже и от их внимания. Но вряд ли среди таковых следует числить Плутарха — писателя, который на протяжении веков оставался одним из самых популярных и часто читаемых.

Но что же все-таки дает А. А. Синицыну повод утверждать недостоверность фрагмента? В интересующей нас части «Моралий» — в трактате «Следует ли старику управлять государством» — Плутарх приводит примеры бодрой, деятельной старости некоторых известных людей. Разумеется, заходит речь и о Софокле (что вполне естественно, ибо мало есть более удачных иллюстраций к данному тезису, чем драматург, проживший более 90 лет и до конца дней своих остававшийся творчески активным). Приводится хрестоматийный эпизод суда над престарелым Софоклом по обвинению в безумии, на котором поэт блистательно оправдался, просто прочтя часть написанного, но еще не поставленного «Эдипа в Колоне». А далее сказано: «И вот эта небольшая эпиграмма, по общему согласию, принадлежит Софоклу»[815], — и процитирован уже знакомый нам фрагмент, в котором автор обозначает свой возраст на момент написания «песни» Геродоту — 55 лет.

На первый взгляд, действительно возникает неувязка: пятидесятипятилетний возраст никоим образом не считался в античности глубокой старостью. Однако неувязка эта — кажущаяся, обусловленная только тем, что до нас не дошло всё стихотворение и мы незнакомы с его дальнейшим содержанием после процитированных полутора стихов. А Плутарх и его античная аудитория, несомненно, знали эпиграмму целиком[816]; потому-то херонейский моралист и счел необходимым привести только самое ее начало, поскольку предполагалось само собой разумеющимся, что культурный читатель тут же вспомнит полный текст произведения, достаточно лишь оживить в его памяти первую строку. Кстати, и по сей день широко распространена подобная практика — цитирование только первой строки из очень известных стихов («Я помню чудное мгновенье…» и т. п.) в расчете на то, что последующие строки всем и так прекрасно известны.

Конкретные полторы строки о Софокле и Геродоте и на самом деле не коррелируют с контекстом пассажа. Но, значит, далее в эпиграмме имелось что-то, что с ним коррелировало, согласовывалось с рассказом о Софокле на суде, — например, присутствовали некие датирующие моменты. Выход из положения, в частности, удается найти посредством следующих соображений. Как отмечалось выше, ωδή, написанная Софоклом в возрасте 55 лет и упоминаемая в нашей эпиграмме, не тождественна самой этой эпиграмме. Стало быть, последняя создана позже, причем, возможно, значительно позже.

В подобных условиях можно попытаться реконструировать (разумеется, весьма и весьма приблизительно) смысл цитируемого Плутархом стихотворения. Он будет примерно таким: «Геродоту сложил песнь Софокл, когда ему было 55 лет, а тому — столькото[817]. А теперь Геродота уже нет в живых, а Софоклу — (е. g.) 85». Конечно, последняя цифра чисто условна. Вместо нее могла стоять какая-нибудь другая — но обязательно весьма высокая для человеческого возраста, что и позволило Плутарху упомянуть эпиграмму в контексте рассказа о старцах.

Мы прекрасно сознаем, что наше построение вполне гипотетично. Но хуже ли конструктивная гипотеза (при условии, что она не противоречит наличным фактам и также не содержит внутренних противоречий), чем деструктивный, тотальный скептицизм?

Как бы то ни было, всё это имели в виду выдающиеся антиковеды, которые признавали аутентичность фрагмента стихотворения Софокла, не видели в нем ни противоречия контексту, ни нелепости, ни поздней фикции, а, напротив, считали его важным свидетельством близких отношений между драматургом и историком. Они делали это вполне осознанно, взвесив все pro и contra, а отнюдь не занимаясь слепым заимствованием мысли друг у друга, как кажется А. А. Синицыну.

И последнее. Если бы постулируемый этим исследователем анонимный позднеантичный интерполятор действительно хотел породить некую легенду о дружбе Софокла и Геродота, он, будем уверены, нашел бы лучший способ достигнуть этой цели. Что мешало ему сочинить (как многократно делалось) красивое послание Софокла Геродоту, причем полное, а не фрагментированное? Вне сомнения, он не стал бы ограничиваться неудобопонятными полутора стихами. Исходя из широко примененного принципа lectio difficilior, опять же делаем вывод об отсутствии интерполяции, о подлинности цитированных строк.

* * *

В пылу гипертрофированного скептицизма легко объявить «мифами» очень, очень многое из арсенала наших знаний об античности. Как известно, разрушать вообще намного легче, чем созидать. И в наши дни это еще легче, чем когда-либо, ввиду всё более возрастающего в антиковедении влияния постмодернистской парадигмы[818], прямо приравнивающей историческое знание как таковое к мифу[819]. В русле подобного подхода вряд ли имеет смысл вообще говорить о «фактах» или «истине»; на их место встают пресловутые «места памяти» (чрезвычайно популярный в современной западной историографии термин). В результате историю снова и снова начинают писать «с нуля» — не столько в фактологическом, сколько в эпистемологическом плане. Вместо старых стереотипов порождаются новые. А познавательная ценность стереотипа близка к нулевой, вне зависимости от степени «современности» этого стереотипа.

Не скроем, что подобная позиция, с ее откровенным агностицизмом и субъективизмом, нам крайне не близка, поскольку в своем предельном выражении она приводит к саморазрушению исторической науки, ставит под сомнение само ее существование. Если вся история сводится к мифам и представлениям, одним словом, к ментальным конструкциям, то не лучше ли, чтобы ею занимались, допустим, социальные психологи — как люди более к этому подготовленные? По утверждению того же Поля Вена, «существуют лишь гетерогенные программы истины, и труды Фюстеля де Куланжа не более и не менее истинны, чем создания Гомера»[820]. Нельзя не заметить, что так, помимо прочего, получают косвенное оправдание писания Фоменко и ему подобных: просто у них, дескать, тоже своя «программа истины», на которую они имеют право.

На А. А. Синицына постмодернистское течение, бесспорно, оказало некоторое влияние (через семинар В. Ю. Михайлина). В результате — некоторая легкость в обращении с фактами, с источниками… А как иначе, если воспринимать прошлое как калейдоскоп «виртуальных реальностей»? Почему бы тогда не предлагать какие угодно реконструкции, не постулировать интерполяции по собственному произволу?

Мы же, со своей стороны, убеждены, что ceteris paribus традиционные, выношенные многими поколениями точки зрения имеют преимущество перед «модными» построениями, — разумеется, до тех пор, пока традиционное видение не перерождается в косное и отсталое. А по сюжету, которому посвящена данная глава, communis opinio очевидным образом еще рано отбрасывать: слишком многое говорит в его пользу. Не встречаться в Афинах Софокл и Геродот просто не могли: ведь круг культурной элиты, местной и приезжей, был в полисных условиях не так уж и широк. Как о драматурге, так и об историке известно, что они были людьми общительными и, следовательно, вряд ли взаимно упустили бы случай свести полезное и приятное знакомство. А учитывая схожесть мировоззрения, знакомству тем проще было перерасти в дружбу. Напомним, что в нашем распоряжении есть параллельные места у двух авторов, часть которых никак не могут быть случайными совпадениями; напомним и о фрагменте софокловской эпиграммы, в котором только при очень уж больших усилиях можно увидеть неаутентичный или иррелевантный источник.

В заключение подчеркнем: с гипотезой А. А. Синицына мы принципиально не согласны, но это не означает отрицательной оценки нами его исследований. Они вызывают живой интерес, будят мысль, побуждают к полемике, что, безусловно, относится к достоинствам. «Гладкие и правильные» работы, в которых всё верно и спорить не с чем, как правило, скучны и банальны.

Глава 14.

Геродот и Филаиды[821]

Связи Геродота с Афинами находятся в числе вещей несомненных[822]. Во многих (хотя, разумеется, не всех) отношениях его «История» написана с афинской точки зрения. И именно афинская экклесия выдала «отцу истории» крупную сумму денег в качестве вознаграждения за его работу (или, может быть, скорее в качестве «гранта» на дальнейшие исследования?)[823]. Вспомним и о том, что инициативой Афин было основание Фурий в Южной Италии, города, ставшего новой родиной Геродота.

Обычно считают, что историк являлся членом знаменитого «перикловского кружка деятелей культуры», но в последнее время этот тезис подвергается обоснованной критике[824]. По материнской линии Перикл происходил из знатного рода Алкмеонидов. И вполне естественно, что отношения Геродота именно с Алкмеонидами часто анализировались учеными[825]. Касательно же характера этих отношений единого мнения нет. Мы считаем, что проблема и не может быть удовлетворительно разрешена, пока ее будут рассматривать изолированно, вне контекста круга вопросов о симпатиях/антипатиях Геродота к другим афинским аристократическим родам. Обращение к таким вопросам позволило бы вскрыть важные факты, проливающие свет на тему «Геродот и Алкмеониды», а кроме того, представляющие самостоятельный интерес.

Однако нам не известно специальных исследований, скажем, по теме «Геродот и Филаиды», и похоже, что данная работа будет первой по этому сюжету (или, по крайней мере, одной из первых). Род (γένος)[826] Филаидов был в Афинах не менее знаменитым и влиятельным, чем Алкмеониды; среди его представителей встречались такие выдающиеся политики и полководцы, как Мильтиад, марафонский победитель, и его сын Кимон[827].

Перед тем как обратиться непосредственно к предмету исследования, следует сделать краткое, но необходимое замечание. Строго говоря, такие названия афинских родов, как «Филаиды», «Кодриды» и т. п., — в значительной мере не более чем условность, принятая в современной историографии. Греческие γένη, в отличие от римских gentes, не имели твердо и однозначно установленных nomina (Алкмеониды здесь — как раз исключение). И уж в любом случае название рода не включалось в официальное имя гражданина (опять же по контрасту с Римом). Во времена Геродота официальное гражданское имя в Афинах включало три элемента: личное имя индивида как таковое, патронимик («отчество») и демотик (указание на дем, к которому имярек принадлежал)[828]. Названия родов, повторим и подчеркнем, не использовались в официальной сфере, хотя, несомненно, в какой-то менее формальной среде общения к ним прибегали. Так, вышеупомянутого Кимона в той или иной частной ситуации могли называть (или не называть) «Кимоном Филаидом», однако, например, на афинских остраконах (черепках, использовавшихся как «бюллетени» для остракизма), памятниках строго официального характера, он всегда будет «Кимоном, сыном Мильтиада, из дема Лакиады» (и никакого «Филаида»!).

Отсюда, кстати, вырастает серьезная сложность в определении принадлежности того или иного конкретного афинянина к тому или иному роду. Тот же Геродот не называет ни Мильтиада, ни Кимона (ни кого бы то ни было другого) Филаидом, для него они просто потомки Филея. Не упоминаются в качестве Филаидов вышеназванные лица и у других греческих авторов[829]. Есть только один случай в нарративной традиции, когда афинянин эксплицитно назван Филаидом, да и этот-то пассаж принадлежит позднему, не во всем заслуживающему доверия писателю — Диогену Лаэртскому (X. 1). Кстати, у него в качестве Филаида фигурирует философ Эпикур, чья связь с линией Мильтиада — Кимона неясна[830].

Поэтому невозможно утверждать с полной уверенностью, что род, о котором идет речь, действительно назывался Филаидами уже в V в. до н. э. Иногда даже предпочитают обозначать этот род (или его главную ветвь) как «Кимониды». Но это название не в меньшей степени, чем традиционное, является условностью. Более того, оно вовсе не упоминается в источниках, и совершенно непонятно, чем оно лучше. В свете всего вышесказанного, конечно, было бы наиболее корректно и нейтрально говорить о «семье Мильтиада — Кимона», а не о «роде Филаидов» (или, скажем, о «семье Каллия — Гиппоника», а не о «роде Кериков» и т. п.). Собственно, ныне это довольно распространенная практика в западной литературе. Мы сохраняем традиционное наименование «Филаиды» просто для краткости, надеясь, что читателям в любом случае будет ясно, какой род имеется в виду. Это — тот род, который возводил свое происхождение к легендарному Филею (сыну Аякса) и уже в архаическую эпоху являлся одним из ведущих в Афинах.

Ко времени Геродота Филаиды имели собственную генеалогическую и историческую традицию, причем весьма развитую. Их родовое древо обнаруживается уже у Ферекида[831] — мифографа и генеалога, старшего современника Геродота. Этот Ферекид Афинский (не путать с Ферекидом Сиросским[832]), несомненно, близкий к Филаидам[833], — авторитетный писатель с весьма почтенной репутацией. Ф. Якоби называл его «первым афинским прозаиком»[834], а Э. Рушенбуш полагает даже, что Геродот именно из Ферекида взял в свой труд всю информацию о событиях ранее 500 г. до н. э.[835]

Это последнее суждение в столь общей и категоричной форме, пожалуй, является преувеличением. Но в любом случае несомненно, что Геродот, работая над «афинскими» частями своего сочинения, активно использовал традицию, восходящую к Филаидам, — не столь важно, через Ферекида или иным путем. Вообще в «Истории» отразились традиции, источник которых — некоторые афинские знатные роды[836], и среди них «филаидская» традиция отнюдь не занимает какого-нибудь малого или второстепенного места.

Кстати, вышесказанное заставляет поставить вопрос: когда Геродот впервые побывал в Афинах? Согласно общепринятому мнению, это произошло в период лидерства Перикла, в 440-х гг. до н. э., когда «История» уже была отчасти написана[837]. Но как тогда объяснить столь прекрасное отражение «филандской» традиции в труде Геродота? Родовая история Филаидов была актуальна в Афинах при Кимоне, члене этого рода, но в «Периклов век» ее популярность могла только уменьшаться. Перикл — в целом отнюдь не союзник Филаидов — никак не был заинтересован в распространении информации, прославлявшей предков Кимона.

Геродот должен был получить свои сведения о роде Филаидов еще до того, как он вошел в «кружок Перикла» (если он в него действительно вошел). Судя по некоторым пассажам из «Истории», у нас есть право предположить более ранний визит (или визиты) Геродота в Афины, — возможно, еще в 460-х гг. до н. э., то есть в период простасии Кимона. Строго говоря, источники об этом не сообщают, но как раз в данном случае аргумент ex silentio вообще не может иметь никакой силы. Биографические сведения о Геродоте более чем скудны. Фактически нам известны лишь несколько разрозненных событий из его жизни, да и они-то — только в искаженном и противоречивом виде. Почти невозможно выстроить эти события в правильную хронологическую последовательность.

Гипотеза о ранних поездках Геродота в Афины не может быть опровергнута аргументацией, опирающейся на общий историко-политический контекст. Точное время вступления Галикарнасса, родины Геродота, в Делосский союз, остается спорной. Город появляется в списках фороса с 454/453 г. до н. э., то есть с самого момента введения этих списков. Поэтому указанная дата дает только terminus ante quem. Наиболее подходящей датировкой предстает приблизительно 468 г. до н. э.[838] — период непосредственно после победы Кимона над персами при Евримедонте. В любом случае хорошо известно, что Геродот в молодости, приняв участие в безуспешной попытке свержения галикарнасского тирана Лигдамида, был вынужден уйти в изгнание и перебрался на Самос. Самос же являлся одним из старейших и сильнейших членов Делосского союза. Он традиционно поддерживал активные связи с фактической столицей симмахии — Афинами. Можно выразиться так: с Самоса была прямая дорога в Афины. И трудно представить, что молодой, энергичный, талантливый и, главное, очень любознательный эллин не воспользовался возможностью посетить «город Паллады» сразу же, как только это оказалось возможным. Афины в период Пентеконтаэтии, подобно некому магниту, притягивали к себе лучшие интеллектуальные силы со всего греческого мира.

Если Геродот действительно побывал в Афинах уже в 460-х гг. до н. э., в «Кимонов век»[839], то не удивительно, что там он в первую очередь познакомился именно с исторической традицией Филаидов. Традиции других аттических аристократических родов (включая Алкмеонидов), которые он узнал позже, отразились в его труде уже «сквозь призму» филаидской. Конечно, пока это только наша рабочая гипотеза; анализ пассажей Геродота, посвященных Филаидам, который мы намерены далее предпринять, направлен на то, чтобы подтвердить или опровергнуть данную гипотезу.

Самый старший из представителей главной ветви Филаидов, появляющийся в «Истории» (VI. 34–38), — Мильтиад, сын Кипсела, основатель афинской колонии на Херсонесе Фракийском[840] и первый тиран названного полуострова. Этот Мильтиад (Старший) является для Геродота (т. е. для его информаторов) чем-то вроде идеального героя. Согласно «отцу истории», он был очень влиятелен во времена Писистрата: для описания его статуса употреблен даже термин δυναστεύω[841]. Сообщается о его эгинских корнях и о том, что его род позже[842] перебрался в Афины. Вообще Геродот любит упоминать о неафинском происхождении тех или иных представителей афинской знати.

Мильтиад Старший стал олимпийских победителем в состязании колесниц — в 560 г. до н. э., по датировке Моретти[843]. Как известно, как раз в том же году Писистрат захватил власть в Афинах. Мильтиада тяготила жизнь под владычеством тирана, и он желал покинуть город[844]. Случай вскоре представился: долонки (херсонесское племя), побужденные Дельфийским оракулом и привлеченные гостеприимством Мильтиада, предложили ему власть над их областью. Афинянин принял предложение, прибыл на полуостров и начал им править. Он пользовался покровительством лидийского царя Креза. Так, когда Мильтиад был захвачен в плен в ходе войны с соседним Лампсаком, Крез заставил лампсакийцев освободить его. Кстати, эпизод с Крезом — а нет серьезных оснований считать его вымыслом — помогает датировать события, о которых идет речь. Если бы не он, могли бы быть сомнения по вопросу, отбыл ли Мильтиад на Херсонес после первого установления Писистратом тирании (560 г. до н. э.) или после его третьего прихода к власти (ок. 546 г. до н. э.). Априорно говоря, последний вариант выглядел бы предпочтительнее, поскольку в краткий период первой тирании Писистрата его владычество над Афинами еще не было таким крепким, как в годы его третьего правления[845]. Однако после 546 г. до н. э. Крез не был уже царем Лидии.

Таков рассказ Геродота, и из него вырисовывается весьма привлекательная личность. Знатный аристократ, благородный, великодушный и гостеприимный, враг афинского тирана и друг могущественного варварского царя… Образ Мильтиада Старшего в «Истории», несомненно, попал туда из традиции, очень доброжелательно ориентированный по отношению к этому человеку. А кому могла принадлежать такая традиция, кроме как Филаидам?

Но с геродотовым Мильтиад ом связаны и серьезные проблемы. Он предстает какой-то изолированной фигурой, вне контекста политической борьбы в Афинах середины VI в. до н. э. Борьба эта имела «регионалистский» характер и развивалась в форме соперничества трех локальных группировок — педиеев, паралиев и диакриев. Из Геродота совершенно неясно, к какой из них принадлежал Мильтиад[846]. Версию о его принадлежности к паралиям, возглавляемым Алкмеонидами, можно сразу исключить: Алкмеониды и Филаиды почти никогда не находились в дружественных отношениях. Враждебность же между ними прослеживается и в первой половине VI в. до н. э. (Мегакл и Гиппоклид, см. ниже), и в конце того же века (Клисфен и Исагор, также см. ниже), и позже, в следующем столетии (Мильтиад Младший и Ксантипп; Кимон и Перикл).

Гораздо вероятнее связь Мильтиада с группировкой диакриев, «нагорных» (или, что точнее, гиперакриев, «загорных»)[847], то есть с группировкой Писистрата. Прежде всего, род Филаидов происходил именно из области гиперакриев, из местечка Браврон. Как раз там располагался и аттический дем Филаиды. К VI в. до н. э. основная ветвь рода уже перебралась из этой периферийной местности в регион города (дем Лакиады). Но вряд ли забылась и «старая родина».

Но Браврон был также «старой родиной» Писистрата и его рода! Получается, что с этим районом Аттики были связаны одновременно две известных семьи, активных в политическом отношении. Причем обе считались не «автохтонными», а прибывшими позже. Все эти обстоятельства могли порождать как общность интересов, так и соперничество. Соответственно, отношения между Филаидами и Писистратидами были довольно неоднозначными и сложными, содержа в себе предпосылки как для сотрудничества, так и для конкуренции.

В любом случае Мильтиад Старший, как видим, отнюдь не пострадал от тирании Писистрата, когда она установилась. Он сохранял большое влияние, и сам этот факт — тоже аргумент в пользу его принадлежности к группировке гиперакриев. Но тогда почему он покинул Афины? Причем это вряд ли могло случиться без санкции тирана.

Писистрат был весьма заинтересован в афинском (и, следовательно, своем собственном) контроле над Северной Эгеидой[848], особенно над зоной Черноморских проливов, ввиду ее чрезвычайной геополитической и стратегической значимости. Он отнял у лесбосцев Сигей в Троаде, на азиатском берегу Геллеспонта. Естественно, ему было очень удобно, что власть над европейским берегом того же пролива также находилась в руках афинянина — Мильтиада, тирана Херсонеса[849].

Последний даже после отбытия из Афин, несомненно, сохранил афинское гражданство наряду со своими родственниками, оставшимися в Аттике. Наиболее вероятно, что он признавал верховенство Писистрата. Позже, после его смерти, Мильтиад Младший был попросту послан афинским тираном Гиппием, сыном Писистрата, перенять власть над Херсонесом (Herod. VI. 39). Поведение, вполне типичное для отношений между сюзереном и вассалом…

Естественно, во времена Геродота филаидская историческая традиция пыталась защитить одного из виднейших членов рода от опасных обвинений в дружбе с тиранами. Чем больше отдалялось во времени правление Писистратидов — тем сильнее «демонизировался» их образ в общественном мнении[850] и тем более компрометирующим оказывался любой намек на близкие отношения с ними в прошлом. Все подобные детали аристократы старались скрывать, насколько это было возможно. Разумеется, Филаиды не были исключением.

Однако в целом в «Истории» Геродота мы имеем целостный, вполне удовлетворительный портрет Мильтиада Старшего. Это особенно очевидно при сравнении с тем, что он нем писали другие античные авторы. У Непота (Milt. 1–2) он безнадежно спутан со своим племянником, равно как и у Павсания (VI. 19. 6). Элиан (Var. hist. 12. 35), напротив, считает разными лицами Мильтиада, сына Кипсела, и Мильтиада, основателя афинской колонии на Херсонесе, хотя такое разделение беспочвенно. Маркеллин (Vita Thuc. 3) в серьезно испорченном пассаже, насколько можно судить, говорит о двух Мильтиадах: один из них — сын Тисандра, а другой — сын Гиппоклида и ойкист Херсонеса. Ни один из этих двоих не соответствует в полной мере Мильтиаду Старшему. На фоне подобных несообразностей[851] источники Геродота о Мильтиаде, какими бы тенденциозными они ни были, стоят на принципиально превосходящем уровне.

Единоутробный брат Мильтиада Старшего — Кимон, сын Стесагора[852] (Кимон Старший), — следующий видный Филаид, упоминаемый «отцом истории». Судя по своему прозвищу ό Κοάλβμος («простак»), он не блистал выдающимися интеллектуальными способностями. По крайней мере, он не был активным политиком, но тем не менее являлся опасным соперником для Писистрата и его сыновей. Кимон был выдающимся мастером колесничных состязаний и самым знаменитым афинским олимпиоником VI в. до н. э. Он одержал три олимпийские победы, причем, если верить Геродоту, с одной и той же упряжкой лошадей. Моретти датирует эти победы Кимона 536, 532 и 528 гг. до н. э.[853], но возможна и другая хронология, — соответственно 532, 528 и 524 гг. до н. э.[854]

Рассказ Геродота о Кимоне (VI. 103) — один из самых интригующих и в то же время один из самых информативных для истории архаических Афин. После захвата Писистратом власти в городе (несомненно, здесь речь идет о его третьей тирании, установившейся ок. 546 г. до н. э.) Кимон ушел в изгнание — по всей видимости, добровольно (как и его единоутробный брат ранее), а не в результате насильственного изгнания тираном[855]. Находясь за пределами родины, он выиграл две Олимпиады, а вторую победу уступил Писистрату, который и был официально провозглашен победителем. За это тиран позволил Кимону возвратиться в Афины. На следующих Олимпийских играх тот опять победил в состязании колесниц. После смерти Писистрата по приказу его сына и наследника Гиппия Кимон был убит. Возможно, он отказался уступить свою последнюю победу новому тирану.

В любом случае ясно, что Писистратиды попросту боялись Кимона, и страх их был небезоснователен. Троекратный олимпионик, как бы далек он ни был от политики, в глазах общественного мнения становился естественным харизматическим лидером. А поскольку он был вдобавок выходцем из очень древнего и уважаемого рода, «аристократом по определению», не так-то уж и трудно было бы ему взять власть, пожелай он это сделать.

Насколько можно судить, Писистратиды болезненно переживали тот факт, что никто из них так и не одержал олимпийскую победу собственными силами. В их роду наблюдалось нечто вроде культа коня; возможно, это связано с их реальным или мнимым происхождением из Пилоса, города Посейдона (конь был священным животным морского бога)[856]. Несомненно, не случайно, что у Писистратидов были весьма популярны имена с корнем ίππ-, как до первого тирана (его отца звали Гиппократом), так и позже (его двух старших сыновей звали Гиппием и Гиппархом). Учитывая, что такие имена должны были ассоциироваться с состязаниями колесниц, становится понятным, почему Писистратиды так жаждали олимпийских побед. Но им не везло, и можно, пожалуй, даже говорить о некоем их «комплексе неполноценности» в связи с этим. Они пытались поправить ситуацию, насколько это от них зависело. Во всяком случае, как мы видели, Писистрат принял дар Кимона и позволил провозгласить себя победителем. Более того, он ответил добром на добро — возвратил Кимона в Афины. Очевидно, тиран был рад хотя бы и такой «победе».

Заслуживает внимания, что, устранив Кимона, сыновья Писистрата дружественно относились к его сыну Мильтиаду — будущему марафонскому герою (Herod. VI. 39). При них он стал эпонимным архонтом 524/523 г. до н. э.[857], а потом тираном Херсонеса, в обоих случаях при их дозволении и содействии. Все-таки уничтожить его и тем самым истребить род, принесший полису столько олимпийских побед, означало бы вызвать такой шок в общественном мнении, какого даже правящая фамилия не могла себе позволить. В конце концов, отец Мильтиада (как и его дядя) был реальным олимпиоником, а отец Гиппия — всего лишь фиктивным.

Возвратимся к Кимону Старшему; в изображении Геродота он не менее привлекателен, чем его брат. Снова благородство и великодушие, доходящее до самоотречения, снова враждебность к тиранам; более того, он даже стал жертвой тирана! Хотя, строго говоря, нельзя быть безоговорочно уверенными, что именно Гиппий повинен в убийстве Кимона.

Следующий член рода Филаидов, появляющийся на сцене, — это старший сын Кимона Стесагор. Но о нем упоминается только мимоходом. Геродот сообщает, что был еще в раннем возрасте взят своим дядей на Херсонес (VI. 103). Бездетный Мильтиад предназначал юношу себе в наследники. Поэтому Стесагор и стал вторым афинским правителем полуострова. По всей видимости, его пребывание у власти было недолгим: в ходе продолжавшейся войны с Лампсаком его убил лампсакиец, выдавший себя за перебежчика (VI. 38). Ни начало, ни конец тирании Стесагора не поддаются точной датировке. Из Геродота (VI. 103) можно лишь с некоторой долей вероятности заключить, что Мильтиад Старший пережил Кимона Старшего; стало быть, Стесагор стал тираном не ранее 525–524 гг. до н. э. А умер он не позже 515–514 гг. до н. э. (к тому моменту тираном был уже Мильтиад Младший).

К последнему мы сейчас и переходим, хотя он уже упоминался выше, — и вполне закономерно, поскольку он занимает очень важное место в труде Геродота. Но информация о нем, сохраненная историком (и, соответственно, филаидской традицией) имеет избирательный характер. Некоторые нюансы, которые могли бы быть опасны для репутации — как его собственной, так и его рода, пропущены.

Например, Геродот ничего не говорит об эпонимном архонтстве Мильтиада в период тирании Гиппия. И это вполне понятно: в те годы быть архонтом — это безусловно означало принадлежать к кругу Писистратидов. Далее, отец истории не приводит никаких сведений о первой жене Мильтиада, которая происходила, согласно интересной и достаточно вероятной гипотезе Уэйд-Гери[858], из Гиппиева дома. Названный исследователь предполагает также, что развод Мильтиада с первой супругой и женитьба на фракийской царевне Гегесипиле, возможно, означали разрыв с Писистратидами.

Мильтиад Младший — один из главных героев «Истории». Информация о нем, содержащаяся у Геродота, наиболее важна для реконструкции биографии этого выдающегося военного и политического лидера. Почти вся позднейшая нарративная традиция о Мильтиаде восходит к Геродоту[859] — а эта традиция со временем превратила марафонского победителя не просто в афинского или эллинского героя, но в одного из прославленных героев всей мировой истории. Очевидно, было в геродотовском Мильтиаде что-то такое, что побуждало многих видеть в нем ευεργέτης πρώτος κοινή της Έλλάδος (Paus. VIII. 52. 1), хотя сам он вряд ли когда-либо представлял себя в подобной роли. Тем более интересно проследить родовые корни рассматриваемой традиции.

Однако в труде Геродота нет единого и целостного рассказа о Мильтиаде — только ряд отдельных экскурсов. Большая их часть содержится в шестой книге «Истории», кульминация которой — сражение при Марафоне. Исследователям приходится приводить эти разрозненные факты во взаимное соотношение и правильную хронологическую последовательность.

При первом появлении у Геродота (IV. 137–138) Мильтиад характеризуется им просто как «афинянин, бывший полководцем и тираном херсонесцев, что на Геллеспонте» (του 'Αθηναίου, στρατηγέοντος καί τυραννεύοντος Χερσονησιτέων των εν Έλλησπόντω), без дальнейших подробностей. Но описанный в указанном пассаже его поступок говорит сам за себя. Контекст события — скифская экспедиция Дария (ок. 513 г. до н. э.). Персидский царь со своим войском только что перешел Дунай по специально наведенному для этого мосту и углубился в северопричерноморские степи. Вассальные греческие тираны, сопровождавшие его, получили приказ стеречь переправу. Они собираются на совет, и Мильтиад предлагает своим «коллегам» разрушить мост и оставить Дария погибать в Скифии. Но его предложение не принимается, поскольку остальные тираны, побужденные Гистиеем Милетским — главным оппонентом Мильтиада, заключают, что было бы неразумно губить царя, чья милость является главной опорой их власти в своих городах.

Аутентичен ли весь этот эпизод? Возникают серьезные сомнения. Слишком уж он похож на элемент апологетической традиции о Мильтиаде, уже зародившейся ко времени Геродота. Для сторонников Мильтиада сам тот факт, что их вождь служил в войске Дария, был крайне неудобен. Требовалось смягчающее обстоятельство, и таковым как раз становилось постулируемое предложение разрушить Дариев мост. Возможно, автор сей истории — сам Мильтиад; он, например, мог рассказать ее афинским судьям, когда его обвиняли как тирана после его возвращения на родину в 493 г. до н. э. «Эпизод с мостом» был очевидным и прекрасным свидетельством его скрытой оппозиции персам — если этот эпизод соответствовал действительности! Во всяком случае, выглядел он вполне правдоподобно, а главное — в тот момент не было никакой возможности проверить информацию о делах двадцатилетней давности.

Против историчности «эпизода с мостом» говорит также тот факт, что херсонесский тиран не подвергся абсолютно никакому наказанию со стороны Дария, когда тот возвратился из Скифии. Не приходится сомневаться, нашлись бы люди, готовые донести царю о вероломстве одного из его вассалов, если бы такое вероломство действительно имело место.

Правда, вскоре после скифской экспедиции Дария Мильтиад вынужден был бежать с Херсонеса. И Непот (Milt. 3) пишет, что причиной бегства якобы являлся страх царской мести. Но римский биограф здесь путает (это вообще для него характерно) два бегства Мильтиада из своего «княжества», относящиеся к 513 и 493 гг. до н. э. Если некритично принимать мнение Непота, возникают две альтернативных возможности: либо персидская кампания против Афин, окончившаяся Марафоном, началась непосредственно после скифского похода (что явно неверно), либо после «эпизода с мостом» Мильтиад преспокойно правил Херсонесом еще двадцать лет, а затем вдруг испугался гнева Дария и бежал (что явно абсурдно).

Гораздо более достоверно объяснение Геродота (VI. 40): кочевые скифские племена, возмущенные вторжением Дария, предприняли контрнаступление и вторглись на Херсонес. Мильтиад не дожидался их прихода, а заблаговременно бежал. Кстати, вот еще один аргумент против аутентичности «эпизода с мостом». Разве стали бы скифы воевать с человеком, который только что зарекомендовал себя их фактическим союзником? И разве стал бы Мильтиад, со своей стороны, обращаться в бегство, если вместо этого он мог просто напомнить скифам о своем недавнем дружественном им поступке?[860]

Упоминание о временной скифской оккупации Херсонеса содержится уже во втором экскурсе Геродота о Мильтиаде (VI. 34–41). Этот экскурс больше предыдущего; он включает сведения о дяде и брате Мильтиада, рассмотренные выше. Что же касается самого Мильтиада, «отец истории» повествует, что он после гибели Стесагора был послан дружественно относившимися к нему Писистратидами перенять власть над Херсонесом. Они дали ему только одну триеру, так что вряд ли Мильтиаду было так уж просто утвердиться в качестве тирана полуострова. Ему пришлось использовать хитрость и захватить ведущих аристократов (οί δυναστβύοντβς) херсонесских городов — эти лидеры, по всей видимости, не желали видеть его верховным правителем. Он нанял для охраны отряд наемников и женился на Гегесипиле, дочери фракийского царя Олора.

Но главное содержание интересующего нас геродотовского пассажа — второе бегство Мильтиада, на этот раз от финикийского флота Ахеменидов. Оно датируется 493 г. до н. э. — в это время персы завершали подавление Ионийского восстания. Нет никаких сведений — ни у Геродота, ни у какого-либо другого автора — об участии Мильтиада в этом восстании. Скорее всего, он предпочел выжидать до прояснения ситуации и не предпринимал никаких действий. Но он был афинянин, а для персов это очень много значило, поскольку Афины только что оказали поддержку мятежным ионийцам. Похоже, это была главная (если не единственная) причина, по которой персы хотели низложить и арестовать Мильтиада.

Тот, погрузив все свои богатства на пять кораблей, спасся. Лишь одно судно было захвачено персами — но именно на нем был Метиох, старший сын Мильтиада (от первой жены). Как рассказывает Геродот, Дарий не причинил ему никакого зла; он просто поселил его в Персии, дал жену-персиянку, и дети их считались уже персами.

Весь рассмотренный пассаж весьма запутан, даже противоречив. Мильтиад здесь не изображается в столь же однозначно положительном свете, как его дядя или как он сам в «эпизоде с мостом». Он жестоко обманывает херсонесскую знать; он дважды бежит в страхе; он оставляет сына в руках врагов (но Геродот специально подчеркивает, что с сыном ничего плохого не случилось)… В целом — поведение, не слишком подобающее аристократу. На первый взгляд может даже показаться, что здесь у Геродота отразилась какая-то иная традиция — не филаидская, а скорее враждебная по отношению к известнейшему представителю рода. Но только на первый взгляд!

Подойдем чуть более внимательно — и увидим, что всё поведение Мильтиада, как оно описано в данном экскурсе, проникнуто хитроумием (μήτις). А это качество в Элладе весьма ценилось и считалось похвальным. Героев «в стиле Одиссея» уважали не менее, чем героев «в стиле Ахилла». Стратагемы Мильтиада, его опережающие действия и т. п. — типичные проявления μήτις. Способность предвидеть события, которую он обнаружил, воспринималась как важное достоинство, в политическом деятеле — a fortiori[861].

Интересно, что, как Геродот сообщает именно в рассматриваемом пассаже, старший сын Мильтиада носил имя Метиох — «обладающий хитроумием (μήτις)». Несомненно, Мильтиад назвал так своего отпрыска вполне сознательно, а не по семейной традиции: это имя нетипично для ономастикона Филаидов[862]. Из сказанного очевидно, что сам будущий марафонский победитель ставил μήτις очень высоко.

Как раз в связи с Марафоном Мильтиад в следующий раз появляется на страницах «Истории» (VI. 103 sqq.). Геродот указывает, что он был одним из десяти стратегов, командовавших афинским войском, которое выступило против персов. Далее следует уже знакомое нам отступление о его отце Кимоне, и тут историк сообщает, что Мильтиад был назван в честь своего дяди.

«Дважды ему удалось избежать смерти, — продолжает Геродот. — Первый раз финикияне преследовали его до Имброса, во что бы то ни стало стараясь захватить и доставить к царю. Затем, избежав преследования финикиян, он возвратился на родину и чувствовал себя уже в безопасности. Тогда враги схватили его и предали суду по обвинению в тирании на Херсонесе. Однако Мильтиаду удалось оправдаться и от этих обвинений, и он по народному избранию был назначен афинским стратегом».

Эта цепь событий — одно из самых малопонятных и загадочных звеньев в карьере Мильтиада. Геродот не сообщает о суде никаких подробностей, не поясняет, кто имеется в виду под «врагами». Среди последних мог быть почти любой видный политик тогдашних Афин, поскольку все эти политики с полным основанием могли считать Мильтиада опасным соперником. Можно, например, думать о Фемистокле, который как раз являлся в тот момент эпонимным архонтом и, соответственно, имел достаточно влияния, чтобы организовать судебный процесс. Другой вариант — Ксантипп, отец Перикла и лидер (или один из лидеров)[863] группировки Алкмеонидов: несколько лет спустя именно Ксантипп выступал обвинителем на другом суде над Мильтиадом.

Правовой базой для процесса 493 г. до н. э. был, судя по всему, древний афинский закон против тирании, цитируемый Аристотелем (Ath. pol. 16. 10)[864]. Относительно же органа, который судил Мильтиада, есть представляющееся вероятным мнение, что это был Ареопаг[865]. Но Геродот ничего об этом не говорит.

Как бы то ни было, между оправданием Мильтиада и его командованием при Марафоне — трехлетний временной промежуток. И за это время в жизни Мильтиада случились два события, о которых Геродот умалчивает. Первое — решение афинского народного собрания о казни персидских послов, прибывших от Дария около 491 г. до н. э., дабы требовать от афинян «земли и воды» (то есть подчинения). Павсаний (III. 12. 7) пишет, что за этот смертный приговор ответствен Мильтиад, и поэтому он со своим домом впоследствии пострадал (единственный из всех афинян, согласно Павсанию) от гнева Талфибия, божественного покровителя послов и глашатаев.

Перед нами — весьма интересный случай, ибо геродотовская интерпретация — совершенно иная. Сам факт казни послов «отцу истории» знаком, как и представление о «гневе Талфибия». Но он в деталях рассказывает только о том, как этот гнев поразил спартанцев (VII. 134–137). Что же касается Афин, он лишь говорит (VII. 133), что послы были там сброшены в пропасть, а затем продолжает: «Какое несчастье постигло афинян за их поступок, я не могу сказать, кроме того, что их земля и сам город были разорены. Впрочем, мне думается, опустошение Аттики произошло не из-за этого».

Как видим, во-первых, в версии Геродота в гибели послов виновно было не какое-то конкретное лицо, а все афиняне, которые, соответственно, и подпадали под гнев Талфибия; во-вторых, историк вообще не слишком-то верит в этот гнев. Ведь он считает, что разорение афинской земли персами явилось не божественным наказанием, а следствием каких-то иных причин.

Что за странное преображение благочестивого Геродота! Он здесь, пожалуй, более рационалистичен, чем где-либо на протяжении своего труда, и как будто бы не признает идею божественной кары как таковую. Но это впечатление ложно. Религиозные взгляды Геродота изучались в историографии весьма скрупулезно[866]. Разумеется, в связи с ними остаются спорные вопросы, но, кажется, все согласны в том, что вмешательство богов и героев в дела человеческие — чаще всего в целях мести — занимает видное место в «Истории». Примеров более чем достаточно. Так, сразу же (!) после только что цитированного пассажа следует длинный, великолепный рассказ о том, как спартанцам пришлось искупать гнев Талфибия. Контраст между геродотовским изложением схожих событий в Афинах и Спарте слишком поразителен, чтобы быть случайным. Несомненно, в двух соседствующих частях сочинения «отец истории» опирается на разные традиции. В случае со спартанцами это, скорее всего, спартанская традиция (возможно, официальная спартанская). Что же касается афинского случая, полагаем, не будет ошибкой предположить, что данная рационалистическая традиция, обеляющая прежде всего Мильтиада, исходила от Филаидов.

Казнь послов (совершенно независимо от того, что это были за послы, от кого и с какими требованиями они пришли) расценивалась как чудовищное нарушение элементарных международно-правовых норм. Любые послы считались лицами неприкосновенными. Конечно, нет никаких оснований ставить под сомнение само их умерщвление: в Афинах конца 490-х гг. до н. э. (канун Марафона!) возбуждение в связи с внутри- и внешнеполитическими проблемами столь возросло, что и не такое было возможно. И, наверное, не было афинянина, более настроенного против персов, чем Мильтиад. Так что версия Павсания, подчеркивающая его инициативы, выглядит вполне аутентично. Но, когда страсти позже улеглись, этот факт стал, мягко говоря, неудобен для рода Мильтиада. Слишком уж он вредил его посмертной славной репутации, а эта репутация, в формирование которой особенно большой вклад внес его сын Кимон, достигла своего пика в период раннего визита (или визитов) Геродота в Афины.

Порой не менее важно, что пропускает автор, нежели то, что он сообщает. Второй факт, отсутствующий у Геродота, — это так называемая псефисма Мильтиада, принятая афинской экклесией опять же по его предложению. Псефисма неоднократно упоминается другими источниками как пример смелой, патриотичной позиции (Demosth. XIX. 303; Arist. Rhet. 141 lalO; Paus. VII. 15. 7; cp. Paus. X. 20. 2). Насколько можно судить, постановление предполагало максимальный призыв гоплитов в ополчение, включая даже стариков, вышедших из призывного возраста. Более того, предусматривалось освобождение некоторого количества рабов, дабы сделать их воинами. И какие-то рабы действительно сражались при Марафоне в афинских рядах — впервые в истории Эллады, как утверждает тот же Павсаний (I. 32. 3). После битвы погибшие из их числа были погребены не там же, где павшие граждане, а в отдельной могиле, вместе с платейцами[867] (последние находились в зависимости от Афин).

Следовательно, информация об освобождении части рабов вполне достоверна. Наиболее вероятно и то, что инициатором выступил Мильтиад. А у Геродота ни о чем из этого — ни слова. И ясно почему: в классической Греции не было более одиозной и пугающей меры, чем освобождение рабов. Эта мера обычно считалась (и с полным основанием) как принадлежащая к репертуару тиранов. Мильтиад же был тираном (правда, в прошлом). И для авторов, желавших подчеркнуть это, упоминание об освобождении рабов оказывалось весьма подходящим. Но Геродот-то никоим образом не был намерен подчеркивать это тираническое прошлое своего героя, — напротив, затушевывал его. Уточним: не сам Геродот, а его информаторы из Филаидов. Потому-то псефисма в «Истории» и не фигурирует.

Возвращаясь к тексту «Истории», встречаем продолжение рассказа о Марафоне. Битва предстает очередным примеров проявленного Мильтиадом хитроумия (μήτίς), принесшего афинянам полную победу. Затем следует известный экскурс о мнимой измене Алкмеонидов, а сразу после этого отступления (запомним на будущее) Мильтиад появляется вновь. Это — последний геродотовский пассаж, связанный с ним (VI. 132–140).

«Хотя Мильтиад и прежде был в почете у афинян, — говорит историк, — теперь же, после поражения персов при Марафоне, приобрел еще больше влияния». В следующем году он возглавил морскую экспедицию на Кикладские острова. Поводом было то, что они помогали персам, но реальной целью похода было, похоже, элементарное ограбление островитян, что не особенно-то и скрывали. Также вполне вероятно, что у Мильтиада в связи с экспедицией были и свои личные цели: казалось не слишком сложным захватить какой-нибудь остров и сделать его своим новым владением взамен утраченного Херсонеса. Тиранические амбиции вряд ли могли быть чужды человеку, который уже побывал тираном[868].

Однако поход оказался неудачным. Единственный его эпизод, детально описанный Геродотом, — осада афинским стратегом Пароса[869]. Тенденциозность изложения в этом месте весьма усложнена, поскольку контаминированы различные традиции. Из последних в целом преобладает паросская, явно враждебная Мильтиаду.

Далее идет весьма короткий рассказ о втором суде над Мильтиадом. Главным обвинителем эксплицитно назван Ксантипп, а инкриминированное деяние обозначено как «обман афинян». Историк говорит, что Мильтиада судила сама экклесия (заметим, очень редкий случай!), а сам он не мог даже говорить в свою защиту из-за тяжелой травмы, полученной во время паросской кампании. Он лежал на ложе, а за него выступали друзья. Характерно, что они не пытались доказать неправоту обвинения, а вместо того вспоминали о его предыдущих подвигах, таких, как марафонская победа и захват Лемноса. Обвинитель настаивал на смертной казни, но суд постановил иначе. Приговор оставил Мильтиада в живых, но обязал его заплатить штраф в 50 талантов[870]. Это огромная сумма — столько денег вряд ли было у какого-нибудь афинского гражданина. По сути, наложение подобного штрафа было чем-то вроде «гражданской смерти» для осужденного. Но Мильтиад вскоре умер от своей травмы, а штраф был заплачен его сыном Кимоном.

Весь приведенный пассаж окрашен в тона печали. Образ Мильтиада почти идеальный: прославленный лидер, оказавшийся в немилости у неблагодарного народа… Это один из самых ранних эпизодов сложившейся в дальнейшем устойчивой традиции обвинять афинян в зависти и мстительности к своим великим людям[871]. Не приходится сомневаться в том, что источник рассказанной истории — круг Кимона.

Этот последний экскурс о Мильтиаде завершается описанием его операции на Лемносе. Событие не поддается точной датировке, но оно явно имело место в период правления Мильтиада на Херсонесе. Захват им острова — для Геродота очередное проявление свойственного полководцу хитроумия (μήτίς): он воспользовался старинной легендой, чтобы заставить пеласгов, бывших обитателей острова, покинуть его.

О Кимоне Младшем, сыне Мильтиада, выдающемся полководце и политике времен молодости Геродота, в «Истории» почти нет сведений. И это вполне естественно, поскольку пик деятельности Кимона падает уже на годы, оставшиеся вне хронологических рамок геродотовского труда (он доведен, как известно, до 479–478 гг. до н. э.). Строго говоря, весьма вероятно, что Геродот не закончил свое сочинение, а если бы продолжил его, то довел бы до 449 г. до н. э.; в таком случае Кимон обязательно стал бы тоже одним из героев «Истории». Но рассматривать здесь проблему о степени завершенности интересующего нас произведения было бы совершенно неуместно.

В любом случае, Кимон начал свою карьеру влиятельного лидера как раз в 478 г. до н. э.[872], причем буквально в следующий момент после того, на котором прекращается геродотовское повествование. И, в принципе, он вообще не должен бы был появиться в «Истории». Однако появляется, даже дважды.

Первый случай выше уже упоминался: Кимон заплатил штраф за покойного отца (Herod. VI. 136). Геродот не разъясняет, как молодой человек сумел это сделать. Только из других источников мы узнаём, что ему удалось это после того, как его сестра Эльпиника была выдана за Каллия, богатейшего из афинян (Nep. Cim. 1; Plut. Cim. 4; Athen. XIII. 589d). Каллий, чье состояние оценивалось в 200 талантов (Lys. XIX. 48), был одним из тех крайне немногих афинских граждан, которые могли отдать 50 в полисную казну, дабы помочь Кимону. Ведь до уплаты отцовского штрафа тот считался государственным должником и соответственно лишался части политических прав. Опять же филаидская традиция, которой пользовался Геродот, позаботилась о том, чтобы не афишировать подобные детали. Подчеркивается только сам факт, что с долгом Кимон рассчитался, а это, естественно, шло ему в «плюс».

Второе упоминание Геродотом Кимона (VII. 107) встречаем в довольно неожиданном контексте — в связи с осадой и взятием этим полководцем Эйона во Фракии (событие датируется 477 г. до н. э.[873]). Отнюдь не ясно, для чего бы вообще было включать в «Историю» этот коротенький эпизод, — разве что для того, чтобы лишний раз упомянуть о Кимоне. Кстати, в геродотовском рассказе есть нюансы, которые, кажется, исходят от очевидца. Не мог ли быть источником Геродота в данном случае сам Кимон?[874]

С другой стороны, «отец истории» не упоминает Кимона в контексте, где тот не только мог, но и должен был быть назван. Кимон входил в состав афинского посольства в Спарту в 479 г. до н. э. Именно это посольство повело к решительному выступлению спартанцев против Мардония и к Платейской битве. Само событие — вполне в хронологических рамках труда. Собственно, Геродот говорит об этом афинском посольстве, о ведшихся им переговорах в Спарте. Более того, говорит достаточно подробно (IX. 7–11), но имен послов не называет.

Узнаём мы эти имена только из Плутарха (Aristid. 10), причем последний ссылается на в высшей степени авторитетный текст — саму афинскую псефисму о посольстве. Внес псефисму Аристид. В качестве послов в документе фигурируют Кимон, Ксантипп и Миронид. Сам подобный состав посольства отразил создание примерно в это время (скорее всего, по инициативе того же Аристида) политического альянса, направленного против Фемистокла. В этом союзе объединились Алкмеониды и Филаиды, и эта связь, по обычаю, была закреплена брачными узами, посредством женитьбы Кимона на Исодике из рода Алкмеонидов[875]. Коалиция не отличалась особой прочностью, поскольку основывалась исключительно на «негативном консенсусе». Вскоре после изгнания Фемистокла соперничество между двумя знатными родами возобновилось: Кимон и Перикл, сын Ксантиппа, стали главными соперниками в афинской политической жизни. Именно эта ситуация и отразилась в труде Геродота. В подобных условиях Филаиды не были, конечно, заинтересованы в напоминаниях об их имевшем место в прошлом временном сближении с Алкмеонидами. И особенно смущал тот факт, что Кимону пришлось быть в одном посольстве с человеком, который несколькими годами раньше был обвинителем его отца на суде[876]. Отсюда — и умолчание Геродота о личностях послов.

В «Истории» появляются еще несколько лиц, также принадлежавших к роду Филаида, хотя и не к той же его семье, что Мильтиад и Кимон. Особенно заметен Гиппоклид, сын Тисандра. Об этом политике известно (Marcellin. Vita Thuc. 3), что он был в Афинах эпонимным архонтом и именно в его архонтство были учреждены Великие Панафинеи. Датируется это архонтство 566/565 г. до н. э.[877], но Геродотом оно не упомянуто. Историк описывает лишь событие, имевшее место несколькими годами ранее, в 571 г. до н. э. Речь идет об участии Гиппоклида в состязании, которое Клисфен, тиран сикионский, устроил для женихов своей дочери Агаристы[878]. Геродот специально отмечает, что прибыло много претендентов из разных городов, но только из Афин — сразу двое: Гиппоклид и Алкмеонид Мегакл.

Весь рассказ (Herod. VI. 126–130) представляет собой типичную геродотовскую новеллу, имеющую мало отношения к исторической истине. Но нас здесь интересуют не факты, а характеристики. Гиппоклид характеризуется как «самый богатый и красивый человек в Афинах», а его главный соперник Мегакл для Геродота просто «сын Алкмеона, который посетил Креза» (сам визит к лидийскому царю описывался им в юмористических тонах чуть выше).

Затем Геродот заявляет, что сикионскому тирану больше всех понравился именно Гиппоклид, по причине его доблести (άνδραγαθιη), а также из-за своего родства с Кипселидами, тиранами Коринфа[879]. Но в последний день состязания решение было принято не в пользу Гиппоклида — просто потому, что поведение его на заключительном пиру оказалось чрезмерно экстравагантным: молодой человек исполнил на столе весьма фривольный танец. «О, сын Тисандра, ты, право, проплясал свою свадьбу!» — воскликнул, согласно «отцу истории», возмущенный Клисфен. Но легкомысленный юноша ответил: «Что за дело до этого Гиппоклиду!» Эти слова стали поговоркой, добавляет Геродот.

Итак, в изображении Гиппоклида мы встречаем вновь одну из главных черт, которые Геродот подчеркивает в его сородичах, — благородство, соединенное с душевной простотой. Ради того, чтобы вволю «повалять дурака», афинянин отказывается от брака, крайне выгодного во всех отношениях, — и это при том, что он был кандидатом-фаворитом, потенциальным победителем. Не так поступает Мегакл: он принимает дар тирана, по сути, отвергнутый другим.

В «Истории» есть еще один представитель Филаидов, но на основании рассказа Геродота невозможно даже догадаться, что он принадлежит к этому роду. Имеем в виду скандально известного Исагора, сына Тисандра, — вначале крупного политика[880] и главного противника Алкмеонида Клисфена в борьбе группировок после свержения афинской тирании, а затем «врага народа» и государственного преступника, попытавшего совершить государственный переворот при помощи спартанского царя Клеомена I, но потерпевшего неудачу.

Рассказ об этой борьбе и перевороте прекрасно известен Геродоту, и он передает его в подробностях (V. 66–73), но нигде не упоминает о происхождении Исагора из Филаидов. Более того, он прямо говорит об Исагоре: «Предков его я не могу назвать; его родичи, впрочем, приносят жертвы Зевсу Карийскому». Это — единственное у Геродота сообщение о родовой принадлежности Исагора, и оно скорее запутывает, нежели проясняет что-либо; да еще появляется странное упоминание о «Зевсе Карийском», озадачивавшее многих исследователей.

И всё же Исагор действительно был Филаидом, как убедительно показал П. Бикнелл[881]. Имя его отца в полной мере принадлежит к ономастикону этого рода; Исагор, очевидно, являлся членом семьи Гиппоклида (возможно, его внуком). Весьма интересно, что в «Афинской политии» Аристотеля (20. 1) Исагор назван φίλος των τυράννων — другом или родственников тиранов. Каких тиранов? Афинских Писистратидов следует исключить, поскольку Исагор принял активное участие в их свержении. В 510 г. до н. э. он был гостеприимцем Клеомена I, когда тот осаждал Гиппия на Акрополе, и спартанский царь жил в Исагоровом доме. Но, может быть, вышеприведенный эпитет Исагора — не более чем пропагандистский штамп, придуманный позже, когда подлинные события уже забылись? В принципе, это возможно; однако необходимо заметить, что Филаид Исагор действительно был родственником тиранов, но только других тиранов — Филаидов, правивших на Херсонесе; их представитель Мильтиад Младший еще находился у власти во время архонтства Исагора. Последнему этот факт вполне могли припоминать в 508/507 г. до н. э.

После путча Исагора было просто опасно ассоциироваться с ним в глазах общественного мнения. Возможно, положение стало столь серьезным не сразу: один из афинских остраконов показывает, что в начале V в. до н. э. в Афинах жил и действовал некий Тисандр, сын Исагора[882]. Безусловно, это сын именно интересующего нас Исагора, и любопытно, что он не разделил судьбу отца и не подвергся никаким репрессиям. Похоже, причина — «кротость» (πραότης) афинского демоса в первые годы демократии, та «кротость», о которой говорит Аристотель (Ath. pol. 22. 4) и благодаря которой даже некоторые члены рода Писистратидов могли остаться в Афинах. Только после Марафона народ «осмелел» (Ibid. 22. 3), и тогда тем афинским аристократам, у которых имелись компрометирующие связи, пришлось озаботиться их «выкорчевкой». Ко времени Геродота эта задача была в целом выполнена. Легко представить, как информаторы «отца истории» из рода Филаидов отвечали на его вопрос о родовой принадлежности Исагора. «Ах, не знаем, — он был, конечно, знатен, а если говорить точно… Не знаем. Как-то связан с Зевсом Карийским». Что оставалось делать нашему честному историку, как не «передавать то, что рассказывают» (λέγβιν τα λβγόμβνα), в соответствии со своим базовым принципом (VII. 152)?

Итак, в «Истории» Геродота, как мы видели, есть «филаидские» пассажи (IV. 137–138; VI. 34–41; VI. 103–104; VI. 109–110; VI. 132–140; VII. 107), так же как и пассажи «алкмеонидские» (I. 59–64; V. 62–73; VI. 121–131). «Филаидские» пассажи в своей совокупности образуют нечто вроде системы. В них создается целостный образ знатного рода, обладающего отличительными чертами, которые свойственны почти всем его представителям (Мильтиаду Старшему, Кимону Старшему, Гиппоклиду). Эти черты — великодушие, прямота, открытость, граничащая с чрезмерной простотой. Лишь Мильтиад Младший в ряде отношений выступает исключением: от своего первого появления в «эпизоде с мостом» до последнего упоминания о нем в экскурсе о Лемносе он отнюдь не прост и не прям; он человек, которому свойственна μήτις. Между своим отцом Кимоном «Простаком» (о Κοάλβμος) и своим сыном Кимоном Младшим, который, согласно другим античным авторам[883], отличался таким же характером, Мильтиад выглядит в известном смысле чуждой фигурой. Возможно, это объясняется тем фактом, что, рассказывая о марафонском победителе, Геродот опирался не на какую-то одну традицию, а на несколько разных, из которых не все были дружественны по отношению к Мильтиаду.

Что же касается остальных Филаидов в «Истории», они все похожи (во всяком случае, таково впечатление, от которого трудно избавиться») на двойников современника Геродота — Кимона Младшего, который был «и груб, и прост, но в подвигах велик», как говорит Плутарх (Cim. 4). Этому не приходится удивляться: именно во времена Кимона и вряд ли без его личного воздействия филаидская историческая традиция вполне оформилась и была воспринята Геродотом (через Ферекида или каким-либо иным путем). Филаиды стали, так сказать, «родом Кимонов».

Повлияла ли филаидская (кимоновская) традиция на Геродота также в изложении других событий афинской истории, не связанных напрямую с Филаидами? Хорошо известно, что образ Фемистокла в «Истории» нарисован отнюдь не самыми светлыми красками[884]. Автор труда, конечно, не может совершенно ниспровергнуть Фемистокла с пьедестала великого человека, но он делает для этого всё, что в его силах. Подобный подход особенно ясно виден при сравнении изображения Фемистокла Геродотом и панегирика тому же политику, написанного Фукидидом (I. 138.2–3). Если «отец истории» может сказать что-нибудь дурное о Фемистокле — он обязательно говорит, и говорит, похоже, с удовольствием. И наоборот: если он может умолчать о каком-нибудь добром поступке Фемистокла — он и умалчивает.

Так, у Геродота мы не встретим ни слова о деятельности Фемистокла в 490-е гг. до н. э., и из-за этого всё изображение политической ситуации тех дней оказывается сильно искаженным. Ведь Фемистокл стал в 493–492 г. до н. э. эпонимным архонтом Афин[885] и в период своего архонтства начал строить порт в Пирее — это было первым шагом его знаменитой морской программы. Однако для Геродота всё это не интересно и даже как бы не существует. Когда Фемистокл впервые появляется на страницах «Истории», он характеризуется как человек, только недавно выдвинувшийся в ряды ведущих политиков (άνήρ ές πρώτους νβωστί παριών), что очевидным образом неверно.

Интересно, что в целом в труде Геродота Фемистоклу систематически отказывается в том самом хитроумии (μήτις), которое другие античные авторы считали его главным, принципиальным качеством и которое, как мы видели, в «Истории» связано с другим персонажем — Мильтиадом. Фемистокл настаивает на том, чтобы дать персам морское сражение при Артемисии, не по продуманным стратегическим соображениям, а просто потому, что он подкуплен эвбейцами (Herod. VIII. 4–5). Он оставляет на прибрежных скалах надпись, призывающую греков, что были в войске Ксеркса, изменить царю (VIII. 22), но эта уловка не приносит никакого толка (VIII. 85).

Опять же, историческое решение биться с персами при Саламине не было, согласно Геродоту, идеей самого Фемистокла. Ему посоветовал это его друг Мнесифил[886], а затем Фемистокл пошел к главнокомандующему Еврибиаду и изложил ему данный план как собственный (VIII. 57–58). В описании самой битвы роль Фемистокла преуменьшается: по ходу всего рассказа он упомянут только один раз, да и то лишь в связи с упреком, который сделал ему некий эгинет Поликрит (VIII. 92). Но вот о чём говорится в подробностях — так это о переписке Фемистокла с Ксерксом. Такая переписка и сама-то по себе выглядела достаточно сомнительно с морально-патриотической точки зрения, а Геродот еще и добавляет, что целью Фемистокла в этом случае было обеспечение себе убежища в Персии, «если его постигнет какая-нибудь беда в Афинах» (VIII. 109).

Весь эпизод, о котором здесь идет речь, был особенно нелицеприятным для репутации Фемистокла. На военном совете после Саламинского сражения он вначале предлагает разрушить Ксерксов мост через Геллеспонт, дабы не дать персам отступить в Азию. Но побеждает мнение Еврибиада: врагу лучше позволить уйти, иначе ситуация для эллинов может стать опасной. Фемистокл тут же меняет точку зрения и передает идею Еврибиада афинянам, причем опять выдает чужой план за собственный. Более того, он советует согражданам восстанавливать дома и обрабатывать земли, разоренные Ксерксом. А эта рекомендация оказывается совсем уж неудачной в свете того, что на следующий год Мардоний вторгся в Аттику и вновь опустошил ее.

«Фемистокл же этой речью хотел обмануть афинян, и они послушались его», — утверждает Геродот (VIII. 110). В подобном контексте слова историка: «Ведь и прежде Фемистокла они считали человеком мудрым, а теперь он действительно оказался умным и проницательным советником», — звучат горькой иронией. Ибо геродотовский Фемистокл отнюдь не мудр и даже не хитроумен, как Мильтиад; он просто обманщик.

Напрашивается интересная параллель между двумя «эпизодами с мостом». В жизни Фемистокла, как видим, тоже есть такой эпизод, как и в жизни Мильтиада, и трудно удержаться от сопоставления. Грек, внимательно читавший «Историю», мог даже посчитать, что совет Фемистокла разрушить мост — прямое подражание совету Мильтиада. Но насколько же разными людьми оказываются эти двое в похожих ситуациях! И насколько разные последствия повлекло бы претворение в жизнь этих советов (на деле оба, как известно, так и остались нереализованными)! Одно дело — предложить запереть вражескую армию в чужой стране, и совсем иное дело — предложить запереть ее в твоей собственной стране. Последнее, в отличие от первого, никак не может быть признано показателем большого ума.

Далее у Геродота следует пассаж о знаменитой жадности Фемистокла (VIII. 111–112): афинский политик вымогает деньги с жителей некоторых эгейских островов, причем «тайно от прочих военачальников». Одним словом, информация о Фемистокле получена «отцом истории» почти всюду из традиции, резко негативной по отношению к этому герою. Фактически Фемистокл постоянно противопоставляется Филаидам — и сравнение оказывается не в его пользу. Геродотовский Фемистокл, в одном из своих писем Ксерксу представляющийся как «самый доблестный и мудрый (αριστος καί σοφώτατος) человек среди союзников (членов Эллинского союза. — И.С.)» (Herod. VIII. 110), именно этими-то качествами не обладает: он не доблестен и не мудр. Нет в нем ни благородной прямоты большинства политиков-Филаидов, ни даже хитроумия Мильтиада Младшего. Есть же в нем лишь склонность к лжи да похвальбе.

Лишь однажды у Геродота случайно проступает совершенно другой облик Фемистокла (VIII. 123–125). Это рассказ о трех взаимосвязанных эпизодах. Первый — голосование эллинских полководцев о том, кто из них оказался лучшим в кампании 480 г. до н. э.: «Каждый из них положил камешки себе, считая себя самым доблестным. Вторую же награду большинство присудило Фемистоклу. Итак, каждый военачальник получил по одному голосу, Фемистокл же далеко превзошел всех по числу голосов, поданных за вторую награду». Геродот считает, что причиной подобного голосования была зависть (φθόνος) к Фемистоклу, поскольку реально-то лучшим был именно он. «Впрочем, — продолжает историк, — слава Фемистокла как мужа, безусловно умнейшего из эллинов, прогремела по всей Элладе».

Сразу после этого Фемистокл отправился в Спарту, «чтобы получить там почести». Там ему был вручен венок из оливковых ветвей в «награду за мудрость и проницательность (σοφίης δέ καί δβξιότητος)», да и в целом он был почтен спартанцами так, как никто до него. Третий и последний эпизод, упоминаемый в данном пассаже, — спор Фемистокла с неким Тимодемом. По ходу спора Фемистокл использует действительно тонкий и остроумный аргумент.

Во всем этом экскурсе он предстает фигурой более неоднозначной, чем в остальных. Демонстрируются также и его достоинства, а не только пороки (хотя находится место и для пороков — тщеславия, хвастовства). Здесь и только здесь у Геродота образ Фемистокла сравнительно близок к реальному. Уж не потому ли это, что тут описываются экстраординарные почести, оказанные Фемистоклу в Спарте? Филаиды традиционно были друзьями лакедемонян.

Подведем итог в связи с Фемистокл ом: представляется вероятным, что представление о нем, воспринятое Геродотом, сложилось в рамках филаидской традиции. Безусловно, такое решение проблемы — не единственно возможное. Не исключено и влияние Алкмеонидов, поскольку последние были врагами Фемистокла не в меньшей степени, чем Филаиды. Но тут уместно рассмотреть, какой образ самих Алкмеонидов создает Геродот, и попытаться проверить, как этот образ соотносится со взглядами Филаидов.

Особенно интересен в данной связи пассаж (Herod. VI. 121 sqq.), в котором, как считается, историк выступает «адвокатом» Алкмеонидов. Уже было продемонстрировано, что в этой «апологии» нет никакой сознательно проводимой тенденциозности в пользу Алкмеонидов[887]. Более того, высказывалось и противоположное мнение: «апология Алкмеонидов» у Геродота — вообще не апология, а пародия на такие апологии, полная иронии[888]. «Отец истории» говорит о благородном происхождении Алкмеонидов — а сразу после этого добавляет смешную (и, конечно, выдуманную![889]) историю о том, как Алкмеон разбогател, посетив двор Креза и поведя себя там отнюдь не самым благородным образом (сравнение рассказа о Крезе и Алкмеоне с рассказом о Крезе и Мильтиаде — не в пользу представителя рода Алкмеонидов). Геродот называет Алкмеонидов главными противниками тиранов (μισοτύραννοι) в Афинах — и тут же приводит очередную смешную историю, о том, как сын Алкмеона Мегакл сватался к дочери сикионского тирана. Противоречия совершенно очевидны; они никак не могли укрыться ни от автора, ни от читателей.

В самом рассказе о сватовстве, как мы уже видели, Мегакл оказывается только вторым по достоинству среди претендентов, а первым — Филаид Гиппоклид. Гиппоклид в конечном счете проигрывает, но автор подчеркивает: он проиграл не потому, что оказался хуже конкурента, а только потому, что вел себя слишком вольно, а Мегакл был более послушен. Послушание же никаким образом не входило в число качеств, ценимых эллинскими аристократами.

Особенно интересно внимательное прочтение завершающей части геродотовской «апологии» (или псевдо-апологии) Алкмеонидов (VI. 131). «От брака же Мегакла с Агаристой родился Клисфен, который ввел филы и установил демократию в Афинах. Назван он был по имени деда по матери, тирана Сикионского. Так вот, этот Клисфен и Гиппократ были родными сыновьями Мегакла. А у Гиппократа был сын — другой Мегакл и дочь — другая Агариста (названная по Агаристе, дочери Клисфена [Сикионского. — И.С.]). Она вышла замуж за Ксантиппа, сына Арифрона. Когда Агариста ожидала ребенка, то имела видение во сне: ей представилось, что она родит льва. Несколько дней спустя она произвела на свет Перикла».

Этот небольшой отрывок полон ценной информации. Геродот освещает некоторые подробности из прошлого Алкмеонидов — и подробности эти таковы, что Алкмеониды, в частности, тот же Перикл, охотно забыли бы их. Во-первых, подчеркиваются семейные связи Клисфена Афинского и Клисфена Сикионского. Кстати, Геродот делает это и ранее в своем труде (V. 67): реформу фил «Клисфен (Афинский. — И.С.), мне думается, произвел, подражая своему деду с материнской стороны, тирану Сикиона». Во времена Геродота, когда само слово «тирания» стало одиозным, было, мягко говоря, не слишком деликатно указывать на чьи-либо связи с тиранами; а в случае с Клисфеном, имевшим репутацию «отца демократии», стойкого и потомственного борца с тиранией, такое указание должно было выглядеть просто-таки скандально.

Далее упоминается Алкмеонид Гиппократ, брат Клисфена. Казалось бы, незначительная подробность — но и тут есть свои «подводные камни». Имя Гиппократа — не алкмеонидское, оно принадлежало к ономастическому фонду Писистратидов. Отца самого Писистрата звали Гиппократом. Есть интересная, весьма вероятная гипотеза, согласно которой Мегакл назвал одного из своих сыновей именно в честь того самого Гиппократа[890] и это имело место в 550-х гг. до н. э., в период временного союза между Алкмеонидами и Писистратидами.

У Мегакла и Агаристы были, помимо Клисфена и Гиппократа, также другие сыновья, но Геродот о них ничего не говорит. Ему интересны только эти двое: ведь само упоминание их имен заставляло вспомнить читателей о связях Алкмеонидов с тиранией.

А затем идет родословная Перикла. Был ли Геродот в числе его друзей? Если это так, то в данном случае он поступил не так, как подобало бы другу. Периклу меньше всего были нужны напоминания о его семейных связях с «оскверненным» родом Алкмеонидов. Он рад бы был избавиться от подобного «наследия» и делал для этого всё. Еще с молодости его попрекали фамильным сходством с Писистратом[891], и ясно, что подобные упреки воспринимались им болезненно (Plut. Pericl. 7). И вот теперь родство между двумя афинянами подчеркивается Геродотом. Перикл позиционировал себя как чисто публичную фигуру, стремился отказаться от любых личных отношений (Plut. lос. cit), даже развелся с женой, которая, происходя из Алкмеонидов, являлась его родственницей[892]; а теперь его личные связи акцентируются Геродотом. Перикл провел закон, фактически запрещавший афинянам жениться на иноземках, поскольку дети от таких смешанных браков отныне теряли гражданские права; а теперь, опять же, в «Истории» каждый мог прочесть, что Перикл имеет смешанное, а не чисто афинское происхождение.

Наконец, обратимся к знаменитому эпизоду со сном Агаристы. На первый взгляд, рождение льва может восприниматься в позитивном свете, как символ благородства и славы: для нас лев прежде всего животное царственное, геральдическое. Так было и в некоторых древних государствах — но отнюдь не в Афинах! Более того, в этом полисе с его развитой демократией царственная символика была, мягко скажем, не самой приемлемой вещью, неизбежно порождала проблемы.

Дж. Харт совершенно прав, настаивая на двойственной природе образа льва[893], связанного не только с храбростью, но и с хищническим насилием. Точное значение сна Агаристы не ясно из геродотовского текста. Возможно, что историк сознательно ввел эту двусмысленность. Как бы то ни было, львиная символика подразумевала некую скрытую угрозу. «Не надо львенка в городе воспитывать», — говорит Эсхил в «Лягушках» Аристофана (Aristoph. Ran. 1431), причем имеется в виду не кто иной, как Алкивиад — родственник и подопечный Перикла.

Интересным и странным выглядит суждение Цицерона в трактате «О дивинации (I. 121): et, si mulier leonem peperisse visa esset, fore ut ab exteris gentibus vinceretur ea res publica, in qua id contigisset — «Если женщине приснилось, что она родила льва, то государство, в котором это произошло, будет покорено внешними племенами». Цицероновские толкования сновидений взяты через посредство Хрисиппа и Антипатра из сонника Антифонта (Ibid. 1.39). Этот Антифонт — автор V в. до н. э., и есть веские основания отождествлять его с Антифонтом — оратором и софистом, видным участником афинской интеллектуальной и политической жизни, лидером переворота «Четырехсот» (411 г. до н. э.)[894].

В таком случае данное толкование перестает казаться странным и становится осмысленным. На самом деле, Антифонт был младшим современником Перикла и, несомненно, читал Геродота. Он застал еще и значительную часть Пелопоннесской войны, вплоть до катастрофически закончившейся Сицилийской экспедиции. После провала последней конечное поражение Афин казалось неминуемым. Было самое время вспомнить об образе льва у Геродота. Перикл стоял у истоков Пелопоннесской войны, — собственно, его обвиняли в ее развязывании, равно как и в афинской эпидемии 420-х гг. до н. э., серьезно ослабившей полис. Трудно сказать, держал ли в уме Геродот все указанные импликации, но исключать этого нельзя. Историк совершенно точно был еще жив в первые годы войны. А может быть, и не только в первые: достаточно серьезные аргументы приводились в пользу публикации его труда около 414 г. до н. э.[895] Можно только гадать, кто первым написал о «сне со львом» — Геродот или Антифонт. Последний никоим образом не относился к сторонникам Перикла и его политики. Есть вероятность, что именно он, используя символический образ, показывал ее опасность для государства, а Геродот использовал эту информацию.

Итак, чего мы не находим в «Истории» — так это симпатии к Периклу. Вся «апология Алкмеонидов», рассмотренная выше, оказывается пассажем, ни в малейшей мере не защищающим ни Алкмеонидов, ни Перикла (хоть часто ее и воспринимают именно в этом смысле). Еще менее «проалкмеонидскими» являются другие экскурсы Геродота об этом роде. В них мы встречаем такие фигуры, как Мегакл, который то дружит, то враждует с тираном и к тому же грубо обманывает народ, или как Клисфен, который подкупает дельфийскую пифию в политических целях[896], подражает своей реформой фил сикионскому тирану, а также тайно бежит из Афин, страшась спартанца Клеомена (кстати, вот опять два симметричных эпизода: бегство Клисфена из Афин и его последующее возвращение афинянами — бегство Мильтиада с Херсонеса и его последующее возвращение долонками). Вообще бросается в глаза уже то, что такой видный деятель, как Клисфен, великий реформатор и «отец демократии», в труде Геродота выступает каким-то очень расплывчатым персонажем[897] (поэтому таковым он и остался для всей последующей традиции).

В целом эпизоды с Филаидами в «Истории» выглядят куда более живо и выразительно, чем эпизоды с Алкмеонидами. Члены рода Филаидов изображены с большей детальностью, жизненностью и явно с большей симпатией[898]. Иными словами, родовая традиция Филаидов была для Геродота более значимой и повлияла на него в большей степени. Коль скоро уж определять Геродота как историка «алкмеонидского» или «филаидского» (разумеется, если подобная постановка вопроса вообще может считаться корректной), то верной будет вторая альтернатива. И не удивительно, если учитывать, например, дружбу Геродота с Софоклом[899], который отнюдь не относился к числу сторонников Перикла[900] (скорее уж к сторонникам Кимона)[901], или тот факт, что «отец истории» принял активное участие в основании Фурий в Южной Италии. Этот последний проект, хотя он обычно и ассоциируется с Периклом, на деле первоначально был выдвинут Фукидидом, сыном Мелесия, — лидером группировки Филаидов после Кимона и главным соперником Перикла в 440-е гг. до н. э.; сам же Перикл лишь перехватил и присвоил инициативу Фукидида[902].

Вместо заключения

Парадоксы «отца истории»: Геродот — исследователь архаической и классической Греции[903]

На протяжении последних лет автору этих строк доводилось достаточно углубленно заниматься различными аспектами творчества первого античного историка, чей труд сохранился полностью[904]. Данный текст призван иметь в известной мере обобщающий характер, подвести некоторые итоги (по крайней мере, предварительные) этой проделанной работы; на основании ранее полученных результатов, путем их синтеза, возможно, удастся прийти к каким-то новым выводам.

Наверное, имеет смысл сразу оговорить, что в этой заключительной главе (как и отражено в ее заголовке) планируется осветить историографическое место Геродота в связи с «греческими» частями его сочинения. Хотя, как известно, не меньшее место в «Истории» занимают восточные сюжеты, но их мы здесь касаться практически не будем, разве что в сравнительных целях или в тех случаях, когда они уж очень тесно, неразрывно сопряжены с судьбами Эллады. Преимущественное внимание будет уделено проблемам исследовательских методов Геродота, но в связи с этим окажется необходимым затронуть также и ряд вопросов его мировоззрения (историософии, религиозных взглядов, политической позиции). Предполагаем сделать особенный акцент на те черты сочинения «отца истории», которые могут выглядеть парадоксальными, непривычными в свете сегодняшних представлений о специфике историографии как формы научного знания.

* * *

Геродот — архаический историк или классический? Этот первый вопрос, который мы здесь ставим, может показаться странным: нужно поэтому пояснить, что имеется в виду. Разумеется, не формальная сторона дела. С точки зрения хронологии своей жизни и деятельности великий галикарнасец принадлежит всецело классической эпохе (родился около 484 г. до н. э., умер около 425 г. до н. э.). События эллинской истории, которые он описывает, относятся отчасти к периоду архаики (наиболее подробно освещен VI в. до н. э.), отчасти же — к началу периода классики (первые этапы Греко-персидских войн, до 479/478 г. до н. э.).

Речь идет не об этом, а совсем о другом. Многие особенности творчества Геродота становятся максимально ясными при сопоставлении его с творчеством Фукидида[905]. Последний отстоял во времени от своего предшественника лишь на одно поколение, причем два «первосвященника Клио» были лично знакомы друг с другом. Хронологически основная тематика фукидидовского труда датируется классической эпохой, однако автор совершает и весьма глубокомысленные экскурсы в периоды более ранние (особенно знаменита «Археология» в начале 1-й книги).

Одним словом, и по времени жизни, и по времени излагаемого исторического материала Геродот и Фукидид принципиально не отличаются друг от друга. И тем не менее никто не усомнится в том, что Фукидид — именно классический историк, а вот к Геродоту подобную характеристику применить значительно сложнее. Очень уж различен, в чем-то даже полярно противоположен дух двух произведений. А если употребленное здесь слово «дух» вызовет у кого-то скептицизм, поскольку не является строго-терминологичным, выразимся несколько иначе: параллельно читая Геродота и Фукидида, сталкиваешься с двумя чрезвычайно непохожими типами исторического сознания. Причем у Геродота, автора, безусловно, более «архаического», это историческое сознание, как ни парадоксально, оказывается более обостренным, с весьма интенсивным ощущением времени.

Эта последняя черта вообще характерна как раз для греков эпохи архаики. Удивляться данному феномену не приходится: ведь архаическая эпоха древнегреческой истории — воистину «век перемен»[906]. Многие реалии образа жизни изменялись так быстро и интенсивно, что это было видно буквально невооруженным глазом: существование каждого нового человеческого поколения в чем-то отличалось по сравнению с предыдущим, хотя в целом для традиционных обществ это не очень характерно. Резкий переход от статики первых веков I тыс. до н. э. к «взрывной» динамике периода архаики не могло, разумеется, не почувствоваться уже современниками.

Возникло достаточно четкое представление о не совпадающих друг с другом «времени богов» и «времени людей»[907], иными словами, о времени мифологическом, в котором действуют божества и легендарные герои, и времени историческом — арене событий, связанных с реальными людьми. Интересно, кстати, что в следующую, классическую эпоху обозначенная дихотомия, напротив, в известной мере стерлась, между мифом и историей перестали проводить столь же четкую грань.

Проиллюстрируем это наблюдение сравнением подхода к одному и тому же сюжету — критской талассократии Миноса — со стороны двух великих «служителей Клио». Геродот, рассказывая о морской гегемонии самосского тирана Поликрата в VI в. до н. э., замечает (III. 122): «Именно Поликрат, насколько мы знаем, первым из эллинов, если не считать Миноса, кносского царя, и тех, кто в прежнее время еще до него господствовал на море, задумал стать владыкой на море. Со времени героической эпохи по крайней мере до Поликрата никто не стремился покорить Ионию и острова». Необходимо отметить, что существующий русский перевод Г.А. Стратановского, который мы здесь цитируем, в данном месте несколько далек от словоупотребления оригинала. Дословно у Геродота сказано не «со времени героической эпохи», а «в так называемую человеческую эпоху (τής δε άνθρωπηίης λεγομένης γενεηç)». Иными словами, мы встречаем идею, согласно которой есть некая человеческая эпоха, а есть то, что было до нее и в силу этого обладает принципиально иным темпоральным качеством. Поликрат и Минос для Геродота существуют «в разных измерениях», это несопоставимые фигуры[908].

А вот у Фукидида этого уже нет. О том же критском царе он пишет (I. 4): «Как нам известно из предания, Минос первым из властителей построил флот и приобрел господство над большей частью нынешнего Эллинского моря». Никакой оговорки о том, что Минос не принадлежит к «человеческой эпохе», не сделано. Иными словами, для Фукидида он — персонаж того же порядка, что и Поликрат или какие-нибудь иные действовавшие в архаической и раннеклассической Элладе талассократы. Этот принцип применяется вторым великим греческим историком не только в названном конкретном случае, но и более широко, практически повсюду[909]. Так, в начале труда он сравнивает легендарную Троянскую войну с современной ему Пелопоннесской и приходит к выводу: последняя гораздо значительнее, ибо под Троей ахейцы не совершили чего-то особо достопамятного: целых десять лет осаждали один город!

Подобная «темпоральная индифферентность», как бы мы ее назвали, в чем-то подразумевает пониженное чувство историзма, хоть и довольно странно встретить такое у крупнейшего представителя античного историописания. В результате Фукидид, по определению видного представителя французской постмодернистской исторической мысли Поля Вена, «создал… свою гениальную, но совершенно ложную и беспомощную реконструкцию древнейшей истории Греции»[910].

Факт остается фактом: действительно, в архаическую эпоху историзм в мышлении эллинов присутствовал в большей степени (Геродот — едва ли не последний автор, которому этот историзм еще в полной мере свойствен), а впоследствии он несколько притупился. Возможно, сказанное и звучит «еретическим» парадоксом, но нечто подобное давно уже подметил Робин Коллингвуд[911], много размышлявший о том необычном обстоятельстве, что греки, с одной стороны, являются основателями исторической науки, а с другой — имели в своей теоретической мысли определенную антиисторическую тенденцию.

Эта загадка не давала покоя многим специалистам. В попытках ее разрешить одни отвергали выкладки Коллингвуда и солидарных с ним авторов, другие же, принимая его выводы, поэтому отказывали грекам в праве считаться «отцами истории»[912]. В действительности решение проблемы следует искать, как нам кажется, в несколько ином, диахронном ракурсе. Антиисторическая тенденция эллинской мысли сформировалась в основном в классическую эпоху. У Платона, Аристотеля можно встретить ее концептуальное обоснование через противопоставление бытия и становления: постигаемым и достойным постижения является лишь мир неизменных сущностей, мир общего, а история говорит о конкретном, причем постоянно изменяющемся, поэтому не столь интересном, не столь заслуживающем внимания. По известнейшему суждению Аристотеля (Poet. 1451b5), «поэзия философичнее и серьезнее истории, ибо поэзия больше говорит об общем, история — о единичном».

Историческая же наука возникла в Элладе несколько раньше, в эпоху архаическую — ближе к ее концу, когда основные интеллектуальные тенденции данного периода уже вполне проявились. Истоки греческого историописания лежат в VI в. до н. э., когда историзм являлся еще неотъемлемой частью мироощущения. Геродот органично принадлежит именно к этой традиции.

Впоследствии место историзма во многом заняла риторическая обработка сочинений по истории. В IV в. до н. э. это проявилось в полной мере — достаточно вспомнить Эфора или Феопомпа. К Фукидиду сказанное относится в меньшей степени, однако уже и он в совершенстве владел приемами риторики, будучи учеником оратора-софиста Антифонта[913]. Геродот в этом смысле является представителем еще «дориторического» этапа в развитии античной историографии[914]. В тексте его труда, бесспорно, также немало речей, но они еще достаточно незамысловаты, в них нет той отточенности и концентрированности, как в блистательных речах персонажей произведения Фукидида.

Правда, с софистами «отец истории», несомненно, общался. В частности, не подлежат сомнению его близкие отношения с крупнейшим представителем софистического движения Протагором[915]. Оба, как известно, участвовали в основании Фурий. Протагоровский релятивизм галикарнасцу отнюдь не чужд. Достаточно вспомнить хотя бы следующий пассаж (Herod. III. 38):

«Царь Дарий во время своего правления велел призвать эллинов, бывших при нем, и спросил за какую цену согласны они съесть своих покойных родителей. А те отвечали, что ни за что на свете не сделают этого. Тогда Дарий призвал индийцев, так называемых каллатиев, которые едят тела покойных родителей, и спросил их через толмача, за какую цену они согласятся сжечь на костре своих покойных родителей. А те громко вскричали и просили царя не кощунствовать. Таковы обычаи народов, и, мне кажется, прав Пиндар, когда говорит, что обычай — царь всего».

Однако, в отличие от Протагора, Геродот, что характерно, не переносит релятивистский подход к действительности на религиозную сферу. Абдерский софист в своем скандально известном трактате «О богах» высказывает тотальный скептицизм в отношении самого существования небожителей. Но нет ничего более чуждого мировоззрению благочестивейшего Геродота.

* * *

Геродота сочтет основоположником своей профессии любой современный историк. Однако методы работы великого галикарнасца весьма мало похожи на те приемы, которыми пользуются в наши дни ученые, подвизающиеся на историческом поприще. Говоря максимально кратко, деятельность историка ныне идет по двум (впрочем, нередко переплетающимся) направлениям: изучение источников и штудирование предшествующих исследований по своей теме. Во времена же Геродота труд «служителя Клио» выглядел принципиально иначе. Геродот, работая над своим произведением, почти не имел предшественников и вынужден был идти непроторенными путями. Традиция историописания в Элладе только-только начала складываться (в лице логографов), а составление хроник, анналов, на данные которых можно было бы опираться, в греческих полисах не привилось.

Геродоту было, конечно, трудно — как любому первопроходцу. Уже гораздо легче было античным историкам следующих за ним поколений. Они имели возможность черпать информацию друг у друга, ссылаться на сформировавшуюся письменную традицию, создавать такой могучий инструмент работы, как научный аппарат. Ссылками — уважительными или критическими — на произведения предшественников переполнены книги авторов, работавших в историческом жанре на протяжении эллинистической и римской эпох. А на кого было ссылаться Геродоту? До него не то чтобы совсем никто не писал о Греко-персидских войнах[916], но, во всяком случае, никто не делал это с такой степенью фундаментальности, подробности, детализации. Сам историк тоже не являлся непосредственным очевидцем описываемых им событий: в момент изгнания персов из Эллады он был еще ребенком.

В результате, собирая необходимые сведения, ему приходилось, объезжая города и страны, в буквальном смысле слова «снимать показания» со свидетелей происшедшего. Когда же речь шла о событиях более древних, для которых заведомо невозможно было найти свидетелей, Геродот опирался на богатейшую устную традицию. То тут, то там он внимательно слушал (и, несомненно, записывал) то, что предлагали ему местные жители, — рассказы о прошлом, легенды, предания, даже анекдоты и сказки… И сохранил всё это для нас — пусть не без некоторого сумбура[917].

Можно, конечно, сказать, что «отец истории» некритично относился к оказавшемуся в его распоряжении разнородному материалу, не был склонен отделять истину от досужих побасенок. Но вряд ли стоит порицать его за это. Ведь галикарнасец выработал специфическую, вполне сознательную позицию. Эта позиция отразилась в его известнейших словах, без учета которых просто невозможно понять Геродота: «Что до меня, то мой долг передавать все, что рассказывают, но, конечно, верить всему я не обязан. И этому правилу я буду следовать во всем моем историческом труде» (Herod. VII. 152).

Иногда высказывается мнение, согласно которому большим, чем обычно думают, был удельный вес письменных свидетельств среди источников галикарнасского историка[918]. Но трудно согласиться с тем, что это мнение верно. Да, бесспорно, сказать, что Геродот совсем не пользовался трудами более ранних авторов, — это значило бы впасть в явное преувеличение. Например, труд Гекатея Милетского он прекрасно знал. И вовсе не скрывал этого знания, ссылался на Гекатея, где требовалось[919]. Есть у него и другие ссылки на письменные тексты. Однако подсчитано: их в пять раз меньше, чем ссылок на лиц, информировавших автора изустно[920]. И уже сам этот факт, наверное, о чем-то говорит, отражает реальное происхождение полученных им данных. Вряд ли мы имеем право предположить, что Геродот сознательно старался преуменьшить свою опору на письменную традицию: зачем бы ему это было делать?

«Отец истории» наблюдал, задавал вопросы, побуждал очевидцев событий делиться с ним воспоминаниями, ну и, конечно, иногда консультировался с теми немногими папирусными свитками, которые попадали ему в руки. Подчеркнем: очень немногими, ибо многих ко времени его жизни попросту не было. Прошло лишь несколько десятилетий, как появилась историческая проза, и она, в сущности, делала первые робкие шаги.

У Геродота наиболее часты ссылки типа: «По словам лакедемонян…», «Афиняне говорят…», «Как считают коринфяне…» и т. п. Конкретные имена чаще всего вообще не называются. Тем труднее представить себе, что в основе таких сообщений лежит какой-то письменный источник, например, исторический труд. Потому что тогда, несомненно, были бы названы конкретные авторы, и Геродот не выражался бы столь туманно-абстрактно. Ведь не существует исторических сочинений, написанных и подписанных «афинянами» и «коринфянами». Во всех таких случаях речь явно идет о «коллективном мнении» народа того или иного эллинского (или неэллинского) государства, об устойчивой традиции.

* * *

Мир Геродота просто не мог не быть пропитан мифом, занимавшим исключительно важное, структурообразующее место в жизни античных эллинов. Для галикарнасца миф является «истинной историей», — разумеется, не потому, что миф корректно передает частные исторические события, а потому, что он показывает черты истинные во всеобщем смысле[921].

Текст, который, может быть, наиболее точно передает восприятие греками мифа, содержится у Плутарха, в трактате «Об Исиде и Осирисе»: «Подобно тому как ученые говорят, что радуга есть отражение солнца, представляющееся разноцветным из-за того, что взгляд обращается на облако, так в данном случае и миф является выражением некоторого смысла, направляющего разум на инобытие» (Plut. Мог. 358f). Справедливо признается, что это место имеет огромное значение для постижения мифологического мышления эллинов[922]. Поскольку формулировка здесь достаточно сложна, то, вероятно, имеет смысл привести разъясняющие комментарии современных ученых. Поль Вен: «Истина и миф соотносятся так же, как солнце и радуга, претворяющая свет в многоцветье». А. Ф. Лосев: «Миф и есть разноцветная радуга единого и нераздельного светового луча истины и разума». Иными словами, истина — ровный луч солнца, а миф — тот же луч, но как бы преломившийся «сквозь призму» и приобретший от этого самые разнообразные оттенки.

Приведем и еще одну относящуюся к делу цитату — из известного российского филолога-классика Ф. Ф. Зелинского: «Идея не заключается в мифе, как ядро в скорлупе; она живет в нем, как душа живет в теле. Одухотворенный идеей миф — особый психический организм, развивающийся по своим собственным законам; в возможности созидания таких организмов состоит преимущество философской поэзии перед отвлеченной философией»[923]. Конечно, Геродот не был ни «отвлеченным философом», ни философом-поэтом, но мыслителем его, несомненно, назвать и можно, и нужно. Итак, что же можно сказать о мифе у Геродота и — шире — о его религиозности? Религиозным воззрениям «отца истории» посвящен целый ряд серьезных монографий[924], а мы ограничимся констатацией следующего.

Геродот, в отличие от своих предшественников-логографов, не позволяет себе самостоятельных изобретений в области мифа и старается сохранить в неприкосновенности, во всяком случае, его «букву»[925]. Но при этом — по возможности — избавляется если не от всех, то от многих элементов сверхъестественного в мифологии или старается объяснить эти элементы естественными причинами[926]. Достаточно вспомнить, что историк, стремясь наполнить верования правдоподобием, с энтузиазмом воспринял стесихоровскую версию мифа о Елене в Египте, да при этом еще удалил из нее призраки и прочую фантастику.

Геродот — исследователь; таковым предстает он и по отношению к религии. Он, в частности, занимался специальными изысканиями на предмет выявления в греческой религии и мифологии элементов «чуждого» происхождения. Да что говорить, изучал он даже манипуляции с оракулами, если узнавал о таковых. И уж ему ли было не знать, что даже в величайшем и авторитетнейшем из прорицалищ — в «срединном храме», в Дельфах — есть продажные жрецы? Он был об этом прекрасно осведомлен и отнюдь не скрывал возникавших на подобной почве некрасивых инцидентов.

Но если кто-нибудь попробует из этого заключить, что в религиозности галикарнасца была хоть маленькая атеистическая — или пусть хоть скептическая — «трещинка», он глубоко ошибется. Геродот, как уже упоминалось выше, — благочестивейший человек, и благочестие его искренно. Он четко различает и отделяет друг от друга случаи злоупотреблений религией и великие религиозные истины. По отношению к последним он, кстати, весьма сдержан, старается говорить о «делах божественных» как можно меньше и нейтральнее, возможно, считая, что рассуждения о них не в его компетенции. Как-то, увлекшись в толковании одного из мифов, он прерывает сам себя резко брошенной фразой: «Да помилуют нас боги и герои за то, что мы столько наговорили о делах божественных!» (Herod. II. 45).

«Отец истории» — весь в религии, в этом общении человеческого и сверхъестественного. Общении настолько тесном, что еще вопрос — можно ли таких богов вообще называть сверхъестественными, коль скоро они плоть от плоти природы, ее воплощают, в жизни людей постоянно фигурируют и т. п. Это не христианский Бог, от которого ждут чудес и изредка их получают, причем чудо понимается как нечто противоположное обычному ходу действительности, ломающее ее привычный порядок. Для Геродота «чудо» — буквально всё. Историк удивляется на каждом шагу, он еще не утратил этой способности. У него свежий взгляд на мир, и его влечет всё новое, незнакомое.

Итак, боги в геродотовском труде присутствуют постоянно, и с ними, по мнению историка, просто нельзя не считаться. Разумеется, небожители не появляются на страницах сочинения галикарнасца «собственной персоной». Всё-таки он писал не эпическую поэму и не драму о легендарных героях, а научный трактат о жизни самых обычных людей. Боги находятся в мире незримо и постоянно дают о себе знать разного рода действиями. Эти могущественнейшие существа могут оказаться как благодетельными помощниками, так и губительными врагами; всё зависит от того, как к ним относиться, оказывать ли им подобающее почтение.

Геродот отнюдь не был готов идти так же далеко, как Протагор, который, как мы видели, усомнился даже в самом существовании богов. «Отец истории» признавал, что в нашем, человеческом мире всё относительно, но вот мир божественного оставался для него абсолютным и неоспоримым. А разногласия по поводу характера их бытия, облика и пр., бытующие у разных народов и даже у разных лиц внутри одного народа, — эти разногласия, по мнению галикарнасца, имеют место только потому, что люди своим ограниченным умом пока еще не постигли религиозные истины в полной мере. Ведь они так недавно стали размышлять о божествах, а особенно греки, народ совсем молодой. «О родословной отдельных богов, от века ли они существовали, и о том, какой образ имеет тот или иной бог, эллины кое-что узнали, так сказать, только со вчерашнего и позавчерашнего дня. Ведь Гесиод и Гомер, по моему мнению, жили не раньше, как лет за 400 до меня. Они-то впервые и установили для эллинов родословную богов, дали имена и прозвища, разделили между ними почести и круг деятельности и описали их образы» (Herod. II. 53).

Таким образом, боги «как они есть» — это одно, а представления людей о них — другое. Последние, может быть, являются всего лишь выдумками поэтов. Но Геродот — оптимист, и он убежден, что путем изысканий, исследований можно в конце концов выявить истину, даже о священном. Собственно, он сам, как мы упоминали, активно занимался такими изысканиями: плавал и в Египет, и в Финикию, не в последнюю очередь для того, чтобы узнать побольше о богах. Ведь живущие там народы — более древние, а стало быть, более сведущие на сей счет. Историк не сомневается: то, что рассказывают ему египетские или финикийские жрецы, имеет самое прямое отношение и к его «отечественным», эллинским богам, хотя жрецы вроде бы говорят о богах своих. Нет богов «своих» и «чужих», боги едины, просто люди называют их разными именами, но это всего лишь их человеческие заблуждения. Греки чтят Зевса — но и египтяне, и финикийцы, и персы тоже чтят Зевса. Просто для одних он Зевс, для других Аммон, для третьих Ормузд… Не в именах суть.

Святилища и оракулы — особенно знаменитые, первостепенные — занимают очень важное место в труде Геродота[927]. Собственно, святилище и оракул часто сочетались, Дельфы — лучший пример. Вряд ли стоит лишний раз подробно останавливаться на том, сколь большую роль сыграло дельфийское святилище Аполлона в формировании личности и мировоззрения «отца истории», как много элементов «дельфийской этики» он перенял. В прорицания, предсказания галикарнасец свято верит. Манипуляции жрецов, конечно, возможны — уж ему ли об этом не знать? И неправильное понимание «речений свыше» возможно. Так обманулся Крез, царь Лидии, неверно истолковав двусмысленное пророчество о «великом царстве», пришедшее ему из Дельф, когда он собирался начать войну с Киром (Herod. I. 53). Но какие претензии могли быть к дельфийскому жречеству? В прорицании не уточнялось, какое великое царство будет сокрушено. Что и говорить, составлять свои ответы жрецы «срединного храма» умели очень искусно — так, чтобы потом комар носа не подточил. Итак, и злоупотребления были, и недопонимание было, — но, по Геродоту, никакой тени на богов это не бросает. Они ни в чем не виновны.

Всё мировоззрение Геродота — и это не может не броситься в глаза каждому, кто открывает его книгу, — буквально пронизано религиозными и вообще иррациональными элементами, которые фигурируют в «Истории» повсеместно[928]. Геродот в данном смысле был плотью от плоти своего народа. Оракулы, знамения, представления о судьбе для него чрезвычайно актуальны. Он не стремится в области представлений о божественном угнаться за передовыми интеллектуалами своего времени, просвещенными и рафинированными, вроде того же Протагора. «Отец истории» вполне довольствуется верованиями традиционными, общепринятыми. В его труде со всей несомненностью обнаруживается ряд весьма архаичных религиозных идей. Тут и «зависть богов» к чрезмерно удачливым людям, и родовое проклятие — наследственная вина, переходящая от предков к потомкам, в результате чего наказание от вышних сил несут совершенно невиновные люди…

Следует сказать, что представления о «зависти богов» и родовом проклятии уже ко времени Геродота, к V в. до н. э., начали в Греции изрядно устаревать. Некоторые представители культурной элиты уже в предшествующем столетии, на исходе эпохи архаики, критиковали эти взгляды. А старший современник галикарнасского историка — великий афинский драматург Эсхил — предложил в своих творениях оригинальную концепцию, признающую страдания любого индивида не следствием родового проклятия и не проявлением божественной зависти к его благополучию, а соразмерным воздаянием по его делам[929]. Мимо Геродота все эти новые веяния в духовной сфере не то чтобы совершенно проходят мимо. Нет, он о них знает, и даже признает за ними определенное значение. Но пытается согласовать их со старинными идеями, дабы удержаться на почве благочестивого традиционализма.

В целом Геродота, пожалуй, следует назвать консервативным религиозным мыслителем. Не случайно в афинский период своей жизни и деятельности он был, в чем не приходится сомневаться, близок к Софоклу — тоже самому консервативному в религиозном отношении поэту того времени[930].

Примеры того же религиозного консерватизма в труде Геродота можно было бы множить и множить. Так, он абсолютно убежден в божественном происхождении сумасшествия. Рассуждая о том, почему сошел с ума под конец жизни спартанский царь Клеомен I, он пишет: «Сами же спартанцы утверждают, что божество вовсе не виновно в безумии царя: общаясь со скифами, он научился пить неразбавленное вино и от этого впал в безумие… Я же думаю, что этим безумием он искупил свой поступок с Демаратом» (Herod. VI. 84). Получается парадоксальная ситуация: даже спартанцы — такие религиозные, благочестивые спартанцы — в данном случае оказываются большими рационалистами, чем «отец истории». Вообще в геродотовские времена идея о сумасшествии как «священной болезни» в интеллектуальных кругах была уже вчерашним днем. Великий врач Гиппократ с Коса — современник и почти земляк галикарнасца — доказывал естественную природу психических заболеваний[931].

Геродот искренне верит в вещие сны, в призраки, не сомневается в правоте изречений оракулов. Со всем этим у него довольно причудливым образом сочетается решительный фатализм, признание, что все беды человека изначально предрешены судьбой. Однако у нас ни в коем случае не должно создаться впечатление о Геродоте как о примитивном писателе с отсталыми и чуть ли не варварскими воззрениями. Если бы это было так, он не снискал бы себе репутацию одного из величайших историков всех времен и народов, а скорее занял бы место в паноптикуме курьезов. В действительности же он пользовался большим авторитетом у читателей уже в античности. Геродот был человеком колоссальных знаний и широких воззрений, общался с передовыми мыслителями своего времени — натурфилософами и софистами, был в курсе их учений. В подобных условиях его веру в иррациональное, сверхъестественное следует считать не признаком «отсталости», а сознательным, ответственным убеждением. Да, Фукидид гораздо более скептичен по отношению ко всему «божественному». Мировоззрение Фукидида и в целом куда более рационально — ив этом смысле несколько более узко. Он уже не открыт чудесному, необыкновенному; «наука удивляться» — уже не его наука.

* * *

История — наука, которая с самого момента своего возникновения стремится отвечать не только на вопросы, когда и как происходило то или иное событие прошлого, но и на не менее важный (пожалуй, более важный) вопрос, почему оно произошло. Иными словами, историк не может не поднимать вопрос о причинности. Уже Геродот это прекрасно понимал, как понимали и его коллеги-современники — и старшие, и младшие, и логографы, и Фукидид. Это тоже, кстати, одно из главных и принципиальных отличий античной исторической науки от ранее возникшей древневосточной исторической хроники. В последней события понимаются как сами собой разумеющиеся; всё идет, как должно идти.

В одних историософских концепциях подчеркиваются чисто естественные, человеческие причины, а в других упор делается, напротив, на причины божественные, сверхъестественные. Это различие можно обозначить как различие между рационализмом и провиденциализмом в понимании истории. Самый крупный представитель античного исторического рационализма — это, конечно же, Фукидид[932]. Он всё когда-либо происходившее старается объяснить сознательными действиями людей. Боги в его картине мира отсутствуют практически начисто. Насколько можно судить, похожий поход наблюдается и у логографов, по крайней мере, у самых крупных из них, таких, как Гекатей.

Геродот же и в этом отношении тоже выбивается из общего ряда. Он мыслит более эпически[933]. Судьбы мира и человеческого общества для него однозначно направляются высшими силами. Эти силы, разумеется, действуют по неким своим законам, но законам, которые в корне отличаются от привычных и понятных нам, людям. Геродот желает выявить законы истории именно в таком ключе — попытаться установить, на каких базовых принципах основано вмешательство в жизнь людей богов и судьбы. Чего ждать от этих могущественных «деятелей» на историческом поле? На что надеяться, чего остерегаться? Попытки найти ответы на подобным образом поставленные вопросы красной нитью проходят через весь труд галикарнасца. И наиболее яркое, концентрированное выражение находит соответствующая тематика в так называемом Крезовом логосе[934].

Этот логос — повествование о деяниях и невзгодах последнего лидийского царя Креза — занимает в геродотовом труде особое место. Он является самым первым из десятков входящих в «Историю» логосов и следует непосредственно за кратким введением (Herod. I. 1–5), в котором говорится о происхождении вековой вражды эллинов и варваров. Иными словами, именно Крезовым логосом открывалась основная часть произведения, и это, следует сказать, блистательное начало! Такое положение логоса не могло не обязывать. Он стал одной из самых важных в концептуальном отношении частей труда. А внутри него есть, в свою очередь, кульминация — речь афинского мудреца Солона перед Крезом (Herod. I. 30–32).

Разумеется, у Геродота (в отличие от того же Фукидида) историко-философские концепции чаще всего не эксплицитны, а имплицитны, они как бы искусно вплетены в ткань повествования. Уже отмечалось[935], что в логосе о Крезе в сжатом, концентрированном виде содержатся практически все те основные мотивы, которые в дальнейшем получают более развернутое освещение в труде, проходят через него «красной нитью», иллюстрируются многочисленными примерами.

Какие же это мотивы? Упомянем некоторые из них, представляющиеся наиболее важными. Среди них — мотив надменной дерзости и гордыни (ϋβρις), за которой обязательно последует расплата (νέμεσις)[936]; мотив наказания (tîolς) потомков за деяния предков, подобно тому, как Крез понес кару за преступление своего отдаленного предшественника Гигеса; мотив неизбежности судьбы (χρεών); мотив неверного толкования изречения оракула, которое ведет к краху; мотив нарушения существующих границ, которое тоже чревато возмездием (как Крез перешел Галис, так в последующих частях «Истории» Кир переходит Амударью, Дарий — Дунай, а Ксеркс — Геллеспонт, и никого из них ни к чему хорошему это не приводит); мотив «зависти богов»; мотив «круговорота человеческих дел» (κύκλος των άνθρωπηίων πρηγμάτων), по закону которого никто никогда не будет постоянно счастлив — полоса удач обязательно сменится чередой неудач.

Весьма интересен мотив предостерегающего советчика. Такой советчик предупреждает кого-либо из героев «Истории» о неправильном образе мыслей или действий со стороны последнего и чаще всего предлагает более продуманную альтернативу. Как правило, хорошим советом пренебрегают, но советчик оказывается пророком, и его собеседник обязательно попадает в какую-нибудь беду.

Советчиками описанного типа просто-таки переполнен труд Геродота. Достаточно привести несколько взятых почти наугад примеров: советы Фалеса Милетского и Бианта Приенского ионийцам (Herod. I. 170) и совет Гекатея Милетского тем же ионийцам (Herod. V. 36) могли бы, если бы им последовали, уберечь этих греков от персидского порабощения. Совет Мильтиада разрушить мост через Дунай в то время, как Дарий с войском находился в Скифии (Herod. IV. 137) тоже не был принят, что позволило персидскому царю возвратиться и продолжить свою территориальную экспансию в Европе. Один из наиболее известных примеров аналогичного характера (Herod. III. 40) — совет фараона Амасиса самосскому тирану Поликрату пожертвовать богам какую-нибудь ценную и дорогую для него вещь, дабы искупить свою «чрезмерную» удачливость (строго говоря, в этом эпизоде мы имеем вариацию базового мотива: Поликрат последовал рекомендации Амасиса, но его это все-таки не спасло). Замечательный образец предостерегающего советчика являет собой также знатный перс Артабан, дядя Ксеркса. Он настойчиво и доказательно убеждает своего племянника не отправляться в поход на Элладу, демонстрируя возможные негативные последствия этого поступка (Herod. VII. 10), но, естественно, успеха тоже не достигает. Перечень схожих ситуаций в «Истории» можно было бы и продолжать, но, думается, уже названных вполне достаточно. Сочинение даже завершается (Herod. IX. 122) сценой с советчиками — Артембаром и Киром[937].

Советчиками иногда движет божественное вдохновение, но иногда они — просто мудрые, дальновидные люди, обладающие огромным опытом и поэтому постигающие пресловутые «законы истории». Именно таков тот предостерегающий советчик, который выведен в Крезовом логосе. Он — первый из всех, появляющихся у Геродота, и эта роль вверена не кому иному, как знаменитому афинскому мудрецу, поэту и законодателю Солону. Прибыв к сардскому двору, он произносит перед Крезом пространную и глубокомысленную речь о сущности человеческого счастья, направленную на то, чтобы умерить гордыню лидийского царя. Далее всё развивается по известному нам сценарию: «…эти слова Солона были, как я думаю, не по душе Крезу, и царь отпустил афинского мудреца, не обратив на его слова ни малейшего внимания. Крез счел Солона совершенно глупым человеком, который, пренебрегая счастьем настоящего момента, всегда советует ждать исхода всякого дела», — пишет «отец истории» (Herod. I. 33). Но ведь счесть мудреца глупцом — проявление той же безумной гордыни, и даром оно Крезу не проходит. Только лишившись своего пресловутого счастья, ввергнутый в пучину бедствий, последний Мермнад вспоминает слова своего афинского собеседника, но уж теперь решительно признает их правоту (Herod. I. 86).

Согласно мнению, которое на сегодняшний день преобладает в историографии[938] и с которым мы также вполне согласны[939], Геродот в речи Солона адекватно передал круг основных идей, характерных для мировоззрения последнего, и, кстати, сам вполне солидаризировался с большинством этих идей. Такая солидарность выглядит вполне закономерной, если учитывать, что посредующим звеном, несомненно, служили Дельфы. С одной стороны система религиозно-этических взглядов Солона была по своему духу дельфийской, «аполлонической», что отразилось как в его поэзии, так и в его законодательстве[940]. С другой стороны, можно считать безоговорочно доказанным, что и на взгляды Геродота Дельфы имели очень большое, едва ли не решающее влияние. Всё это не могло не порождать большое количество точек соприкосновения в идейной сфере. К тому же ведь и сам Крезов логос, а следовательно, и включенный в него эпизод с Солоном, имел, в конечном счете, дельфийское происхождение. Достаточно отметить, что в этой новелле Крез устраивает своеобразный конкурс между греческими оракулами, и победителем в состязании выходит, разумеется, оракул дельфийский (Herod. I. 46–49)[941].

Как бы то ни было, речь Солона перед Крезом явно имеет для «Отца истории» программное значение[942]. Она помещена в первом, открывающем труд логосе, причем представляет собой его кульминацию — как в композиционном, так и в содержательном отношении. То, что было сказано выше о «Крезовом логосе» в целом — что он является квинтэссенцией базовых мотивов всего геродотовского произведения, к речи Солона должно быть отнесено a fortiori. В результате, хотя Солон появляется на страницах «Истории» всего несколько раз, он с полным основанием может быть признан одним из главных ее героев, выразителем излюбленных мыслей автора.

Так о чем же, собственно, говорит Солон? Начинается его речь знаменательными словами: «Крез! Меня ли, который знает, что всякое божество завистливо и вызывает у людей тревоги, ты спрашиваешь о человеческой жизни?» (Herod. I. 32). Ну, а основной смысл дальнейшего — дельфийские сентенции о превратностях человеческой судьбы, непрочности счастья, необходимости умеренности во всём.

У эллинского мудреца Солона есть в геродотовом труде варварский «визави». Это — перс Артабан, один из самых симпатичных персонажей «Истории». Он неоднократно высказывает мысли, вполне аналогичные солоновским, дельфийским (Herod. VII. 10; VII. 16; VII. 18; VII. 46; VII. 49; VII. 51). Было подмечено даже[943], что один из метафорических образов, использованных Артабаном, — «Так, говорят, порывы ветров обрушиваются на море, самую полезную людям стихию, и не позволяют использовать его природные свойства, так что оно не может показать свою истинную сущность» (Herod. VII. 16) — напрямую соотносится с одним из фрагментов Солона: «Ветром волнуется море, когда же ничто не волнует / Глади морской, тогда нет тише ее ничего» (Sol. fr. 11 Diehl)[944].

Это удивительное, почти дословное совпадение, конечно же, никак не может быть случайным. Вряд ли кто-нибудь усомнится в том, что Геродот намеренно вложил подлинные солоновские слова в уста Артабану, чтобы подчеркнуть близость этих двух персонажей. Для этого он даже не побоялся пожертвовать исторической достоверностью. Ведь трудно представить себе, чтобы перс, представитель типично сухопутного народа, назвал вдруг море «самой полезной людям стихией», в то время как от грека слышать такое более чем естественно.

Еще один мудрец-«варвар», высказывающий абсолютно те же мысли, что и Артабан, и Солон, — египетский фараон Амасис (в письме, якобы написанном тирану Самоса Поликрату). И тут снова — зависть богов, непрочность счастья, порицание гордыни, проповедь умеренности… Создается вполне оправданное впечатление, что в уста этих трех героев «отец истории» вкладывает собственное мировоззрение. Всем правят боги, и эти боги не имеют ничего общего с благим божеством позднейших монотеистических религий. Это существа крайне пристрастные, гневные, жестокие, завистливые, мстительные, злопамятные, а иногда и просто злые. Эти их качества сказываются и на судьбе каждого человека, и на путях истории в целом.

Каковы другие силы и принципы, стоящие за ходом исторических событий? Один из таких принципов с полной ясностью обнаруживается в самом начале труда Геродота. Там находится рассказ, объясняющий причины вековой вражды миров Запада и Востока, эллинов и варваров. И причины эти не в чем ином, как в цепи наказаний и возмездий. Вначале финикийцы украли из греческого Аргоса царевну Ио и увезли ее в Египет. Мстя за это, эллины с Крита, в свою очередь, похитили Европу — дочь царя финикийского города Тира. А потом эллины же (имеется в виду плавание Ясона и аргонавтов) увезли из Колхиды Медею. В следующем поколении Парис-Александр из Трои умыкнул Елену Прекрасную, спартанскую царицу. И тут уж греки пошли на обидчиков большим походом: началась Троянская война. «С этого времени персы всегда признавали эллинов своими врагами. Ведь персы считают Азию и живущие там варварские племена своими, Европа же и Эллада для них — чужая страна» (Herod. I. 4).

Итак, вот еще один «двигатель истории» — возмездие. Оно может быть чисто человеческим, как в приведенных примерах. Обида должна быть отомщена — таково было непоколебимое убеждение античных греков. А поскольку своих богов они представляли всецело по своему «образу и подобию», то не менее значимой была идея о божественном возмездии.

Как человеческое, так и божественное возмездие могло обрушиваться не только на непосредственно виновного, но и на его потомков, родственников, сограждан, которые лично ничем не согрешили. Народы древности верили в коллективную ответственность и, в частности, в наследственную вину, в родовое проклятие. Дети и внуки будут «платить по счетам» отцов и дедов, и это, по мнению Геродота и его современников, тоже очень многое объясняет в истории. Именно такую кару несет Крез Лидийский за то, что его предок в пятом поколении узурпировал престол, свергнув и убив законного царя. И ничто — ни благочестие Креза, ни его щедрые дары храмам и святилищам, ни постоянные обращения к оракулам, дабы получить от богов советы относительно своей дальнейшей судьбы, — не может предотвратить цепь обрушивающихся на него бед.

Собственно, исходное представление, лежащее в основе всего подобного хода мыслей, можно назвать банально-житейским. Если человек одолжил деньги у соседа, а потом вдруг взял и умер, — обязаны ли его потомки-наследники отдать долг? Обязаны, конечно. Так этот принцип с частной жизни распространялся и на историю. Не расплатился при жизни, «ускользнул» от расплаты в ворота Аида — расплата ложится на детей.

Интерес к родовым проклятиям тесно связан у Геродота с обостренным вниманием к разного рода родословным. В этом отношении историк следует традиции, к его времени уже прочно утвердившейся в греческой литературе, как поэтической, так и прозаической[945]. Иронически высказываясь по поводу генеалогических гипотез Гекатея как чересчур прямолинейных и наивных (Herod. II. 143), Геродот тем не менее и сам уделял аристократическим родословиям весьма значительное место в своем труде. Ограничиваясь здесь афинским материалом, укажем, что историк, как правило, не упускает случая сказать хотя бы несколько слов о происхождении и генеалогических связях аттической знати, будь то Гефиреи, Писистратиды или особенно любимые им Филаиды (Herod. V. 57; V. 65; VI. 35); все эти вопросы вызывают его нескрываемый интерес.

«Зависть богов» для Геродота — тоже, бесспорно, одна из главных движущих сил истории[946]. Можно было бы почти до бесконечности цитировать различные места из сочинения галикарнасца, в которых отчетливо отражается эта древняя, архаичная идея… Это и слова Солона о завистливости всякого божества, и письмо фараона Амасиса тирану Поликрату — абсолютно на ту же тему. Поликрат, по Геродоту, гибнет именно потому, что достиг «чрезмерного» успеха и благополучия, за что боги его и наказывают.

В рассказе о Греко-персидских войнах — а это основной сюжетный костяк геродотовского повествования — представление о «зависти богов» тоже неоднократно прослеживается. Артабан говорит своему племяннику Ксерксу те же слова, что Солон — Крезу, а Амасис — Поликрату: необходимо быть умеренным во всём, проявлять смирение. «Ты видишь, как бог мечет свои перуны в самые высокие дома и деревья. Ведь божество всё великое обыкновенно повергает в прах… Ведь не терпит божество, чтобы кто-либо другой, кроме него самого, высоко мнил о себе» (Herod. VII. 10). Иными словами, снова и снова повторяется всё тот же лейтмотив…

Но Ксеркс не слушается дяди, не хочет смириться. И в результате само его колоссальное, непомерное величие становится причиной и залогом его падения. Такие принципы, по мнению Геродота, действуют на исторической арене, такие грандиозные силы сталкиваются, — и что тут остается делать слабому человеку? Пытаться постигнуть волю богов (лучше всего — через оракулы) и неукоснительно следовать ей. Опять перед нами типично дельфийская точка зрения.

* * *

Античные историки были прежде всего историками политическими. Имелись среди них такие (и их, пожалуй, даже большинство), которых можно назвать чисто политическими. Фукидида или Полибия, насколько можно судить, по-настоящему занимало, в сущности, только одно — войны, дипломатия, борьба группировок… Если они и приводят какие-либо иные сведения, то скорее мимоходом.

На подобном фоне Геродот, — конечно, автор куда более энциклопедичный, широкий по охвату действительности[947]. У него мы находим обильную информацию по самым различным пластам бытия эллинов и «варваров». Но даже и у Геродота нет ничего похожего на социально-экономическую историю или историю культуры. Для него тоже история — это преимущественно история событийная, описание череды политических и военных событий, особенно тех, которые имеют отношение к межгосударственной арене.

Собственно, ничего удивительного в этом нет. Именно так писалась история не только на протяжении всей античной эпохи, но и очень долго после ее окончания. Эта традиция была нарушена, можно сказать, совсем недавно. Так, первые труды, специально посвященные культурной истории, были написаны во второй половине XIX в. выдающимся швейцарским ученым Якобом Буркхардтом, а история экономики как дисциплина начала бурно развиваться только в XX в., со школой «Анналов».

Соответственно, любой античный историк, будучи в первую очередь историком политики, должен был обязательно иметь систему собственных политических взглядов и предпочтений — тот концептуальный базис, с точки зрения которого он рассматривал и оценивал изучаемые им события. Весьма интересным представляется вопрос, каковы были эти взгляды и предпочтения у Геродота.

Античный историк — одновременно и политический мыслитель. К Геродоту сказанное относится в самой полной мере. Необходимо помнить, что в мировом масштабе родиной политической теории является именно античная Греция. Эллины первыми в человеческой истории стали задумываться о типах политических систем, пытались систематизировать их. В условиях полиса это впервые оказалось возможным: политические формы стали разнообразными (в отличие от решительного преобладания одной из них — монархии — на Древнем Востоке), что побуждало сравнивать их друг с другом и делать из такого сравнения теоретические выводы.

Геродот — не просто политический мыслитель. Он — самый ранний политический мыслитель из всех, чьи произведения до нас дошли. И у него же впервые встречается необыкновенно плодотворная мысль о том, что в принципе существуют три формы государственного устройства: монархия, олигархия и демократия.

В дальнейшем схема, предложенная Геродотом, конечно, видоизменялась и усложнялась греческими политическими теоретиками последующих эпох — Платоном, Аристотелем, Полибием и др. В нее вводились дополнительные и смешанные формы, а три исходные подвергались членению. Особенно стройной и разработанной выглядит концепция Аристотеля с шестью видами власти — тремя «правильными» и тремя «отклоняющимися»[948]. Но если всмотреться внимательно, то увидим: в основе этой классификации всё то же исходное геродотовское троичное деление — власть одного, власть немногих, власть народа.

Чрезвычайно интересен и необычен контекст, в котором появляется у «Отца истории» рассуждение о трех формах правления (Herod. III. 80–82). Если верить Геродоту, то дело будто бы было так. После свержения узурпатора-мага с ахеменидского престола в 522 г. до н. э. семь персов-победителей собрались на совет — решать дальнейшую судьбу государства. И трое из них — Отан, Мегабиз и Дарий — вступили в спор о том, какую теперь ввести политическую систему. Отан выступал за демократию, Мегабиз — за олигархию, Дарий — за монархию. Каждый из троих сказал речь в защиту своей точки зрения. Аргументы Дария показались самыми сильными, и большинство совещающихся примкнуло к нему.

Речи трех персов Геродот приводит, снабжая их следующим комментарием: «Они держали речи, которые иным эллинам, правда, кажутся невероятными, но всё же они действительно были произнесены». Надо сказать, что эти речи не только «иным эллинам» кажутся невероятными. Среди современных историков тоже господствует практически единодушное мнение: на самом деле перед нами — образчик отнюдь не персидской и вообще не древневосточной, а типично греческой классической политической мысли[949]. В таких терминах и категориях рассуждали сам Геродот и его современники.

Знатные персы в указанном месте «Истории» рассуждают как какие-нибудь завзятые риторы-софисты, блистая логической аргументацией. Три стороны исходят из несколько разных посылок. Мегабиз — из эгоистической: олигархия мила ему тем, что при ней править будет не «чернь» и не «тиран», а он сам со своими единомышленниками. Дарий — из идеалистической: если взять идеальную демократию, идеальную олигархию и идеального монарха, то последний будет всего лучше, потому что он — муж безупречный. Отан — из реалистической: идеальный монарх и существует лишь в мире идей, а реальный единодержец, обычный человек из плоти и крови, обязательно будет злоупотреблять доставшейся ему огромной властью.

Приведем некоторые геродотовские высказывания по поводу демократии, народовластия, с одной стороны, и тирании — с другой. «Каждый город предпочитает народное правление господству тирана» (Herod. IV. 137). «Нет ведь на свете никакой другой более несправедливой власти и более запятнанной кровавыми преступлениями, чем тирания» (Herod. V. 92). «Ясно, что равноправие для народа не только в одном отношении, но и вообще — драгоценное достояние. Ведь, пока афиняне были под властью тиранов, они не могли одолеть на войне ни одного из своих соседей. А теперь, освободившись от тирании, они заняли безусловно первенствующее положение» (Herod. V. 78). В последнем суждении даже допущено идеологически мотивированное передергивание фактов. На самом деле заявление о том, что будто бы при тирании Писистратидов афиняне совсем не одерживали побед, — грубое преувеличение.

Казалось бы, всё ясно: Геродот — убежденный враг тирании и восторженный поклонник демократии. Но это только на первый взгляд[950], а на деле всё опять оказывается сложнее. Взять ту же демократию: даже и тут геродотовская «бочка меда» — не без «ложки дегтя». С одной стороны, обильные похвалы свободе, а другой — такая, например, шпилька по адресу демократических Афин: «Ведь многих людей, очевидно, легче обмануть, чем одного: одного лакедемонянина Клеомена ему (милетскому послу Аристагору. — И.С.) не удалось провести, а 30.000 афинян он обманул» (Herod. V. 97). Похоже, галикарнасец не очень-то верил в неизменную верность решений большинства…

То же самое и с тиранией. С одной стороны, она — «кровавый» режим; впрочем, справедливости ради заметим, что Геродот дает такую характеристику не от первого лица, а вкладывает ее в уста коринфянина Сокла. Это, так сказать, оценка тирании как явления, в общем и целом. С другой же стороны, сколько в «Истории» живых, ярких, сочных рассказов о конкретных тиранах — таких, как Писистрат Афинский, Поликрат Самосский, Периандр Коринфский, Гелон Сиракузский, где они отнюдь не изображены в однозначно черных тонах. Нельзя не вспомнить и женщину-тирана Артемисию из родного Геродоту Галикарнасса, которую историк изображает с такой симпатией.

Он, насколько можно судить, всецело разделял то отношение к тирании и тиранам, которое было свойственно эллинам его эпохи. А отношение это было двойственным, противоречивым. Правда, не все так считают. Например, Э. Д. Фролов пишет: «Общественно-политическая мысль и историческая наука древних греков с редким единодушием вынесли отрицательный вердикт об архаической тирании»[951].

Но нам очень трудно с этим согласиться[952]. На самом деле следует говорить не о безусловно-негативном, а именно о двуедином отношении. С отрицательной в целом оценкой режима единоличной власти как таковой сочеталось и переплеталось восхищенное удивление (даже с оттенком благоговейной оторопи) личностями и делами представителей архаической тирании. А эти личности, что и говорить, были действительно крупными, колоритными, запоминающимися, и дела их — действительно значительными. Достаточно вспомнить, как усилились Афины при Писистрате, Коринф при Периандре или Самос при Поликрате.

Да, тираны были жестокими правителями. Иной раз их поступки прямо-таки поражают. Достаточно вспомнить, что античные источники рассказывают о Периандре: и жену свою он убил, и сына изгнал из дома, и ни в чем не повинных мальчиков с острова Керкиры отправил в Лидию для оскопления… Но можно подумать, что тираны жили в эпоху безмятежности и братской любви, выделяясь на этом фоне своим чудовищным поведением! Нет, жестоким было прежде всего само время, их породившее, а сами они просто являлись характерными представителями этого времени. Нисколько не мягче вели себя и олигархические, и даже демократические режимы эпохи архаики. К тому же следует памятовать и о том, что жестокость тиранов могла после их свержения «задним числом» преувеличиваться, утрироваться последующей традицией, явно враждебно настроенной по отношению к ним и стремящейся принизить их достижения[953].

Нам кажется, что негативное отношение многих современных исследователей к архаической тирании обусловлено скорее не собственно научными, а общемировоззренческими, идеологическими причинами. Понятно, что мы в XX веке пресытились тоталитарными режимами личной власти, и это вызвало их стойкое неприятие. Но плодотворно ли переносить оценку этих недавних и современных режимов на события и явления далекого прошлого? Справедливо пишет современный латвийский историк Харийс Тумане: «Писистрат не должен нести ответственность за маниакальных диктаторов двадцатого века»[954]. Иначе можно дойти и до «навешивания ярлыков»: например, начать обвинять ученых, которые пытаются воздать должное позитивным достижениям греческих тиранов, в скрытой приверженности фашизму или сталинизму…

Но вернемся к политическим взглядам Геродота. Создается впечатление, что этот хитроумный грек опять — уже далеко не в первый раз — ускользает от нас, опять не дает понять себя до конца, опять прячется за своими многочисленными масками… И тоже ведь, наверное, не случайно, что в разобранном выше «споре трех персов» приводятся доводы за каждый из трех основных видов государственного устройства — и тут же против каждого из трех. На стороне какого же из них находится сам автор? А он как будто говорит нам, по своему обыкновению: думайте, решайте, выбирайте! Но ведь именно так он поступает всегда, когда излагает собственно исторические события: предлагает на суд читателя, на его выбор несколько версий, а сам как бы устраняется. Мы, разбирая эту особенность в другом месте[955], назвали ее принципом «диалогизма» в историописании. Получается, столь же диалогичен Геродот и в сфере политической мысли.

Так что же, политические взгляды галикарнасца совершенно расплывчаты и аморфны? И никаких сколько-нибудь четких ориентиров в них нет? Это не так: есть, как минимум, два таких ориентира. Первый — свобода. И особенно свобода внешняя, независимость от чуждого владычества. Те же персы, если их взять самих по себе, у Геродота совсем неплохи: они мужественны, благородны, временами — жертвенны. Не можем удержаться от того, чтобы процитировать еще один рассказ из «Истории» — о том, как Ксеркс, проиграв Саламинскую битву, возвращался обратно в Азию морем. «Во время плавания на царский корабль обрушился стримонский ветер, высоко вздымающий волны. По рассказам, когда буря стала всё усиливаться, царя объял страх (корабль был переполнен, так как на палубе находилось много персов из Ксерксовой свиты). Ксеркс закричал кормчему, спрашивая, есть ли надежда на спасение. Кормчий ответил: "Владыка! Нет спасения, если мы не избавимся от большинства людей на корабле". Услышав эти слова, Ксеркс, как говорят, сказал: "Персы! Теперь вы можете показать свою любовь к царю! От вас зависит мое спасение!". Так он сказал, а персы пали к его ногам и затем стали бросаться в море. Тогда облегченный корабль благополучно прибыл в Азию» (Herod. VIII. 118).

Правда, Геродот сам сильно сомневается в истинности этого рассказа, о чем и предупреждает читателей: «Царь не мог бы поступить так. Скорее он послал бы людей с палубы в трюм на скамьи гребцов (тем более что это были знатнейшие персы), а из гребцов-финикиян, вероятно, еще больше, чем персов, велел бы выкинуть за борт» (Herod. VIII. 119). Вот, кстати, и еще один штрих к политическому мировоззрению галикарнасца. Если он и был демократом, то демократом весьма своеобразным. Люди для него, получается, все-таки делятся на «лучших» и «худших» — тех, которых можно «выкинуть за борт».

Итак, к персам самим по себе у Геродота антипатии нет. Но совсем другое дело — когда они пытаются поработить Элладу, лишить ее свободы! Тут историк однозначно не на их стороне. Ведь не случайно же он имеет справедливую репутацию вдохновенного певца победы эллинских городов над Ахеменидами в Греко-персидских войнах.

Второй же, наряду со свободой (и не менее важный!), его политический ориентир — закон. Достаточно вспомнить известные слова, будто бы сказанные опальным спартанским царем Демаратом Ксерксу: спартанцы «свободны, но не во всех отношениях. Есть у них владыка — это закон, которого они страшатся гораздо больше, чем твой народ тебя» (Herod. VII. 104). Здесь нужно учитывать, что Геродот, разумеется, ниоткуда не мог знать, о чем в действительности говорили Демарат с Ксерксом. Содержание беседы историк явно домыслил «от себя». А значит, вложил в уста персонажу собственные взгляды, собственную позицию. То, что Демарат в «Истории» говорит конкретно об одном греческом полисе — Спарте, своей родине, пожалуй, не имеет принципиального значения. Имеются в виду, конечно, не только спартанцы, но и все греки. Спарта, судя по всему, взята здесь просто как наиболее полное воплощение «эллинского» духа[956] — так же, как Персия выступает наиболее полным воплощением духа «варварского».

Свобода и закон! Вот две главных «оси координат» того мира, в котором живет Геродот и принципы которого всецело разделяет. А ведь это, так сказать, те «два кита», на которых стоял полисный тип общества и государственности. Иными словами, на вопрос «Какое государство лучше?» у Геродота был ответ, и ответ вполне однозначный: полис! В конце концов, не так уж и важно, какой это полис по конкретному политическому устройству, преобладают ли в нем демократические, олигархические, монархические элементы (наверное, идеальный вариант — когда они «смешаны» в разумной пропорции). Но главное, чтобы это был именно полис[957].

* * *

В свете вышесказанного вернемся теперь к вопросу, поставленному выше: следует ли считать Геродота архаическим или классическим историком? Как уже отмечалось, этот вопрос может быть наиболее плодотворно решен при сравнении наследия «отца истории» и Фукидида. Такое сравнение по ряду параметров осуществлялось нами и ранее[958], но здесь хотелось бы затронуть ряд новых нюансов — именно в связи с теми сторонами геродотовского творчества, которые рассматривались в данной заключительной главе.

1. Исследовательские методы Геродота и Фукидида не имеют никакого принципиального отличия, когда речь идет о событиях относительно недавних. Оба автора обращаются прежде всего к опросу свидетелей, очевидцев. Но в случае попыток изучения событий более далекого прошлого картина становится в значительной мере иной. Геродот опирается на устные традиции; Фукидид прибегает к рациональным реконструкциям.

2. Что касается места религиозного фактора в историческом процессе, контраст между двумя великими историками особенно разителен. В труде Геродота религия занимает весьма и весьма значительное место, а в труде Фукидида это место практически близится к нулю.

3. Соответственно в корне расходятся историософские представления двух «служителей Клио». В основе историософии Геродота лежит провиденциализм, в основе историософии Фукидида — рационализм. Исторический процесс для галикарнасца представляет собой непрерывную цепь «преступлений и наказаний»[959] и, следовательно, несет в себе глубокий смысл, который далеко не всегда способны воспринять люди. А для его младшего современника всё в истории определяется чисто человеческими мотивами, в основе своей глубоко прагматичными. В конечном счете всё сводится к борьбе за владычество, первенство, удовлетворение амбиций[960]. Никакому божественному наказанию, возмездию не остается места в подобной системе взглядов.

4. Политическую теорию Геродота можно охарактеризовать как «наивную». Подчеркнем, что слово «наивная» мы употребляем здесь не как синоним слова «примитивная», а в смысле «первичная, подверженная лишь минимальной рефлексии». У Геродота три базовые формы государственного устройства предстают еще своей исходной «чистоте» и ясности. Фукидид имел более сложный политический опыт, и его взгляды на политику также отличаются большей неоднозначностью. С одной стороны, он воспевает в качестве идеального государственного деятеля демократического лидера Перикла[961], с другой стороны, историка Пелопоннесской войны трудно назвать горячим сторонником демократии как таковой. Да и само народовластие Перикловой эпохи есть для него (пожалуй, даже вопреки действительности) не что иное, как ширма для правления одного человека, «первого гражданина». Изображая события 411 г. до н. э., Фукидид показывает, насколько слаба и несостоятельна оказалась демократия, с легкостью уступившая власть группе олигархов — «Четыремстам»[962]. А особенные его похвалы вызывает установившийся ближе к концу того же года умеренно-олигархический режим «Пяти тысяч», имевший некоторые черты «гоплитской», «отеческой» демократии. Всё смешалось в этом странном «мире Фукидида», в отличие от «мира Геродота», в котором всё просто и прозрачно.

Итак, Геродот — представитель архаической ионийской историографической традиции (не случаен уже тот факт, что свой труд он написал на ионийском диалекте, хотя сам был дорийцем[963]), которая впоследствии уступила место иной традиции, восходящей к Фукидиду. Великий галикарнасец поэтому фактически не имел преемников в своем деле[964]. Кстати, во многом аналогичные процессы (и на том же самом хронологическом отрезке, что и в историописании) происходили в сфере философии. Архаическая натурфилософская традиция уступила место классической аттической (условно говоря, «сократической»), в которой на первый план выдвигались совершенно иные темы философствования.

Приложения

Приложение 1.

Закон с родины Геродота и его исторический контекст[965]

Эпиграфический памятник, о котором здесь пойдет речь (Syll.³ 45 = Tod 25 = ML 32), нечасто привлекает к себе пристальный интерес исследователей[966], хотя он, на наш взгляд, заслуживает гораздо более внимательного отношения. Надпись, происходящая из греческого полиса на юго-западе Малой Азии — Галикарнасса, родины Геродота, и относящаяся как раз ко времени жизни «отца истории», уникальна в целом ряде аспектов, прежде всего с точки зрения своего содержания, позволяющего высказать ряд довольно далеко идущих соображений и гипотез об историческом контексте ее составления. Она представляет собой закон, принятый совместно гражданской общиной Галикарнасса и тираном города Лигдамидом II, трактующий некоторые вопросы собственности.

Необычна, кстати, даже сама судьба открытия памятника. Впервые его видели и скопировали в турецком Бодруме (древнем Галикарнассе) еще в середине XVIII в. Затем он «выпал» из научного оборота, был вновь обнаружен в XIX в. Ч. Ньютоном и ныне хранится в Британском музее. За то время, пока судьба надписи была неизвестна, несущая ее мраморная стела подверглась достаточно серьезным повреждениям: ее попросту распилили пополам по вертикали, чтобы изготовить два оконных косяка. При разделе плиты надвое, разумеется, оказались утраченными по 2–4 буквы в середине каждой строки, но, к счастью, они, как правило, легко восстанавливаются, поскольку есть возможность пользоваться для контроля старой копией. Кое-где еще имеются незначительные повреждения по краям, но в целом надпись можно отнести к числу неплохо сохранившихся. Лакуны почти везде (за исключением одного-двух мест, которые будут специально оговорены ниже) заполняются без проблем или сколько-нибудь серьезных разногласий.

Прежде всего приведем текст надписи с нашим переводом. Надпись сделана ионийскими буквами; для передачи сочетания σσ часто (но не всегда) употребляется буква сампи, впоследствии утратившая фонетическое значение. Омикрон имеет точку в центре, что в некоторых случаях (например, в негреческих личных именах) создает трудности, не позволяя отличить его от теты. Встречаются разные варианты написания одних и тех же или однокоренных слов (εναι. — είναι, 'Αλικαρνησσόν — 'Αλικαρναϡέων и т. п.), впрочем, нисколько не усложняющие понимание.

τάδε ό σύλλο[γ]ος' εβολεύσατο

ό 'Αλικαρναϡε[ω]ν και Σαλμακι-

τέων καί Λύγδαμις εν τήι ίερή[ι]

άγορήι, μήνος' Έρμαιώνος- πεμ-

πτηι ίσταμενο, επί Λεοντος' πρυ-

ταν[εύον]τος' το 'Οαϡαϡιος κα-

[ί] Σα[ρυϡ]ώλλο το Θεκυΐλω νε-

[ωπ]οι[ο, πρ]ός' μνήμονας'' μή παρ[α]-

δίδο[σθαι] μήτε γην μήτε οίκ[ί]-

[α] τοις μνήμοσιν επί Άπολλω-

νιδεω το Λυγδάμιος' μνημονε-

ύοντος' καί Παναμύω το Κασβώ-

λλιος' καί Σαλμακιτεων μνη-

μονευόντων Μεγαβάτεω το Ά-

φυάσιος' καί Φορμίωνος' το Π[α]-

νυάϡιος'. ήν δε τις Οεληι δίκαζε-

σθαι περί γης ή οίκίων, επικαλίε]-

τω έν όκτωκαίδεκα μησίν άπ' δτ[ε]

ό άδος' έγένετο' νόμωι δε κατάπ[ε]-

ρ νυν όρκώ(ι}σ<α>ι τός' δικαστάς' δ τ[ι]

άν οι μνήμονες' είδεωσιν, τούτο

καρτερόν εναι. ήν δε τις' ύστερον

έπικαλήι τούτο то χρόνο των

όκτωκαίδεκα μηνών, όρκον Ιναι τ-

ώι νενομένωι την γην ή τά οίκ-

tüa, όρκον δε τоς δικαστά? ήμί-

[ε]κτον δεξαμένος' τον δε όρκον εΐ-

[ν]αι παρεόντος το ένεστηκότος. κ-

αρτερά? δ' είναι γης' και οίκίων οΐτινες

τότ' είχον ότε Άπολλωνίδης κα'ι Πανα-

μύης έμνημόνευον, εί μη ύστερο-

ν άπεπέρασαν. τον νόμον τούτον

ήν τις' θέληι συγχεαι ή προθήτα-

[ι] ψήφον ώστε μη είναι τον νόμο-

ν τούτον, τα εοντα αύτο πεπρήσθω

και τώπόλλωνος είναι ιερά και α-

ύτόν φεύγειν αίεί' ήν δε μη ήι αύτ-

ωι αξία δέκα στατήρων αύτόν [π]-

επρήσθαι επ' έξαγωγήι καί μη[δ]-

αμά κάθοδον είναι ες' 'Αλικαρν-

ησσόν. 'Αλικαρνασσεων δε τώς' σ-

υμπάντων τούτωι ελεύθερον ε[ΐ]-

ναι, ός' άν ταυτα μη παραβαίνηι κατό-

περ τά όρκια εταμον καί ώς' γεγραπτ-

αι εν τώι Άπολλω[νί]ωι, επικαλεν.

Остановимся на случаях упомянутых выше небезусловных конъектур. В стк. 8–9 следуем восстановлению, принятому Диттенбергером и Мейггсом—Льюисом, которое представляется предпочтительнее по сравнению с предлагавшимся альтернативным: τ]ός' μνήμονας' μή παρ[α]διδό[ναι] μήτε γην κτλ. В стк. 20 на камне до его порчи стояло ΟΡΚΩΣΙΤΟΣ; эмендация όρκώ[ι]σ<α>ι τος (также принятая Диттенбергером и Мейггсом—Льюисом) дает более удовлетворительную грамматическую конструкцию, нежели όρκώ(ι}σι τος. Наконец, в стк. 7 генитив варварского имени Θεκυΐλω может быть прочитан также Όεκυιλω (из-за оговаривавшегося выше наличия точек в центре омикронов в надписи, о которой идет речь. Однако конкретное чтение данного (очевидно, карийского) антропонима совершенно иррелевантно для интересующих нас здесь вопросов.

Перевод: Совместная сходка галикарнасцев и салмакитов, а также Лигдамид, на священном народном собрании, в пятый день от начала месяца гермеона, когда пританом был Леонт, сын Оассассия, а должностным лицом, ответственным за строительство храма, — Сариссолл, сын Фекиила, постановили следующее в отношении мнемонов: не следует передавать ни землю, ни дома мнемонам в год занятия этой должности Аполлонидом, сыном Лигдамида, и Панамием, сыном Касболлида, а со стороны салмакитов — Мегабатом, сыном Афиасида, и Формионом, сыном Паниассида. Если же кто-либо пожелает судиться о земле или домах, пусть он подаст иск в течение восемнадцати месяцев с тех пор, как принято это постановление; судьи же должны принять у него клятву согласно действующему ныне закону: «Что установят мнемоны, то должно иметь силу». Если же кто-либо подаст иск позже установленного срока в восемнадцать месяцев, лицо, владеющее землей или домами, должно принести клятву, принимать же у него клятву должны судьи, получив за это гемигекту; клятва приносится в присутствии противной стороны. Во владении же землей и домами остаются те лица, которые ими владели тогда, когда мнемонами были Аполлонид и Панамий, если позже они не утратили этого права по суду. Если кто-либо пожелает отменить этот закон или предложит провести голосование о том, чтобы этот закон утратил силу, имущество такого человека следует продать с торгов и посвятить Аполлону, а самого его отправить в вечное изгнание; если же его имущество оценивается менее чем в десять статеров, то его самого продать в рабство на чужбину, и пусть никогда ему не будет возвращения в Галикарнасе. Выступить с обвинением против него может любой свободный гражданин из числа всех галикарнасцев, не нарушавший это постановление, согласно тому, что гласят клятвы и что записано в храме Аполлона.

* * *

А теперь перейдем к концептуальной части исследования и сформулируем некоторые принципиальные наблюдения над историческим содержанием надписи, а также выскажем ряд сопутствующих соображений[967].

Прежде всего отметим, что Лигдамид[968], правивший в Галикарнассе на момент принятия закона, был то ли внуком, то ли младшим сыном (источники оставляют место для разногласий по данному вопросу[969]) знаменитой «женщины-тирана» Артемисии, отличившейся на стороне персов в Саламинской битве 480 г. до н. э. и столь ярко, колоритно изображенной в «Истории» ее земляка Геродота. Лигдамида, фигурирующего в надписи, принято обозначать как Лигдамид II (или Лигдамид Младший), дабы отличать его от его предка, другого Лигдамида — тоже галикарнасского тирана, отца Артемисии.

В правление Артемисии город входил еще в состав Ахеменидской державы, но при Лигдамиде II стал членом Афинского морского союза. Произошло это, скорее всего, после победы Кимона при Евримедонте, около 468 г. до н. э.[970] Правда, в списках фороса галикарнасцы появляются только в 454 г. до н. э. Но этот факт ровно ни о чем не говорит, поскольку сами такие списки были введены именно тогда, в связи с перенесением союзного казнохранилища с Делоса на афинский Акрополь. Точнее, этот факт говорит только об одном: что к указанному году Галикарнасе уже находился в числе союзников. Иными словами, он дает лишь terminus ante quem.

Однако Лигдамид остался у власти, афиняне не торопились его свергать, несмотря на то, что он принадлежал к династии, традиционно проперсидски настроенной. Наверное, Афины при большой необходимости могли бы «убрать» этого правителя, используя свои военные силы, но не сочли нужным или не решились. Государственный переворот, инспирированный внешней силой, мог бы породить скандальную ситуацию, оттолкнуть от афинян некоторых из их малоазийских союзников.

С Лигдамидом, очевидно, афинским властям удалось договориться. А может быть, этот правитель сам, почувствовав кардинальное изменение ситуации, вовремя переметнулся со стороны персов на сторону новых хозяев Эгеиды и в результате смог сохранить за собой галикарнасский «престол». Такая ситуация была в Афинском морском союзе редкой, но не уникальной. Известны два тирана — Тимн и Пигрет, правившие в малых городах того же карийского региона и оставшиеся во главе своих городов даже после их вступления в союз. Судя по всему, пребывание полиса в этом союзе и сохранение в полисе тиранического правления не были вещами абсолютно несовместными. Всё зависело от того, насколько тиран был послушен воле Афин, насколько тем удавалось найти с ним общий язык.

Надежды тех граждан Галикарнасса, которые были противниками тирании, оказались разрушенными. И эти граждане решили действовать самостоятельно, на свой страх и риск[971]. Ими был составлен заговор с целью свержения Лигдамида (не исключено, что все-таки имело место тайное афинское содействие заговорщикам). Заговор возглавлял знатный галикарнасский аристократ Паниасид (Паниассид), виднейший эпический поэт, а в числе участников, судя по всему, находился также его совсем юный в то время племянник — будущий «отец истории».

Однако заговор потерпел неудачу; Паниасид был убит, а Геродоту пришлось бежать с родины. Ему было предоставлено убежище на Самосе, и произошло это, очевидно, по согласованию с Афинами: Самос на тот момент уже был одним из самых давних и надежных членов Афинского морского союза. По нашему мнению, именно в период пребывания на этом острове, причем довольно скоро после переселения из Галикарнасса (в тех же 460-х гг. до н. э.), Геродот установил прочные связи с афинским полисом, его политической элитой[972], что и обусловило в значительной степени проафинскую тенденцию многих мест его труда. Что же касается датировки галикарнасского заговора, то, опираясь на один косвенный намек у Евсевия Кесарийского (Chron. 01. 78, 1), считаем возможным отнести событие к 468/467 г. до н. э.

Далее ситуация становится более запутанной. В биографии «отца истории» имеется один крайне загадочный и сомнительный эпизод. Упоминание о нем встречаем только в одном, причем весьма позднем источнике — посвященной Геродоту статье византийской энциклопедии «Суда». После описания пребывания историка на Самосе там сказано буквально следующее: «Прибыв же в Галикарнасе, он изгнал тирана. Позже, увидев, что сограждане ему завидуют, он добровольцем отправился в Фурии, где афиняне основывали колонию. Там он умер и похоронен на агоре» (Suid. s. ν. Ηρόδοτος).

Под «тираном» здесь имеется в виду, несомненно, всё тот же Лигдамид II. Когда он был-таки свергнут, в точности не известно. Можно сказать только, что это произошло в 450-е годы до н. э., причем, скорее всего, до 454 г., когда, как мы уже упоминали, Галикарнасе появляется в податных списках Афинского морского союза, как раз тогда введенных. Дело в том, что в этих списках он как политический субъект значится следующим образом: «галикарнасцы». Если бы в тот момент во главе Галикарнасса стоял еще Лигдамид, то в качестве плательщика фороса, скорее всего, фигурировал бы именно он, а не галикарнасская гражданская община. Прецеденты есть: в тех случаях, когда в союз входили государства, управляемые тиранами (несколько таких примеров имеется), то в податных списках обычно стояли именно их имена, а не названия полисов.

Но при каких обстоятельствах Лигдамид лишился власти — об этом никаких надежных сведений нет. Совершенно непонятно, насколько можно доверять уникальной, беспрецедентной, ничем не подтверждающейся информации, содержащейся в «Суде», о том, что Геродот сыграл чуть ли не главную роль в новом перевороте. Каков источник этих данных в памятнике, отделенном от событий полутора тысячелетиями? Не домыслы ли перед нами? В огромном византийском словаре, наряду с ценными и полезными сведениями, мы встречаем более чем достаточно разного рода «словесной шелухи», псевдофактов и квази-фактов, не вызывающих никакого доверия.

С одной стороны несомненно, что Геродот, еще в молодости оказавшись в изгнании, страстно желал вернуться на родину. И эта ностальгия красной нитью прошла через всю его жизнь. Как пишет Плутарх (Мог. 868а), «другие считали его фурийцем, сам же он был сильно привязан к галикарнасцам». Но, с другой стороны, события, как они описаны в «Суде», кажется, вступают в некоторое противоречие с хронологией известных фактов из жизни Геродота. Действительно, из содержания цитированной словарной статьи можно понять, что второе пребывание «Отца истории» в Галикарнассе имело место непосредственно перед его отбытием в Фурии около 444–443 гг. до н. э. Однако как раз в это время Геродот находился не в Галикарнассе, а в Афинах, читал там отрывки из своего труда, был удостоен почестей и денежной награды[973].

Как бы то ни было, повторим, что сам факт ликвидации тирании Лигдамида ставить под вопрос не приходится, вне зависимости от того, произошло ли это при участии Геродота или без оного. Мы подчеркиваем данный момент потому, что он существенно помогает при более или менее точном датировании рассматриваемой здесь надписи (разумеется, речь не идет о датировании с точностью до года). Обычно в изданиях дается довольно широкая датировка: 465–450 гг. до н. э. (именно так, например, у Мейггса и Льюиса). Но, на наш взгляд, ее можно было бы несколько сузить.

С одной стороны, как видим, закон принят еще в правление Лигдамида, и тиран в нем прямо упоминается. Поскольку, как говорилось выше, можно утверждать с высокой степенью вероятности, что к 454 г. до н. э. он уже утратил власть, — это и дает terminus ante quem. С другой же стороны, относить памятник ко времени ранее 460 г. до н. э. мы тоже не стали бы. Дело в том, что, судя по всему, события, описанные в процитированном соглашении, имели место во второй половине тирании Лигдамида, ближе к ее концу. И вот почему.

Упомянутые в надписи мнемоны — должностные лица, функции которых в различных полисах, насколько можно судить, заключались в том, чтобы контролировать от лица государства различные сделки между гражданами, в том числе и относящиеся к недвижимому имуществу, как в нашем документе. В качестве одного из мнемонов назван некто Аполлонид, сын Лигдамида. Вряд ли мы ошибемся, предположив, что отец этого Аполлонида тождественен галикарнасскому тирану. Таким образом, к моменту принятия закона Лигдамид имел уже сына, достаточно взрослого, чтобы занимать одну из полисных должностей. В древнегреческих государствах классической эпохи обычно гражданин получал доступ к магистратурам после достижения тридцатилетия. Разумеется, для отпрыска правителя — ввиду его особого статуса — могло быть сделано исключение в возрастном цензе, но не думаем, что слишком большое. В конце концов, пост мнемона предполагал определенные ответственные обязанности, с которыми трудно было бы справиться, скажем, пятнадцатилетнему юнцу. Если же сыну тирана было 30 или даже 25 лет, то, значит, сам тиран являлся человеком уже немолодым.

Не может не броситься в глаза имя еще одного члена коллегии мнемонов: Формион, сын Паниассида. Ведь нам отлично знаком Паниассид (Паниасид)! Как упоминалось выше, это хорошо известный из письменных источников знаменитый эпический поэт и дядя Геродота, возглавлявший оппозицию против галикарнасской тирании и в результате погибший. Выходит, что с его смертью оппозиция не исчезла, не развалилась. «Знамя» Паниасида подхватил его родственники и, очевидно, другие сподвижники. Более того, как видим, им и в дальнейшем удавалось добиваться успехов, занимать высокие государственные посты. Таким образом, фигурирующий здесь Формной — двоюродный брат «отца истории».

Правда, предпринятые здесь отождествления не всеми признаются за безусловные. Так, В. Диттенбергер[974] указывал, что Лигдамид и Паниассид — имена в Галикарнассе нередкие; соответственно, нельзя с абсолютной уверенностью утверждать, что их носители, фигурирующие в данном документе, — это именно тиран и эпический поэт. Однако нам значительно ближе позиция Р. Мейггса и Д. Льюиса[975], которые настаивают на том, что чрезмерный скептицизм здесь неуместен[976], особенно учитывая факт хронологического соответствия. Надпись относится ко времени, когда жил и правил тиран Лигдамид, а Паниасида уже некоторое время не было в живых, и она отражает именно эту ситуацию. Далее, упомянутые в законе носители этих имен явно принадлежат к политической элите галикарнасского полиса, что опять-таки коррелирует с известными нам фактами о тиране Лигдамиде и поэте Паниасиде. Одним словом, в подобной ситуации считать, что перед нами простое совпадение, явно неоправданно; это означало бы — проявлять завышенный ригоризм по отношению к источникам.

* * *

Итак, какую важнейшую историческую информацию можно извлечь из рассматриваемого здесь эпиграфического памятника? Остановимся на ряде принципиальных моментов.

Хорошо известно, что Галикарнасе, основанный греками на территории Карии, имел в составе своего населения значительный «варварский», карийский элемент. Это подтверждается и нашей надписью, хорошо видно из фигурирующей в ней ономастики: ряд личных имен явно не являются греческими. Причем — интереснейшее обстоятельство! — есть случаи, когда эллинское имя сочетается с «варварским» патронимиком или vice versa, что маркирует, разумеется, смешанные по происхождению семьи.

Последнее имеет особенное значение вот в какой связи. Закон принят от имени «совместной сходки (т. е. собрания) галикарнасцев и салмакитов», а также Лигдамида. Как выясняется, Галикарнасе предстает нетипичным примером «двойного» полиса, с двумя гражданскими общинами, не вполне слившимися друг с другом. Таковыми были собственно Галикарнасе, а также Салмакида (в топографическом отношении представлявшая собой городской район к западу от входа в галикарнасскую гавань). Каждая из двух общин имела собственные органы самоуправления, но, как видим, для решения важных вопросов обе собирались на общее, объединенное народное собрание, выступавшее как верховная власть. В своей совокупности две общины — о чем опять-таки свидетельствует анализируемый документ — назывались «все галикарнасцы», 'Αλικαρνασσέις οί σύμπαντες.

Традиционно считается, что речь в данном случае следует вести о греческом и карийском поселениях, но это верно только с точки зрения их происхождения. На момент же принятия закона картина оказывается существенно сложнее: и должностные лица от «галикарнасцев», и должностные лица от «салмакитов» носят вперемешку греческие и «варварские» имена. Достойный внимания случай весьма глубокого греко-карийского синтеза!

Далее, просто-таки бросается в глаза, что Формион, сын Паниасида, выступает в роли мнемона именно от Салмакиды. Это позволяет судить о том, что семья Геродота принадлежала не к собственно галикарнасской, а к салмакитской (т. е. изначально карийской) общине. Уместно будет в связи со сказанным учесть, что в среде родственников «отца истории» греческая и карийская ономастика особенно тесно переплетена.

И действительно, отца Геродота звали Ликсом (карийское имя), а его брата — Полиархом (имя чисто греческое, причем весьма аристократического звучания). Лике нарек своих сыновей Геродотом и Феодором, то есть опять-таки по-эллински, а Полиарх, напротив, дал своему отпрыску карийское имя Паниасид. А сына последнего, в свою очередь, назвали Формионом (греческое имя).

Здесь, наверное, имеет смысл попытаться разъяснить одно противоречие, имеющее место в связи с родственными связями Геродота. В лексиконе «Суда» приводятся две альтернативные и, на первый взгляд, взаимно противоречащие версии о степени родства историка с Паниасидом: «Сообщают, что Паниасид — двоюродный брат историка Геродота: ведь Паниасид был сыном Полиарха, а Геродот — Ликса, родного брата Полиарха. Некоторые же сообщают, что не Лике, а Рео, мать Геродота, была сестрой Паниасида» (Suid. s. ν. Πανύασις).

Удается снять это противоречие и, соответственно, согласовать данные, если предположить, что Лике взял в жены дочь[977] своего брата Полиарха. В таком случае Паниасид действительно оказывается одновременно дядей Геродота по материнской линии и его двоюродным братом по линии отцовской. Браки в столь близкой степени родства древнегреческое право вполне допускало; более того, мы встречаем их достаточно часто, особенно в среде аристократов. Очевидно, они практиковались, в частности, для того, чтобы не допустить дробления родового имущества. Достаточно припомнить хотя бы, что мать и отец такого выдающегося деятеля эллинской культуры, как философ Платон, — Аристон и Периктиона, оба из знатнейшего рода Кодридов, — являлись соответственно дядей и племянницей. Если наши выкладки верны, то точно так же обстояло дело с родителями Геродота.

Остановимся теперь еще на одном интересном аспекте рассматриваемой надписи. В ней фигурируют два равноправных субъекта государственного права, как бы заключающие между собой договор и вместе принимающие решение: галикарнасский полис в лице народного собрания и тиран. Последний, кстати, назван просто по имени — Лигдамид, без указания каких-либо должностей и титулов. А в то же время сомневаться в тождестве этого лица с правителем Галикарнасса, членом династии Артемисии, решительно не приходится. Судя по всему, данным фактом подкрепляется та точка зрения (которой придерживаемся и мы[978]), согласно которой слово «тиран» не являлось титулом, и сами представители Старшей тирании себя так официально не называли.

Не менее важно другое: исходя из наличия двух равноправных институтов — полиса и тирана, утверждающих галикарнасский закон, можно сделать наблюдение, что в результате установления тирании в греческих полисах периода архаики и ранней классики складывалась ситуация своеобразной диархии, двоевластия. Очевидно, между тираном и народным собранием существовало какое-то разграничение властных полномочий по отдельным сферам политической жизни, но наиболее важные решения, затрагивавшие интересы обеих сторон, принимались совместно, как в данном случае.

Этим иллюстрируется чрезвычайно оригинальный статус архаического тирана[979]. Он — как бы не в полисе, а вне его. Он выступает как некая автономная единица, как «государство в государстве», живущее по своим собственным законам; узаконения же полиса над ним в принципе силы не имеют. Конечно, встречались и исключения, когда тиран демонстративно выказывал лояльность по отношению к полисным нормам (лучший пример — Писистрат в Афинах), но это был лишь жест доброй воли, который делать было вовсе не обязательно и от которого можно было в любой момент отказаться.

В связи с этим можно еще напомнить, что тираны обычно избирали местом своей резиденции городской акрополь[980]. Кроме них, там никто не жил, там находились только храмы богов. Разумеется, подобное размещение можно объяснять и интересами безопасности, но лишь отчасти; нам представляется, что в нем был и более глубокий религиозно-политический смысл, относящийся к сфере ментальности. Тиран отделялся от своих сограждан, демонстрировал, что он — «сам по себе», представляет собой особый мир. Но мы не будем здесь подробнее развивать эту увлекательную тему, а просто напомним читателям о знаменитых исследованиях Ж.-П. Вернана и ученых его школы о пространственных коннотациях формирования полиса, в ходе которого очаг власти постепенно перемещается с акрополя на агору — εις μέσον, «в середину»[981]. Архаические тираны, для которых была характерна в известном смысле «ретроградная» тенденция[982], похоже, пытались повернуть этот процесс «вспять».

* * *

Остановимся, наконец, на основном содержании интересующего нас документа, на конкретной интерпретации закона, принятого галикарнасцами и Лигдамидом. Необходимо сразу оговорить, что здесь мы вступаем на очень шаткую почву: ряд проблем были и остаются дискуссионными, допускающими альтернативные трактовки. Не исключено, что какие-то из этих вопросов и в принципе неразрешимы при наличном состоянии Источниковой базы. Одним словом, приходится любые соображения высказывать только в форме самых осторожных гипотез.

Выдвижение в надписи на первый план, казалось бы, чисто имущественных сюжетов — о земле и домах — не должно вводить нас в заблуждение. На самом деле, вне всякого сомнения, мы имеем дело с урегулированием какого-то политического кризиса. Любой кризис такого рода в греческих полисах[983], как правило, сопровождался изгнанием тех граждан, которые проиграли данный «раунд» политической борьбы. Так и тут: очевидно, изгнаны были какие-то нелояльные тирану галикарнасцы, что и повлекло за собой проблемы с собственностью на недвижимость.

Ведь бежать приходилось в спешке, спасаясь от репрессий или даже гибели. Брали с собой только самое необходимое, а уж захватить недвижимость, понятно, и вовсе не было никакой возможности. В результате после кризиса на территории полиса оказывались брошенные земельные участки и дома. Неясен был их правовой статус, и, соответственно, неизбежен был вопрос: как с ними поступать? Вот это-то и становилось предметом специального рассмотрения в органах государственной власти.

Поскольку исторический контекст галикарнасского закона известен только в самых общих чертах, без конкретных деталей, допустимы самые разнообразные догадки касательно смысла и целей документа, причем, кажется, ни одна из таких догадок не имеет особых преимуществ перед остальными, поскольку все они в равной степени не могут быть ни безоговорочно доказаны, ни категорично опровергнуты.

Можно считать, например, что в памятнике отразилось непрочное положение Лигдамида, которого вот-вот уже должны были свергнуть, и он, понимая это, проявлял готовность идти на уступки и компромиссы. В таком случае, закон мог быть связан с амнистией, объявленной для противников тирана. Возможно, однако, и диаметрально противоположное толкование: принятие рассматриваемого постановления означало полную победу Лигдамида и поражение его оппонентов.

Согласно этой последней точке зрения, после того, как участники борьбы против тирании в Галикарнассе ушли в изгнание, принадлежавшая им недвижимость, оставшаяся «бесхозной», перешла в ведение мнемонов. Последние, похоже, испытывали недоумение относительно своих дальнейших действий, поскольку официального решения об этом еще не существовало. И вот соответствующий документ был принят, причем его общая интенция оказалась скорее не в пользу изгнанников. Закон, как видим, отнимал у них возможность легитимно возвратить себе обратно свои земли и жилища — даже в том случае, если они когда-нибудь вернутся на родину.

Жестокость наказаний, предписанных в надписи за любую попытку отмены закона, судя по всему, говорит о том, что угроза таких попыток была вполне реальной. Не приходится сомневаться в том, что имелись в немалом количестве лица, чьи интересы закон ущемлял. Борьба галикарнасцев против тирании явно не завершилась с казнью лидера оппозиции — Паниасида. Сопротивление продолжалось с переменным успехом, и в нем по-прежнему играли видную роль представители семьи, к которой принадлежали Паниасид и Геродот.

Приложение 2.

«История» Геродота как источник для Аристотеля[984]

Когда труд одного гениального деятеля культуры послужил источником для другого, не менее гениального, — такие случаи особенно интересны, поскольку позволяют наиболее детально проанализировать интеллектуальные взаимоотношения двух выдающихся авторов, восприятие более поздним из них более раннего, осуществляемую им интерпретацию фактов и идей, встреченных в сочинении предшественника.

Произведение «отца истории» Геродота сразу же после издания (и даже фактически до издания, поскольку в процессе работы над трактатом фрагменты из него публично зачитывались автором различным аудиториям) начало оказывать мощное влияние на развитие античной научной мысли. Уже второй великий эллинский историк — Фукидид, младший современник Геродота, лично знакомый с ним, — прекрасно знал труд своего коллеги, хотя отнюдь не во всем соглашался с его исследовательскими методами и временами подвергал их серьезной критике[985]. Правда, имя самого Геродота Фукидид в своей «Истории» не упоминает, возможно, из уважения, чтобы «критические стрелы» были не столь очевидными, но, несомненно, также и потому, что следовал общепринятой в классической греческой историографии традиции (см. ниже).

В дальнейшем отношение к Геродоту и его сочинению со стороны других античных писателей варьировалось очень сильно — от пиетета до резкого неприятия[986], но, во всяком случае, использовалось активнейшим образом. Не стал исключением и «самый универсальный ум древности» — Аристотель, в почти необъятном круге научных интересов которого немаловажное место занимали, помимо прочих, исторические сюжеты.

Не приходится сомневаться в том, что Аристотель тщательно штудировал «Историю» Геродота и извлекал оттуда немало самых разнообразных сведений. Кстати, не лишним представляется привлечь внимание к следующему интересному обстоятельству: та рукопись Геродота, которой пользовался Аристотель, имела некоторые отличия от тех, которые дошли до нас. В частности, если в последних автор в первой фразе обозначает себя как «Геродот Галикарнасский», то Аристотель цитирует начало «Истории» так: «Нижеследующее есть изложение истории Геродота Фурийского» (Arist. Rhet. 1409а28). Как известно, Геродот родом был из Галикарнасса, но впоследствии переселился в новооснованную колонию Фурии и принял там гражданство. Какой вариант начала трактата является аутентичным — весьма сложный вопрос, пока не получивший в исследовательской литературе однозначного решения. Как бы то ни было, представляется весьма вероятным, что «отец истории», завершивший своё произведение в последние годы жизни, то есть уже тогда, когда он обосновался в Фуриях, и подписался все-таки с указанием своей новой, а не прежней родины. Из этого следует, между прочим, что этот памятник подвергался некоторому редактированию в послеклассическое время.

Геродот для Аристотеля — образец историка и, по сути дела, тот автор, который первым приходит в голову при мысли об историке как таковом. Об этом свидетельствует, например, следующая цитата: «Историк и поэт различаются не тем, что один пишет стихами, а другой прозою (ведь и Геродота можно переложить в стихи, но сочинение его все равно останется историей, в стихах ли, в прозе ли)…» (Arist. Poet. 1451b2). Но в то же время в каких-то контекстах Геродот может характеризоваться Аристотелем и как mythologos (Arist. De gen. anim. 523a 17), что имеет скорее пренебрежительный оттенок. Одним словом, отношение одного великого грека к другому достаточно противоречиво. Впрочем, в любом случае Аристотель чтит Геродота за изящество повествования и, случается, цитирует афоризмы из геродотовского труда как образцы удачных риторических аргументов (Arist. Rhet. 1417а7; ср. Herod. II. 30).

Примечательная особенность сочинения Геродота по сравнению со всеми остальными памятниками античной исторической мысли — его огромная тематическая широта[987]. Для «отца истории» вполне законными предметами исторического исследования еще являются темы, связанные с культурой, религией, менталитетом, этнографией, географией, даже биологией и т. п. Это придает целостность, многосторонность картине социума и цивилизации. Уже начиная с Фукидида ситуация резко изменяется. Именно этот последний определил ключевую проблематику всей последующей историографии, не только античной, но и европейской вплоть до XX века. Военная, политическая, дипломатическая история, одним словом, событийная история — вот что прежде всего интересовало Фукидида и тех, кто шел по его стопам, а таких всегда было подавляющее большинство[988]. Остальные аспекты жизни общества, в том числе пресловутые «структуры повседневности», как правило, игнорировались, оставались «за бортом» исторической науки, что означало, без сомнения, сужение ее предметного поля.

Вышеописанная черта творчества Геродота вела к тому, что из его труда можно было при желании почерпнуть очень разнородную информацию. Так, Аристотель, активно исследовавший зоологию, именно по этому поводу часто обращался к геродотовой «Истории», особенно к ее 2-й книге — так называемому египетскому логосу[989], изобилующему, в частности, пассажами о редких животных, их повадках и физиологических особенностях. Местами Стагирит просто принимает данные Геродота к сведению, не подвергая их какому-либо сомнению. Таков рассказ о симбиозе крокодила и птички трохила (Arist. Eth. Eud. 1236b9; ср. Herod. II. 68). Но случается, что он и оспаривает историка, упрекая того в чрезмерном легковерии. Именно так Аристотель относится к сообщениям Геродота о том, будто бы рыбы-самки оплодотворяются, проглатывая молоки самцов (Arist. De gen. anim. 756b6; cp. Herod. II. 93), или о том, будто бы у эфиопов семя черного цвета, как и они сами (Arist. Hist. anim. 523а 17; De gen. anim. 736a 10; cp. Herod. III. 101). В своей полемике философ остроумно замечает: из того, что эти люди чернокожи, вовсе не вытекает, что у них всё черное: зубы-то у них белые. Впрочем, последний вопрос, строго говоря, уже не относится к сфере зоологии.

Особенно интересно знать, в какой мере отражены данные Геродота в единственном собственно историческом из дошедших до нас трактатов Аристотеля, а именно в «Афинской политии». Мы не касаемся здесь дискуссионного вопроса о том, кто в действительности написал эту небольшую книгу — сам глава Ликея или кто-то из его учеников[990]; Аристотель, во всяком случае, авторизовал трактат и издал его под своим именем.

Сравнение информации, содержащейся в «Истории» и в «Афинской политии», приводит к однозначному выводу: Геродот послужил одним из главных источников перипатетического сочинения о государственном устройстве афинян. В значительной степени именно на фактах, сохраненных Геродотом, базируется в конечном счете присутствующее в этом сочинении изложение следующих событий: появление в архаической Аттике трех региональных группировок (Arist. Ath. pol. 13. 4–5); установление тирании Писистрата, шедшая с переменным успехом борьба этого политика за власть, те уловки, которые он применял для победы над своими соперниками (Arist. Ath. pol. 14–15); правление сыновей Писистрата — Гиппия и Гиппарха, убийство последнего в результате заговора Гармодия и Аристогитона (Arist. Ath. pol. 18); свержение Гиппия спартанским войском по инициативе Алкмеонидов (Arist. Ath. pol. 19); борьба Клисфена и Исагора, приведшая к установлению демократии, отражение нового спартанского нашествия (Arist. Ath. pol. 20).

Иными словами, протяженный отрезок архаического периода истории Афин освещен Аристотелем преимущественно с опорой на Геродота. Разумеется, пользовался Стагирит и другими источниками (в особенной степени — «Аттидами», «краеведческими» трудами местных афинских историков), а также собственным осмыслением событий. В результате он далеко не во всём согласен с «отцом истории», местами приводит иные версии событий, местами сообщает новые, не встречающиеся у Геродота подробности. Но всё это производит впечатление «усовершенствования», уснащения деталями некоего базового текста, каковым в данном случае бесспорно выступают афинские логосы Геродота.

В связи с этим уместен вопрос: почему же в «Афинской политии», в своих соответствующих частях столь прочно привязанной к геродотовой «Истории», есть только одна-единственная ссылка на Геродота, да и то по мелкому, почти ничтожному поводу (Arist. Ath. pol. 14. 3; ср. Herod. I. 60)? Но этот вопрос можно решить только при условии учета того обстоятельства, что у античных историков была принципиально иная культура ссылок на предшественников по сравнению с той, которая привычна для нас[991]. Ссылались, за редкими исключениями, лишь тогда, когда полемизировали (да и то не всякий раз), или когда приводили версию, отличающуюся от общепринятой, или когда автор хотел горделиво показать, что ему удалось отыскать редкий, ранее неизвестный источник; в остальных же случаях не прибегали к ненужной перегрузке читателя «справочным аппаратом».

Приложение 3.

Сухопутные маршруты глазами «народа моря»: Геродот о некоторых трансконтинентальных путях[992]

Как известно, первые в европейской историографии относительно подробные описания трансконтинентальных путей содержатся в труде «отца истории» — Геродота. И это не удивительно, поскольку сам Геродот был неутомимым странником и в своей жизни путешествовал больше, чем любой другой античный автор[993]. Вполне закономерно, что его влекла к себе проблематика пути, — мы бы даже сказали, риторика пути, в том числе и как социокультурного, ментального феномена.

В то же время, исследуя данные о путях, приводимые Геродотом, необходимо учитывать, что он был типичным представителем античного греческого мировоззрения. А это мировоззрение подразумевало довольно специфическое восприятие пути как такового; данный фактор никак нельзя сбрасывать со счетов. В чем же заключалась специфика?

Ключевыми ландшафтными особенностями региона, где развивалась древнегреческая цивилизация (т. е. юга Балканского полуострова и Эгейского бассейна) следует назвать, во-первых, в высшей степени гористый рельеф, зачастую весьма трудный для регулярного преодоления людьми, во-вторых же, почти повсеместную доступность морских просторов. В таких условиях вполне естественно, что эллины отдавали значительное предпочтение водным маршрутам перед сухопутными. В этом смысле они были в полной мере «народом моря», подобным, скажем, финикийцам[994], а с другой стороны — весьма отличным от персов или римлян.

Море соединяло и связывало греков (как друг с другом, так и с внешним миром), суша же в известном отношении разделяла. Добраться из одного полиса в другой, даже недалеко расположенный, сплошь и рядом было гораздо проще и быстрее на корабле, чем карабкаясь через горные перевалы. Море воспринималось как «своя» стихия, а огромные сухопутные пространства, нависавшие над Элладой с севера и протягивавшиеся от нее на восток, — как стихия «чужая». Радостный вопль воинов Ксенофонта, после длительного похода по ахеменидским территориям завидевших на горизонте полоску Эвксинскош Понта: «Таласса! Таласса!» — служит идеальным контрапунктом к крику впередсмотрящего на колумбовой каравелле: «Земля! Земля!».

Трансконтинентальные пути осмыслялись греками классической эпохи в целом и Геродотом в частности в контексте семантики «чужого», «иного»[995]. В том же контексте должны осмыслять соответствующие геродотовские свидетельства и мы. В данной работе это будет показано на конкретном примере двух описанных Геродотом знаменитых маршрутов: пути, ведшего из Северного Причерноморья, от скифов, далеко на восток, к зауральским исседонам и далее вплоть до легендарных гипербореев (Herod. IV. 13; IV. 16–33), а также «Царской дороги», связывавшей западные области Персидской державы с ее центральным регионом (Herod. V. 49; V. 52–54). Оговорим, что здесь эта проблематика может быть рассмотрена лишь предельно конспективно.

В рассказе о первом из этих путей[996] риторика «иного» особенно интенсивна, что претворяется, в частности, в изобилие демонстративно фантастических, сказочных сведений. Это обстоятельство чрезвычайно затрудняет вычленение исторических элементов из повествования, которое в этом месте у Геродота зиждется на данных «Аримаспеи» — произведения Аристея Проконнесского, поэта и прорицателя-чудотворца архаической эпохи. Опираясь на одни и те же тексты, где только исследователи не локализуют, например, пресловутых гипербореев! Даже если взять только отечественные работы самого последнего времени, то И. В. Пьянков отождествляет их с китайцами[997], а Е. А. Круглов — с жителями Северного Приуралья, бассейнов Печоры и Верхней Вычегды[998]. Разумеется, присутствует и широкий спектр иных разнообразных мнений.

Снова и снова приходится ставить вопрос о корректности далеко идущих реконструкций на основе заведомо мифологизированного нарратива, тем более что сам Геродот констатирует (IV. 32): «О гипербореях ничего не известно ни скифам, ни другим народам этой части света, кроме исседонов. Впрочем, как я думаю, исседоны также ничего о них не знают…» Зато почему-то лучше всех знают о гипербореях греки, как, например, Гомер, упомянутый Аристей или жрецы храма Аполлона на острове Делос (IV. 33).

В геродотовском повествовании о рассматриваемом здесь пути прослеживается следующая закономерность: чем дальше в глубь материка — тем меньше достоверных, верифицируемых деталей и тем больше сказочного ореола. В целом, поскольку маршрут к исседонам, несомненно, имел важный торговый аспект, сохранившиеся у Геродота сведения о нем, скорее всего, имеют одним из главных первоисточников купеческий фольклор. Этот последний, как показывают наблюдения на материале разных эпох и цивилизаций, особенно сильно тяготеет к фантастике, использовавшейся не в последнюю очередь для того, чтобы отпугнуть потенциальных конкурентов. В целом, на наш взгляд, данное место «Истории» более пригодно для изучения картины мира греков архаической и классической эпох, нежели восточноевропейских реалий в строгом смысле слова.

Что же касается описания Геродотом «Царской дороги» (he hodos he basileie) в Персии[999], то оно имеет совершенно иной, резко контрастный по сравнению с вышерассмотренным характер: никакой мифологии и максимум конкретики. Детально перечислены области и основные пункты, через которые проходит маршрут, — от Эфеса и Сард до Суз; более того, указаны точные цифры расстояний между ними.

Согласно наиболее распространенному мнению, весь этот пассаж почерпнут Геродотом из труда своего непосредственного предшественника — Гекатея Милетского. Это вполне возможно, хотя и не обязательно. В литературе существуют очень разные оценки степени влияния Гекатея на Геродота — от максималистских[1000] до скептических[1001]. В любом случае, рассказ о «Царской дороге», вне всякого сомнения, восходит к персидской традиции[1002]. Это видно хотя бы из того, что все расстояния (кроме участка от Эфеса до Сард) указаны в персидских мерах длины — парасангах, и лишь затем проводится их пересчет на греческие стадии.

«Царская дорога» являлась прежде всего инструментом ахеменидской курьерской почты и, как видно из самого маршрута ее прохождения, была мало пригодна для торговых целей: она как будто нарочно оставляла в стороне сколько-нибудь крупные города, пролегая в основном через довольно глухие местности. Маршрут явно сложился еще в доахеменидское, мидийское время: бросается с глаза, что он проложен так, чтобы вплоть до р. Галис нигде не выйти за границы Мидийской державы и не вступить в пределы Вавилонии.

Действительно ли этим, довольно-таки кружным путем персы продолжали пользоваться в качестве главного даже после того, как Месопотамия была покорена Киром? У нас закрадывается некоторое подозрение: а не воспользовался ли здесь Геродот (сам он по «Царской дороге» вряд ли когда-либо путешествовал) устаревшей информацией, восходящей ко времени еще до создания великой империи Ахеменидов? А. А. Немировский (в устной беседе с автором этих строк) с сомнением отнесся к нашему предположению. Однако сам же этот исследователь пишет[1003], что существовали две сменившие друг друга традиции греческого землеописания Востока, и первая из них сформировалась к середине VI в. до н. э., т. е. как раз к моменту крупномасштабных завоеваний Кира. Не находим ли мы здесь у «отца истории» следы этой древнейшей традиции? Вопрос, во всяком случае, весьма сложен и требует специального изучения.

Как бы то ни было, в рассказе Геродота о «Царской дороге» риторика «иного» минимальна, практически равна нулю. Однако не следует думать, что данный факт вступает в противоречие с вышесказанным. Ведь этот рассказ базируется не на греческом, а на персидском первоисточнике; иными словами, в нем содержится взгляд на упомянутый сухопутный маршрут «изнутри», а не «извне», глазами морехода-эллина. Свое же собственное (и своих современников) отношение к подобным путям Геродот выражает устами спартанского царя Клеомена I, которому милетянин Аристагор предложил совершить поход на Персию по «Царской дороге» (V. 50): «Друг из Милета! Покинь Спарту до захода солнца! Ты хочешь завести лакедемонян в землю на расстоянии трехмесячного расстояния от моря: это совершенно неприемлемое условие для них!»

Приложение 4.

Афинская демократия и устная историческая традиция[1004]

В мировой историографии последних десятилетий одно из популярных и даже «модных» направлений — изучение устной истории (oral history). Исследования, проводившиеся в этой сфере, продемонстрировали, что устная историческая память весьма отлична от той, которая зафиксирована в письменных источниках: она пользуется своеобразными механизмами и обладает весьма специфическими особенностями.

Так, показано[1005], что в устной памяти даже важнейшие события сохраняются в относительно корректной форме примерно на протяжении столетия (жизнь трех человеческих поколений), а затем они начинают подвергаться самым разнообразным искажениям, обрастают красочными деталями и подробностями чисто легендарного характера. Более того, столетие аутентичной передачи — это еще один из самых лучших возможных вариантов, реализующийся в тех случаях, когда факт, о котором рассказывается, не вызывает прагматической заинтересованности того или иного рода у последующих поколений (но такие факты — именно в силу названного фактора — редко и запоминаются). В тех же случаях, когда событие оказывает влияние на будущее, его передача устной традицией значительно раньше, едва ли не сразу, становится тенденциозной. Например, поступательной и интенсивной мифологизации подвергались образы раннегреческих законодателей[1006].

Разумеется, устные исторические традиции удобнее всего изучать в современных обществах, когда можно путем опросов получить детальные сведения о зарождении, формировании, эволюции этих традиций. Для более ранних эпох, в том числе для античности, такая полнота картины заведомо невозможна, поскольку мы имеем дело лишь с дошедшими до нас разрозненными звеньями некогда единой «цепочки». Да и дошли-то они, не следует забывать, не непосредственно (ясно, что мы не можем побеседовать с древним греком), а только через посредство античных авторов, то есть письменных источников. Так, опора почти исключительно на устные свидетельства была характерна для Геродота, ибо «отец истории», реконструируя ход Грекоперсидских войн и сопряженных с ними процессов, практически не имел предшественников на этом поприще[1007].

Тем не менее в целом анализ сохранившихся данных устной традиции о некоторых ключевых периодах античной истории представляет значительный интерес. Здесь будет рассмотрена роль устной исторической памяти в самоидентификации и самооценке классической афинской демократии V–IV вв. до н. э.

В литературе уже привлекалось внимание к следующему немаловажному и интересному, даже парадоксальному обстоятельству. Афинская демократия не создала сколько-нибудь стройной и законченной теории, которая оправдывала и обосновывала бы существование этого государственного строя. Во всяком случае, такая теория не существовала в виде какого-то письменного текста[1008]. Попытки видеть в некоторых афинских мыслителях, например, в Фукидиде, идеологов демократии[1009] нельзя признать достаточно убедительными. Крупнейшие философы — такие, как Сократ, Платон, Аристотель и др., — и политические теоретики (Псевдо-Ксенофонт, Ксенофонт) занимали по отношению к демократическому правлению позицию жесткого неприятия[1010].

Как же в таком случае сторонники демократии (а ведь они, безусловно, имелись, и их было в полисе подавляющее большинство) осуществляли манифестацию своих ценностей? Ответ может быть только один: именно посредством устного дискурса. И это тем более естественно, что Афины в классическую эпоху (особенно в V в. до н. э.) были и в целом устным социумом. Масса демоса обладала грамотностью в степени, достаточной для того, чтобы, скажем, нанести надпись на черепке для остракизма[1011], но явно недостаточной для того, чтобы читать серьезные теоретические трактаты.

Об отдельных элементах устного демократического дискурса, о котором идет речь, можно составить достаточно детальное понятие на основе имеющихся свидетельств. Так, одно из ключевых мест в афинской «демократической мифологии» устойчиво занимали фигуры Гармодия и Аристогитона. Складыванию традиции о них посвящена достаточно обширная литература[1012].

Как известно, два названных афинянина в 514 г. до н. э. из личной мести убили Гиппарха, брата тирана Гиппия, после чего были сами схвачены и умерщвлены. Они не свергли тиранию в своем полисе и не установили демократию — а между тем впоследствии в народных представлениях однозначно выступали именно в такой роли. Серьезные ученые, как могли, боролись с этим устоявшимся, но противоречащим действительности мифом. Во второй половине V в. до н. э. его опровергал Геродот (V. 55 sqq.), на рубеже V–IV вв. до н. э. — Фукидид (VI. 53 sqq.), во второй половине IV в. до н. э. — Аристотель (Ath. pol. 18 sq.). Но всё напрасно! Уже сам тот факт, что данную традицию приходилось снова и снова оспаривать, надежно свидетельствует о ее живучести.

Традиция о «тираноубийцах» передавалась из уст в уста в первую очередь посредством сколиев — застольных песен, импровизированно исполнявшихся афинянами на дружеских пирушках-симпосиях. Имеется уникальный образчик полностью сохранившегося сколия (Carm. conviv. fr. 10 PMG), в котором речь идет именно о Гармодии и Аристогитоне, причем утверждается, что они «убили тирана и установили в Афинах равноправие». Имеется в виду термин isonomia, которым в первой половине V в. до н. э. обозначалась афинская демократия (сам термин demokratia тогда еще не возник), и употребление в тексте сколия соответствующей лексемы говорит о том, что перед нами аутентичный, созданный в весьма раннюю эпоху памятник устной исторической поэзии (хоть он и дошел до нас в передаче довольно позднего автора — Афинея).

Сколии вообще были заметным явлением устной культуры классических Афин. Интересно, в частности, что тот же Аристотель, которого отличало внимательное и скрупулезное отношение к Источниковой базе своих исторических работ[1013], пользовался информацией, почерпнутой из сколиев (Arist. Ath. pol. 19. 3; 20. 5), и делал на ее основе ответственные выводы.

Еще большее значение для воспроизводства и пропаганды демократической идеологии имели другие памятники устной традиции — эпитафии (epitaphioi), надгробные речи, которые ежегодно произносились на публичных похоронах афинских граждан, погибших в сражениях[1014]. Жанр эпитафиев зародился, возможно, еще во времена Солона[1015], но в V–IV вв. до н. э. он достиг пика своего развития, к тому же получил вполне институциональный характер.

В нашем распоряжении имеются несколько образчиков эпитафиев, получивших письменную фиксацию. Самый знаменитый из них — это, бесспорно, «Надгробная речь» Перикла в передаче Фукидида (II. 35–46[1016]). Полностью или частично дошли также эпитафии, составленные такими видными мастерами красноречия, как Горгий, Лисий, Демосфен, Гиперид; к той же категории текстов относится «Менексен» Платона (возможно, имеющий пародийный характер). Все эти памятники, впрочем, не вполне характерны — именно в том смысле, что они были записаны. В целом же об эпитафиях можно говорить как о произведениях устного ораторского искусства, причем они создавались и произносились, повторим, каждый год.

В типичных надгробных речах основной акцент делался на истории Афин, прежде всего на истории военно-политической. В них развертывалась широкая картина, демонстрирующая воинскую доблесть афинян, их всегдашнюю готовность помочь всем, кто подвергается обидам; они представали в образе постоянных «освободителей эллинов». Этот тезис богато иллюстрировался историческими примерами, которые брались, с одной стороны, из далекого, легендарного прошлого, с упоминанием таких парадигматичных фигур, как Тесей, Кодр и т. п., а с другой стороны — из эпохи Греко-персидских войн.

Н. Лоро удачно называет традицию эпитафиев «афинской историей Афин». В этих памятниках Афины всегда на переднем плане, они выступают едва ли не как главная действующая сила истории. Жанр эпитафия, таким образом, характеризовался высокой исторической «насыщенностью» (разумеется, история, представавшая в этих речах, была крайне субъективной и тенденциозной историей). Закономерно, что афинские эпитафии V в. до н. э., как мы показываем в другом месте[1017], оказали немалое влияние на первые этапы формирования древнегреческого историописания, в том числе на творчество Геродота.

Приложение 5.

Время и человеческая жизнь в древнегреческом менталитете и древнегреческой историографии: линия и цикл[1018]

В Греции уже с архаической эпохи жизнь воспринималась как цикл, делящийся на ряд возрастных стадий. Эти стадии наиболее наглядно описаны в стихотворении афинского поэта Солона, известном под названием «Седмицы человеческой жизни» (Sol. fr. 19 Diehl). Солон выделяет десять таких «седмиц».

В гендерном аспекте солоновская возрастная градация имеет ярко выраженный маскулинный характер. Повсюду эксплицитно говорится только о «муже». Женщины в своей жизни тоже, несомненно, проходили определенные стадии, однако Солона (как и греческих мужчин вообще) эти стадии никогда специально не интересовали. Высказывалась даже мысль, что в античной Греции существовало особое «женское время»[1019]. Как бы то ни было, ясно, что солоновские десять седмиц не могли иметь прямого отношения к женщинам уже потому, что, согласно общепринятому мнению специалистов, средняя продолжительность жизни древнегреческой женщины была короче, чем у мужчины[1020].

Представления о жизни как чередовании возрастных стадий в своем предельном развитии приводят к возникновению системы возрастных классов. В историографии имеется мнение, согласно которому на такой системе зиждилась вся социальная организация греческого полиса[1021]. В данной точке зрения, впрочем, нам все-таки видится некоторое схематизирующее преувеличение. Возрастные классы в античном греческом мире не были столь эксплицитно проявлены и не оказывали столь определяющего влияния на весь ход бытия, как в некоторых других архаических социумах, например, в традиционной Индии.

Однако отрицать сам факт наличия этих классов в полисных условиях тоже ни в коей мере нельзя. Где-то они имели большее влияние, где-то — менее значительное. Особенно велика была их роль в Спарте, где наличие возрастных классов сопрягалось с сохранением рудиментов древних инициационных обрядов.

Однако элементы возрастного ценза наличествовали не только в жестко-иерархической Спарте, но даже и в Афинах периода наивысшего расцвета классической демократии. Юноши в возрасте от 18 до 20 лет входили в возрастную группу эфебов. После этого они получали полные гражданские права. Точнее, почти полные, ибо некоторые должности для них пока еще были закрыты. Так, членом гелиеи — суда присяжных — можно было стать по достижении 30 лет, должность софрониста — воспитателя эфебов — занять начиная с 40 лет и т. п.

В условиях греческого полиса, который был не только государственной, но и постоянно действующей военной организацией, — причем, в отличие от многих индоевропейских обществ, с «воинской функцией», не выделенной в ведение особого сословия воинов, а более или менее равномерно распределенной по всему коллективу граждан[1022], — важнейшее место занимала такая возрастная категория, как призывной возраст. В большинстве полисов он определялся от 18–20 до 59–60 лет и считался периодом высшего расцвета человеческой личности.

Коль скоро речь у нас зашла о возрастных группах, интересно проследить хотя бы вкратце репрезентацию их в ментальных представлениях. Эта репрезентация была отнюдь не одинаковой. В классической Греции ярко выраженным эталоном выступал мужчина «в полном расцвете сил», в период акме, который чаще всего относили к 35 годам. Остальные возрасты под углом сравнения с этим воспринимались как в некотором роде ущербные и потому репрезентировались в меньшей степени. Наиболее характерный пример — отношение к детям и детству. Как и многие традиционные общества, классическая Греция, в сущности, воспринимала детей как «недоделанных», неполноценных взрослых; поэтому, кстати, долгое время не могла сложиться традиция художественного изображения ребенка как ребенка. Даже в V в. до н. э., в период высшего расцвета эллинского искусства, не существовало еще специальной «детской иконографии». По пропорциям тела детей (кроме разве что грудных младенцев) изображали как уменьшенные копии взрослых людей. Иконографически специфику детской анатомии начали передавать только позже, ближе к эпохе эллинизма — общепризнанному периоду новых художественных веяний. Характерно, что в эту же эпоху мы впервые встречаем в немалом количестве также и скульптуры лиц преклонного возраста — стариков и старух, причем нередко сознательно подчеркнуты их возрастные черты — подчеркнуты гротескно, подчас карикатурно-уродливо. В мире классических полисов мы опять же и этого тоже не встретим. Пожилые люди изображены, как правило, без каких-либо признаков дряхлости.

Жизнь осмыслялась, бесспорно, как цикл, но при этом — как цикл, делящийся на стадии. Сосуществовали, таким образом, циклическое и стадиально-линейное восприятие хода времени[1023], которые не обязательно исключают друг друга. Так, даже в рамках древнегреческой цивилизации, которая имеет устойчивую и в целом оправданную репутацию одной из ярко выраженных «цивилизаций циклизма», первая появляющаяся концепция исторического движения общества (в «Трудах и днях» Гесиода) всё же в основном не циклична, а линейна, а именно — регрессивна. Но миф о «металлических веках» (от золотого до железного), каждый из которых, в общем, оказывается ухудшением по отношению к предыдущему, оказывается, подчеркнем, описание некоего единого грандиозного цикла. Но не находит эксплицитного ответа в поэме вопрос, что же произойдет после того, как этот цикл придет к своему концу, когда упадок достигнет предела. Теоретически возможны два ответа: либо полная гибель человечества, либо начало нового цикла. По некоторым косвенным признакам можно заключить, что Гесиод склонялся к последнему варианту.

Четко проявляются циклистские представления у некоторых древнегреческих историков, например, у Полибия; но уже и у Фукидида циклизм присутствует — скорее имплицитно, но всё же присутствует. Собственно, каков стимул, двигавший им при создании исторического труда, почему он считал важным и необходимым довести до потомков информацию об уже прошедших делах, иными словами, почему история воспринималась как magistra vitae? Да именно потому, что в будущем события могли повториться; тогда-то и пригодилось бы сохраненное знание. Фукидид горделиво называет свое сочинение «достоянием навеки» (ktema es aiei), и делает это по той причине, что уверен: оно окажется полезным тому, «кто захочет исследовать достоверность прошлых и возможность будущих событий (могущих когда-либо повториться по свойству человеческой природы в том же или сходном виде)» (Thuc. I. 22. 4).

В сущности говоря, любой автор, признающий дидактическую или вообще утилитарную цель изучения истории, должен иметь в своих исходных воззрениях какую-то толику циклизма. Ибо, если исторический процесс имеет чисто линейный характер, то никакое повторение ситуаций в будущем невозможно, а, стало быть, прошлый опыт не способен иметь никакого значения. С другой стороны, чистый, последовательно проведенный циклизм, как ни парадоксально, приводит к тем же выводам. Это лучше всего видно на примере упомянутых стоиков. Их учение, стопроцентно циклистское, предполагало многократное — как в прошлом, так и в будущем — «вечное возвращение», полное повторение вплоть до мельчайших деталей. Размеренный распорядок этого предопределенного судьбой мирового круговорота человек изменить ни в чем не властен, несмотря на все свои усилия; остается ему подчиняться — ducunt volentem fata, nolentem trahunt. В подобных условиях применение прошлого опыта к будущему тоже оказывается бесполезным.

Историописание возникает где-то на стыке циклистского и линейного пониманий развития общества. В самой упрощенной форме можно сказать, что в целом история понималась как чередование циклов, но в рамках каждого цикла время для греков имеет линейную направленность (чаще регрессивную, чем прогрессивную).

Приложение 6.

О темпоральных представлениях и категориях в Древней Греции полисной эпохи

(методы, эмпирика, терминология)[1024]

1. Вместо введения: о некоторых стереотипах, старых и новых

Время… является хорошим примером фундаментального понятия. Именно для фундаментальных понятий характерно, что они не могут рассматриваться изолированно друг от друга. Для изучения любого из них требуется весь концептуальный базис нашего мышления.

Г. X. фон Вригт

«Образы времени и исторические представления в цивилизационном контексте» — весьма актуальное и перспективное обозначение общей тематики коллективного исследования. Предпринятое в подобном ракурсе, оно предполагает обращение к подходам и методам, которые, как представляется, должны оказаться особенно востребованными в той области исторического знания, что является сферой основных занятий автора этих строк, то есть в классическом антиковедении. Это, по традиции, едва ли не самая консервативная гуманитарная дисциплина. Такое положение сложилось давно, в силу комплекса различных причин, о которых здесь вряд ли имеет смысл подробно говорить, тем более что в самой общей форме они, видимо, ясны.

Как бы то ни было, именно на ниве изучения античности до сих пор в среде специалистов, и отнюдь не только отечественных, отчетливо преобладают позитивистские (порой вульгарно-позитивистские) методологические представления, вне зависимости от того, насколько они подвержены авторской рефлексии. Зачастую нет даже этой последней, и приходится слышать от коллег, что их-де вообще не интересуют теории и методики, поскольку они занимаются изучением фактов. По данному поводу уместно процитировать следующие строки: «Вообще без теории обойтись невозможно. В результате историки, даже те, которые на словах решительно порицают любое теоретизирование, на деле с неизбежностью обращаются к тем или иным концепциям историософии и теоретической историологии. И так как в большинстве своем они не обладают навыками самостоятельного теоретического мышления, то не могут должным образом оценить существующие концептуальные построения и нередко берут на веру далеко не лучшие из них… Еще хуже обстоит дело, когда они сами занимаются теоретизированием. Крайности сходятся: люди, пренебрегающие теорией, оказываются нередко в плену самых нелепых концепций: чужих или собственных… С этим связано бесконечное изобретение велосипедов. Заново создаются концепции, которые давно уже известны и отброшены в силу полной их несостоятельности»[1025].

Проблема, таким образом, имеет две стороны. Постоянная калейдоскопическая смена базовых эвристических моделей вряд ли намного быстрее движет нас вперед, чем унылое господство позитивизма. По внешней видимости бег по кругу весьма отличен от стояния на одном месте, но результат оказывается примерно одинаковым. В связи со сказанным пресловутый консерватизм антиковедения, как ни парадоксально, тоже таит в себе определенный потенциал. Да, его представители в большинстве своем предпочитают работать «по старинке». Это факт, от которого никуда не уйти[1026]. Не случайно в числе ведущих адептов современных исторических методологий мы встречаем не столь уж много антиковедов. Да, они там были и есть; это преимущественно специалисты из Франции, как Л. Жерне, Ж.-П. Вернан, П. Видаль-Накэ, в самое последнее время — П. Вен и др. Но их все-таки несравненно меньше, нежели, скажем, медиевистов или исследователей Нового времени.

Однако следует подчеркнуть: далеко не всегда неприятие новых подходов сотрудниками нашего «цеха» имеет место в силу их некоей «отсталости». Многие из нас вполне осознают, насколько богат античный материал для разработки его в самых современных ракурсах. Но отдают себе отчет и в том, насколько трудна полномасштабная, а главное — ответственная реализация соответствующих задач. За века существования антиковедческой дисциплины ученые, работающие на ее ниве, привыкли к тому, что «ничто не ново под луной», что интеллектуальные моды приходят и уходят (и как быстро они в последнее время сменяют друг друга!), а историческая наука остается.

Это не самооправдание. Это констатация существующей ситуации, которая и нам самим отнюдь не кажется удовлетворительной, поскольку имеет ряд признаков тупиковости. В подобных условиях как теоретически, так и практически мыслимы несколько альтернативных исследовательских стратегий. Первая нам уже известна: речь идет о своеобразной «интеллектуальной агорафобии», опасливом стремлении отгородиться от всего нового. Такой путь, конечно, только еще дальше загоняет нас в тупик. Путь второй, начинающий чаще встречаться в последние годы, но тоже вызывающий определенные сомнения, — полное искреннего энтузиазма, но при этом поверхностное, без полного понимания, применение современных методологий. Подчас субъективному при этом отдается безусловный приоритет перед объективным; в не столь уж и редких случаях, когда возникает коллизия концепции и факта, победу одерживает концепция. А у специалистов, ориентированных на работу более традиционными методами, это вызывает естественный скептицизм.

Приведем один, но характерный пример. Известная концептуальная разработка французского антиковеда-структуралиста Ф. де Полиньяка[1027] о «биполярной» религиозной структуре раннего полиса, в котором ключевую роль играло не только городское святилище, но и крупное святилище на хоре, встретила достаточно скептическое отношение ведущего археолога Дж. Колдстрима: «Как иногда случается, ранняя Греция сопротивляется широко примененной структурной концепции»[1028]. Сказанное относится не только конкретно к структурализму, но может быть, в сущности, отнесено и к любой из новых методологий. Основная претензия к ним со стороны традиционалистов лежит именно в том, что им сопротивляются факты, которые приходится из-за этого втискивать в жесткое прокрустово ложе соответствующих построений. Какие-то факты приходится «обрабатывать», какие-то — просто отбрасывать.

А между тем историк, по меткой формулировке А. Я. Гуревича[1029], ставит источнику вопросы, и необходимо расслышать ответы источника, а не навязывать ему своих собственных. Заметим здесь, что сама подобная формулировка невозможна в рамках постмодернистской установки, отдающей решительный приоритет «познающему субъекту» перед «историческим субъектом»[1030], прямо приравнивающей историческое знание к мифу[1031]. Ясно, что в русле подобного подхода вряд ли имеет смысл вообще говорить о «фактах» или «истине»; на их место встают пресловутые «места памяти», а историк в конечном счете задает вопросы самому себе и сам же на них отвечает[1032]. Впрочем, постмодерн, внеся свой вклад в историческую науку, ныне, как отмечают, преодолевается, уступает место «пост-постмодерну»[1033].

Как бы то ни было, поверхностность в столь тонких материях безусловно вредна, ибо она может скомпрометировать все результаты исследований. А поверхностность — неизбежная спутница эпигонства. Говоря здесь об антиковедческих штудиях, укажем, например, что если применение структуралистских категорий к древнегреческому материалу, предпринятое Л. Жерне и Ж.-П. Вернаном, оказалось, вне всякого сомнения, весьма продуктивным и позволило иначе, более глубоко посмотреть на ряд реалий и процессов, то уже некоторые построения П. Видаль-Накэ и Ф. де Полиньяка вызывают в этом отношении небезосновательные сомнения (Колдстрим здесь вполне прав), а у самых последних представителей того же направления мы подчас встречаем, не побоимся этого определения, некие «интеллектуальные игры», вряд ли помогающие лучше понять прошлое[1034].

Отсюда — третья возможная исследовательская стратегия, которая лично нам кажется наиболее перспективной. Суть ее в том, чтобы, приступая к работе с использованием новых, наиболее современных и «модных» методик, при этом стараться в максимальной степени комбинировать их с лучшими достижениями методик традиционных. Не забывать эти последние совершенно, не игнорировать их, не «выливать вместе с водой ребенка», как сплошь и рядом делается. Подмечая слабые места традиционных подходов (а эти слабые места вполне очевидны), осознавая, что эти подходы уже не во всем адекватны ситуации в современной науке, порой мы склонны вообще отказывать им в доверии, считать, что они неконструктивны в принципе. В результате снова и снова начинаем писать историю «с нуля» — не только в фактологическом, но и в эпистемологическом плане. Вместо старых стереотипов порождаем новые. А познавательная ценность стереотипа близка к нулевой, вне зависимости от степени «современности» этого стереотипа.

С какой целью мы всё это говорим? Исключительно принципиальным и важным представляется нам введение в исследовательский арсенал категории исторической культуры[1035]. Именно такая формулировка, на наш взгляд, исключительно удачна. Историческая культура видится одной из фундаментальных составляющих цивилизационной идентичности, одним из ключевых параметров каждой данной цивилизации. С размыванием исторической культуры (а это, увы, случается, чему мы и сами можем быть свидетелями) цивилизационная идентичность утрачивается либо изменяется до неузнаваемости, что может вести в конечном пределе к коллапсу цивилизации и регрессу.

С другой стороны, не можем столь же горячо приветствовать часто встречающееся расширительное применение категории исторической мифологии. При чтении некоторых работ создается впечатление, что историческая культура, историческая память, историческое сознание только и сводятся к пресловутым историческим мифам, их возникновению, эволюции, рецепции и т. п. А может быть, есть что-то и помимо мифов? Иначе мы сталкиваемся с парадоксом: под видом исторического сознания начинаем изучать сознание мифологическое.

Это последнее, безусловно, всегда существовало и существует. Подчеркнем, оно является не каким-то давно ушедшим феноменом далекого прошлого, а, видимо, неотъемлемым элементом человеческих ментальных структур. Периодически происходит его активизация (насколько можно судить, мы сейчас как раз живем в эпоху одного из таких «обострений мифологического сознания»). Что характерно, для таких эпох обычно характерен упадок историзма (но это тема отдельного и большого разговора). Одним словом, вопрос можно поставить даже так: не находится ли степень интенсивности исторических и мифологических представлений в отношении обратной пропорциональности друг к другу?

Как бы то ни было, историческая память не тождественна исторической мифологии, отнюдь не исчерпывается ею. Подчеркнем: мы ни в коей мере не отрицаем существование исторической мифологии как таковой. Мы даже недавно рассмотрели в специальной работе генезис одного из самых популярных мифов, принадлежащих к ее арсеналу[1036]. Возражения, высказываемые здесь, — это именно возражения против расширительной трактовки данной категории, использования ее в качестве своеобразной «палочки-выручалочки» при всяком удобном случае.

Говоря об исторических мифах, исследователям почти всегда приходится во избежание недоразумений пояснять, что они имеют в виду не расхоже-обывательский смысл слова «миф». Например, как указывает Л. П. Репина, «прежде всего, договоримся не путать такие разные значения слова "миф", как: (1) выдумка, фантазия, чистый вымысел, то, что ложно, ошибочно, и (2) то, что считается в данном сообществе правдивым, реальным, истинным в рамках определенной картины мира (хотя и не может быть доказано эмпирически)»[1037]. Аналогичную мысль, в несколько ином аспекте, встречаем в работе И. Н. Ионова, помещенной в том же издании: «Приходится сталкиваться с многочисленными неясностями, такими, как параллельное употребление историками переносного и прямого значения понятия "миф" (как ложного знания и собственно мифологических представлений)»[1038].

Остается только согласиться: подобное квипрокво действительно имеет место, сильно препятствуя строгости категориального аппарата, и неизвестно, удастся ли когда-нибудь искоренить путаницу. В итоге не можем не поставить «еретический» вопрос: вероятно, не очень удачно выбран сам термин для обозначения соответствующей категории? Лексема «миф» еще со времен своего античного происхождения несет в себе уж слишком отчетливые коннотации именно ложности, противопоставляющие ее рациональному познанию истины. Уже древнегреческими мыслителями μύθος и λόγος однозначно противополагались[1039], миф подвергался критике именно с точки зрения логоса. Сказанное относится и к первым представителям исторической мысли, начиная с так называемых «логографов» (Гекатея Милетского и др.), Геродота и Фукидида.

А ныне, сводя вновь эти два давно разведенных понятия, не участвуем ли мы тем самым невольно в процессе ремифологизации?[1040] Увлекаясь конструируемым образом прошлого, «творимой легендой», не сводим ли мы историческую реальность как таковую к виртуальной реальности циркулирующих мифов? Откровенный агностицизм и субъективизм подобной позиции несколько настораживает, ибо, доведенная до логического предела, она фактически ставит под сомнение само существование исторической науки. Если вся история сводится к мифам и представлениям, одним словом, к ментальным конструкциям, то не лучше ли, чтобы ею занимались, допустим, социальные психологи — как люди более к этому подготовленные?

Социум обязательно должен пониматься как система. Но что, согласно общей теории систем, является главным в системе, что отличает ее от не-системы, от простой совокупности объектов или субъектов? Наличие системных связей. Именно эти последние делают систему системой. Применительно к историческому знанию системный подход означает, что изучаться должен не столько человек как таковой и даже не столько «человек в контексте эпохи», сколько системные связи между людьми. Восприятие времени, характерное для того или иного человеческого коллектива, вне всякого сомнения, создает в рамках этого коллектива системные связи.

Не теша себя иллюзиями, что «бездонную» проблематику образов времени в цивилизационном контексте когда-нибудь удастся полностью исчерпать или однозначно и непротиворечиво разрешить силами сколь угодно большого коллектива ученых, мы тем не менее с удовольствием пользуемся возможностью внести хотя бы малый вклад в адекватное постижение темпоральных категорий обществ прошлого. Разумеется, мы будем работать на данных, относящихся к наиболее близкой нам по научным интересам классической греческой античности, эпохи полисов. Выходя по возможности на новые уровни обобщения, отталкиваться всегда будем обязательно от эмпирического материала, что, как нам представляется, в наибольшей степени подобает историку. Мы, увы, не можем позволить себе безоглядно уноситься в мир априорных идей. С другой стороны, рассмотрение любых конкретных проблем никак не исключает (и даже вполне может предполагать) постановку и попытку решения на этом фундаменте вопросов общего характера.

Далее последуют, на первый взгляд, несколько разнородные наблюдения. Во-первых, представления античных греков о времени будут проанализированы в различных аспектах повседневной эмпирической действительности. Мы коснемся принципов деления и измерения времени, соотношения времени и человеческой жизни (в том числе в связи с возрастными группами), категорий «циклического» и «линейного» времени, как они воспринимались жителями Эллады. Во-вторых, будет предпринят релевантный терминологический анализ, попытка оттенить специфику основных древнегреческих лексем, имеющих отношение к времени; в этом контексте будет уместно, помимо прочего, затронуть вопрос о соотношении времени и вечности в греческом менталитете. Полагаем, что подобное исследование в совокупности позволит получить определенные выводы. А насколько эти выводы будут ответственными и нетривиальными — покажет сам ход исследования.

Предварительно — коль скоро уж мы подняли вопрос о стереотипах и высказались со всей решительностью в том смысле, что вновь порождаемые стереотипы, какими бы наукообразными они ни были и как бы современно ни выглядели, ничуть не продуктивнее старых, отвергаемых, — коснемся еще одного весьма и весьма почтенного стереотипа, разделяемого, наверное, едва ли не всеми историками. Это — топос о том, что если в современном языке (как профессиональном, так и бытовом) слова «время» и «история» теснейшим образом соотнесены, то так и было всегда. Это видится чем-то само собой разумеющимся и демонстрируется уже названием коллективного исследования, где соседствуют «образы времени» и «исторические представления»[1041].

Решимся утверждать категорично: так было не всегда! А именно: на том раннем этапе развития древнегреческой исторической мысли, о котором далее будет преимущественно идти речь, то есть в V в. до н. э., термин «история», как раз тогда и появившийся (и попавший впоследствии из греческого во все европейские языки), не имел изначально ровно никакого отношения к описанию и изучению прошлого, к постижению развития человеческого общества во времени.

Своеобразие первичного (так называемого «ионийского») смысла греческой лексемы Ιστορία в том и заключается, что оно когда-то обозначало попросту «исследование», «изыскание», а по сути дела, даже что-то вроде «расследования», «следствия»[1042]. Уже в «Илиаде» Гомера (XVIII. 51) упоминается некое лицо под названием ΐστωρ (в более позднем написании — ιστωρ). В буквальном переводе это «знающий, сведущий». По вопросу о функциях этого лица единого мнения нет. Так именовались либо свидетели в суде, либо третейские судьи, разбиравшие спорные дела (последняя точка зрения, видимо, более вероятна). Как бы то ни было, ясно, что первоначально «исторы» принадлежали к сфере права и судопроизводства.

Итак, на первых порах «история» — это просто расследование. Причем совершенно не обязательно расследование именно о событиях человеческого прошлого. Вполне мог иметься в виду и материал мира природы. Например, главный зоологический трактат Аристотеля назывался Αι περι τα £ωα Ιστοριαι (что в русском переводе передано как «История животных»[1043]), а труд его ученика Феофраста по ботанике — Περί φυτών ιστορία (что в русском переводе передано, — подчеркнем, более корректно — как «Исследование о растениях»[1044]). Впоследствии дань этому словоупотреблению отдал и знаменитый римский эрудит Плиний Старший, озаглавивший свою фундаментальную энциклопедию Naturalis historia[1045].

Иными словами, вначале термин «история» абсолютно ничего специфически исторического в нашем понимании не подразумевал. Всё, что только что было сказано, относится к вещам, прекрасно известным и даже банальным. Но, вероятно, лишний раз напомнить о них все-таки не помешает. Работая с древнегреческим материалом архаической и классической эпох, всегда надлежит учитывать, что «пути истории» и «пути времени» тогда еще не слились в едином потоке. Первый полностью дошедший до нас античный исторический труд — геродотовский. Он так и называется «История». И время отнюдь не является главным героем этого произведения. Более того, если оно вообще есть среди героев трактата, то уж точно среди героев отрицательных. По остроумному и парадоксальному замечанию, которое сделал Арнальдо Момильяно в своей этапной статье «Время в античной историографии», для греческого историка (Геродот здесь представляет особенно яркий пример) историописание выступает как своего рода средство борьбы со всемогущим временем[1046].

Время (χρόνος) встречается уже в самой первой фразе сочинения Геродота (Herod. I. prooem.)[1047]. В интересах максимальной терминологической точности приводим ее собственный перевод: «Это — изложение исследования (ίστορίης) Геродота из Галикарнасса[1048], чтобы деяния людей не были стерты временем (τω χρόνω εξίτηλα γένηται)».

Как видим, время-χρόνος (а это не единственное знакомое грекам время, о чем речь еще пойдет ниже) представлено здесь в модусе протяженности, выступающей как его главное качество. Причем это, в сущности, «пустая протяженность»: время никак не соотнесено с человеческими деяниями. Более того, оно противостоит им, угрожает им. χρόνος — чуждая, уничтожающая стихия, и задача историка заключается именно в том, чтобы противостоять ему, помешать ему сделать свое дело.

В том же месте Момильяно справедливо указывает, что в греческой интеллектуальной традиции исторические и хронологические изыскания никогда не смешивались друг с другом, четко разделялись[1049]. О чем подобном, хотя с несколько иной точки зрения, доводилось писать и нам, противопоставляя на греческой почве понятия хроники и исторического исследования[1050]. Сделав все эти необходимые оговорки, перейдем теперь собственно к характеристике темпоральных категорий.

2. «Река времен»: время в структурах повседневности

Река времен в своем стремленье

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей.

А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы.

Г. Р. Державин

В Древней Греции, как, наверное, и в любом обществе традиционного типа, у людей, насколько можно судить, отсутствовала потребность в точном измерении коротких временных отрезков. Понятий «минута» и тем более «секунда» попросту не существовало. Самой малой единицей измерения времени был час (ώρα), да и час в античных условиях имел принципиальную специфику по сравнению с современным его пониманием.

Специфика эта порождалась устройством измеряющих время приборов, то есть, собственно говоря, часов. В рассматриваемую эпоху о механических часах, естественно, и речи быть не могло. Пользовались чаще всего солнечными часами (гномоном), функционирование которых по понятным причинам имело ряд ограничений. Они не могли использоваться ночью, которая поэтому делилась не на часы, а, как и у римлян, на четыре «стражи» (φυλακαι). Делению на часы подлежала только светлая часть суток, день (ημέρα), в котором при любых условиях этих часов насчитывалось двенадцать.

Специально говорим о «любых условиях», ибо, как известно, протяженность светлого времени суток не фиксирована, а меняется со сменой времен года. Поскольку летом день длиннее, а зимой короче, то и входившие в него часы, соответственно, летом «растягивались», а зимой «сжимались».

Более того, даже солнечные часы были, в общем-то, прибором далеко не общераспространенным. С ними консультировались лишь в относительно немногочисленных случаях[1051]. Значительно чаще для обозначения времени суток прибегали к гораздо более расплывчатым, описательным выражениям: «время завтрака», «время, когда площадь заполняется народом» (так называли полуденные часы), «время обеда» (обедали греки вечером) и т. п. Подобное словоупотребление, весьма характерное для древнегреческих авторов, видимо, считалось вполне удовлетворительным, выполняющим свою функцию, и большего не добивались. Иными словами, вполне достаточно было приблизительной ориентации во времени суток, что, конечно, само по себе является ярким свидетельством определенного ритма жизни — ритма весьма неспешного.

Правда, нельзя сказать, что точность в измерении времени вообще никогда не использовалась. Существовала одна ситуация, в которой такая точность была нужна. Речь идет о судебных процессах. Обвинителю и обвиняемому для речей, произносимых перед присяжными, полагалось предоставлять строго одинаковые временные промежутки. Но в подобных условиях, следует специально подчеркнуть, имелось в виду время, измеренное не абсолютно, а относительно. В афинских судах, в частности, для этих целей применялись водяные часы — клепсидра (в дословном переводе — «крадущая воду»)[1052]. Устройство клепсидры было предельно простым, она состояла из двух сосудов. В один большой сосуд с очень широким горлом заливалась сверху вода. В нижней части стенки сосуда, у самого дна, имелось отверстие; при нерабочем состоянии клепсидры оно было заткнутым. Перед началом отсчета требуемого отрезка времени сосуд ставился на возвышение, пробка из отверстия вынималась, и вода струйкой стекала в другой, точно такой же сосуд, размешенный ниже. Тут представитель тяжущейся стороны начинал говорить и обязан был закончить, когда струйка иссякала. Сосуды меняли местами, слово получала другая сторона, и вся процедура полностью повторялась.

Воду в клепсидру заливали мерными сосудами: хоями, или хусами (ок. 3,28 л), реже — амфорами (ок. 26,26 л, что соответствовало 8 хусам). Соответственно, эти меры объема жидких тел стали в разговорной речи парадоксальным образом употребляться и для обозначения единиц времени (но только в судебном контексте). В речах афинских ораторов, написанных для судебных процессов и произнесенных на них, нередки выражения такого, например, типа: «Они получили в четыре раза больше времени для выступления, чем мы: ведь архонту, граждане судьи, пришлось для каждого из претендентов влить по амфоре и по три хоя для ответного слова» (Demosth. XLIII. 8).

Акцентируем внимание на том, что клепсидра употреблялась в еще более редких случаях, нежели гномон (редких, впрочем, скорее в ситуативном, чем в чисто-частотном смысле, ибо судебные заседания проходили почти постоянно). Обычно же обходились вообще без измерительных приборов. Такая практика не могла не накладывать отпечаток на представления о характере движения времени.

Для лучшего понимания этих представлений уместно case-study — рассмотрение соответствующих словоупотреблений у какого-нибудь типичного древнегреческого автора. Мы взяли для этой цели Геродота. Представляет интерес, какие глаголы встречаются у Геродота в сочетании с chronos. Что может делать время?

Среди этих глаголов — έξήκω «проходить, истекать» (Herod. II. Ill; VI. 69), διέρχομαι или διεξέρχομαι «проходить» (Herod. I. 8; II. 52; II. 152; IV. 146; V. 41; VI. 86; IX. 16), πρόσειμι «подходить» (Herod. II. 41), πρόειμι «подвигаться вперед» (Herod. III. 96; VI. 64; VII. 197; VIII. 105; IX. 109), παροίχομαι «проходить, миновать» (Herod. II. 14), προβαίνω «проходить, идти» (Herod. III. 53; III. 140; V. 58), γίγνομαι, έγγίγνομαι, έπιγίγνομαι «происходить, проходить» (Herod. I. 28; I. 73; I. 190; II. 175; V. 92; VI. 113), διαφύομαι «прорастать» (Herod. I. 61), προαναισιμόομαι «истрачиваться» (Herod. II. 11), εξέρχομαι, έξειμι «выходить, истекать» (Herod. II. 139), συντάμνω «спешить, сокращать» (Herod. V. 41), ικνέομαι «приходить» (Herod. VI. 86). Особенно характерно употребление с χρόνος глаголов περιέρχομαι, περίειμι, буквально — «обходить, идти вокруг» (Herod. II. 93; II. 121; IV. 155). Ну как тут не вспомнить о циклическом понимании времени в греческой античности![1053] Но о циклизме речь подробнее пойдет ниже.

В целом все перечисленные глаголы имеют самое прямое отношение к движению. Собственно, это главные глаголы, использовавшиеся древнегреческим языком для передачи движения, причем в большинстве своем не абстрактного движения, а прилагавшиеся в первую очередь к живым существам. Можем ли мы из этого сделать вывод о том, что за временем признавались некоторые атрибуты живого существа? Кажется, можем (хотя, конечно, в самой осторожной форме), особенно если учитывать общий антропоморфизм мировосприятия греков. При этом, что характерно, мы, кажется, не встречаем с существительным chronos глаголов, имеющих значение «течь» stricto sensu, столь характерных для русского словоупотребления (ср. такие всем знакомые имплицитные метафоры, как «течение времени» или, скажем, вынесенная в эпиграф к данному пункту державинская «Река времен»; похоже, Геродоту подобные образы чужды). Геродотовское время не «течет»; оно скорее именно «идет», то есть движется менее плавно и, пожалуй, более дискретно.

С другой стороны, геродотовский χρόνος, кажется, имеет и некоторые характеристики, сближающие его с пространством. Так, афиняне говорят спартанским послам (Herod. VIII. 144): «Ведь, как мы предполагаем, не в далеком времени (ούκ εκάς χρόνου) прибудет варвар, вторгнувшись в нашу землю». Употребленное здесь наречие έκάς «далеко» обычно имеет именно пространственный смысл. Здесь возникает даже определенная коллизия с тем, что было сказано ранее о постоянном движении времени. Ведь пространство, как известно, не движется, — это в нем происходит движение. В принципе, нельзя считать невозможным и восприятие времени в том же духе — как некой неподвижной среды, в которой движутся (изменяются) живые существа и даже предметы. В какой-то степени такое восприятие представляется даже более естественным: ведь непосредственно ощущалось именно движение во времени, а не движение времени, особенно в те эпохи, когда это последнее не было еще воплощено в таких зримых символах, как, например, перемещение секундой стрелки.

Как бы то ни было, сближение пространства и времени подводит нас к неоднократно высказывавшемуся в литературе (и, на наш взгляд, в целом вполне резонному) тезису о том, что в греческом полисе наблюдалось скорее «пространственное», нежели «временное» понимание универсума и само время было дано в пространственном модусе[1054]. Нельзя не вспомнить в данной связи открытый значительно позже Эйнштейном пространственно-временной континуум[1055], который, как выясняется, греками был отчасти предвосхищен[1056].

Возвращаясь к вопросу о дискретности движения времени в представлении древних греков, отметим, что она имела место и на отрезках больших, чем сутки, т. е. таких, для измерения которых употреблялись уже не часы, а календарь. По справедливому замечанию Д. Бувье, календарное время — первая составная часть исторического времени[1057]. Тема античных календарей — одна из сложнейших для исторического исследования; для ее более или менее детального раскрытия необходима была бы, как минимум, специальная монография[1058]. А здесь будет сделано лишь несколько наблюдений предельно общего характера.

При этом не будем подробно останавливаться на хорошо всем известной сложности, связанной с тем, что в многочисленных греческих государствах функционировали различные календари, в которых даже новогодние празднества приходились не на одно и то же время. Так, в Афинах и Дельфах год начинался, в пересчете на привычные нам месяцы, в июле-августе, в Беотии — в январе, на острове Делос — в феврале, в Македонии — в ноябре и т. д.

Но если даже сконцентрироваться для большей чистоты анализа на календаре какого-нибудь одного, отдельно взятого полиса (лучше всего — Афин, для которых имеется наибольшее количество источникового материала), всё-таки остается изрядное количество проблем. Главная из них порождалась тем, что две базовые календарные единицы — лунный месяц (μην) и солнечный год (ετος) — по астрономическим причинам не могут быть вполне согласованы друг с другом.

В результате, например, в Афинах классической эпохи одновременно были в употреблении два календаря: архонтский календарь, основанный на лунном месяце, и гражданский, основанный на солнечном годе[1059]. Первый был по своей сути религиозным, сакральным; по нему высчитывались даты различных празднеств и т. п. Второй же, светский[1060], служил для назначения мероприятий политического характера, в первую очередь заседаний народного собрания.

Архонтский год делился на 12 месяцев: гекатомбеон, метагитнион, боэдромион, пианепсион, мемактерион, посидеон, гамелион, анфестерион, элафеболион, мунихион, фаргелион, скирофорион. Поскольку сумма всех этих месяцев никогда не могла дать 365–366 дней, то иногда производилась интеркаляция — добавление вставного тринадцатого месяца с целью привести «отставший» лунный календарь в соответствие с астрономическим солнечным годом. Добавлялся обычно второй посидеон (один из зимних месяцев). Осуществлялась интеркаляция крайне нерегулярно. Кроме того, архонты могли добавлять по ходу года и отдельные дни (например, в связи с каким-нибудь праздником); в результате архонтский календарь нередко существенно отклонялся от действительных фаз луны.

Гражданский год начинался в тот же день, что и архонтский (это были сутки, когда впервые после летнего солнцестояния появлялся серп молодой луны), но в этом и заключалось единственное сходство между ними, в остальном они полностью различались. Гражданский календарь не имел вообще никакого отношения к фазам луны, исходил исключительно из солнечного года, который в V в. до н. э. принимался за 365 дней.

Гражданский год даже делился не на месяцы, а на совершенно искусственно созданные отрезки, не имевшие астрономического обоснования, — притании. Пританий в году было 10, и они были сделаны по возможности равными. Но поскольку 365 на 10 без остатка не делится, то разделение происходило следующим образом: первые пять пританий года состояли из 37 дней каждая, последние пять — из 36 дней каждая. Впрочем, в этом отношении на протяжении классической эпохи допускались колебания. Источники освещают предмет отнюдь не исчерпывающим образом, о многом можно только догадываться. Так, судя по всему, был период, когда первые четыре притании насчитывали по 37 дней, а последние шесть — по 36. В сумме это давало 364 дня, в результате один день года «зависал», не относясь ни к какой притании. А в интеркаляционный год, который ео ipso получался больше обычного, и притании были более долгими, вероятно, по 39 и 38 дней соответственно[1061]. Зато никаких произвольных вставок дней и прочих подобного рода манипуляций в гражданском календаре, в отличие от архонтского, не производилось, он оставался стабильным, регулярным.

Архонтский календарь, несомненно, в той или иной форме существовал с древнейших времен, а в окончательном виде его, по сообщениям источников, зафиксировал Солон в 594 г. до н. э.[1062] Что же касается гражданского календаря, то его происхождение — более позднее; это и не удивительно. Его появление следует поставить в прямую связь с демократическими реформами Клисфена в 508–507 гг. до н. э., что явствует из самой категории притании, лежащей в основе данного календаря. Что это такое? При Клисфене был учрежден новый орган государственной власти — Совет Пятисот (по количеству членов). Каждая из десяти фил — подразделений гражданского коллектива, введенных тем же Клисфеном, — делегировала в Совет по 50 человек. Соответственно, внутри Совета эти 50 человек составляли особое подразделение, и таких подразделений, естественно, тоже было десять. Подразделение, представляющее каждую филу, на протяжении одной десятой части года считалось дежурным. В этот-то период его члены и назывались пританами, а срок их дежурства — пританией.

Декреты афинского народного собрания и иные государственные акты (сохранившиеся либо в эпиграфических копиях, либо в передаче нарративных источников), если они вообще датированы внутри года, датированы именно пританией, а не месяцем. Иногда предпринимающиеся попытки приводить в прямое соотношение какие-либо даты афинской истории, известные по гражданскому календарю, с датами архонтского лунного календаря (то есть пересчитывать их с пританий на месяцы) и с помощью этого в конечном счете переводить их на наш современный календарь[1063] в подавляющем числе случаев являются вполне бесперспективными — именно потому, что в архонтский год произвольно добавлялись дни, с гражданским же ничего подобного не происходило. Не говорим уж об интеркаляции, которая, естественно, должна была полностью ломать соотношение двух календарей в том году, в котором она осуществлялась. А для V–IV вв. до н. э. нам точно известны далеко не все годы с интеркаляцией. Э. Сэмюэл ответственно утверждает, что невозможно найти точные юлианские эквиваленты для дат афинского календаря[1064]. Иными словами, хотя в любом учебнике или энциклопедии можно прочесть, что, скажем, битва при Марафоне состоялась 12 сентября 490 г. до н. э. морское сражение при Саламине — 28 сентября 480 г. до н. э. и т. п., все подобного рода конкретные датировки нужно воспринимать cum grano salis. Год и месяц, разумеется, указаны верно, а вот с числом месяца всё гораздо проблематичнее.

Кстати, давать нумерацию числам месяца у древних греков уже было принято, но практика была несколько иной, более сложной, нежели привычная нам, когда в прямом порядке идут 1 января, 2 января и т. д. вплоть до 31 января. В Афинах так же обозначались только числа первой декады (причем с обязательной добавкой «прибывающего месяца»). Во второй декаде употреблялись названия типа «седьмой день после десяти» (т. е. 17-е число). Наиболее необычный счет применялся в третьей декаде: с добавкой «убывающего месяца» дни считались в обратном порядке. Например, «третий день убывающего месяца» — это именно третий день от его конца, то есть 28-е число данного месяца. Причем, следует специально оговорить, если данный месяц насчитывал 30 дней. Ведь поскольку астрономический лунный месяц соответствует примерно 29,5 суткам, то часть календарных месяцев состояла из 30 дней, часть из 29. Первые назывались «полными», вторые — «пустыми». Соответственно в «пустом месяце» уже не 28-е, а 27-е число именовалось «третьим днем убывающего месяца». Добавим к сказанному, что отдельные, наиболее важные в плане маркирования времени дни носили еще и особые названия. Так, первый день месяца назывался νουμηνία («новолуние»), а последний — ένη και νέα («старый и новый»).

Одним словом, остается полное впечатление чрезвычайно большой сложности, запутанности (а стало быть, несомненной архаичности) подобного календарного счета. Нам, пожалуй, было бы трудновато разбираться со всеми этими «старыми и новыми», «седьмыми днями после десяти», «третьими днями убывающего месяца»… А афиняне, насколько можно судить, ориентировались в столь пестрой картине без особенных сложностей. И это несмотря на то, что затруднения, казалось бы, еще усугублялись жизнью одновременно по двум календарям. Причем даты обоих нужно было держать в памяти: чтобы не пропустить заседание народного собрания, следовало ориентироваться в пританиях, а чтобы должным образом подготовиться к близящемуся празднику — знать числа лунных месяцев, да еще и быть в курсе, не делал ли архонт каких-нибудь вставок или перестановок.

Впрочем, в определенной (хотя и значительно упрощенной) форме проблема знакома даже и в наши дни воцерковленным людям, которые вынуждены в обычной повседневной жизни пользоваться григорианским календарем, в качестве члена православной общины ориентироваться на юлианский, а иногда — при определении срока Пасхи и связанных с ней переходящих праздников — прибегать даже к древнему лунному календарю. При некоторой привычке всё это делается совершенно автоматически, без каких-либо эксплицитных сложных вычислений.

Отметим еще одно характерное отличие от современной практики: сутки начинались не с утра, а с вечера, с заката солнца (Gell. III. 2. 4). Это безусловно относится к датам лунного архонтского календаря[1065], что выглядит достаточно естественным именно в связи со счетом «по лунам». Но, видимо, не иначе было и с календарем гражданским. Так, у Аристотеля (Ath. pol. 44. 1) указано, что эпистат (председатель) пританов, сменявшийся каждые сутки, «состоит председателем в течение ночи и дня», и ночь, как видим, названа первой. А это должно означать, что эпистат вступал в должность вечером.

Единицы измерения времени, промежуточной между днем и месяцем (как наша неделя), у греков классической эпохи еще не было. В целом, подводя итоги этой части работы, в которых рассматривались проблемы календаря, следует отметить: опять мы наблюдаем скорее не привычное нам «течение времени», а «шаг времени», «поступь времени». А если всмотреться очень пристально, то даже две параллельных поступи неких виртуальных существ: четкий, размеренный шаг гражданского календаря, а рядом — несколько сбивчивый и запинающийся шажок календаря архонтского.

Теперь снова изменим масштаб рассмотрения, взяв более крупный временной охват: как мы выше перешли от часов к календарю, так перейдем от календаря к летосчислению. Здесь современного человека ждут особенно неожиданные сюрпризы. В нашу плоть и кровь вошло: года должны обозначаться числами. Не столь важно даже, от такой точки ведется отсчет этих чисел — будь то Рождество Христово или «сотворение мира», хиджра или появление на свет Будды, — сколь важен именно сам этот принцип, позволяющий четко ориентироваться в линейном времени.

Что касается греческого полисного мира классической эпохи, то, во-первых, мы можем уже заведомо быть уверены, что в каждом полисе применялось собственное летосчисление. Факт сам по себе достойный внимания: основывается он на том обстоятельстве, что каждый полис являлся независимым государством. Но ведь в последующие эпохи, вплоть до наших дней, ничто не мешало и не мешает различным государствам пользоваться одним и тем же летосчислением, никто не видит в этом какого-то ущемления суверенитета. А в античной Элладе видели! Полис, перешедший на летосчисление другого полиса, мог сделать это только в результате попадания в политическую зависимость от него.

Но, более того, построение летосчисления путем присвоения каждому году порядкового номера — это уже послеклассический феномен. В эпоху эллинизма получили распространение различные «эры»[1066], ведшие свой отсчет от какого-либо важного события в истории того или иного государства: например, чрезвычайно распространенная на эллинистическом Востоке «селевкидская эра» — от момента утверждения Селевка I в Вавилоне в 312 г. до н. э.

Что же касается эпохи классики, то тогдашние летосчисления основывались не на «эрах», а на чередовании эпонимных, т. е. дававших свое имя году, магистратов. В Афинах таковым был первый архонт; но, кстати, далеко не во всех полисах эпонимные функции выполняло высшее должностное лицо. Например, в Аргосе эту роль играла жрица святилища Геры.

Год именовался по имени эпонима. Иными словами, там, где нам привычнее сказать «имярек родился в 480 г. до н. э.», единственным способом выражения для афинянина было «имярек родился при архонте Гипсихиде» (или «при архонте Каллиаде», поскольку 480 г. до н. э. по христианскому летосчислению соответствует второй половине архонтского года Гипсихида и первой половине архонтского года Каллиада).

В результате ориентация в протяженности хронологических отрезков была значительно затруднена. В каждом полисе, разумеется, велся список эпонимных магистратов, и он обычно выставлялся в одном из главных общественных мест города, дабы каждый желающий мог ознакомиться с ним. Так, в Афинах список первых архонтов, высеченный на большой каменной стеле, находился на Агоре; фрагменты этого списка обнаружены в ходе археологических раскопок[1067]. Из-за этой фрагментарности материала далеко не все имена эпонимов, особенно для ранних периодов афинской истории, известны современной науке[1068].

Начинался список архонтов с 683 г. до н. э., когда период пребывания этих магистратов в должности был ограничен до одного года (ранее был десятилетним)[1069]. В сформировавшемся полисе вообще наличествовала тенденция избирать должностных лиц именно на годичный срок. И это, безусловно, способствовало возложению на них, в числе прочих, также и эпонимных функций. Однако неудобство подобного способа летосчисления налицо: он позволял соотносить друг с другом годы разных эпонимов только при условии непосредственной консультации со списком. Если, например, в 450 г. до н. э. гражданин заявлял, что он родился при архонте Каллиаде, и нужно было определить его возраст (а возрастной ценз применялся в Афинах в ряде ситуаций политической жизни), нужно было идти на Агору, находить там в списке архонтов Каллиада и скрупулезно подсчитывать годы. А в домах у афинян, разумеется, «личных копий» этого списка отнюдь не было.

В результате в повседневной жизни преобладал счет крупных отрезков времени не по архонтским годам, а по поколениям (γενεαί). Однако поколение — очень уж неопределенная по своей протяженности единица. Не было единого представления о длине одного человеческого поколения. Так, Геродот (II. 142) соотносит три поколения со столетием. Стало быть, одно поколение соответствует 33,3 годам. Однако случалось, что поколение принимали и за 40 лет, и за 25[1070] (у того же Геродота есть следы и того и другого измерения). Столь субъективный подход, разумеется, никак не способствовал точности датировок сколько-нибудь отдаленных во времени событий. Парадоксальным образом ситуация с поколениями коррелирует с ситуацией, которую мы наблюдали в случае с самыми малыми временными единицами — часами. И там, и там — некая расплывчатость, отсутствие строгого критерия.

Но как же? — могут возразить нам. А знаменитый отсчет времени по олимпиадам — четырехлетним промежуткам между панэллинскими играми в святилище Зевса Олимпийского на западе Пелопоннеса? Да, датировка того или иного события конкретным годом конкретной олимпиады, если она имеется в источнике, — великолепное подспорье для исследователя, позволяющее выстраивать ход этих событий с максимально возможной хронологической точностью. Тем более что данное летосчисление имело общегреческий характер, а не относилось лишь к одному какому-нибудь отдельно взятому полису.

Однако, прежде всего, счет по олимпиадам — достижение уже послеклассического времени. Впервые он, насколько известно, был использован раннеэллинистическим историком Тимеем из Тавромения[1071], да и то далеко не сразу нашел к себе однозначно положительное отношение со стороны коллег Тимея. Вне сомнения, это явилось важной вехой. Как справедливо отмечает В. Н. Илюшечкин, «Тимей… был первым, кто предложил вместо принятого использования датировок по правлению должностных лиц ввести единую хронологию на основе летосчисления по олимпиадам. Это была попытка создать общегреческую хронологическую модель, к которой можно было бы "привязать" исторические события… Во всяком случае, это было существенным нововведением, которым воспользовались и последующие поколения греческих историков. Хронологическая система, принятая до Тимея и основанная на списках правления должностных лиц (архонтов-эпонимов и т. п.), была весьма несовершенной и в любом случае предполагала наличие полного списка; гораздо удобнее стало использовать хронологию, основанную на упорядоченных списках олимпийских победителей, поскольку она оперировала числами»[1072].

Как бы то ни было, перед нами симптом уже новой эпохи, для которой было характерно создание историками сочинений в формах всемирной хроники, — феномен, классической Греции в целом чуждый[1073]. Для всемирной хроники, разумеется, было более чем желательно единое (хотя бы и условное) согласованное летосчисление, а не пестрый калейдоскоп полисных эпонимных летосчислений. Но, подчеркнем, в этом были заинтересованы именно историки, и почти исключительно только в их трудах находим мы счет по олимпиадам. Достоянием политической и повседневной форм жизни он никогда не стал. Ни одно государство официально не перешло на «олимпийскую эру».

Сильной стороной хронологических построений представителей классической греческой историографии был не абсолютный, а относительный аспект. Историки преуспели в построении синхронизмов между различными событиями в различных регионах, что позволяло с большой степенью точности соотнести их друг с другом. Базовый синхронизм, главный для античной греческой истории, вписавший ее в круг мировых событий, был установлен Геродотом[1074]. В терминах его времени он формулировался примерно так: шестой год после смерти Дария соответствует архонтству Каллиада в Афинах. В переводе же на язык более привычных для нас категорий он будет звучать следующим образом: поход Ксеркса на Грецию имел место в 480 г. до н. э. От этого синхронизма отталкивались впоследствии все историки, как античные, так и последующих эпох; он сохраняет всю свою силу и по сей день.

В связи с затронутым выше вопросом о поколениях небезынтересно для нашей темы будет рассмотреть сопряженную проблематику соотношения времени и человеческой жизни. Здесь следует в первую очередь отметить восприятие жизни как цикла, делящегося на ряд возрастных стадий. Эти стадии наиболее наглядно описаны в стихотворении афинского мудреца, законодателя и поэта Солона, известном под названием «Седмицы человеческой жизни» (Sol. fr. 19 Diehl):

Малый ребенок, еще несмышленышем вырастив зубы,

Все их сменяет за срок первой седмицы годов.

Если ж седмицу вторую прожить ему боги дозволят,

Зрелости первой следы он начинает являть.

В третью седмицу хоть тело растет, но уже обрамляет

Щеки пушок, и затем кожа меняет свой цвет.

А за седмицы четвертой года расцветает у мужа

Сила — она для людей знаменье доблести их.

К пятой седмице пора, чтоб мужчина о браке подумал

И о рожденье детей, дабы потомство иметь.

В пору седмицы шестой укрепляется разум у мужа,

И необдуманных дел он уж не хочет свершать.

Но лишь в седьмую седмицу с восьмой вместе — будет в обоих

Ровно четырнадцать лет — ум расцветает и речь.

В пору ж седмицы девятой хоть муж и силен, но не могут

Разум и мудрость его с доблестью вровень стоять.

Если ж седмицы десятой семь лет отведут ему боги, —

В самую пору тогда смертная доля придет.

Сразу обратим внимание — чтобы в дальнейшем уже не останавливаться на этом вопросе — на то, что в гендерном аспекте солоновская возрастная градация имеет ярко выраженный маскулинный характер. Повсюду эксплицитно говорится только о «муже». Женщины в своей жизни тоже, несомненно, проходили определенные стадии, однако Солона (как и греческих мужчин вообще) эти стадии никогда специально не интересовали. Высказывалась даже мысль, что в античной Греции существовало особое «женское время»[1075]. Но это отдельный сложный вопрос, требующий специального изучения, и здесь мы не будем его подробно касаться. Как бы то ни было, ясно, что солоновские десять седмиц не могли иметь прямого отношения к женщинам уже потому, что, согласно общепринятому мнению специалистов, средняя продолжительность жизни древнегреческой женщины была короче, чем у мужчины[1076].

Кстати, о продолжительности жизни — ведь данный вопрос имеет самое прямое отношение к темпоральным категориям. Как видим, у Солона на эту продолжительность весьма оптимистичные взгляды: он считает, что в норме смерть должна приходить в 70 лет. Интересно, что в другом стихотворении (очевидно, написанном позже, уже в преклонном возрасте) поэт меняет свою точку зрения в еще более оптимистическую сторону, ставя нормальной продолжительностью жизни 80 лет (Sol. fir. 22 Diehl). Его современник — другой лирик, Мимнерм Колофонский (fr. 6 West) — полагал, что скорее следует говорить о 60 годах[1077].

Всё сказанное, казалось бы, приходит в непримиримое противоречие с общераспространенным представлением о том, что в древних обществах в целом, в том числе и в Греции, средняя продолжительность жизни была очень невысокой, 25–30 лет или что-нибудь в этом роде. Само это положение, пожалуй, и верно, но из него делаются совершенно превратные выводы, что люди в античности действительно жили 25–30 лет, что сорокалетний считался глубоким стариком и т. п. А это, как видим, опровергается данными источников. Уже в архаическую эпоху Солон в цитированной элегии говорит, что лучший возраст для умственного развития человека приходится на седьмую и восьмую седмицы, то есть лежит между 42 и 56 годами. Сам афинский поэт-законодатель прожил более 80 лет. Приведем еще несколько примеров подобного рода, при этом сознательно не будем брать случаи экстраординарные, вроде ритора Горгия, прожившего 107 лет и до конца жизни сохранявшего здравый ум. Такое долгожительство являлось исключением в античности, как и в наши дни, а нас интересуют примеры более типичные.

Сократ был казнен в возрасте 70 лет; в это время он оставался еще вполне крепким мужчиной и имел маленьких детей. Фокион, около 50 раз занимавший пост стратега, окончил жизнь (и тоже насильственно) в 80 с лишним лет; он был, конечно, стариком, но отнюдь не дряхлым, а бодрым и деятельным. Перикл прожил 65 лет и умер от чумы; при этом ни один источник не говорит о нем в его последние годы как о человеке старом или хотя бы пожилом. В целом нет оснований считать, что древние греки жили существенно меньше, чем наши современники, скорее наоборот.

Подчеркнем принципиально важный момент: средняя продолжительность жизни в античности была низкой прежде всего за счет очень высокой детской смертности. Это последнее явление было общим для всех древних обществ, да и вообще для всех человеческих социумов вплоть до открытия антибиотиков в XX веке. В равной степени в греческом полисе эпохи классики и в русской деревне позапрошлого столетия весьма значительная, едва ли не большая часть детей умирала в младенчестве, когда организм особенно уязвим для разного рода болезней, в то время как в наши дни выживают практически все.

Но если уж ребенок выживал (а выживали, естественно, наиболее сильные и крепкие), а затем, став взрослым, не погибал на войне (еще один серьезный фактор низкой средней продолжительности жизни), то ничто не мешало ему дожить до весьма преклонного возраста. Никто, думается, не будет спорить с тем, что экологические условия в античности и в целом в доиндустриальную эпоху были несравненно более благоприятными для человека, нежели ныне[1078].

Далее, ритм жизни был более неторопливым, размеренным; до «века больших скоростей» и постоянной спешки было еще очень и очень далеко. Проблема увеличения скорости передвижения (и тесно связанная с ней проблема энергоносителей), столь болезненная для Нового времени, перед греком вообще не стояла в качестве одной из сколько-нибудь серьезных. Ему не нужны были паровозы и пароходы; на море ему вполне хватала парусно-весельного судна, а на суше — лошади, чаще — ослика, еще чаще — собственных ног. Грек никуда не торопился — и, как ни парадоксально, вопреки этому (а может быть, именно поэтому?) успевал за свою жизнь сделать гораздо больше, чем мы. Философ Хрисипп написал более 700 научных трудов, филолог Дидим — до 4 тысяч (правда, за это его и прозвали «человеком с медными внутренностями», то есть с неутомимым прилежанием). Но кто из ученых наших дней — а ведь мы оснащены компьютерами и прочей убыстряющей процесс работы техникой — способен хотя бы приблизиться к этим цифрам?

Перечисленные обстоятельства, безусловно, уменьшали количество стрессовых ситуаций, которые, как известно, тоже негативно влияют на продолжительность жизни (постоянные войны воспринимались скорее как вариант нормы, чем как источник стресса). Постоянное употребление в умеренных дозах разбавленного виноградного вина также укрепляло здоровье людей. Всё это приводило к тому, что бодрая и деятельная старость была, как минимум, не менее частым явлением, чем в нашу эпоху[1079].

Вернемся к вопросу о возрастных стадиях. Представления о жизни как их чередовании в своем предельном развитии приводят к возникновению системы возрастных классов. В историографии имеется мнение, согласно которому на такой системе зиждилась вся социальная организация греческого полиса[1080]. В данной точке зрения, впрочем, нам все-таки видится некоторое схематизирующее преувеличение. Возрастные классы в античном греческом мире не были столь эксплицитно проявлены и не оказывали столь определяющего влияния на весь ход бытия, как в некоторых других архаических социумах, например, в традиционной Индии.

Однако отрицать сам факт наличия этих классов в полисных условиях тоже ни в коей мере нельзя. Где-то они имели большее влияние, где-то — менее значительное. Особенно велика была их роль в Спарте, где наличие возрастных классов сопрягалось с сохранением рудиментов древних инициационных обрядов. С семи лет спартанского мальчика, как известно, забирали из семьи и переводили на полуказарменное положение. В возрасте 20 лет юный спартиат вступал в категорию т. н. иренов. Ирены были уже гражданами, но не вполне полноправными; им не разрешалось, в частности, занимать государственные должности. Такое право появлялось у них только в 30 лет. Ну а наивысшего статуса спартанский гражданин достигал лишь в 60 лет: с этого возраста он мог быть избран в состав главного органа управления полисом — герусии. Повиновение членов более младших возрастных групп членам более старших было по законам безусловным.

Однако элементы возрастного ценза наличествовали не только в жестко-иерархической Спарте, но даже и в Афинах периода наивысшего расцвета классической демократии. Юноши в возрасте от 18 до 20 лет входили в возрастную группу эфебов[1081]. После этого они получали полные гражданские права. Точнее, почти полные, — ибо некоторые должности для них пока еще были закрыты. Так, членом гелиеи — суда присяжных — можно было стать по достижении 30 лет, должность софрониста — воспитателя эфебов — занять начиная с 40 лет и т. п. Особенно интересны были возрастные предписания для диэтетов — третейских судей, разбиравших мелкие гражданские иски. Диэтетами могли — и должны были! — становиться все граждане в возрасте 59 лет, исполняя эту должность на протяжении года, до своего 60-летия. Как отмечает Аристотель (Ath. pol. 53. 5), «закон повелевает, чтобы тот, кто не будет диэтетом в соответствующем возрасте, был лишен гражданской чести».

Вплоть до наших дней — хотя и вписавшись в совершенно иной общекультурный контекст — дожило такое наследие древнегреческой системы возрастных классов, как разделение участников спортивных состязаний на возрастные категории. Оно применялось уже на античных Олимпийских играх: отдельно состязались между собой взрослые атлеты, отдельно — юноши, отдельно — мальчики.

В условиях греческого полиса, который был не только государственной, но и постоянно действующей военной организацией, — причем, в отличие от многих индоевропейских обществ, с «воинской функцией», не выделенной в ведение особого сословия воинов, а более или менее равномерно распределенной по всему коллективу граждан[1082], — важнейшее место занимала такая возрастная категория, как призывной возраст. В большинстве полисов он определялся от 18–20 до 59–60 лет и считался периодом высшего расцвета человеческой личности. Разумеется, реально в полисное ополчение все граждане этого довольно обширного возрастного отрезка привлекались лишь в очень редких случаях, и тогда в источниках специально оговаривается, что армия полиса выступила в поход «всенародно» (πάνδημεί). Значительно чаще призывались лишь лица некоторых отдельных возрастов, преимущественно находящихся в середине указанного промежутка.

Коль скоро речь у нас зашла о возрастных группах, интересно проследить хотя бы вкратце репрезентацию их в ментальных представлениях. Эта репрезентация была отнюдь не одинаковой. В классической Греции ярко выраженным эталоном выступал мужчина «в полном расцвете сил», в период акме, который чаще всего относили к 35 годам[1083]. Остальные возрасты под углом сравнения с этим воспринимались как в некотором роде ущербные и потому репрезентировались в меньшей степени. Наиболее характерный пример — отношение к детям и детству. Как и многие традиционные общества, классическая Греция, в сущности, воспринимала детей как «недоделанных», неполноценных взрослых; поэтому, кстати, долгое время не могла сложиться традиция художественного изображения ребенка как ребенка. Даже в V в. до н. э., в период высшего расцвета эллинского искусства, не существовало еще специальной «детской иконографии». По пропорциям тела детей (кроме разве что грудных младенцев) изображали как уменьшенные копии взрослых людей. Иконографически специфику детской анатомии начали передавать только позже, ближе к эпохе эллинизма — общепризнанному периоду новых художественных веяний. Характерно, что в эту же эпоху мы впервые встречаем в немалом количестве также и скульптуры лиц преклонного возраста — стариков и старух, причем нередко сознательно подчеркнуты их возрастные черты, подчеркнуты гротескно, подчас карикатурно-уродливо. В мире классических полисов мы опять же и этого тоже не встретим. Пожилые люди изображены, как правило, без каких-либо признаков дряхлости.

Жизнь осмыслялась, бесспорно, как цикл, но при этом — как цикл, делящийся на стадии. Сосуществовали, таким образом, циклическое и стадиально-линейное восприятие хода времени. По этому вопросу нам уже доводилось подробнее высказываться[1084], поэтому здесь затронем его достаточно кратко.

Линейное и циклическое представления о времени не обязательно исключают друг друга. Так, даже в рамках древнегреческой цивилизации, которая имеет устойчивую и в целом оправданную репутацию одной из ярко выраженных «цивилизаций циклизма», первая появляющаяся концепция исторического движения общества (в «Трудах и днях» Гесиода) всё же в основном не циклична, а линейна[1085], а именно — регрессивна. Но миф о «металлических веках» (от золотого до железного), каждый из которых, в общем, оказывается ухудшением по отношению к предыдущему, представляет собой, подчеркнем, описание некоего единого грандиозного цикла. Но не находит эксплицитного ответа в поэме вопрос, что же произойдет после того, как этот цикл придет к своему концу, когда упадок достигнет предела, когда

…лишь одни жесточайшие, тяжкие беды

Людям останутся в жизни.

От зла избавленья не будет.

(Hes. Орр. 200–201)

Теоретически возможны два ответа: либо полная гибель человечества, либо начало нового цикла. По некоторым косвенным признакам можно заключить, что Гесиод склонялся к последнему варианту.

После определенного (и достаточно кратковременного) возобладания прогрессистских взглядов на историю в середине V в. до н. э., вызванного историческим оптимизмом на волне побед в Греко-персидских войнах, представление о ходе времени как о циклической смене эпох и форм, при которой «всё возвращается на круги своя», продолжал оставаться господствующим. Сказанное относится как к философам (особенно ярко — у стоиков), так к историкам. Четко проявляются циклистские представления, например, у Полибия; но уже и у Фукидида циклизм присутствует — скорее имплицитно, но всё же присутствует. Собственно, каков стимул, двигавший им при создании исторического труда, почему он считал важным и необходимым довести до потомков информацию об уже прошедших делах, иными словами, почему история воспринималась как magistra vitae? Да именно потому, что в будущем события могли повториться; тогда-то и пригодилось бы сохраненное знание. Фукидид горделиво называет свое сочинение «достоянием навеки» (κτήμα èç αίεί), и делает это по той причине, что уверен: оно окажется полезным тому, «кто захочет исследовать достоверность прошлых и возможность будущих событий (могущих когда-либо повториться по свойству человеческой природы в том же или сходном виде)» (Thuc. I. 22. 4).

В сущности говоря, любой автор, признающий дидактическую или вообще утилитарную цель изучения истории, должен иметь в своих исходных воззрениях какую-то толику циклизма. Ибо, если исторический процесс имеет чисто линейный характер, то никакое повторение ситуаций в будущем невозможно, а, стало быть, прошлый опыт не способен иметь никакого значения. С другой стороны, чистый, последовательно проведенный циклизм, как ни парадоксально, приводит к тем же выводам. Это лучше всего видно на примере упомянутых стоиков. Их учение, стопроцентно циклистское, предполагало многократное — как в прошлом, так и в будущем — «вечное возвращение», полное повторение вплоть до мельчайших деталей. Размеренный распорядок этого предопределенного судьбой мирового круговорота человек изменить ни в чем не властен, несмотря на все свои усилия; остается ему подчиняться. «Покорных рок ведет, влечет строптивого», — писал стоик (правда, уже не греческий, а римский) Сенека — ducunt volentem fata, nolentem trahunt. В подобных условиях применение прошлого опыта к будущему тоже оказывается бесполезным.

Историописание возникает где-то на стыке циклистского и линейного пониманий развития общества. В самой упрощенной форме можно сказать, что в целом история понималась как чередование циклов, но в рамках каждого цикла время для греков имеет линейную направленность (чаще регрессивную, чем прогрессивную).

3. «Вечности жерло»: терминологический этюд об образах времени

Что же такое время? Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему — нет, не знаю.

Блаженный Августин

(Исповедь. XI. 14. 17)

Может быть, лучшие, самые проникновенные строки, которые написал за свою долгую жизнь Гаврила Романович Державин, строки, которые, в отличие от основной массы его поэтического наследия, и по сей день не звучат архаично, — это та самая «Река времен», чуть выше приведенная полностью. Не будем сейчас вдаваться в непростой вопрос, пессимистическим или оптимистическим мироощущением продиктовано это стихотворение[1086]. Отметим только, что в нем появляются два темпоральных образа. Первый — «река времен» — может быть признан вполне расхожим и даже тривиальным. Сложнее со вторым — «жерло вечности». Это уже необычно и даже несколько загадочно. Почему именно жерло?

Державин, насколько известно, был самоучкой и не получил систематического образования. Однако у него, как и у многих авторов русского классицизма, несомненно, имелось хоть и чисто интуитивное, но довольно конгениальное ощущение античных ментальных структур. Не поискать ли нам древнегреческого соответствия этому «жерлу вечности»? Вопрос закономерно выводит нас на терминологический аспект темпоральных категорий в античной Элладе. Выясняется, что существовали три образа, или, если можно так выразиться «три лика времени», различие между которыми было закреплено употреблением различных терминов.

Прежде всего, о каких терминах пойдет речь? Всем, кто хотя бы элементарно знаком с древнегреческим языком (и даже многим из тех, кто с ним вообще не знаком) прекрасно известно, что основным термином для обозначения времени является неоднократно упоминавшийся выше χρόνος. Основным, но не единственным! Наряду с ним существовали еще два: καιρός и αιών, как совершенно справедливо указывается в лучших этимологических словарях — у Фриска[1087] и Шантрена[1088].

Полными синонимами три указанных слова не являются; у каждого из них есть достаточно четко очерченное и ограниченное семантическое поле (в каких-то случаях более, в каких-то менее широкое), и эти семантические поля пересекаются лишь частично. χρόνος действительно встречается в источниках значительно чаще, чем две остальные лексемы вместе взятые. χρόνος — это, бесспорно, самый общий и широкий по значению термин для обозначения времени; в наибольшей степени коррелирует он и с соответствующим русским словом «время». Собственно, нередко словари (особенно те, которые дают не слишком уж детализированную информацию) ограничиваются одним-единственным переводом: χρόνος — время. Так, в частности, у Вейсмана[1089].

Но так ли всё просто? Здесь не помешает задуматься о том, что даже и мы, говоря «время», не всегда имеем в виду одно и то же. Строго говоря, всякий раз мы употребляем это существительное в одном из двух значений: либо в смысле «некий промежуток времени», либо в смысле «момент времени, некая точка во времени». Чтобы пояснить этот тезис, приведем две условные речевые ситуации: а) «Сколько времени имярек пробыл на этом месте? — Семь часов»; б) «В какое время имярек прибыл на место? — В семь часов». Ясно, что в этих двух случаях речь идет о несколько разных вещах. В русском языке слово «время» вполне уместно в обеих ситуациях. А как обстоит дело в древнегреческом? В частности, что можно сказать в данной связи о пресловутом χρόνος?

Лучший из существующий на сегодняшний день словарей — LSJ — посвящает лексеме χρόνος довольно обширную статью[1090]. Начинается она, естественно, с наиболее общих значений слова: «time», «time in the abstract». Но затем следует важное уточнение: в качестве главного из специальных значений существительного χρόνος указывается «а definite time, period». Иными словами, речь идет именно о промежутке времени. Отсюда — ряд вторичных, конкретизирующих значений: «year», «season or portion of the year», «lifetime, age»[1091] и даже — необходимо это особо подчеркнуть — «delay, linger». χρόνος, таким образом, может выражать идею отсрочки, задержки, промедления; здесь ясно видна семантика некой длительности, протяженности, равно как и в важнейших дериватах от χρόνος — глаголе χρονίζω «медлить, мешкать, задерживаться», прилагательном χρόνιος «долгий, долго существующий, долговременный».

Абсолютно те же характеристики лексемы χρόνος встречаем в словарях Фриска и Шантрена. Для Фриска χρόνος — это прежде всего «(bestimmte) Zeitdauer, Zeitverlauf, Zeit», т. e. перед нами опять та же идея длительности, протяженности, «линейности». Правда, далее Фриск дает еще и такие значения для χρόνος: «Lebenszeit, Zeitgrenze». Первое из этих двух значений, как мы увидим ниже, коррелирует скорее с αιών, второе — скорее с καιρός. Но тут дело, думается, еще и в том, что χρόνος, как самый широкий и распространенный термин для обозначения времени, вбирал в себя элементы значений своих ближайших (но неполных) синонимов[1092].

Для Шантрена, как мы уже отмечали выше, χρόνος'у противостоит καιρός, понимаемый этим исследователем как точный момент, маркирующий некий предел, рубеж. χρόνος же, как отмечает Шантрен, «est en outre divisible, donc mesurable». χρόνος «désigne usuellement le temps qui s'écoule, une durée définie, tout laps de temps, le temps historique». Отсюда употребление термина χρόνος в грамматических и музыкально-ритмических контекстах. Главный вывод, таким образом, остается прежним и может быть повторен: χρόνος — это не просто «время» или, во всяком случае, не только «время» в абстрактном, недифференцированном значении. Это нечто текущее, длящееся, протяженное. Это — промежуток времени, «линейное время».

Обратимся теперь к термину καιρός. Здесь нас подстерегает больше сложностей. И прежде всего потому, что данная лексема употребляется не только во временном смысле. И даже, если верить составителям словарей, преимущественно не во временном. Ибо словарные статьи, посвященные существительному καιρός, открываются обычно такими определениями, как «надлежащая мера»[1093], «due measure, proportion, fitness», «the distinction, the point»[1094], «redites MaB»[1095], «le point juste qui touche au but», «l'à propos, la convenance», «l'avantage, ce qui est opportun»[1096]. Однако в словарях всегда отмечаются (пусть на втором или даже на третьем месте) также и те аспекты значения καιρός, которые связаны со временем. Может быть, эти аспекты и вторичны с точки зрения исторического развития семантики слова (этот вопрос сам по себе отнюдь нельзя считать однозначно решенным, но нас он здесь совершенно не касается), но вот по частоте употребления именно они, пожалуй, стоят на первом месте[1097]. Во всяком случае, они и только они будут нас здесь интересовать.

Какие же «темпоральные» значения даются для καιρός? Типично в данном случае указание Вейсмана: «надлежащее, удобное время, удобный случай», и только после этого — «вооб[ще] время, обстоятельство». Не иначе у Шантрена: «l'occasion favorable», «bon moment, bonne saison», и только в качестве более позднего значения — просто «saison, temps»[1098]. Шире и нейтральнее взят круг значений у Фриска: «(rechter, entscheidender) Zeitpunkt, (günstige) Gelegenheit, Jahreszeit, Zeit». Наиболее подробно и точно, как всегда, в LSJ: «exact or critical time, season, opportunity», «critical times, periodic states», «generally, time, period», «the times, i. e. the state of affairs»[1099].

У нас создается впечатление, что во всех перечисленных случаях, во-первых, не вполне верно сделан семантический акцент[1100] (почему, собственно, именно «удобное, надлежащее, благоприятное» время?), во-вторых, в недостаточной степени продемонстрирована специфика καιρός по сравнению с χρόνος (там, где мы встречаем такие расплывчатые определения, как «время», «temps», «Zeit», «time»). В чем же заключается эта специфика?

Выше мы отметили, что χρόνος — это «линейное время», выражающее идею некой длительности, протяженности. В связи с этим необходимо отметить: в καιρός главное то, что помечено цитировавшимися авторами как «Zeitpunkt», «moment», «exact… time». Тут уже не идет речь о длительности и протяженности. Перед нами именно точный, конкретный момент. Это не промежуток времени, а «точка во времени», или, если позволить себе, может быть, чрезмерно современное выражение, «квант времени»[1101]. Итак, если χρόνος — «линейное время», то καιρός — «точечное время»[1102].

Лучше всего различие между χρόνος и καιρός бросается в глаза, когда мы встречаем эти два термина в одном пассаже, где они неизбежно оказываются противопоставлены друг другу. Характерен, в частности, пример в одной из речей, входящих в корпус Демосфена (LIX. 35)[1103]. Рассказывая о неком событии из жизни обвиняемой (о ее бегстве из Афин в Мегары), автор речи датирует это событие следующим образом. Приводим цитату в весьма точном и литературно безупречном переводе В. Г. Боруховича[1104]: «Это был год (χρόνος), когда архонтом в Афинах был Астий, как раз то время (καιρός), когда вы вели в последний раз войну против лакедемонян» (курсив наш. — И.С.).

Здесь есть и χρόνος и καιρός причем в грамматической конструкции противопоставления. Переводчик смог чрезвычайно удачно разрешить сложность, возникающую в связи с передачей на русском языке этих двух понятий. Ведь нельзя же было в обоих случаях перевести «время»! Ситуация противопоставления пропала бы. В результате χρόνος здесь понят как «год», и это верно: ведь мы уже отмечали, что χρόνος — временной промежуток, и в данном случае, несомненно, именно годичный, коль скоро указан эпонимный архонт. A καιρός — конкретный момент внутри этого временного промежутка, момент бегства Неэры. И поэтому в переводе совершенно правомерно появляется уточняющее выражение «как раз то время».

Если таково соотношение χρόνος и καιρός то какое место в данном терминологическом ряду занимает αιών? Обратимся теперь к рассмотрению этой лексемы, при определении которой в каждом лексиконе более или менее важное место занимают значения «век», «вечность»[1105]. Как это понимать? Прежде всего совершенно ясно, что здесь не имеется в виду век в наиболее привычном для нас смысле «столетие». Может быть, вечность как бесконечность, беспредельность во времени? Похоже, именно так воспринимают это авторы современных словарей. Но мы позволим себе усомниться в верности подобных толкований.

Отметим, что греческое мироощущение отвергало идею бесконечности, беспредельности как таковую. Это достаточно ясно в отношении пространственном (космос воспринимался ограниченной, определенной и даже симметричной пространственной структурой, что исключает беспредельность), но не иным было и отношение ко времени. Ведь, по справедливому замечанию С. С. Аверинцева[1106], «внутри "космоса" даже время дано в модусе пространственности». Иными словами, оно также ограниченно, определенно и симметрично (ср. учение о вечном возвращении).

Строго говоря, понятие бесконечного времени было почти невозможно уже потому, что подлинная бесконечность предполагает отсутствие пределов, так сказать, с обеих сторон — отсутствие не только конца, но и начала. А в древнегреческой мысли, как известно, представлялись имеющими начало, возникновение и мир, и боги, которые в остальном определялись как вечные. Если это и бесконечность, то какая-то односторонняя бесконечность. Здесь есть определенная непоследовательность, которая впоследствии не ускользнула от внимания христианских богословов, упрекавших в этой непоследовательности античных мыслителей (что имеет начало, то должно иметь и конец).

Но, может быть, αιών — это не абсолютная, а относительная вечность, некий неопределенно-долгий промежуток времени? Иными словами, он имеет лишь количественное, а не качественное отличие от χρόνοςа — тоже промежутка времени, но более краткого?[1107] Такой аспект семантики лексемы αιών тоже отмечается в словарях: LSJ — «long space of time», Фриск — «lange Zeit», Шантрен — «durée», «vie durable et etemelle». Однако сплошь и рядом αιών прилагается к не столь уж длительным временным отрезкам, например к сроку чьей-либо жизни (именно такие словоупотребления мы встречаем у Геродота).

Похоже, что не в длительности дело. Процитируем in extenso пассаж, в котором наиболее развернуто сопоставлены и противопоставлены αιών и χρόνος. Это отрывок из платоновского Тимея (37d sqq.): «Он (Демиург. — И.С.) замыслил сотворить некое движущееся подобие вечности (αίώνος); устрояя небо, он вместе с тем творит для вечности (αίώνος), пребывающей в едином, вечный же (αιώνιον) образ, движущийся от числа к числу, который мы назвали временем (χρόνον). Ведь не было ни дней, ни ночей, ни месяцев, ни годов, пока не было рождено небо, но он уготовил для них возникновение лишь тогда, когда небо было устроено. Все это — части времени (χρόνου), а "было" и "будет" суть виды возникшего времени (χρόνου), и, перенося их на вечную (άΐδιον) сущность, мы незаметно для себя делаем ошибку. Ведь мы говорим об этой сущности, что она "была", "есть" и "будет", но, если рассудить правильно, ей подобает одно только "есть", между тем как "было" и "будет" приложимы лишь к возникновению, становящемуся во времени (έν χρόνω), ибо и то и другое суть движения. Но тому, что вечно (άέι) пребывает тождественным и неподвижным, не пристало становиться со временем (διά χρόνου) старше или моложе, либо стать таким когда-то, теперь или в будущем, либо вообще претерпевать что бы то ни было из того, чем возникновение наделило несущиеся и данные в ощущении вещи. Нет, все это — виды времени, подражающего вечности (χρόνου… αιώνα μιμ ουμόνου) и бегущего по кругу согласно законам числа… Итак, время (χρόνος) возникло вместе с небом, дабы, одновременно рожденные, они и распались бы одновременно, если наступит для них распад; первообразом же для времени послужила вечная (διαιωνίας) природа, чтобы оно уподобилось ей, насколько возможно. Ибо первообраз есть то, что пребывает целую вечность (πάντα αιώνα), между тем как отображение возникло, есть и будет в продолжение целокупного времени (τον άπαντα χρόνον). Такими были замысел и творение бога относительно рождения времени (χρόνου); и вот, чтобы время (χρόνος) родилось из разума и мысли бога, возникли Солнце, Луна и пять других светил, именуемых планетами, дабы определять и блюсти числа времени (άριθμών χρόνου)…» (пер. С. С. Аверинцева, курсив наш. — И.С.).

Выходит, разница между αιών и χρόνος заключается отнюдь не в том, что первое более длительно, чем второе. В цитированном месте специально отмечается, что оба они вечны, но только χρόνος подвижен и подвержен делению в отличие от неподвижного и неделимого αιών (что, в частности, выражается и в такой тонкости словоупотребления, как соотнесение αιών с прилагательным πας a χρόνος — с прилагательным άπας). Впрочем, последнее смело можем считать частным философским мнением Платона. Вряд ли в обычном греческом мировоззрении противопоставление именно в этом аспекте имело принципиальное значение.

Так в чем же специфика лексемы αιών? Возьмем на себя смелость выдвинуть следующий тезис. Интересующая нас специфика кроется в том оттенке значения термина, который словари передают как «period of existence», «lifetime», «one's life» (LSJ), «Leben(szeit)» (Фриск), «force vitale, vie» (Шантрен)[1108]. Иными словами, αιών — это не просто абстрактное время; оно обязательно соотнесено с какой-то жизнью, с каким-то существованием. Это время, так сказать, наполненное и существующее только в таком качестве.

В связи со сказанным представляется весьма значимым, что уже позже, в эпоху эллинизма, когда греки познакомились с восточным восприятием пространства и времени и когда переводилась с иврита Септуагинта, именно аналогом αιών был передан 'wlm[1109] — древнееврейский термин для обозначения мира, постигаемого во временном модусе, мира-времени, «мира как истории»[1110]. Такой перевод, представляющийся в общем-то не самым очевидным, породил очень серьезные импликации в духовной культуре последующего времени. Достаточно вспомнить хотя бы об «эонах» гностиков, которые по сути своей являются одновременно «веками» и мирами.

В какой-то степени αιών — это время на стыке с пространством. Это некое предвосхищение открытого значительно позже пространственно-временного континуума, причем с акцентом скорее на время, чем на пространство. Разовьем и дополним предложенную выше базовую метафору. Кαιρός (конкретный момент) — «время-точка» и тем самым время без измерений. χρόνος (временной промежуток) — «время-линия», одномерное время. Αιών (временной промежуток, соотнесенный с жизнью и ео ipso с пространством) очень удачно вписывается в этот ряд в качестве третьего (и последнего) недостающего звена. Это — «время-плоскость», двухмерное время, в котором в качестве второго измерения выступает соотнесенность с пространственным аспектом бытия.

Но если αιών — это, собственно говоря, не вечность, по крайней мере, не вечность в том понимании, какое в данный термин вкладываем мы, то где же она тогда, эта греческая вечность? Предложим на этот вопрос собственный ответ — в крайне гипотетической форме, поскольку ответ этот может показаться парадоксальным, даже провокационным. Мы считаем, что речь следует вести о греческой лексеме χάος. Во всяком случае, об одном из ее смысловых оттенков.

Оговорим сразу, что привычное нам значение слова «хаос» как «беспорядок, сумятица, неразбериха» отнюдь не является первичным. Древнегреческое χάος прозрачно и надежно этимологизируется от глагола χαίνω (χάσκω) «зевать, зиять». Χάος собственно говоря, это некая зияющая бездна. Среди коннотаций термина преобладают пространственные, но есть и временные; четкое различие между ними вообще вряд ли возможно однозначно провести в каждом конкретном случае — ввиду отмечавшегося выше переплетения пространственных и временных категорий в структурах эллинского сознания.

Известен источниковый пассаж, в котором chaos напрямую соотнесен с aion, причем в таком контексте, который позволяет понять сравнительную специфику обоих. Это место (Marc. Aur. IV. 3) весьма важно и информативно, хотя и представляет собой всего лишь достаточно краткую конструкцию: то χάος του εφ έκάτερα άπειρου αίώ voç (имеющийся русский перевод здесь скорее описателен — «зияет вечность, бесконечная в обе стороны»).

Что для нас важно в приведенном выражении? Для характеристики χάος специально потребовалось указать, что это αιών, но не просто αιών, не любой αιών, а именно αιών, бесконечный в обе стороны. Ведь выше отмечалось, что обычно αιών если и бесконечен, то бесконечен только в одну сторону — в будущее, в прошлом же он имеет свое начало. В этом отношении он ничуть не отличается от χρόνος.

Что же касается χάος то он, согласно греческим представлениям, был уже тогда, когда не появились еще ни αιών, ни χρόνος. Именно так в «Теогонии» Гесиода, где Хаос появляется уже в самой первой строке рассказа о зарождении Вселенной. Эта гесиодовская поэма для нашего анализа исключительно важна, поскольку в ней впервые в античной литературе указаны основные черты χάος. На них мы сейчас вкратце и остановимся, процитировав соответствующие строки.

Прежде всего во вселенной Хаос зародился, а следом

Широкогрудая Гея, всеобщий приют безопасный,

Сумрачный Тартар, в земных залегающий недрах глубоких,

И, между вечными всеми богами прекраснейший — Эрос…

Черная Ночь и угрюмый Эреб родились из Хаоса…

(Hes. Theog. 116 sqq.)

Если о Ночи и Эребе (мраке) expressis verbis сказано, что они «родились из Хаоса», то относительно Геи (Земли) и Тартара такого эксплицитного выражения нет, однако следует считать, что и они тоже порождения Хаоса (а откуда бы еще было им иначе взяться?). Хаос, эта зияющая бездна, существовал прежде всего остального в мире. Причем являлся, как видим, порождающей силой. Но он и после сотворения персонифицированных стихий не прекратил своего существования. Так, во время борьбы олимпийских богов с титанами «жаром ужасным объят был Хаос» (Hes. Theog. 700).

С момента появления Земли и позже рожденного ею Неба (Урана) Хаос в пространственном плане осмысляется Гесиодом как принадлежащий к нижней сфере универсума, ассоциируется (хотя и не отождествляется полностью) с «антинебом» — Тартаром. Характерен в данном отношении следующий пассаж:

Там и от темной земли, и от Тартара, скрытого в мраке,

И от бесплодной пучины морской, и от звездного неба

Все залегают один за другим и концы и начала,

Страшные, мрачные. Даже и боги пред ними трепещут.

Бездна (chasma) великая. Тот, кто вошел бы туда чрез ворота,

Дна не достиг бы той бездны в течение целого года:

Ярые вихри своим дуновеньем его подхватили б,

Стали б швырять и туда и сюда…

(Hes. Theog. 736 sqq.)

Тут следует обратить внимание на целый ряд деталей. Во-первых, употребленная здесь лексема χάσμα, однокоренная с χάος несомненно, служит заменителем последнего (χάος не подошел бы в этой позиции по метрическим соображениям). Что же здесь сказано о Хаосе? Он, как видим, еще ниже Тартара (в нем «залегают концы и начала», помимо прочего, также и от Тартара), а также и глубже Тартара. Причем намного глубже: чуть выше (Hes. Орр. 720 sqq.) сказано, что от поверхности земли до Тартара медная наковальня будет лететь ровно столько же, сколько от неба до земли — девять дней и девять ночей, — а дна Хаоса не достигнуть «в течение целого года».

Далее, об этих самых «концах и началах» всех вещей (πηγαΐ καί πείρα τα, буквально «источники и пределы»). Они коренятся именно в бездне Хаоса, что лишний раз подчеркивает его как «изначальность», так и «конечность» относительно остальной Вселенной. Наконец, Хаос — благодаря своему самому нижнему положению — мрачен. Это отмечено и в другом месте поэмы (Hes. Theog. 814), где Хаос назван «темным» (ζοφερός).

Как видим, первоначало и конец всего для Гесиода (а его космогонические и теогонические воззрения для повседневного мышления эллинов последующих эпох долго еще были классическими и не подвергались сомнению) — мрачная, предвечная бездна Хаоса, которая порождает из себя стройный, гармоничный Космос во всем его разнообразии, безжизненная пустота, дающая начало жизни и истории. Но и поглощающая ее — то самое державинское «жерло», которым «всё пожрется»…

Итак, время дискретное, движущееся не плавно, а скорее «толчками», некими отрезками, хотя и не слишком определенной протяженности; время, тесно сопряженное в своего рода континуум с пространственностью и даже телесностью; время, сочетающее в себе циклизм и линейность; время, существующее в нескольких аспектах-«ипостасях», которые можно при желании изобразить графически; время, имеющее свои «концы и начала» в вечности, то есть окруженное этой вечностью — вечностью, мыслящейся в форме бездны-Хаоса. Так, видимо, можно в самой предварительной форме обозначить принципиальные характеристики древнегреческого исторического времени. Все затронутые здесь вопросы, разумеется, нуждаются в детальной проработке.

Список сокращений

ΑΜΑ — Античный мир и археология (Саратов)

ВДИ — Вестник древней истории

ДП — Древнее право

ИИАО — Из истории античного общества (Нижний Новгород)

ПИФК — Проблемы истории, филологии, культуры

АНВ — Ancient History Bulletin

AJPh — American Journal of Philology

ASNP — Annali della Scuola normale superiore di Pisa. Classe di lettere e filosofia

CAH — Cambridge Ancient History

CIA — Classical Antiquity

CIPh — Classical Philology

ClQ — Classical Quarterly

CSCA — California Studies in Classical Antiquity

DK — Diels H., Kranz W. Die Fragmente der Vorsokratiker

FGrHist — Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker

G&R — Greece & Rome

GRBS — Greek, Roman and Byzantine Studies

IG — Inscriptions Graecae

ICS — Illinois Classical Studies

JHS — Journal of Hellenic Studies

LSJ — Liddell H. G., Scott R., Jones H. S. A Greek-English Lexicon

ML — Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century B.C. Revised ed. Oxf., 1989

QUCC — Quademi urbinati di cultura classica

RE — Paulys Realencyclopadie der classischen Altertumswissenschaft

REG — Revue des études grecques

RhM — Rheinisches Museum fur Philologie

SIFC — Studi italiani di filologia classica

Syll.³ — Dittenberger W. Sylloge Inscriptionum Graecarum. 3 ed. Reprint. Hildesheim, 1982

TAPhA — Transactions of the American Philological Association

Tod — Tod Μ. H. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century В. C. 2 ed. Oxf., 1946

WS — Wiener Studien

ZPE — Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik

Об авторе

Игорь Евгеньевич Суриков — специалист по истории и культуре античной Греции. Родился в 1965 г. в Нижегородской области; образование получил в Московском государственном университете им. М. В. Ломоносова. Доктор исторических наук. Ведущий научный сотрудник отдела сравнительного изучения древних цивилизаций Института всеобщей истории Российской Академии наук; профессор кафедры истории и теории культуры Российского государственного гуманитарного университета; профессор кафедры истории Московского физико-технического института. Член редакционных коллегий ряда научных журналов и периодических изданий: «Вестник древней истории», «Проблемы истории, филологии, культуры», «Из истории античного общества», «Античный мир и археология»; член редакционного совета журнала «Аристей».

Автор около 250 опубликованных работ, в том числе около 15 книг. Важнейшие из них: «Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох» (М., 2000), «Эволюция религиозного сознания афинян во второй половине V в. до н. э.» (М., 2002), «Проблемы раннего афинского законодательства» (М., 2004), «Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика» (М., 2005), «Остракизм в Афинах» (М., 2006), «Архаическая и классическая Греция: проблемы истории и источниковедения» (М., 2007), «Солнце Эллады: История афинской демократии» (СПб., 2008), «Античная Греция: политики в контексте эпохи. Время расцвета демократии» (М., 2008), «Геродот» (М., 2009), «Аристократия и демос: политическая элита архаических и классических Афин» (М., 2009), «История и культура Древней Греции: Энциклопедический словарь» (М., 2009, с соавторами).

Примечания

1

Махлаюк А. В., Суриков И. Е. Античная историческая мысль и историография: Практикум-хрестоматия для студентов ист. фак. ун-тов. М., 2008.

2

Суриков И. Е. Геродот. М., 2009.

3

Сокращенный вариант этого текста (с измененным без согласования с автором заголовком) был опубликован: Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти в античной Греции // История и память: Историческая культура Европы до начала Нового времени. М., 2006. С. 56–86.

4

О мифологичности платоновского рассказа об Атлантиде в диалогах «Тимей» и «Критий» см. наиболее подробно: Панченко Д. В. Платон и Атлантида. М., 1990.

5

Не столь давно это хрестоматийное положение попытался оспорить исследователь из Латвии И. П. Вейнберг, противопоставив ему «полигенетический» взгляд на рождение исторической науки, тезис о возникновении ее «во многих местах, в том числе и на Ближнем Востоке» (Вейнберг И. П. Рождение истории: Историческая мысль на Ближнем Востоке середины I тысячелетия до н. э. М., 1993. С. 316). Приведенный им в подкрепление этого тезиса обильный древневосточный (в основном ветхозаветный) материал свидетельствует, однако, о существовании в этом регионе традиции историописания (что само по себе, конечно, немаловажно), но не исторической науки в собственном смысле слова.

6

См., например: Карсавин Л. П. Философия истории. СПб., 1993. С. 214 (с некоторыми оговорками); Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. Автобиография. М., 1980. С. 19 слл.; Бычков В. В. Эстетика поздней античности (II–III вв.). М., 1981. С. 22–23 (с литературой по проблеме); Аверинцев С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. М., 1996. С. 36 слл. Возражения см.: Шичалин Ю. А. Античность — Европа — история. М., 1999. С. 137 слл.

7

Об анналистической традиции в Риме см.: Бокщанин А. Г. Источниковедение Древнего Рима. М., 1981. С. 23 слл.

8

Фрагменты афинского списка архонтов, высеченного на каменной плите в конце V в. до н. э., дошли до нас: Bradeen D. The Fifth-Century Archon List // Hesperia. 1964. Vol. 32. № 2. P. 187–208; Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century В. C. Revised ed. Oxf., 1989. P. 9–12.

9

Ruschenbusch E. Die Quellen zur âlteren griechischen Geschichte: Ein Überblick über den Stand der Quellenforschung unter besonderer Beriicksichtigung der Belange des Rechtshistorikers // Symposion 1971: Vortrage zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Kôln, 1975. S. 68.

10

Аверинцев С. С. Риторика и истоки… С. 44–45.

11

О специфике употребления термина «история» в Древней Греции см.: Тахо-Годи А. А. Ионийское и аттическое понимание термина «история» и родственных с ним // Вопросы классической филологии. Вып. 2. М, 1969. С. 107 слл.

12

Индивидуальное начало как проявление пресловутого «агонального духа» вообще чрезвычайно сильно во всех сферах древнегреческой культуры, начиная с эпохи архаики. Даже вазописцы часто ставили свои имена на расписанных ими глиняных сосудах. Или вспомним другой, в чем-то курьезный случай: греческие солдаты-наемники на египетской службе, оставившие в начале VI в. до н. э. свои «автографы» на ноге колоссальной статуи Рамсеса II в Абу-Симбеле (текст надписи см.: Meiggs R., Lewis D. Op. cit. P. 12–13).

13

А если и встретим — то только по причине плохой сохранности их трудов. Так, знаменитый «Оксиринхский историк» начала IV в. до н. э. для нас анонимен — но именно для нас: его труд, безусловно, был подписан именем автора, но просто до нашего времени оно не дошло.

14

Исключения, конечно, были. Ксенофонт издал «Анабасис» под псевдонимом, но сделал это не из принципиального желания скрыть свое авторство, а по вполне конкретным причинам, из стремления подчеркнуть объективность повествования (ведь он сам выступал в этом трактате в качестве одного из действующих лиц). Другие свои труды Ксенофонт, естественно, подписывал собственным именем.

15

Важнейшие труды об аттидографии: Jacoby F. Atthis: The Local Chronicles of Ancient Athens. Oxf., 1949; Idem. Die Fragmente der griechischen Historiker. Teil 3b. A Commentary on the Ancient Historians of Athens. Vol. 1–2. Leiden, 1954; Pearson L. The Local Historians of Attica. Repr.ed. Ann Arbor, 1981.

16

Полемика аттидографов друг с другом по ряду конкретных сюжетов хорошо освещена в работе: Schreiner J. Н. Aristotle and Perikles: A Study in Historiography. Oslo, 1968.

17

Синхронизация осуществлялась путем «привязки» этих событий к определенным реперам общегреческого значения (смене жрецов и жриц в авторитетных святилищах, периодически повторявшимся панэллинским спортивным играм и т. п.). Впоследствии на базе этих синхронизаций выросло получившее широкое распространение среди историков летосчисление по Олимпиадам.

18

Показательно, что оба самых ранних дошедших до нас исторических труда — сочинения Геродота и Фукидида — начинаются с рассуждений об истинных причинах войн, которые в этих трудах рассматриваются (соответственно Греко-персидских войн и Пелопоннесской войны). См.: Sealey R. Thucydides, Herodotos, and the Causes of War // ClQ. 1957. Vol. 7. № 1/2. P. 1–12. Хронист же, в отличие от историка-исследователя, совершенно не обязан вдаваться в область причин.

19

См., однако, важные замечания о том, что не следует напрямую отождествлять этот античный рационализм с более привычным для нас рационализмом Нового времени: Murray О. Cities of Reason // The Greek City: From Homer to Alexander. Oxf., 1991. P. 1–25; Аверинцев С. С. Риторика и истоки… С. 329–346. Специально применительно к древнегреческим историкам об издержках чрезмерно «рационализирующего» подхода см.: Суриков И. Е. Лунный лик Клио: элементы иррационального в концепциях первых европейских историков // Проблемы исторического познания. М., 2002. С. 223–235.

20

Одна из самых популярных формул в среде специалистов, занимающихся становлением античной культуры. Нередко эта формула находит отражение в заголовках исследований, например: Nestle W. Vom Mythos zum Logos: Die Selbstenfaltung des griechischen Denkens von Homer bis auf die Sophistik und Sokrates. 2 Aufl. Aalen, 1966; Кессиди Ф. X. От мифа к логосу (Становление греческой философии). М., 1972. Из работ, в которых присутствует именно такой, «рационалистический» взгляд на формирование историописания у древних греков, см.: Немировский А. И. У истоков исторической мысли. Воронеж, 1979; Он же. Рождение Клио. Воронеж, 1986; Фролов Э. Д. Факел Прометея: Очерки античной общественной мысли. Л., 1981. С. 82 слл.

21

Cornford. F. М. Principium sapientiæ: The Origins of Greek Philosophical Thought. Cambridge, 1952; Idem. From Religion to Philosophy: A Study in the Origins of Western Speculation. N. Y., 1957.

22

О них см.: Доддс Э. Р. Греки и иррациональное. СПб., 2000. С. 199 слл. Справедливости ради отметим, что напрямую называть их «греческими шаманами», как зачастую делается, всё-таки не вполне корректно (ср.: Жмудь Л. Я. Наука, философия и религия в раннем пифагореизме. СПб., 1994. С. 121 слл.). Сибирский шаманизм представляет собой комплекс вполне конкретных, четко очерченных религиозно-магических практик, хотя и стадиально близких, но отнюдь не тождественных соответствующим явлениям в Греции.

23

О колоритной фигуре Эпименида написано немало. Последняя по времени работа: Зайков А. В. Эпименид в Спарте (Критская экстатическая мантика и становление «спартанского космоса») // ВДИ. 2002. № 4. С. 110–130. Нет оснований сомневаться в историчности Эпименида и считать его легендарным персонажем (см.: Суриков И. Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох. М., 2000. С. 36–37, с указаниями на литературу).

24

Ср.: Snell В. The Discovery of the Mind: The Greek Origins of European Thought. N. Y., 1960. P. 24; Суриков И. E. Эволюция религиозного сознания афинян во второй половине V в. до н. э. М., 2002. С. 37.

25

Не забудем, что и Аристотель (Poet. 1451b5 sqq.) рассматривал историю и поэзию как явления одного порядка, различные, но вполне сопоставимые. Ср.: Кittо H. D. F. Greek Tragedy: A Literary Study. 3 ed. L., 1966. P. 36.

26

Артог Ф. Первые историки Греции: историчность и история // ВДИ. 1999. № 1. С. 178.

27

Пользуемся этим термином, поскольку он является общепринятым; но в одной из следующих глав будет разъяснено, что он не вполне корректен.

28

Об общем историко-культурном значении возникновения прозы в Греции в VI в. до н. э. см.: Шичалин Ю. А. Επιστροφή, или Феномен «возвращения» в первой европейской культуре. М., 1994. С. 37 слл.

29

Нам уже приходилось затрагивать данный сюжет. См.: Суриков И. Е. Место аристократических родословных в общественно-политической жизни классических Афин // ИИАО. Вып. 7. Нижний Новгород, 2001. С. 138–147; Он же. О некоторых особенностях генеалогической традиции в классических Афинах // Восточная Европа в древности и средневековье: Генеалогия как форма исторической памяти. М., 2001. С. 172–176.

30

Prakken D. W. Studies in Greek Genealogical Chronology. Lancaster, 1943. P. 47, 71–72; Broadbent M. Studies in Greek Genealogy. Leiden, 1968. P. 4–7. Весьма подробно данная тематика рассматривается в работе: Thomas R. Oral Tradition and Written Record in Classical Athens. Cambridge, 1989. Отметим, в частности, что подсчет поколений в аристократических родословных долгое время был едва ли не древнейшим инструментом в хронологических изысканиях греков: Panchenko D. Democritus' Trojan Era and the Foundations of Early Greek Chronology // Hyperboreus. 2000. Vol. 6. Fasc. 1. P. 39.

31

См.: Суриков И. E. О некоторых особенностях правосознания афинян классической эпохи // ДП. 1999. № 2 (5). С. 40–41.

32

Молчанов А. А. Генеалогическая традиция у афинских эвпатридов: просопографический аспект // Антиковедение на рубеже тысячелетий. М., 2000. С. 74.

33

К оценке уровня грамотности в классической Греции см.: Harris W. V. Ancient Literacy. Cambridge Mass., 1989; Thomas R. Oral Tradition… P. 15–34; Hedrick Ch. W. Writing and the Athenian Democracy // The Birth of Democracy. Athens, 1993. P. 7–11; Lazzarini M. L. La scrittura nella città: iscrizioni, archivi e alfabetizzazione // I Greci: Storia, cultura, arte, società. Vol. 2. II. Torino, 1997. P. 725–750.

34

О родословной Гекатея будет сказано чуть ниже. Геродот происходил из семьи, богатой и политическими, и культурными традициями, активно участвовавшей в общественной жизни. Фукидид был выходцем из знатнейшего рода Филаидов. Ксенофонт в молодости служил в афинской коннице, а это было привилегией исключительно аристократов.

35

Традиция сохранила несколько вариантов этого не дошедшего до нас труда: «Генеалогии», «Героологии» (то есть родословия легендарных героев — прямых потомков богов и предков архаической греческой аристократии) или просто «Истории».

36

Лучший на сегодняшний день из сводов такого рода принадлежит Феликсу Якоби («Die Fragmente der griechischen Historiker»). Это фундаментальное многотомное, прекрасно комментированное издание выходило (вначале в Берлине, затем в Лейдене) на протяжении нескольких десятилетий — с 1923 до 1958 г.

37

Еще в распоряжении константинопольского патриарха Фотия (IX в.) находилось несравненно большее количество античных исторических памятников, нежели в нашем. А, например, рукописи такого ценнейшего труда, как «Атгида» Филохора, судя по всему, существовали даже в XVI в. и лишь впоследствии были утрачены. См.: Pearson L. Op. cit. P. 105–106.

38

Лишь в связи с кризисом классического полиса зарождаются космополитические идеи (впервые появившиеся, насколько можно судить, в философской школе киников в IV в. до н. э.), а в эпоху эллинизма они получают достаточно широкое распространение в среде интеллектуальной элиты. Но эллинистический мир был уже во многом совершенно иной социокультурной вселенной по сравнению со старой полисной Грецией. Только в его рамках, напомним, античная цивилизация овладевает жанром универсальной хроники.

39

Ср.: Андреев Ю. В. Цена свободы и гармонии: Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб., 1998. С. 76 сл.

40

См. о нем: Бессмертный Ю. Л. Некоторые соображения об изучении феномена власти и о концепциях постмодернизма и микроистории // Одиссей: Человек в истории. Представления о власти. М., 1995. С. 5–19.

41

К характеристике «Темных веков» см.: Starr Ch. G. The Origins of Greek Civilization 1100–650 В. C. L., 1962. P. 75–186; Finley Μ. I. Early Greece: The Bronze and Archaic Ages. L., 1981. P. 69–86.

42

Об этой письменности, ее происхождении, специфике и истории изучения, о значении ее памятников как исторического источника см. наиболее подробно: Молчанов А. А., Нерознак В. П., Шарыпкин С. Я. Памятники древнейшей греческой письменности: Введение в микенологию. М., 1988.

43

Не исключено, впрочем, что у Гомера сохранилось смутное воспоминание о древнейшей греческой письменности (ср. «злосоветные знаки» в II. VI. 168). Однако вопрос этот сложен и дискуссионен. Есть возможность того, что речь идет об алфавитном письме, уже появившемся ко времени Гомера, но еще не получившем широкого распространения.

44

См. об этом: Уколова В. И. Античное наследие и культура раннего средневековья (конец V — середина VII в.). М., 1989.

45

Бесспорно, на протяжении «Темных веков» на юге Балканского полуострова происходили миграционные процессы. Но, во-первых, они свершались в рамках греческого этноса (передвигались с места на место его субэтнические группы). Во-вторых, масштабы этих миграций не были столь значительными, как иногда считается, и в большинстве регионов они не повели к смене основной части населения. В-третьих, даже среди миграционных волн оставались островки практически полной этнической стабильности (как Аттика).

46

Характерный пример. Фукидид, казалось бы, служит образцом именно скрупулезного и методичного изложения фактов. Однако, подходя к нему с этой позиции, не без удивления обнаруживаем, что целый ряд важнейших событий совершенно не находит отражения в тех местах его труда, где о них должно было бы быть рассказано (реформа Эфиальта 462 г. до н. э., перенесение казны Делосского союза в Афины в 454 г. до н. э., Каллиев мир с Персией 449 г. до н. э., основание панэллинской колонии Фурии в 444 г. до н. э., экспедиция Перикла в Черное море в 437 г. до н. э. — этот перечень можно было бы еще долго продолжать). Очевидно, великий историк счел эти события иррелевантными для темы своего сочинения, а упоминать о них без специального мотива не стал. О пропусках у Фукидида см.: Herman G. Nikias, Epimenides and the Question of Omissions in Thucydides // ClQ. 1989. Vol. 39. № 1. P. 83–93; Badian E. From Plataea to Potidaea: Studies in the History and Historiography of the Pentecontaetia. Baltimore, 1993. P. 27 f., 59; Суриков И. E. Внешняя политика Афин в период Пентеконтаэтии // Межгосударственные отношения и дипломатия в античности. Ч. 2. Казань, 2002. С. 43. Вряд ли есть нужда говорить о том, что хронист в полном смысле слова не сделал бы подобного рода пропусков.

47

Вспомним рассказ Геродота об основании Кирены, растянувшийся на десять глав (IV. 150–159). Фукидид вообще нечасто прибегает к отступлениям от основной нити повествования, и едва ли не самое развернутое из этих отступлений посвящено основанию греческих полисов на Сицилии (VI. 2–5).

48

Об истории формирования биографического жанра в греческой античности см.: Аверинцев С. С. Плутарх и античная биография. М., 1973.

49

Этот биографический, субъективный элемент возрастает в литературе тогда же, когда и в изобразительном искусстве, в частности, в скульптуре. Напомним, что в IV в. до н. э., в отличие от предшествующего столетия, греческие скульпторы начинают создавать не обобщенно-идеализированные, а более реалистические, индивидуальные образы. См. о главных тенденциях в искусстве этого времени: Borbein А. Н. Die bildende Kunst Athens im 5. und 4. Jahrhundert v. Chr. // Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart, 1995. S. 429–467. Большую роль в нарастании внимания деятелей искусства к личности сыграла, бесспорно, грандиозная фигура Александра Македонского (см.: Ходза E. Н. Мужская терракотовая голова из собрания Эрмитажа и образ Александра Македонского в эллинистическом искусстве // ВДИ. 2003. № 2. С. 51–52). Характерно в связи с этим, что деяния Александра повлияли и на становление биографического жанра.

50

См., например: Wade-Gery H. Т. Essays in Greek History. Oxf., 1958. P. 86; Roussel D. Tribu et cité. Études sur les groupes sociaux dans les cités grecques aux époques archaïque et classique. P., 1976. P. 62–63; Littman R. J. Kinship in Athens // Ancient Society. 1979. Vol. 10. P. 13; Ober J. Mass and Elite in Democratic Athens. Princeton, 1989. P. 55 ff.; Thomas R. Oral Tradition… P. 161 ff.; Яйленко В. П. Архаическая Греция и Ближний Восток. М., 1990. С. 108–109.

51

Пальцева Л. А. Из истории архаической Греции: Мегары и мегарские колонии. СПб., 1999. С. 38.

52

По категоричному (и, на наш взгляд, вполне справедливому) утверждению Ф. Фроста, на протяжении большей части архаической эпохи вера в богов была всеобщей, что практически исключало возможность религиозных манипуляций: Frost F. J. Faith, Authority, and History in Early Athens // Religion and Power in the Ancient Greek World. Uppsala, 1996. P. 83–84.

53

Cp.: Молчанов А. А. Социальные структуры и общественные отношения в Греции II тысячелетия до н. э. М., 2000. С. 12–13. Важные соображения об исторической ценности генеалогических преданий в ранних обществах см. в книге: Немировский А. А. У истоков древнееврейского этногенеза: Ветхозаветное предание о патриархах и этнополитическая история Ближнего Востока. М., 2001. С. 9, 19–23.

54

Ср.: Суриков И. Е. Камень и глина: К сравнительной характеристике некоторых ментальных парадигм древнегреческой и римской цивилизаций // Сравнительное изучение цивилизаций мира (междисциплинарный подход). М., 2000. С. 277.

55

Эпические поэмы, создававшиеся впоследствии, со времен Невия и Энния, представляют собой уже факт литературы; это — явление вторичное, сложившееся под очевидным греческим влиянием.

56

Ср.: Connor W. R. Tribes, Festivals and Processions: Civic Ceremonial and Political Manipulation in Archaic Greece // JHS. 1987. Vol. 107. P. 40–50; Андреев Ю. В. Тираны и герои. Историческая стилизация в политической практике старшей тирании // ВДИ. 1999. № 1. С. 3–7. О колоссальной роли мифа для всех сфер общественного бытия греков написано немало, укажем лишь на некоторые важные работы: Nilsson Μ. Р. Cults, Myths, Oracles, and Politics in Ancient Greece. Lund, 1951; Vernant J.-P. Mythe et pensée chez les Grecs. T. 1–2. P., 1971; Idem. Myth and Society in Ancient Greece. Brighton, 1980.

57

Видаль-Накэ П. Черный охотник: Формы мышления и формы общества в греческом мире. М., 2001. С. 228. Ср. также: Starr Ch. G. Op. cit. P. 68. В целом это суждение следует признать весьма распространенным и даже расхожим.

58

Одна из последних и наиболее удачных попыток такого рода: Гиндин Л. А., Цымбурский В. Л. Гомер и история Восточного Средиземноморья. М., 1996. Значительно менее продуктивным представляется гиперкритический подход, проявляющийся, например, в работе: Андреев Ю. В. Поэзия мифа и проза истории. Л., 1990.

59

Формирование и эволюция образа Тесея наиболее подробно описана в работе: Calame С. Thésée et l'imaginaire athénien: Légende et culte en Grèce antique. Lausanne, 1990.

60

Заметим к слову, что намеченное выше противопоставление римской и греческой цивилизаций по их отношению к мифу истории находит весьма близкое соответствие совсем в другом регионе древнего мира. Аналогичным образом могут быть противопоставлены друг другу древнекитайская и древнеиндийская цивилизация. Для первой характерна историзация мифа, для второй — мифологизация истории.

61

В греческой мифологии — потомок Зевса и Посейдона, эпонимный герой одноименной страны.

62

Ср.: Wipprecht F. Zur Entwicklung der rationalistischen Mythendeutung bei den Griechen. Tübingen, 1902. S. 45 f.

63

Наиболее подробно вопрос освещен в книге: Lachenaud G. Mythologies, religion et philosophie de l'histoire dans Hérodote. Lille, 1978.

64

Wipprecht F. Op. cit. S. 46.

65

Высказывалось предположение, что эта альтернативная версия мифа была известна уже Гесиоду (Premerstein A. von. Ueber den Mythos in Euripides' Helene // Philologus. 1896. Bd. 55. S. 638), но ход мысли автора не представляется вполне убедительным. В целом о формировании сюжета «Елена в Египте» см.: Зелинский Ф. Ф. Из жизни идей. Т. 3. СПб., 1907. С. 153 слл.

66

Cornford F. М. Thucydides Mythistoricus. L., 1907.

67

Дьяконов И. М. Архаические мифы Востока и Запада. М., 1990. С. 60–63.

68

Постоянно встречающиеся в книге: Badian Е. Op. cit.

69

Подробнее см.: Seidensticker В. Dichtung und Gesellschaft im 4. Jahrhundert: Versuch eines Überblicks // Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart, 1995. S.181; Суриков И. E. Лунный лик Клио… С. 231 слл.

70

Труды обоих этих историков — при внешнем рационализме и прагматизме — переполнены разного рода политическими мифами. Поздним представителем той же традиции был еще в VI в. н. э. Прокопий Кесарийский.

71

Нам кажется глубоко верным введенное С. С. Аверинцевым в отношении античной культуры понятие «рефлективного традиционализма», противостоящего как наивному, чуждому рефлексии традиционализму предшествующего времени, так и принципиально антитрадиционалистской тенденции индустриальной эпохи. См.: Аверинцев С. С. Риторика и истоки… С. 101–114, 146–157.

72

Парадоксальным образом выпадает из этой схемы четвертый, «героический» век, расположенный между медным и железным. Это время славных подвигов и свершений. Насколько можно судить, здесь проявляется попытка поэта увязать абстрактную концепцию всеобщего регресса с конкретной (и еще достаточно живой — ведь прошло всего несколько столетий) памятью о действительно грандиозном по его меркам микенском прошлом.

73

В посмертно изданной работе: Жигунин В. Д. Очерки античной естественной истории (от Гомера до Анаксагора и его последователей) // Μνήμα: Сб. науч. тр., посвящ. пам. проф. В. Д. Жигунина. Казань, 2002. С. 57.

74

Для предшествующей, архаической эпохи, напротив, характерен пессимизм. Девизом для всего ее мировоззрения могут служить знаменитые строки Феогнида (425 sqq.):

Лучшая доля для смертных — на свет никогда не родиться

И никогда не видать яркого солнца лучей.

Если ж родился, войти поскорее в ворота Аида

И глубоко под землей в темной могиле лежать.

75

Подробнее см.: Виц-Маргулес Б. Б. Античные теории общественного развития и прогресса // Античный полис. СПб., 1995. С. 134–144 (впрочем, в этой работе реальная роль «прогрессистских» теорий в древнегреческой общественной мысли, как нам представляется, несколько преувеличена).

76

Polyb.VI. 9. 10: «Таков круговорот государственного общежития, таков порядок природы, согласно коему формы правления меняются, переходят одна в другую и снова возвращаются».

77

И тот и другой упомянуты у Полибия по одному разу, причем мимоходом и без какой-либо оценки (Polyb. VIII. 13. 3; XII. 2. 1).

78

О критике Полибием Тимея и других предшественников см.: Илюшечкин В. Н. Эллинистические историки // Эллинизм: восток и запад. М., 1992. С. 280 слл.

79

См.: Natalicchio A. «Μή μνησικακειν»: l'amnistia // I Greci: Storia, cultura, arte, società. Vol. 2. II. Torino, 1997. P. 1305–1322; Суриков И. E. Из истории греческой аристократии… С. 113.

80

Первый вариант этого текста был опубликован под тем же названием в: Диалоги со временем: Память о прошлом в контексте истории. М., 2008. С. 371–409.

81

Ср.: «Как известно, теоретический дискурс — по крайней мере в странах Средиземноморья — обязан своим возникновением греческой культуре» (Асcман Я. Египет: теология и благочестие ранней цивилизации. М., 1999. С. 27). Цитированное суждение тем более показательно, что оно принадлежит не какому-нибудь антиковеду, которого, так сказать, положение обязывает быть «патриотом» своей эпохи, а крупнейшему современному египтологу, специалисту по истории религии и культуры.

82

Аверинцев С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. М., 1996. С. 101–114, 146–157.

83

Отметим к слову, что весьма перспективным (к сожалению, на сегодняшний день еще практически не разработанным) направлением изучения типов исторического сознания и мироощущения в рамках различных цивилизаций мог бы стать анализ в соответствующем ракурсе грамматики использовавшихся в этих цивилизациях языков (ничто в такой степени не отражает мышление, как язык), в частности, временных форм глагола. С данной точки зрения можно отметить, что древнегреческий перфект — не просто прошедшее время совершенного вида; в нем значительно более важна результативная функция, указывающая, собственно, не столько на прошедшее действие, сколько на состояние, ставшее результатом этого действия, но длящееся в настоящем. «Неоторванность» настоящего от прошлого — вот черта, проступающая здесь.

84

Ср. очень схожие соображения по поводу исторического сознания средневековой Европы в работе: Бобкова М. С. «Мы сами — время»: прошлое и настоящее в историческом сознании эпохи Средневековья // «Цепь времен»: проблемы исторического сознания. М., 2005. С. 133 слл.: «На протяжении почти всего Средневековья история строилась на непрерывности, преемственности… Прошлое продолжало присутствовать, жить в настоящем, и поэтому важно было его выявить: история естественным образом освещала настоящее… Для современных историков изучение истории строится на обостренном осознании радикального разрыва между миром прошлого и научной реконструкцией». Налицо тот же контраст между установками «рефлективного традиционализма» и современными дисциплинарными нормами, порожденными антитрадиционалистской тенденцией.

85

Подробнее см.: Савельева И. М., Полетаев А. В. О пользе и вреде презентизма в историографии // «Цепь времен»: проблемы исторического сознания. М., 2005. С. 63–88.

86

Для понимания отношения греков к афинскому театру в высшей степени показателен рассказ Плутарха (Nie. 29) о том, как афинских воинов, попавших в плен на Сицилии в 413 г. до н. э., спасло от гибели хорошее знание ими произведений Еврипида. См. к этому: Allan W. Euripides in Megale Hellas: Some Aspects of the Early Reception of Tragedy // G&R. 2001. Vol. 48. № 1. Р. 67–86.

87

Нам уже приходилось писать об афинском периоде биографии Геродота. См.: Суриков И. Е. Первосвященник Клио (О Геродоте и его труде) // Геродот. История в девяти книгах. М., 2004. С. 12 слл. Из новейших работ см. также: Forsdyke S. Athenian Democratic Ideology and Herodotus' Histories // AJPh. 2001. Vol. 122. P. 329–358; Moles J. Herodotus and Athens // Brill's Companion to Herodotus. Leiden, 2002. P. 33–52; Fowler R. Herodotos and Athens // Herodotus and his World. Oxf., 2003. P. 303–318.

88

Об этой экспедиции см.: Surikov I. E. Historico-geographical Questions, Connected with Pericles' Pontic Expedition // Ancient Civilizations from Scythia to Siberia. 2001. Vol. 7. № 3/4. P. 341–366.

89

О классическом афинском полисе как «face-to-face society» см.: Welwei K.-W. Die Entwicklung des Gerichtswesens im antiken Athen: von Solon bis zum Ende des 5. Jahrhunderts v. Chr. // GroBe Prozesse im antiken Athen. München, 2000. S. 17, 28.

90

Это факт, установленный уже давно (см., например: Зелинский Ф. Ф. Софокл и Геродот (новые данные) // Гермес. 1912. № 15 (101). С. 379–380; Egermann F. Herodot — Sophokles. Hohe Arete // Herodot: Eine Auswahl aus der neueren Forschung. München, 1962. S. 249–255). Разумеется, из него совершенно не обязательно делать выводы о тех или иных конкретных заимствованиях Софокла у Геродота. Некоторые скороспелые суждения такого рода подвергнуты аргументированной критике в недавней работе: Синицын А. А. Геродот, Софокл и египетские диковинки (Об одном историографическом мифе) // АМА. 2006. Вып. 12. С. 363–405.

91

Buck R. J. The Sicilian Expedition // АНВ. 1988. Vol. 2. № 4. P. 78 f. (с указаниями на предшествующую литературу по сюжету).

92

Кстати, драма в фукидидовское время (в частности, в лице Еврипида) и сама была тесно связана с риторикой. См.: Riedweg Chr. Der Tragôdiendichter als Rhetor? Redestrategien in Euripides' Hekabe und ihr Verhàltnis zur zeitgenôssischen Rhetorik // RhM. 2000. Bd. 145. S. 1–32.

93

Приведем лишь несколько примеров: Marasco G. Ctesia, Dinone, Eraclide di Cumae e le origine della storiografia «tragica» // SIFC. 1988. Vol. 6. P. 48–67; Said S. Herodotus and Tragedy // Brill's Companion to Herodotus. Leiden, 2002. P. 117–147.

94

См. одну из последних работ: Смирнова О. 77. Идея театра в античной и ранневизантийской историографии // Проблемы исторического познания. М., 2002. С. 209–222.

95

Перевод М. Л. Гаспарова. Из всего контекста данного места «Поэтики» следует, что, говоря здесь о поэзии, Аристотель имеет в виду прежде всего драматическую поэзию. Ср.: Kitto H. D. F. Greek Tragedy: A Literary Study. 3 ed. L., 1966. P. 36.

96

Первым трагедиографом, который обратился в своем творчестве к вымышленным сюжетам, принято (и, по-видимому, вполне справедливо) считать Агафона, младшего современника Еврипида (см. об этом: Arist. Poet. 1451620 sqq.). Основные произведения Агафона были созданы в период Пелопоннесской войны.

97

См. подробнее: Суриков И. Е. Эволюция религиозного сознания афинян во второй половине V в. до н. э.: Софокл, Еврипид и Аристофан в их отношении к традиционной полисной религии. М., 2002. С. 243 слл. О «синтетическом» характере ранней трагедии см.: Wallace R. W. Frammentarietà е trasformazione: evoluzioni nei modi della comunicazione nella cultura ateniese fra V e IV sec. // QUCC. 1994. Vol. 46. Fasc. 1. P. 7–20; Idem. Speech, Song and Text, Public and Private. Evolutions in Communication Media and Fora in Fourth-Century Athens // Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart, 1995. P. 199 ff.; о ее сакральных истоках: Иванов Вяч. Дионис и прадионисийство. СПб., 1994. С. 222 слл.

98

См. об этом общеисторическом контексте: Purcell N. Mobility and the Polis // The Greek City: From Homer to Alexander. Oxf., 1991; Hall E. Inventing thе Barbarian: Greek Self-definition through Tragedy. Oxf., 1991; Georges P. Barbarian Asia and the Greek Experience: from the Archaic Period to the Age of Xenophon. Baltimore, 1994.

99

О Фринихе в целом и его интересе к современным сюжетам см.: Martin А. La tragédie attique de Thespis à Eschyle // Culture et cité: L'avènement d'Athènes à l'époque archaïque. Bruxelles, 1995. P. 23.

100

О политическом контексте творчества Фриниха см.: Суриков И. Е. Аттическая трагедия и политическая борьба в Афинах // Античный вестник. Вып. 4–5. Омск, 1999. С. 189 сл.

101

O'Neill Е. Note on Phrynichus' Phoenissae and Aeschylus' Persae // CIPh. 1942. Vol. 37. № 4. P. 425–427.

102

Тройский И. М. История античной литературы. 5-е изд. М., 1988. С. 116.

103

Хотя и не в такой степени, как эпос. Героями исторических произведений становятся уже не только индивиды, но и полисы.

104

Подробнее см.: Суриков И. Е. Функции института остракизма и афинская политическая элита // ВДИ. 2004. № 1. С. 3–30; Он же. Остракизм в Афинах. М., 2006.

105

Ср. критику этого подхода в посмертно опубликованной работе выдающегося отечественного антиковеда: Утченко С. Л. Факт и миф в истории // ВДИ. 1998. № 4. С. 4–14.

106

Видаль-Накэ П. Черный охотник. Формы мышления и формы общества в греческом мире. М., 2001. С. 228. Ср. Starr Ch. G. The Origins of Greek Civilization 1100–650 В. C. L., 1962. P. 68.

107

Интересно, что во многом они были правы. В частности, большинство так называемых героических мифов действительно отражает (другой вопрос, насколько адекватно) историческую ситуацию II тыс. до н. э. Одну из наиболее плодотворных попыток привлечения данных мифологической традиции для реконструкции исторических реалий крито-микенской эпохи см. в работе: Молчанов А. А. Социальные структуры и общественные отношения в Греции II тысячелетия до н. э. (Проблемы источниковедения миноистики и микенологии). М., 2000.

108

См. важнейшие данные: Суриков И. Е. Эволюция религиозного сознания… С. 247 слл.

109

Суриков И. Е. Лунный лик Клио: элементы иррационального в концепциях первых европейских историков // Проблемы исторического познания. М., 2002. С. 226 слл.

110

Ср.: Vandiver Е. Heroes in Herodotus: The Interaction of Myth and History. Frankfurt a. M., 1991. P. 19.

111

О политическом контексте названной трагедии см.: Post L. A. The Seven Against Thebes as Propaganda for Pericles // Classical Weekly. 1950. Vol. 44. № 4. P. 49–52. В целом о политической подоплеке творчества Эсхила см.: Podlecki A. J. The Political Background of Aeschylean Tragedy. Ann Arbor, 1966; Goldhill S. Civic Ideology and the Problem of Difference: The Politics of Aeschylean Tragedy, Once Again // JHS. 2000. Vol. 120. P. 34–36.

112

Об Аристиде см.: Piccirilli L. Temistocle, Aristide, Cimone, Tucidide di Melesia fra politica e propaganda. Genova, 1987; Суриков И. E. Аристид «Справедливый»: политик вне группировок // ВДИ. 2006. № 1. С. 18–47 (в этой же нашей работе, в прим. 78, см. также соображения по поводу проблемы, связанной с разночтением в данном месте у Эсхила).

113

Суриков И. Е. Афинский ареопаг в первой половине V в. до н. э. // ВДИ. 1995. № 1. С.23–40; Он же. Аттическая трагедия…; Он же. Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох. М., 2000. С. 188–209; Он же. Трагедия Эсхила «Просительницы» и политическая борьба в Афинах // ВДИ. 2002. № 1. С. 15–24.

114

См. наиболее подробно: Braun М. Die «Eumeniden» des Aischylos und der Areopag. Tübingen, 1998.

115

Кажется, миновало то время, когда античную Грецию считали едва ли не «светским обществом». Из последних работ, в которых наконец воздается должное религиозному фактору, в жизни греков, см.: Polignac F. de. La naissance de la cité grecque: Cultes, espace et société Ville — Vile siècles avant J.-C. P., 1984; Sourvinou-Inwood Chr. What is Polis Religion? // The Greek City: From Homer to Alexander. Oxf., 1991. P. 295–332; Андреев Ю. В. Цена свободы и гармонии: Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб., 1998.

116

См.: Суриков И. Е. Эволюция религиозного сознания… С. 37.

117

Правда, при том, что у богов была своя «история», своя, если можно так выразиться, эволюция. Нельзя не заметить в «Теогонии» Гесиода (а это едва ли не первый памятник древнегреческой культуры, в котором обнаруживаются исторические концепции) определенный параллелизм «божественной» и «человеческой» истории: меняются поколения богов — от древнего Хаоса до Зевса, меняются «века» людей — от золотого до железного (см. в данной связи: Видаль-Накэ П. Указ. соч. С. 69 слл.). Правда, параллелизм этот нельзя считать полным. Уже подмечено (Жигунин В. Д. Очерки античной естественной истории (От Гомера до Анаксагора и его последователей) // Μνήμα: Сб. науч. тр., посвящ. пам. проф. В. Д. Жигунина. Казань, 2002. С. 57), что истории людей у Гесиода атрибутируется регрессивный ход, а «истории» богов — прогрессивный.

118

В дальнейшем изложении мы исходим из того, что время создания «Просительниц» — 460-е гг. до н. э., а не самое начало V в. до н. э., как считалось раньше. Наиболее детальное обоснование поздней датировки см. в монографии: Garnie А. К Aeschylus' Supplices: Play and Trilogy. Cambridge, 1969.

119

Самого слова «демократия» мы в тексте «Просительниц» еще не встречаем. Однако эта трагедия — едва ли не первый античный литературный памятник, в котором рядом друг с другом, в едином и взаимосвязанном контексте стоят корни dem- и krat-. См. к данной проблематике: Lotze D. Bürger und Unfreie im vorhellenistischen Griechenland: Ausgewâhlte Aufsâtze. Stuttgart, 2000. S. 207–218.

120

См., в частности: Mariotta G. Riflessi della politica ateniese in Occidente nelle Eumenidi (vv. 295–297)? // SIFC. 2003. Vol. 96. Fasc. 1/2. P. 129–135.

121

Конкретные факты см.: Суриков И. Е. Эволюция религиозного сознания… С. 265 слл.

122

Это опять же вполне закономерно. Для полисного типа общества характерна, как справедливо отмечалось (Murray О. Cities of Reason // The Greek City: From Homer to Alexander. Oxf., 1991. Р. 1–25), определенная «тотальность», отцентирированность всех сфер бытия вокруг политического «стержня». Можно сказать, что и драма, и историография, в конечном счете, были политическими жанрами.

123

См. наиболее подробно: Ehrenberg V. Sophokles und Perikles. München, 1956.

124

Еврипид и в целом был автором, особенно отзывчивым на интеллектуальные веяния его эпохи. См.: Egli F. Euripides im Kontext zeitgenôssischen intellektueller Stromungen: Analyse der Funktion philosophischer Themen in den Tragôdien und Fragmenten. Lpz., 2003.

125

Ярхо В. H. Миф и политика в древнегреческой трагедии // Вопросы истории. 1970. № 1. с. 209–214.

126

См., например: Vernant J.-R., Vidal-Naquet P. Mythe et tragédie en Grèce ancienne. T. 1–2. P., 1981–1986; Nothing to Do with Dionysus? Athenian Drama in its Social Context / Ed. by J. J. Winkler, F. I. Zeitlin. Princeton, 1990; Gagliardi M. Folie et discourse de la folie dans la tragédie grecque du Ve siècle avant J.-C. // Histoire & Mesure. 1999. Vol. 14. № 1/2. P. 3–50.

127

О политической интенции в классической трагедии см.: Meier Chr. Die politische Kunst der griechischen Tragôdie. Dresden, 1988; Родс П. Дж. Афинский театр в политическом контексте // ВДИ. 2004. № 2. С. 33–56.

128

Мы не будем в данной работе касаться еще одного существовавшего в Афинах интересующего нас времени драматического жанра — так называемой «Сатаровой драмы». Памятников этого жанра почти не сохранилось, что делает проблематичным изучение его в контексте эволюции исторического сознания.

129

Degani Е. Aristofane е la tradizione dell'invettiva personale in Grecia // Entretiens sur l'antiquité classique. 1991. Vol. 38. P. 1–49; Storey I. Poets, Politicians and Perverts: Personal Humour in Aristophanes // Classics Ireland. 1998. Vol. 5. P. 85–134; Stark I. Athenische Politiker und Strategen als Feiglinge, Beitriiger und Klaffarsche. Die Wannung vor politischer Devianz und das Spiel mit den Namen prominenter Zeitgenossen // Spoudaiogeloion: Form und Funktion der Verspottung in der aristophanischen Komodie. Stuttgart; Weimar, 2002. S. 147–167.

130

Schwarze J. Die Beurteilung des Perikles durch die attische Komodie und ihre historische und historiographische Bedeutung. München, 1971.

131

Подробнее см.: Суриков И. Е. Эволюция религиозного сознания… С. 197–239 (с указаниями на важнейшую литературу по вопросу).

132

У Кратина уже заметна тенденция к героизации фигуры Солона, к приданию ей нормативно-идеальных черт. Судя по всему, именно он — автор версии, согласно которой прах Солона после смерти был якобы развеян над островом Саламином, который он присоединил к Афинскому государству. Эта версия (несмотря на то, что впоследствии она ввела в заблуждение самого Аристотеля) ни в коей мере не соответствует действительности (см.: Суриков И. Е. Законодательство Солона об упорядочении погребальной обрядности // ДП. 2002. № 1 (9). С. 19). Это — творимый комедиографом «исторический миф». Нам лишний раз приходится вспомнить о близости мифологического и исторического в греческом менталитете и греческой традиции.

133

Судьба исторической традиции о Солоне представляет собой исключительно интересную иллюстрацию к тезисам о специфике греческого исторического сознания. Полузабытый к концу V в. до н. э., великий законодатель впоследствии оказался «возрожден из небытия», естественно, получив при этом ряд новых, в жизни не свойственных ему черт и деяний. Из обширной литературы по сюжету см.: Mossé С. Comment s'élabore un mythe politique: Solon, «père fondateur» de la démocratie athénienne // Annales: économies, sociétés, civilisations. 1979. Vol. 34. № 3. P. 425–437; David E. Solon, Neutrality and Partisan Literature of Late Fifth-Century Athens // Museum Helveticum. 1984. Vol. 41. Fasc. 3. P. 129–138; Hansen Μ. H. Solonian Democracy in Fourth-Century Athens // Classica et mediaevalia. 1989. Vol. 40. P. 71–99.

134

Что справедливо подчеркнуто в известной книге: Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. М., 1980. С. 19 слл.

135

Античные греки четко отделяли друг от друга собственно историческое исследование и исследование антикварное. См.: Momigliano A. Studies in Historiography. N. Y., 1966. P. 1 ff.

136

Геродот писал о Греко-персидских войнах, которые при его жизни еще продолжались, а те события, которые он непосредственно освещал, еще хорошо помнили люди, с которыми он встречался и беседовал. Фукидид избрал предметом своего сочинения Пелопоннесскую войну — а ведь он сам принял участие в первом этапе этого вооруженного конфликта в качестве полководца.

137

Подробнее см.: Суриков И. Е. Первосвященник Клио… С. 5 слл.

138

Ср.: Фролов Э. Д. Факел Прометея: Очерки античной общественной мысли. Л., 1981. С. 118: «Фукидид являет собой… высшую стадию в процессе становления античной исторической науки».

139

Геродот внес последние штрихи в свое повествование (создававшееся на протяжении длительного хронологического отрезка) в 420-х гг. до н. э., то есть на начальном этапе Пелопоннесской войны (есть мнение, что даже позже, см.: Fornara Ch. W. Evidence for the Date of Herodotus' Publication 11 JHS. 1971. Vol. 91. P. 25–34). Именно в это время уже начал работу над своим трудом Фукидид (как он сам сообщает: Thuc. I. 1. 1), а оборвалась эта работа (именно оборвалась, а не окончилась, поскольку «История» Фукидида осталась незавершенной) в самом начале IV в. до н. э.

140

Например: Артог Ф. Первые историки Греции: историчность и история // ВДИ. 1999. № 1. С. 178 слл. В отечественной исследовательской литературе см.: Кузнецова Т. И., Миллер Т. А. Античная эпическая историография: Геродот. Тит Ливий. М., 1984. В целом в российском антиковедении Геродоту в известной степени «повезло»: ему посвящены специальные (и весьма высококвалифицированные) монографические исследования: Лурье С. Я. Геродот. М.; Л., 1947; Доватур А. И. Повествовательный и научный стиль Геродота. Л., 1957. Что же касается Фукидида, то с ним дело обстоит значительно хуже: на русском языке по сей день нет ни одной монографии о нем (ни оригинальной, ни даже переводной), и это, конечно, представляет собой весьма прискорбную лакуну.

141

Connor W. R. Thucydides. Princeton, 1984. Passim; Buck R. J. Op. cit. P. 78 f.; Will W. Thukydides und Perikles: Der Historiker und sein Held. Bonn, 2003. S. 67 ff.

142

К этой проблеме см.: Herman G. Nikias, Epimenides and the Question of Omissions in Thucydides // ClQ. 1989. Vol. 39. № 1. P. 83–93; Badian E. From Plataea to Potidaea: Studies in the History and Historiography of the Pentecontaetia. Baltimore, 1993. P. 27 f., 59. Неоднократно, по самым различным поводам, приходилось касаться упоминаемой здесь проблемы также и автору этих строк. См., в частности: Суриков И. Е. Историко-географические проблемы понтийской экспедиции Перикла // ВДИ. 1999. № 2. С. 100–101; Он же. К историко-хронологическому контексту последнего афинского остракизма // Античность: эпоха и люди. Казань, 2000. С. 19; Он же. Внешняя политика Афин в период Пентеконтаэтии // Межгосударственные отношения и дипломатия в античности. Ч. 2. Казань, 2002. С. 44.

143

Строго говоря, речь, скорее всего, следует вести не об одном, а, как минимум о двух Греко-персидских договорах — 464 и 449 гг. до н. э. (см.: Суриков И. Е. Два очерка об афинской внешней политике классической эпохи // Межгосударственные отношения и дипломатия в античности. Ч. 1. Казань, 2000. С. 105–106). У Фукидида нет ни слова ни об одном из них, равно как и об еще одном договоре — т. н. Эпиликовом мире 423 г. до н. э. (о нем см.: Рунг Э. В. Эпиликов мирный договор // ВДИ. 2000. № 3. С. 85–96), хотя этот последний прямо укладывался в хронологические рамки основной части «Истории».

144

Только об остракизме 415 г. до н. э. Фукидид упоминает — мимоходом, в двух словах, и при этом не в том месте, где следовало бы, а гораздо позже. См. по поводу этого пассажа: Brenne S. Thukydides 8, 73, 3 (400–395 v. Chr.): Motive fur die Ostrakisierung des Hyperbolos (ca. 416 v. Chr.) // Ostrakismos-Testimonien I: Die Zeugnisse antiker Autoren, der Inschriften und Ostraka iiber das athenische Scherbengericht aus vorhellenistischer Zeit (487–322 v. Chr.). Stuttgart, 2002. S. 258–270.

145

По вопросу об источниках Геродота за последнее время сложилась немалая и интересная своим полемическим характером историография. Начало дискуссии положил Д. Фелинг, в намеренно провокативной работе высказавший крайне гиперкритическое отношение к традициям, отразившимся у «отца истории»: Fehling D. Herodotus and his 'Sources': Citation, Invention and Narrative Art. Leeds, 1989. В продолжение дискуссии см.: Vandiver Е. Op. cit.; Pritchett W. К. The Liar School of Herodotus. Amsterdam, 1993; Thomas R. Herodotus in Context: Ethnography, Science and the Art of Persuasion. Cambridge, 2000; Bichler R. Herodots Welt: Der Aufbau der Historié am Bild der fremden Lander und Vôlker, ihrer Zivilisation und ihrer Geschichte. 2 Aufl. B., 2001. Из других важных работ о Геродоте, появившихся относительно недавно, см.: Hartog F. Le miroir d'Hérodote: Essai sur la représentation de l'autre. R, 1980; Bichler R., Rollinger R. Herodot. Hildesheim, 2000.

146

Cp. Raubitschek A. E. The School of Hellas: Essays on Greek History, Archaeology, and Literature. Oxf., 1991. P. 292–294.

147

Cp. противопоставление Геродота и Фукидида в известной работе: Коллингвуд Р. Дж. Указ. соч. С. 30–31.

148

На ряде конкретных примеров это убедительно показано в монографии: Badian Е. Op. cit. Э. Бадиан даже сравнивает приемы, использовавшиеся Фукидидом, с приемами, характерными для современной журналистики.

149

Подробнее см.: Суриков И. Е. «Солон» Плутарха: некоторые источниковедческие проблемы // ВДИ. 2005. № 3. С. 151–161.

150

Сказанное, конечно, не отменяет того факта, что субъективно Плутарх относился к Геродоту отрицательно (и даже написал обличающий его трактат «О злокозненности Геродота»), а Фукидида просто-таки боготворил (ср. Will W. Thukydides… S. 275).

151

Ср. Plut. Sol. 19: «Над этим вопросом ты подумай сам».

152

Эта черта хорошо видна не только в биографиях, написанных Плутархом, но и в трактатах, входящих в состав его «Моралий». Эти трактаты очень часто принимают форму диалога.

153

См., в частности, о необходимости для историка «завязать диалог с культурой иного времени»: Гуревич А. Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства. М., 1990. С. 9.

154

Гомеровские «Илиада» и «Одиссея» обрели свою окончательную, каноническую форму лишь достаточно поздно, в VI в. до н. э., когда усилиями Солона, а затем Писистрата их текст был зафиксирован. См. к вопросу: Cook Е. F. The Odyssey in Athens: Myths of Cultural Origins. Ithaca, 1995; Sauge A. «L'Iliade», poème athénien de l'époque de Solon. Bem, 2000.

155

В целом о категории времени у Геродота см.: Рауеn Р. Comment résister à la conquête: temps, espace et récit chez Hérodote // REG. 1995. Vol. 108. Р. 308–338.

156

Cp. в рассказе о захвате в плен афинянами отряда спартиатов на острове Сфактерия (Thuc. IV. 39): «Осада этих людей на острове продолжалась целых 72 дня, считая от морского сражения до битвы на острове. Из них около 20 дней… лакедемонян снабжали съестными припасами; остальное время они жили тем, что им доставлялось тайно». Клеон «в течение 20 дней… доставил в Афины пленников, как и сулил».

157

За это много веков спустя Плутарх раздраженно называл Геродота «филоварваром».

158

По поводу теории трагедии у Аристотеля (в историографическом аспекте) см.: Schlesier R. Lust durch Leid: Aristoteles' Tragôdientheorie und die Mysterien. Eine interpretationsgeschichtliche Studie // Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart, 1995. S. 389–415.

159

Суриков И. E. Эволюция религиозного сознания… С. 76.

160

См. этот тезис в максимально общей форме: Поппер К. Р. Нищета историцизма. М., 1993. С. 169–174. Применение его, в качестве примера, к такой конкретной сфере культуры, как древнегреческая скульптурная пластика, см.: Hallett С. Н. The Origins of the Classical Style in Sculpture // JHS. 1986. Vol. 106. P. 71–84. Некоторые уточнения методологического характера, снимающие жесткую категоричность данного тезиса, см: Суриков И. Е. Олимпийские игры и греческая скульптура конца VI–V вв. до н. э. // Античность: общество и идеи. Казань, 2001. С. 259.

161

См., в частности, о формировании этнического и цивилизационного самосознания греков и о роли Греко-персидских войн в этом процессе: Georges Р. Op. cit.

162

Если не во времена Гомера, то, во всяком случае, у писателей архаического периода. Появление концепта «варваров» во многом было обусловлено Великой греческой колонизацией, в ходе которых эллины неоднократно вступали в контакты с самыми различными чужими народами. Характерно, впрочем, что изначально термин «варвар» осмыслялся как принадлежащий к чисто языковой сфере. «Варвар» — буквально «бормочущий, невнятно говорящий», то есть не владеющий «нормальной» греческой речью (ср. обозначение древними славянами иноземцев как «немцев», то есть «немых»).

163

Интересно, что как раз незадолго до описываемых событий, ближе к концу VI в. до н. э., в греческой философии (конкретно — в раннем пифагореизме) была детально разработана теория бинарных оппозиций («предел — беспредельное», «нечет — чет», «единство — множество», «правое — левое», «мужское — женское», «прямое — кривое», «свет — тьма», «добро — зло» и т. д., см.: Трубецкой С. Н. Курс истории древней философии. М., 1997. С. 131 слл.). Пары оппозиций выстроены в два ряда, четко соотносимых друг с другом, и, главное, не нейтральны, а имеют выраженный оценочно-этический характер. Как хорошо впоследствии вписалась в эту систему мышления пара «эллины — варвары»!

164

Ср. Hall Е. Op. cit.

165

Для предшествующей, архаической, эпохи, напротив, скорее характерен пессимизм. Девизом для всего ее мировоззрения могут служить знаменитые строки Феогнида (425 sqq.):

Лучшая доля для смертных — на свет никогда не родиться

И никогда не видать яркого солнца лучей.

Если ж родился, войти поскорее в ворота Аида

И глубоко под землей в темной могиле лежать.

166

Подробнее см.: Виц-Маргулес Б. Б. Античные теории общественного развития и прогресса // Античный полис. СПб., 1995. С. 134–144 (впрочем, в этой работе реальная роль «прогрессистских» теорий в древнегреческой общественной мысли, как нам представляется, несколько преувеличена).

167

Вплоть до рубежа VI–V вв. до н. э. греки не ощущали себя «чужими» по отношению к миру Востока. См.: Purcell N. Op. cit.

168

См. из важнейшей литературы по вопросу: Strasburger H. Herodot und das perikleische Athen // Historia. 1955. Bd. 4. Ht. 1. S. 1–25; Harvey F. D. The Political Sympathies of Herodotus // Historia. 1966. Bd. 15. Ht. 2. S. 254–255; Schwartz J. Hérodote et Périclès // Historia. 1969. Bd. 18. Ht. 3. S. 367–370; Develin R. Herodotos and the Alkmeonids // The Craft of the Ancient Historian. Lanham, 1985. P. 125–139; Ostwald M. Herodotus and Athens // ICS. 1991. Vol. 16. № 1/2. P. 111–124; Forsdyke S. Op. cit.; Moles J. Op. cit.; Fowler R. Herodotos and Athens…

169

Ср. скептические соображения по поводу традиции о пресловутом «кружке интеллектуалов», сплотившихся вокруг Перикла: Stadter Р. A. Pericles among the Intellectuals // ICS. 1991. Vol. 16. № 1/2. P. 111–124; Will W. Thukydides… S. 313–316.

170

Will W. Perikles. Reinbek, 1995. S. 23.

171

Legon R. P. Thucydides and the Case for Contemporary History // Polis and Polemos: Essays on Politics, War and History in Ancient Greece in Honor of D. Kagan. Claremont, 1997. P. 3–22.

172

Эта речь всегда оставалась предметом самого пристального внимания в современном антиковедении. Укажем несколько посвященных ей работ, относящихся к самому последнему времени: Bosworth А. В. The Historical Context of Thucydides' Funeral Oration // JHS. 2000. Vol. 120. P. 1–16; Balot R. Pericles' Anatomy of Democratic Courage // AJPh. 2001. Vol. 122. P. 505–525; Winton R. Thucydides 2, 37, 1: Pericles on Athenian Democracy // RhM. 2004. Bd. 147. Ht. 1. S. 26–34.

173

О роли Пелопоннесской войны в нарастании кризисных явлений в Греции (с особенным акцентом на ее последствия для Афин) см.: Lévy Е. Athènes devant la défait de 404: Histoire d'une crise idéologique. R, 1976; Strauss B. S. Athens after the Peloponnesian War. Croom Helm, 1986; Bleckmann B. Athens Weg in die Niederlage: Die letzten Jahre des Peloponnesischen Kriegs. Lpz., 1998; Фролов Э. Д. Огни Диоскуров: Античные теории переустройства общества и государства. Л., 1984. С. 11 слл.; Суриков И. Е. Эволюция религиозного сознания…

174

Krentz Р. The Thirty at Athens. Ithaca, 1982; Lehmann G. A. Oligarchische Herrschaft im klassischen Athen: Zu den Krisen und Katastrophen der attischen Demokratie im 5. und 4. Jahrhundert v. Chr. Opladen, 1997; Heftner H. der oligarchische Umsturz des Jahres 411 v. Chr. und die Herrschaft der Vierhundert in Athen: Quellenkritische und historische Untersuchungen. Frankfurt a. M., 2001.

175

Это наше принципиальное убеждение, идущее вразрез со все более популярным в современной западной науке мнением, согласно которому IV в. до н. э. был чуть ли не временем наибольшего развития и совершенства афинской демократии.

176

Об этой амнистии см.: Natalicchio A. «Μή μνησικακβΐν»: L'amnistia // I Greci: Storia, cultura, arte, società. Vol. 2. II. Torino, 1997. P. 1305–1322; Carawan E. The Athenian Amnesty and the 'Scrutiny of the Laws' // JHS. 2002. Vol. 122. P. 1–23.

177

Рюзен Й. Кризис, травма и идентичность // «Цепь времен»: проблемы исторического сознания. М., 2005. С. 42.

178

Ср. Will W. Thukydides… S. 230. Релевантными в данной связи представляются интересные размышления Милорада Павича о чередовании «сильных» и «слабых» поколений, «киновитов» и «идиоритмиков». См.: Павич М. Ящик для письменных принадлежностей. СПб., 2001. С. 173–193.

179

Seidensticker В. Dichtung und Gesellschaft im 4. Jahrhundert v. Chr.: Versuch eines Überblicks // Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart, 1995. S. 181; Суриков И. E. Лунный лик Клио… С. 231 слл.

180

Первоначальный вариант текста был опубликован под тем же названием в: Локальные исторические культуры и традиции историописания. М., 2011. С. 11–36.

181

О них в целом см.: Loraux N. L'invention d'Athènes: Histoire de l'oraison funèbre dans la cité classique. P., 1981; Ziolkowski J. Thucydides and the Tradition of Funeral Speeches in Athens. N. Y., 1981; Суриков И. Е. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот (Об одном малоизученном источнике раннегреческого историописания) // ВДИ. 2008. № 2. С. 25–37.

182

Суриков И. Е. Афинская демократия и устная историческая традиция // Восточная Европа в древности и средневековье. Устная традиция в письменном тексте. М., 2010. С. 247–252.

183

О сократовской иронии см. прежде всего: Vlastos G. Socrates, Ironist and Moral Philosopher. Ithaca, 1991.

184

О нем см.: Nails D. The People of Plato: A Prosopography of Plato and Other Socratics. Indianapolis, 2002. P. 202–203.

185

См. в связи с этим прежде всего недавнюю монографию, где вопрос рассматривается именно в указанном аспекте: Clarke К. Making Time for the Past: Local History and the Polis. Oxf., 2008.

186

Разумеется, не историописания как такового (оно зародилось ранее, на Древнем Востоке, см.: Вейнберг И. П. Рождение истории: Историческая мысль на Ближнем Востоке середины I тыс. до н. э. М., 1993), а, подчеркнем, именно исторической науки, характеризующейся не описанием фактов, но их исследованием.

187

Нам уже доводилось сопоставлять «рождение истории» и «рождение философии» в Греции — два этих процесса имеют ряд просто-таки разительных черт сходства. См.: Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти в античной Греции // История и память: Историческая культура Европы до начала нового времени. М., 2006. С. 61 слл.

188

К характеристике «греческого чуда» см., например: Андреев Ю. В. Цена свободы и гармонии: Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации. СПб., 1998. С. 7слл.

189

В частности: Jacoby F. Die Fragmente die griechischen Historiker Continued. Pt. 4. Biography and Antiquarian Literature / Ed. by G. Schepens. IVA: Biography. Fasc. 1: The Pre-Hellenistic Period / By J. Bollansée, J. Engels, G. Schepens, E. Theys. Leiden, 1998. Там же в предисловии см. историю издания и его возобновления.

190

Об этой школе и ее главных представителях см.: Пальцева Л. А. Из истории архаической Греции: Мегары и мегарские колонии. СПб., 1999. С. 4–5. Впрочем, вряд ли оправданно мнение автора, согласно которому первые мегарские историки действовали чуть ли не в VI в. до н. э. Столь ранние представители исторической науки в Мегарах неизвестны.

191

Главный вклад в их исследование внес тот же Феликс Якоби. Классическим стал его труд «Аттида» (Jacoby F. Atthis: The Local Chronicles of Ancient Athens. Oxf., 1949), а также обширный комментарий к сочинениям аттидографов (Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker. Tl. 3b. A Commentary on the Ancient Historians of Athens. Vol. 1–2. Leiden, 1954). В качестве краткого введения см. также: Pearson L. The Local Historians of Attica. Repr. ed. Ann Arbor, 1981. В последнее время изучением аттидографии наиболее плодотворно занимается Ф. Хардинг. Он опубликовал ряд статей (в т. ч.: Harding Ph. Atthis and Politeia // Historia. 1977. Bd. 26. Ht. 2. S. 148–160; Idem. Local History and Atthidography // A Companion to Greek and Roman Historiography. Oxf., 2007. P. 180–188), монографию об Андротионе, одном из крупнейших аттидографов (Harding Ph. Androtion and the Atthis. Oxf., 1994), и, наконец, совсем недавно — комплексное исследование об «Аттидах» в целом (Harding Ph. The Story of Athens: The Fragments of the Local Chronicles of Attika. L.; N. Y., 2008).

192

О нем см.: Суриков И. Е. Филохор, афинский историк эпохи раннего эллинизма // Политика, идеология, историописание в римско-эллинистическом мире. Казань, 2009. С. 65–73.

193

Об афинских экзегетах см.: Oliver J. Н. The Athenian Expounders of the Sacred and Ancestral Law. Baltimore, 1950.

194

Насущной задачей, как нам представляется, является перевод фрагментов аттидографов на русский язык. Пока эта задача еще весьма далека от полноценной реализации. Существует подготовленная автором этих строк подборка переводов некоторых характерных отрывков из «Аттид», см.: Махлаюк А. В., Суриков И. Е. Античная историческая мысль и историография. М., 2008. С. 126–148.

195

Так считал Ф. Якоби, а, например, Ф. Хардинг с ним в этом не вполне согласен. В целом вопрос является дискуссионным.

196

Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти… С. 56 слл.; Он же. Геродот. М., 2009. С. 200 слл.

197

Наверное, имеет смысл специально оговорить, что мы не принимаем постмодернистскую позицию, прямо приравнивающую историческое знание как таковое к мифу (см., например: Ионов И. Н. Национальные мифы, цивилизационный дискурс и историческая память в XVII–XIX вв. // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 2007. Вып. 21. С. 244), и не считаем, что историки всегда были и остаются занятыми только построением каких-то конструкций, а поиск истины — это-де не их прерогатива.

198

Мы встречаем такой речевой оборот в заголовках трудов как Ф. Якоби, так и Ф. Хардинга, посвященных этим памятникам.

199

См. также: Махлаюк А. В., Суриков И. Е. Указ. соч. С. 132 слл.

200

Миф о критском подвиге Тесея — один из предметов «национальной гордости» афинян — неоднократно становился объектом пристального внимания аттидографов, острой полемики между ними (ср. совершенно иную версию Клидема, приведенную чуть ниже). Версия Филохора характеризуется рационализацией легенды, что в целом типично для аттидографов. Самая интересная черта здесь — использование каких-то критских источников, которые, возможно, сохранили (конечно, в искаженной временем форме) определенные аутентичные сведения. К таковым можно отнести характеристику Лабиринта (она, во всяком случае, реалистичнее, чем в традиционном варианте мифа), указание на достаточно свободное положение женщин на Крите и др.

201

Согласно мифам, Андрогей — сын Миноса, погибший в Афинах.

202

Ферекид (1-я половина — середина V в. до н. э.) еще не может быть отнесен непосредственно к аттидографам, скорее к их предтечам. Он — самый первый афинский историк. См. о нем: Jacoby F. Abhandlungen zur griechischen Geschichtsschreibung. Leiden, 1956. S. 116 ff.; Ruschenbusch E. Weitere Unter-suchungen zu Pherekydes von Athen (FGrHist 3) // Klio. 2000. Bd. 82. Ht. 2. S. 335–343.

203

Демон — родственник Демосфена, один из «малых» аттидографов конца IV в. до н. э.

204

Пасифая — жена Миноса.

205

Изложение Клидемом предания о плавании Тесея на Крит действительно очень сильно отличается от основной версии, несет явные черты рационализации мифа.

206

Специалисты подозревают здесь какую-то порчу текста.

207

Согласно основной версии мифа, Дедал бежал с Крита на Сицилию при помощи изобретенных им крыльев.

208

По основной версии мифа, критский подвиг Тесея имел место еще в царствование Миноса, а не Девкалиона.

209

Клидем представляет дело так, что Тесей плавал на Крит, уже будучи царем; согласно основной версии мифа, это случилось, когда царствовал еще отец Тесея Эгей. В целом нетрудно заметить, что нарисованный Клидемом образ Тесея с его «морской программой» выступает как мифологический прототип Фемистокла.

210

Клидем совершенно удаляет из повествования ключевой элемент мифа — поединок Тесея с Минотавром.

211

Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти… С. 84–85.

212

Употребляем термин «логографы» применительно к первым древнегреческим историкам, поскольку он стал общепринятым в науке, однако всегда ставим его в кавычки, поскольку по существу своему этот термин некорректен. Подробнее см.: Суриков И. Е. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида… С. 25 слл.

213

West S. Herodotus' Portrait of Hecataeus // JHS. 1991. Vol. 111. P. 144–160.

214

Доказательства того, что пассаж Thuc. I. 21. 1 направлен именно против Геродота, см.: Суриков И. Е. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида… С. 26 слл. См. к вопросу также: Rogkotis Z. Thucydides and Herodotus: Aspects of their Intertextual Relationship // Brill's Companion to Thucydides. Leiden, 2006. P. 57–86; Bringmann K. Herodot und Thukydides: Geschichte und Geschichtsschreibung im 5. Jahrhundert v. Chr. // Historié und Leben: Der Historiker als Wissenschaftler und Zeitgenosse. Festschrift fur L. Gall zum 70. Geburtstag. München, 2006. S. 3–14; Wеcowski M. Friends or Foes? Herodotus in Thucydides' Preface // The Children of Herodotus: Greek and Roman Historiography and Related Genres. Newcastle upon Tyne, 2008. P. 34–57.

215

И тот и другой упомянуты у Полибия по одному разу, причем мимоходом и без какой-либо оценки (Polyb. VIII. 13. 3; XII. 2. 1).

216

О критике Полибием Тимея и других предшественников см.: Илюшечкин В. Н. Эллинистические историки // Эллинизм: восток и запад. М., 1992. С. 280 слл.

217

Такое название книге почему-то дали в русском переводе. В оригинале оно означает «Верили ли греки в свои мифы?». Не понимаем, почему нельзя было так и перевести.

218

Вен П. Греки и мифология: вера или неверие? Опыт о конституирующем воображении. М., 2003. С. 11 слл.

219

Там же. С. 17.

220

Там же. С. 18.

221

Об антикварных штудиях как особом жанре античной словесности, отличном от историописания в строгом смысле слова (имевшего дело преимущественно с событиями и реалиями недавнего по отношению к автору прошлого или настоящего), см.: Momigliano A. Studies in Historiography. N. Y., 1966. P. 1 ff.; Idem. The Classical Foundations of Modem Historiography. Berkeley, 1990. P. 54 ff.

222

См. об этом: Nicolai R. Thucydides Continued // Brill's Companion to Thucydides. Leiden, 2006. P. 693–719.

223

Имени «Оксиринхского историка» мы не знаем не потому, что он его не поставил, а потому, что текст дошел во фрагментарном состоянии.

224

Терминология исторической науки. Историописание / Отв. ред. М. С. Бобкова, С. Г. Мереминский. М., 2010.

225

Недавно это было в очередной раз подчеркнуто в интересном докладе Деборы Бедекер (США) «Раннегреческие поэты и/как историки» на Гаспаровских чтениях — 2010 (РГГУ, апрель 2010 г.).

226

В связи с дальнейшим см.: Momigliano A. Essays in Ancient and Modem Historiography. Oxf., 1977. P. 142; Hart J. Herodotus and Greek History. L., 1982. P. 179; Legon R. P. Thucydides and the Case for Contemporary History // Polis and Polemos: Essays on Politics, War and History in Ancient Greece in Honor of D. Kagan. Claremont, 1997. P. 3–22; Суриков И. E. «Несвоевременный» Геродот (Эпический прозаик между логографами и Фукидидом) // ВДИ. 2007. № 1. С. 150; Он же. Геродот… С. 371 слл.

227

Справедливости ради отметим, что даже некоторые позитивисты не принимали этот категоричный лозунг во всей его полноте. См., например: Lamprecht К. Alternative zu Ranke: Schriften zur Geschichtstheorie. Lpz., 1988. S. 136 ff. Лампрехт предлагал следующую модификацию: «Wie ist es eigentlich geworden», что уже являлось прогрессом.

228

Первоначальный вариант текста был опубликован под тем же названием в: Μνήμα: Сб. науч. тр., посвящ. пам. проф. В. Д. Жигунина. Казань, 2002. С. 402–412.

229

Не столь давно это хрестоматийное положение попытался оспорить И. П. Вейнберг, противопоставив ему «полигенетический» взгляд на рождение исторической науки, тезис о возникновении ее «во многих местах, в том числе и на Ближнем Востоке» (Вейнберг И. П. Рождение истории: Историческая мысль на Ближнем Востоке середины I тысячелетия до н. э. М., 1993. С. 316). Приведенный им в подкрепление этого тезиса обильный древневосточный (в основном ветхозаветный) материал свидетельствует, однако, о существовании в этом регионе традиции историописания (что само по себе, конечно, немаловажно), но не исторической науки в собственном смысле слова.

230

См. сопоставление С. С. Аверинцевым древнегреческого и ближневосточного (ветхозаветного) восприятия мира соответственно как κόσμο? и 'wlm (αιών, saeculum): Аверинцев С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. М., 1996. С. 36–37. Характерно, что жанр исторической хроники, в отличие от жанра исторического исследования, действительно зародился на Древнем Востоке и стал органичным достоянием античной культуры, в сущности, лишь в результате греко-восточного синтеза эпохи эллинизма (Там же. С. 44–45). Р. Коллингвуд даже говорит, и небезосновательно, об определенной антиисторической тенденции древнегреческой мысли, признававшей постигаемым и достойным постижения лишь бытие, но не становление (Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. Автобиография. М., 1980. С. 19 слл.). См. также: Бычков В. В. Эстетика поздней античности (II–III вв.). М., 1981. С. 22–23, где приведена литература по проблеме. Возражения см.: Шичалин Ю. А. Античность — Европа — история. М., 1999. С. 137 слл.

231

Нам уже приходилось в другой связи писать о циклизме и «аисторизме» древнегреческого мироощущения: Суриков И. Е. Камень и глина: к сравнительной характеристике некоторых ментальных парадигм древнегреческой и римской цивилизаций // Сравнительное изучение цивилизаций мира (междисциплинарный подход). М., 2000. С. 277, 284.

232

О специфике употребления термина «история» в античности см.: Тахо-Годи А. А. Ионийское и аттическое понимание термина «история и родственных с ним // Вопросы классической филологии. Вып. 2. М., 1969. С. 107 слл.

233

О месте логографов в эволюции критического отношения к мифологической традиции см.: Wipprecht F. Zur Entwicklung der rationalistischen Mythen-deutung bei den Griechen. Tübingen, 1902. S. 45 ff.

234

О религиозных идеях Ксенофана см.: Freudenthal J. Ueber die Théologie des Xenophanes. Breslau, 1886; Трубецкой С. H. Курс истории древней философии. М., 1997. С. 159–165; Залюбовина Г. Т. Идеи пантеизма в архаическом мировоззрении древних эллинов. М., 1993. С. 84–88.

235

О религиозных взглядах Геродота наиболее подробно см.: Lachenaud G. Mythologies, religion et philosophie de l'histoire dans Hérodote. Lille, 1978.

236

О «зависти богов» y Геродота см.: Доддс Э. Р. Греки и иррациональное. СПб., 2000. С. 49 слл.

237

Вся речь Солона у Геродота могла быть составлена историком на основе какого-то не дошедшего до нас стихотворения самого Солона (Chiasson Ch. The Herodotean Solon // GRBS. 1986. Vol. 27. № 3. P. 249–262; Суриков И. Е. Гостеприимство Креза и афиняне // Закон и обычай гостеприимства в античном мире. М., 1999. С. 74). Идея божественной зависти, однако, чужда Солону, для Геродота же весьма характерна.

238

Об интересе греческих авторов к генеалогическим сюжетам см.: Prakken D. W. Studies in Greek Genealogical Chronology. Lancaster, 1943. P. 47, 71–72; Broadbent M. Studies in Greek Genealogy. Leiden, 1968. P. 4–7; Суриков И. E. Место аристократических родословных в общественно-политической жизни классических Афин // ИИАО. Вып. 7. Нижний Новгород, 2001. С. 138–147.

239

Из обширной литературы проблемы см.: Petersen J. С. W. Quaestiones de historia gentium atticarum. Kiel, 1880. P. 76 sqq.; Wade-Gery H. T. Essays in Greek History. Oxf., 1958. P. 106 f.; Schachermeyr F. Die friihe Klassik der Griechen. Stuttgart, 1966. S. 61 f.; Liftman R. J. Kinship and Politics in Athens 600–400 В. C. N. Y., 1990. P. 81 f.; Колобова К. M. К вопросу о возникновении афинского государства // ВДИ. 1968. № 4. С. 41–55; Строгецкий В. М. Геродот и Алкмеониды // ВДИ. 1977. № 3. С. 145–155; Молчанов А. А. Микенские истоки семейных традиций у древних греков (генеалогический и сакральный аспекты) // Социальные структуры и социальная психология античного мира. М., 1993. С. 77; Суриков И. Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох: Род Алкмеонидов в политической жизни Афин VII–V вв. до н. э. М., 2000. С. 50–52.

240

Toepffer J. Attische Genealogie. В., 1889. S. 225 f.

241

О происхождении Перикла см.: Суриков И. Е. Перикл и Алкмеониды // ВДИ. 1997. № 4. С. 14–35.

242

О генеалогии афинских Писистратидов см.: Shapiro Н. A. Painting, Politics, and Genealogy: Peisistratos and the Neleids // Ancient Greek Art and Iconography. Madison, 1983. P. 87–96, Молчанов А. А., Суриков И. E. Писистратиды — потомки отказавших в гостеприимстве (Актуализация династического мифа) // Закон и обычай гостеприимства в античном мире. М., 1999. С. 122–130.

243

Об этой проблематике у Эсхила и предшествующих ему поэтов архаической эпохи см.: Доватур А. И. Феогнид и его время. Л., 1989. С. 102–113.

244

Не случайно в афинский период своей жизни и деятельности Геродот был близок к Софоклу — наиболее консервативному в религиозном отношении греческому поэту и мыслителю V в. до н. э. См.: Суриков И. Е. Перикл и Алкмеониды… С. 26.

245

См.: Жуана Ж. Гиппократ. Ростов-на-Дону, 1997. С. 202 слл.

246

Не столь давно представление о кружке интеллектуалов, сплотившемся вокруг Перикла, было серьезно пересмотрено: Stadter Ph. Pericles among the Intellectuals // ICS. 1991. Vol. 16. № 1/2. P. 111–124. В целом мы склонны солидаризироваться со Стэдтером, критикующим сложившуюся в современной историографии тенденцию включать в «кружок Перикла» едва ли не всех представителей греческой духовной элиты V в. до н. э., так или иначе связанных с Афинами. Однако отрицать близость к Периклу тех или иных конкретных деятелей культуры, в том числе Геродота, на наш взгляд, нет достаточных оснований. См.: Суриков И. Е. Перикл и Алкмеониды… С. 26.

247

О структуре труда Геродота в данной связи см. и по сей день не утратившую своего значения работу: Доватур А. И. Повествовательный и научный стиль Геродота. Л., 1957.

248

Decharme P. La critique des traditions religieuses chez les Grecs des origines au temps de Plutarque. P., 1904. P. 65 ss.

249

Из новейших работ, в которых высказывается эта мысль, см., например: Синицын А. А. Представление о судьбе в Греции классического периода и понятие theie tyche у Фукидида // Духовная сфера деятельности человека. Вып. 3. Саратов, 1998. С. 46–49.

250

Периодически в западной историографии предпринимаются попытки «развенчать» Фукидида, показать принципиальное отличие используемых методов от методики работы историка в современном понимании (см.: Зельин К. К. Из иностранной литературы о Фукидиде // ВДИ. 1950. № 4. С. 114–122). Недавно эта тенденция достигла апогея в книге Эрнста Бадиана, которую по своему настрою можно просто назвать «антифукидидовской» (Badian Е. From Plataea to Potidaea: Studies in the History and Historiography of the Pentecontaetia. Baltimore, 1993; cp. рецензию на эту книгу, принадлежащую автору данных строк, в: ВДИ. 1996. № 3. С. 197–201). При всей утрированности выпадов Бадиана и прочих нельзя не признать, что определенное зерно истины в них есть.

251

Oost S. I. Thucydides and the Irrational: Sundry Passages // CIPh. 1975. Vol. 70. № 3. P. 186–196; Lateiner D. Heralds and Corpses in Thucydides // Classical World. 1977. Vol. 71. № 2. P. 97–106.

252

Seidensticker B. Dichtung und Gesellschaft im 4. Jahrhundert: Versuch eines Überblicks // Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart, 1995. S. 181.

253

О рационализме Полибия см.: Тыжов А. Я. Полибий и его «Всеобщая история» // Полибий. Всеобщая история. T. 1. СПб., 1994. С. 24–25.

254

Не случайно Полибий противопоставляет Фукидида и Феопомпа, уважительно относясь к первому и откровенно порицая второго (Polyb. VIII. 11–13).

255

О «Киропедии» см.: Фролов Э. Д. Огни Диоскуров: Античные теории переустройства общества и государства. Л., 1984. С. 155 слл.

256

Об аттидографах см.: Jacoby F. Atthis: The Local Chronicles of Ancient Athens. Oxf., 1949; Pearson L. The Local Historians of Attica. Repr. ed. Ann Arbor, 1981.

257

Обычно первым аттидографом считают Гелланика, написавшего свой труд «Аттида» в конце VI в. до н. э. Однако Гелланик не был афинским уроженцем, да и хронологически принадлежал к другому поколению историков — к поколению логографов. Впрочем, если не создателем, то непосредственным предшественником жанра аттидографии, предопределившим некоторые его важные особенности (повышенный интерес к легендарному периоду истории Афин, к этиологическим мифам, вообще к религиозным аспектам исторических событий), действительно следует назвать именно его.

258

О мифологизации истории как черте, характерной для древнегреческой цивилизации, см.: Суриков И. Е. Камень и глина… С. 277.

259

О Востоке в труде Геродота см.: Georges Р. Barbarian Asia and the Greek Experience: From the Archaic Period to the Age of Xenophon. Baltimore, 1994. P. 167–206.

260

Об историках эпохи Александра см.: Маринович Л. П. Время Александра Македонского // Источниковедение Древней Греции (эпоха эллинизма). М., 1982. С. 23–35.

261

О тенденциях, которые, как нам кажется, могут иметь такого рода импликации, см.: Бессмертный Ю. Л. Некоторые соображения об изучении феномена власти и о концепциях постмодернизма и микроистории // Одиссей. 1995. С. 5–19. Оценку Геродота с позиции новых течений в исторической науке см.: Артог Ф. Первые историки Греции: историчность и история // ВДИ. 1999. № 1. С. 177–187.

262

Об этом нам (да и, естественно, не только нам) приходилось писать так часто, что не хочется лишний раз повторяться. Поэтому просто отошлем читателей хотя бы к нашей работе: Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти в античной Греции // История и память: Историческая культура Европы до начала Нового времени. М., 2006. С. 56–86. Из зарубежных исследований о древнегреческой историографии в целом, число которых тоже постоянно возрастает, упомянем опять же лишь несколько достаточно недавних: Luce T. J. The Greek Historians. L.; N. Y., 1997; Marincola J. Greek Historians. Oxf., 2001. Важное место ее рассмотрение занимает также в фундаментальном коллективном труде: A Companion to Greek and Roman Historiography / Ed. by J. Marincola. Vol. 1–2. Oxf., 2007 (на сегодняшний день это, пожалуй, «последнее слово» современной мировой науки в области изучения античного историописания).

263

Мы рады заметить здесь, что совсем недавно такой видный, оригинально мыслящий специалист, как П. Картледж, опубликовал монографию как раз по этому предмету: Cartledge Р. Ancient Greek Political Thought in Practice. Cambridge, 2009. Из более ранней литературы см. книгу, считающуюся ныне едва ли не классической (хотя, на наш взгляд, и не лишенную существенных недостатков): Farrar С. The Origins of Democratic Thinking: The Invention of Politics in Classical Athens. Cambridge, 1994.

264

Великолепным мастером доказывать принципиальные тезисы не посредством скучных сводок данных, а именно посредством немногочисленных, но правильно подобранных рельефных примеров был Мозес Финли, — по нашему глубокому убеждению, крупнейший антиковед второй половины XX в., больше, чем кто-либо другой в обозначенную эпоху, сделавший для движения вперед нашей дисциплины. О выше охарактеризованной черте подхода М. Финли см., в частности, в редакторском предисловии к сборнику его работ: Finley Μ. I. Economy and Society in Ancient Greece / Ed. by B. D. Shaw, R. P. Sailer. N. Y., 1982.

265

О конфликте в целом см.: Касаткина Н. А. Солон Афинский и остров Саламин // АКРА: Сб. науч. ст. Нижний Новгород, 2002. С. 59–70; Суриков И. Е. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. М., 2005. С. 118–120, 181–182; Он же. Великая греческая колонизация: экономические и политические мотивы (на примере ранней колонизационной деятельности Афин) // АМА. Вып. 14. Саратов, 2010. С. 38–41; Frost F. J. Solon and Salamis, Peisistratos and Nisaia // Ancient World. 1999. Vol. 30. № 1. P. 133–139.

266

Так, относительно недавно при решении вопроса о статусе Косова никаким образом не было учтено то, что на территории этого края располагались древнейшие центры сербской государственности, а албанцы населили его лишь позднее; Косово было объявлено независимым от Сербии, несмотря на активные протесты последней (в связи с аргументацией сербов можно было бы сослаться на массу научных работ, но мы предпочтем назвать прекрасный публицистический роман известного сербского писателя и политика, в котором ситуация обрисована с предельной ясностью: Драшкович В. Русский консул. М., 1992). Аналогичным образом, если бы Россия захотела бы ныне официально предъявить претензии, допустим, на Киев, это вряд ли бы было бы воспринято серьезно международными инстанциями, несмотря на то, что Киев — колыбель нашей государственности и «мать городов русских».

267

См. подробный разбор данного вопроса в этапной работе, богатой весьма тонкими наблюдениями: Chaniotis A. Justifying Territorial Claims in Classical and Hellenistic Greece: The Beginnings of International Law // The Law and the Courts in Ancient Greece. L., 2004. P. 185–213.

268

Достоверно неизвестно, входили ли тогда уже Мегары в Пелопоннесский союз под эгидой Спарты (по истории Мегар этих лет см.: Legon R. P. Megara: The Political History of a Greek City-State to 336 В. C. Ithaca, 1981. P. 136 ff; Пальцева Л. А. Из истории архаической Греции: Мегары и мегарские колонии. СПб., 1999. С. 257 слл.). Это, во всяком случае, не исключено. Тогда тем более знаменательно, что спартанцы презрели политическую близость во имя «исторического права».

269

Chaniotis A. Op. cit. Р. 194 ff.

270

Суриков И. Е. Проблемы раннего афинского законодательства. М., 2004. С. 108; Он же. Античная Греция… С. 120.

271

Насколько всё на самом деле сложнее, видно хотя бы из сопоставления следующих двух обстоятельств. С одной стороны, историческая фигура Солона сейчас находится под очень серьезной критической атакой и в результате как бы «тает на глазах» (ср.: BlokJ. H., Lardinois А. Р. Μ. Н. Introduction // Solon of Athens: New Historical and Philological Approaches. Leiden; Boston, 2006. P. 10). Если так и дальше пойдет, то не исключено, что афинский мудрец рано или поздно будет объявлен «мифом». С другой стороны, у многих героев греческих мифов, запечатленных в гомеровском эпосе (в том числе, вполне возможно, и у Аякса), были реальные исторические прототипы (в освещение данного вопроса важный вклад внесли книги: Гиндин Л. А., Цымбурский В. Л. Гомер и история Восточного Причерноморья. М., 1996; Молчанов А. А. Социальные структуры и общественные отношения в Греции II тысячелетия до н. э.: Проблемы источниковедения миноистики и микенологии. М., 2000).

272

Видаль-Накэ П. Черный охотник. Формы мышления и формы общества в греческом мире. М., 2001. С. 228. Ср. Starr Ch. G. The Origins of Greek Civilization 1100–650 В. C. L., 1962. P. 68.

273

См., например: Cook E. F. The Odyssey in Athens: Myths of Cultural Origins. Ithaca, 1995; Sauge A. «L'Iliade», poème athénien de l'époque de Solon. Bem, 2000 (автор последней работы, пожалуй, впадает даже в крайность: уже из ее названия видно, что «Илиада» здесь признается афинской поэмой эпохи Солона). Отметим, что в западной классической филологии последнего времени и в целом всё отчетливее проявляется тенденция считать, что гомеровский и гесиодовский эпос создавался в действительности несколько позже, чем предполагают традиционные представления. См., например: Invin Е. Solon and Early Greek Poetry: The Politics of Exhortation. Cambridge, 2005. P. 12 f.

274

Лосев А. Ф. Гомер. M., 1996. C. 84–90.

275

Хотя и обладавшая особыми темпоральными качествами (ср. в данной связи: Суриков И. Е. Солон и представления о времени в архаической Греции // Формы и способы презентации времени в истории. М., 2009. С. 13 слл.; Он же. Парадоксы «отца истории»: Геродот — исследователь архаической и классической Греции // Вестник РГГУ. 2010. № 10 (53) /10. С. 67 слл.), так что, отождествляя мифологические представления с раннеисторическими, мы сознательно идем на некоторое схематизирующее упрощение. Но в данном контексте нам важны именно черты сходства между ними, которые к тому же в любом случае превалировали.

276

Прежде всего: Nilsson Μ. Р. Cults, Myths, Oracles, and Politics in Ancient Greece. Lund, 1951. Применение этим исследователем своих общих теоретических принципов к некоторым конкретным ситуациям см., например, в работе: Idem. Political Propaganda in Sixth Century Athens // Studies Presented to D. M. Robinson. Vol. 2. St. Louis, 1953. P. 743–748. Из исследований более позднего времени этапной является статья: Connor W. R. Tribes, Festivals and Processions: Civic Ceremonial and Political Manipulation in Archaic Greece // Journal of Hellenic Studies. 1987. Vol. 107. P. 40–50.

277

В изучение этого круга вопросов наибольший вклад внес Арнальдо Момильяно. См.: Momigliano A. Studies in Historiography. N. Y., 1966. P. 1 ff.; Idem. The Classical Foundations of Modem Historiography. Berkeley, 1990. P. 54 ff.

278

Ср.: Суриков И. Е. Время и человеческая жизнь в древнегреческом менталитете и древнегреческой историографии: линия и цикл // Время в координатах истории. М., 2008. С. 64–66 (в указанной работе мы, безусловно, подчеркиваем несводимость древнегреческих темпоральных ощущений исключительно к циклизму).

279

Цицерон даже на фоне других античных ораторов выделялся предельной тщательностью в подборе слов. Он никак не написал бы «vita memoriae, magistra vitae», (т. e. не употребил бы дважды vita на протяжении четырех слов) если бы не хотел сделать этим специальной акцентировки; в противном случае получается грубая тавтология, вряд ли допустимая даже для новичка в искусстве красноречия.

280

Мы говорили об этом подробнее в докладе «Превознести афинян перед афинянами: Локальные традиции историописания в классической Греции» на проведенном Центром истории исторического знания в апреле 2010 г. Круглом столе «Локальные исторические культуры и традиции историописания».

281

В Мегарах существовала достаточно сильная историографическая школа. О ней, в том числе о Герее, см.: Пальцева Л. А. Указ. соч. С. 4–5.

282

Суриков И. Е. Античная Греция… С. 55.

283

С. Я. Лурье называет это «консервативной юридической фикцией» (Лурье С. Я. Антифонт: творец древнейшей анархической системы. М., 1925. С. 18).

284

Об этом лозунге см.: Ruschenbusch Е. ΠΑΤΡΙΟΣ ΠΟΛΙΤΕΙΑ. Theseus, Drakon, Solon und Kleisthenes in Publizistik und Geschichtsschreibung des 5. und 4. Jahrhunderts v. Chr. // Historia. 1958. Bd. 7. Ht. 4. S. 398–424; Fuks A. The Ancestral Constitution: Four Studies in Athenian Party Politics at the End of the Fifth Century В. C. Westport, 1971; Finley Μ. I. The Ancestral Constitution. Cambridge, 197; Исаева В. И. Античная Греция в зеркале риторики: Исократ. М., 1994. С. 82 слл.

285

См. о его различных аспектах: Murray G. Reactions to the Peloponnesian War in Greek Thought and Practice // JHS. 1944. Vol. 64. P. 1–9; North H. F. A. Period of Opposition to Sôphrosynê in Greek Thought // TAPhA. 1947. Vol. 78. P. 1–17; Lévy E. Athènes devant la défaite de 404: Histoire d'une crise idéologique. P, 1976; Bleckmann B. Athens Weg in die Niederlage: Die letzten Jahre des Peloponnesischen Kriegs. Lpz., 1998.

286

Суриков И. E. Солнце Эллады: История афинской демократии. СПб., 2008. С. 204 слл.

287

Эту категорию особенно детально разбирает в своих работах такой выдающийся религиовед, как Мирна Элиаде. См., например: Элиаде М. Священное и мирское. М., 1994; Он же. Аспекты мифа. М., 1996.

288

Это связано с тем, что афиняне по большей части весьма небрежно относились к письменной фиксации и сохранению своих законодательных актов. Данный факт признается даже учеными, в целом занимающими по вопросу более или менее оптимистичную позицию, например: Sickinger J. The Laws of Athens: Publication, Preservation, Consultation // The Law and the Courts in Ancient Greece. L., 2004. P. 93–109.

289

Krentz P. The Thirty at Athens. Ithaca, 1982; Lehmann G. A. Oligarchische Herrschaft im klassischen Athen: Zu den Krisen und Katastrophen der attischen Demokratie im 5. und 4. Jahrhundert v. Chr. Opladen, 1997; Heftner H. Der oligarchische Umsturz des Jahres 411 v. Chr. und die Herrschaft der Vierhundert in Athen: Quellenkritische und historische Untersuchungen. Frankfurt am Main, 2001.

290

Образу Тесея в политическом дискурсе афинской демократии посвящена обширная литература. Упомянем несколько важных работ: Dugas Ch. L'évolution de la légende de Thésée // REG. 1943. Vol. 56. R 1–24; Sourvinou-Inwood Chr. Theseus Lifting the Rock and a Cup near the Pithos Painter // JHS. 1971. Vol. 91. P. 9 4–109; Podlecki A. J. Cimon, Skyros and 'Theseus' Bones' // JHS. 1971. Vol. 91. P. 141–143; Davie J. N. Theseus the King in Fifth-Century Athens // G&R. 1982. Vol. 29. № 1. P. 25–34; Hurwit J. M. The Art and Culture of Early Greece, 1100–480 В. C. Ithaca, 1985. P. 311 ff.; Shapiro H. A. Theseus in Kimonian Athens: The Iconography of Empire // Mediterranean Historical Review. 1992. Vol. 7. № 1. P. 29–49; Walker H. J. The Early Development of the Theseus Myth // RhM. 1995. Bd. 138. Ht. 1. S. 1–33; Connor W. R. Theseus and his City // Religion and Power in the Ancient Greek World. Uppsala, 1996. P. 115–120; Gouschin V. Athenian Synoikism of the Fifth Century В. C., or Two Stories of Theseus // G&R. 1999. Vol. 46. № 2. P. 168–187; Τίβέρίος Μ. θησεύ? καί Παναθήναια // The Archaeology of Athens and Attica under the Democracy. Oxf., 1994. P. 131–142; Fell M. Kimon und die Gebeine des Theseus // Klio. 2004. Bd. 86. Ht. 1. S. 15–54. А наиболее подробно формирование и эволюция образа Тесея в Афинах описаны в монографиях: Calame С. Thésée et l'imaginaire athénien: Légende et culte en Grèce antique. Lausanne, 1990; Walker H. J. Theseus and Athens. N. Y.; Oxf., 1995; Mills S. Theseus, Tragedy and the Athenian Empire. Oxf., 1997.

291

Но, что интересно, не Эсхила. О причинах см.: Суриков И. Е. Трагедия Эсхила «Просительницы» и политическая борьба в Афинах // ВДИ. 2002. № 1. С. 15–24.

292

Строго говоря, можно назвать один пример, когда в конце V в. до н. э. из состава афинского полиса на несколько лет вышел Элевсин. Но данный случай совершенно особый, он связан с переходом в этот городок свергнутых в 403 г. до н. э. афинских олигархов, а не с сепаратизмом местных жителей.

293

Хотя во всей этой истории с завоеванием Мессении тоже очень много легендарных напластований, порожденных мифологизированной памятью поколений. См. об этом в новейшем исследовании: Luraghi N. The Ancient Messenians: Constructions of Ethnicity and Memory. Cambridge, 2008.

294

Они выступали в роли его, так сказать, «мифологических заместителей» для тех эпизодов, в которых сам Тесей по хронологическим соображениям появиться не мог (ср.: Суриков И. Е. Трагедия Эсхила… С. 21.)

295

«Просительницы» и «Гераклиды» Еврипида, «Эдип в Колоне» Софокла.

296

Суриков И. Е. Клио на подмостках: классическая греческая драма и историческое сознание // «Цепь времен»: проблемы исторического сознания. М., 2005. С. 89–104.

297

Суриков И. Е. Солнце Эллады… С. 177 слл.

298

Roebuck С. Ionian Trade and Colonization. N. Y., 1959. P. 26 ff.

299

Из работ, в которых освещается этот процесс, см.: Oliva P. Solon im Wandel der Jahrhunderte // Eirene. 1973. Vol. 11. P. 31–65; Mossé C. Comment s'élabore un mythe politique: Solon, «père fondateur» de la démocratie athénienne // Annales: économies, sociétés, civilisations. 1979. Vol. 34. № 3. P. 425–437; David E. Solon, Neutrality and Partisan Literature of Late Fifth-Century Athens // Museum Helveticum. 1984. Vol. 41. Fasc. 3. P. 129–138; Hansen Μ. H. Solonian Democracy in Fourth-Century Athens // Classica et mediaevalia. 1989. Vol. 40. P. 71–99.

300

Stahl М., Walter U. Athens // A Companion to Archaic Greece. Oxf., 2009. P. 160.

301

Интересно, что и в современной историографии он разделяет ту же незавидную судьбу. Ему, кажется, посвящено лишь одно монографическое исследование, да и то довольно давнее (Lévêque P., Vidal-Naquet P. Clisthène l'Athénien. Р, 1964), в то время как число монографий о Солоне, наверное, приближается уже к трем десяткам (именно поэтому не будем утомлять читателей их перечислением).

302

Складыванию традиции о них тоже посвящена достаточно обильная литература (см., например: Podlecki A. J. The Political Significance of the Athenian «Tyrannicide»-Cult // Historia. 1966. Bd. 15. Ht. 2. S. 129–141). Но наиболее подробно, со ссылками на предшествующие исследования, см.: Lavelle В. М. The Sorrow and the Pity: A Prolegomenon to a History of Athens under the Peisistratids, c. 560–510 В. C. Stuttgart, 1993.

303

Строго говоря, у Клисфена, насколько известно, не было сыновей, а только дочери (см. разбор вопросов личной жизни этого реформатора в статье: Cromey R. D. Kleisthenes' Fate // Historia. 1979. Bd. 28. Ht. 2. S. 129–147; вышеупомянутая монография П. Левека и П. Видаль-Накэ отнюдь не посвящена Клисфену как человеку); соответственно, прямого потомства по мужской линии у него и в следующих поколениях быть не могло (по женской — имелось, например, знаменитый Алкивиад). Однако не сомневаемся, что, даже если бы таковое и было, никаких привилегий ему всё равно не предоставили бы.

304

Их славу, что интересно, не затмила впоследствии более крупномасштабная и важная по последствиям победа при Саламине 480 г. до н. э. О причинах этого можно было бы долго говорить, а здесь отметим только то, что «марафономахи» запечатлелись в памяти как идеальные гоплиты, Саламинская же битва состоялась на море и в силу ряда особенностей древнегреческого менталитета не могла стать столь же прославленной.

305

Whitley J. The Monuments that Stood before Marathon: Tomb Cult and Hero Cult in Archaic Attica // American Journal of Archaeology. 1994. Vol. 98. № 2. P. 213–230.

306

О перипетиях биографии Мильтиада см.: Суриков И. Е. Античная Греция… С. 270 слл.

307

О громадном значении этой эпохи именно в ментальном плане см.: Anderson G. The Athenian Experiment: Building an Imagined Political Community in Ancient Attica, 508–490 В. C. Ann Arbor, 2003.

308

Stahl M., Walter U. Op. cit. P. 159.

309

Тройский И. M. История античной литературы. 5-е изд. М., 1988. С. 116.

310

Хотя и не в такой степени, как эпос. Героями исторических произведений становятся уже не только индивиды, но и полисы.

311

Подробнее см.: Суриков И. Е. Остракизм в Афинах. М., 2006.

312

Об этом интереснейшем феномене см. прежде всего в фундаментальном исследовании: Loraux N. L'invention d'Athènes: Histoire de l'oraison funèbre dans la cité classique. Р. 1981.

313

Rose H. J. The Degradation of Heroes // Studies Presented to D. M. Robinson. Vol. 2. St. Louis, 1953. P. 1052–1057.

314

Первоначальный вариант текста опубликован под тем же названием в качестве вступительной статьи к одному из недавних переизданий Геродота: Геродот. История. М.: Олма-Пресс, 2004. С. 5–20.

315

Cic. De leg. I. 1. 5.

316

Впрочем, проблема названия труда Геродота не так уж и проста. Не исключено, что изначально это произведение вообще не имело общего заголовка, а «Историей» его позже назвали филологи эллинистической эпохи. Как бы то ни было, однако, уже в самой первой фразе труда мы встречаем слово «история» (к сожалению, в переводе Г. А. Стратановского это не отражено).

317

Plat. Tim. 22b. Пер. С. С. Аверинцева.

318

См.: Панченко Д. В. Платон и Атлантида. М., 1990.

319

Выдающийся исследователь древнегреческой культуры Бруно Снелль справедливо подчеркивает, что чувством, которое испытывал древний грек по отношению к богам, был не страх, как во многих других архаических обществах, и даже не уважение, но в то же время и не любовь (как она понимается, скажем, в христианстве), а именно беспредельное восхищение. См.: Snell В. The Discovery of the Mind: The Greek Origins of European Thought. N. Y., 1960. P. 33.

320

Петров М. К. Античная культура. М., 1997. С. 11–12.

321

См. об этих произведениях: Вейнберг И. П. Рождение истории: Историческая мысль на Ближнем Востоке середины I тысячелетия до н. э. М., 1993.

322

Цит. по: Монтэ П. Египет Рамсесов. М., 1989. С. 249–250.

323

Цит. по: Заблоцка Ю. История Ближнего Востока в древности. М., 1989. С. 292.

324

Цит. по: Герни О. Р. Хетты. М., 1987. С. 23.

325

2 книга Паралипоменон. 13. 1.

326

Перевод А. В. Лебедева.

327

Ср. о «рефлективном традиционализме» в античной культуре: Аверинцев С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. М., 1996. С. 101–114, 146–157.

328

Подробнее об этом см.: Суриков И. Е. Лунный лик Клио: элементы иррационального в концепциях первых европейских историков // Проблемы исторического познания. М., 2002. С. 223–235.

329

В этом, кстати, они не слишком-то грешили против истины. Современное антиковедение все более убеждается в том, что практически каждый герой греческих мифов действительно имел реального прототипа в истории II тыс. до н. э.

330

Об этом, кстати, рассказывает Геродот (II. 143). Интересно, что египетские жрецы посмеялись и над этой наивностью грека.

331

В древнегреческой литературной традиции было необходимо указывать при имени упоминаемого лица тот город, из которого он происходил.

332

Аверинцев С. С. Риторика и истоки… С. 36–37. Ср.: Бычков В. В. Эстетика поздней античности (II–III вв.). М., 1981. С. 22–23 (где приведена литература по проблеме).

333

Ruschenbusch Е. Die Quellen zur âlteren griechischen Geschichte // Symposion 1971. Kôln, 1975. S. 68; Суриков И. E. Камень и глина: к сравнительной характеристике некоторых ментальных парадигм древнегреческой и римской цивилизаций // Сравнительное изучение цивилизаций мира (междисциплинарный подход). М., 2000. С. 277.

334

Коллингвуд Р. Дж. Идея истории. Автобиография. М., 1980. С. 19 слл.

335

Дорийцы — одна из важнейших древнегреческих субэтнических групп. В I тыс. до н. э. дорийцы заселяли значительную часть Пелопоннеса, несколько островов Эгейского моря (в том числе Крит) и юго-западную оконечность Малой Азии.

336

О странах Востока в труде Геродота см.: Georges Р. Barbarian Asia and the Greek Experience: From the Archaic Period to the Age of Xenophon. Baltimore, 1994. P. 167–206.

337

К дискуссиям по проблеме см.: Strasburger Н. Herodot und das perikleische Athen // Historia. 1955. Bd. 4. Ht. 1. S. 1–25; Harvey F. D. The Political Sympathies of Herodotus // Historia. 1966. Bd. 15. Ht. 2. S. 254–255; Develin R. Herodotos and the Alkmeonids // The Craft of the Ancient Historian. Lanham, 1985. P. 125–139; Суриков И. E. Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох. М., 2000. С. 94–99.

338

Интересно, в частности, что именно в Лидии была впервые изобретена чеканная монета. Греки быстро переняли полезное новшество у восточных соседей, а уже под их влиянием монетное обращение широко распространилось по всему тогдашнему цивилизованному миру.

339

О Крезе см.: Суриков И. Е. Гостеприимство Креза и афиняне // Закон и обычай гостеприимства в античном мире. М., 1999. С. 72–79; Он же. Лидийский царь Крез и Балканская Греция // Studia historica. Вып. 1. М., 2001. С. 3–15.

340

Herod. VII. 152 («История» Геродота цитируется в переводе Г. А. Стратановского).

341

Herod. I. 60.

342

Эпизод, судя по всему, действительно имел место. О его возможной религиозно-политической семантике см.: Connor W. R. Tribes, Festivals and Processions: Civic Ceremonial and Political Manipulation in Archaic Greece // JHS. 1987. Vol. 107. P. 40–50; Тумане X. Рождение Афины. Афинский путь к демократии: от Гомера до Перикла (VIII–V вв. до и. э.). СПб., 2002. С. 310–314.

343

О древнегреческих тиранах см.: Берве Г. Тираны Греции. Ростов-на-Дону, 1997.

344

Наиболее подробно о религиозных взглядах Геродота см.: Lachenaud G. Mythologies, religion et philosophie de l'histoire dans Hérodote. Lille, 1978.

345

Например: Seidensticker В. Dichtung und Gesellschaft im 4. Jahrhundert // Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart, 1995. S. 181.

346

Геродот. История в девяти книгах / Пер. Ф. Г. Мищенко. T. 1–2. М., 1885–1888.

347

Лурье С. Я. Геродот. М.; Л., 1947.

348

Доватур А. И. Повествовательный и научный стиль Геродота. М., 1957.

349

Геродот. История в девяти книгах / Пер. Г. А. Стратановского. М., 1972.

350

Оценку Геродота с позиции новых течений в исторической науке см.: Артог Ф. Первые историки Греции: историчность и история // ВДИ. 1999. № 1. С. 177–187.

351

Первоначально опубликовано под тем же названием в: ВДИ. 2007. № 1. С. 143–151, в подборке работ, посвященной памяти М. Л. Гаспарова.

352

Опубликована в кн.: Гаспаров М. Л. Избранные труды. T. 1: О поэтах. М., 1997. С. 483–489.

353

Наиболее подробно, даже с диаграммами, этот тезис развит в известной монографии: Муres J. L. Herodotus Father of History. Oxf., 1953.

354

См. одно из последних по времени детальных обоснований этого тезиса: Will W. Thukydides und Perikles: Der Historiker und sein Held. Bonn, 2003. S. 321 ff.

355

Myres J. L. Herodotus… P. 299.

356

К вопросу о датировке события см.: Суриков И. Е. Ксантипп, отец Перикла: штрихи к политической биографии // ПИФК. 2000. Вып. 8. С. 106.

357

Тем более, что появлялась великолепная возможность для связующей параллели: победитель при Евримедонте Кимон был сыном марафонского победителя Мильтиада.

358

Ср.: Hart J. Herodotus and Greek History. L., 1982. P. 179.

359

Эту точку зрения развивал такой маститый специалист по Геродоту, как Дж. Майре (см. прим. 3 к этой главе).

360

Кузнецова Т. И., Миллер Т. А. Античная эпическая историография: Геродот. Тит Ливий. М., 1984. С. 37.

361

Есть мнение, что он слышал — лично или в чьей-то передаче — знаменитую надгробную речь Перикла, произнесенную в 431 г. до н. э., и что в истории есть реминисценция этой речи (Herod. VII. 162). См.: Hart J. Op. cit. P. 174.

362

Лурье С. Я. Геродот. М.; Л., 1947. С. 18 слл.; Lister R. Р. The Travels of Herodotus. L., 1979. P. 161 ff.

363

Egermann F. Herodot — Sophokles. Hohe Arete // Herodot: Eine Auswahl aus der neueren Forschung. München, 1962. S. 249–255; Суриков И. E. Клио на подмостках: классическая греческая драма и историческое сознание // «Цепь времен»: проблемы исторического сознания. М., 2005. С. 90.

364

Суриков И. Е. Эволюция религиозного сознания афинян во второй половине V в. до н. э. М., 2002. С. 265 слл.

365

В нескольких местах «Истории» Геродот ссылается (причем, обратим внимание, в будущем времени) на какие-то свои ассирийские логосы. См. Herod. I. 184: έν τοισι Άσσυρίοισι Χόγοισι μνήμην ποιήσομαι; ср. также Herod. I. 106: èv έτέροισι Χόγοισι δηλώσω. Обычно данный факт используют как доказательство того тезиса, что у Геродота были, помимо «Истории», еще какие-то (более ранние) произведения. Но почему же тогда будущее, а не прошедшее время? Если же принять точку зрения о незавершенности «Истории», то всё становится на свои места. Геродот планировал включить свой труд подробный рассказ об Ассирии, но не успел сделать это. Очевидно, ассирийский логос должен был находиться где-то в конце труда; в рамках симметричной фронтонной композиции он уравновешивал бы лидийский и мидийский логосы в первой книге «Истории». Кстати, именно в первой книге содержатся отсылки к ассирийскому логосу: одно «крыло фронтона» как бы перекликается с другим.

366

Ср.: Hart J. Op. cit. P. 177.

367

Для Фукидида характерны скорее не экскурсы, а, напротив, пропуски (ср. Hanson V. D. Introduction // The Landmark Thucydides: A Comprehensive Guide to the Peloponnesian War. N. Y., 1996. P. XXII).

368

См. сопоставление «Истории» Геродота с эпическими поэмами: Boedeker D. Epic Heritage and Mythical Patterns in Herodotus // Brill's Companion to Herodotus. Leiden; Boston; Kôln, 2002. P. 97–116; Eadem. Pedestrian Fatalities: The Prosaics of Death in Herodotus // Herodotus and his World. Oxf., 2003. 17–36. Обнаруживаются, естественно, черты как сходства, так и различия.

369

Гомеровские «Илиада» и «Одиссея» обрели свою окончательную, каноническую форму лишь достаточно поздно, в VI в. до н. э., когда усилиями Солона, а затем Писистрата их текст был зафиксирован. См. к вопросу: Cook Е. К. The Odyssey in Athens: Myths of Cultural Origins. Ithaca, 1995; Sauge A. «L'Iliade», poème athénien de l'époque de Solon. Bem, 2000.

370

В целом о категориях времени и пространства у Геродота см.: Рауen Р. Comment résister à la conquête: temps, espace et récit chez Hérodote // REG. 1995. Vol. 108. Р. 308–338; Alonso-Nûnes J. Herodotus' Conception of Historical Space and the Beginnings of Universal History // Herodotus and his World. Oxf., 2003. P. 145–152.

371

По вопросу об отношении Геродота к предшествующей традиции, к своим источникам в последние годы на Западе появилась обильная и весьма интересная литература. См., в частности: Fehling D. Herodotus and his 'Sources': Citation, Invention and Narrative Art. Leeds, 1989; Vandiver E. Heroes in Herodotus: The Interaction of Myth and History. Frankfurt a. M., 1991; Pritchett W. K. The Liar School of Herodotus. Amsterdam, 1993; Thomas R. Herodotus in Context: Ethnography, Science and the Art of Persuasion. Cambridge, 2000; Bichler R. Herodots Welt: Der Aufbau der Historié am Bild der fremden Lander und Vôlker, ihrer Zivilisation und ihrer Geschichte. 2 Aufl. B., 2001.

372

Cp. проницательное сравнение оптимизма Геродота и пессимизма Фукидида, сделанное Дионисием Галикарнасским (Epist. ad Pomp. 774–777 R): «Я упомяну еще об одной черте содержания… — это отношение автора к описываемым событиям. У Геродота оно во всех случаях благожелательное, он радуется успехам и сочувствует при неудачах. У Фукидида же в его отношении к описываемому видна некоторая суровость и язвительность, а также злопамятность… Красота Геродота приносит радость, а красота Фукидида вселяет ужас».

373

Кузнецова Т. И., Миллер Т. А. Указ. соч. С. 6 слл.; Артог Ф. Первые историки Греции: историчность и история // ВДИ. 1999. № 1. С. 178 слл.

374

Это значение справедливо подчеркнуто в работе: Шичалин Ю. А. Επιστροφή, или Феномен «возвращения» в первой европейской культуре. М., 1994. С. 37 слл.

375

Есть мнение, что ионийский термин ίστορίη изначально означал именно науку. См.: Шичалин Ю. А. История античного платонизма в институциональном аспекте. М., 2000. С. 109.

376

Не вполне ясно, следует ли начинать этот ряд уже с Фалеса — фигуры, занимающей пограничное положение между «мудрецом» традиционного типа и натурфилософом. О месте Фалеса в истории древнегреческой философии и науки см. интересную статью: Панченко Д. В. Фалес: рождение философии и науки // Некоторые проблемы истории античной науки. Л., 1989. С. 16–36.

377

Аrmауоr О. К. Herodotus, Hecataeus and The Persian Wars // The World of Herodotus. Nicosia, 2004. P. 332–333.

378

Cp. Суриков И. E. История как «пророчество о прошлом» (формирование древнегреческих представлений о труде историка) // Восточная Европа в древности и средневековье: Время источника и время в источнике. М., 2004. С. 193 сл.; Он же. Парадоксы исторической памяти в античной Греции // История и память: Историческая культура Европы до начала нового времени. М., 2006. С. 61 слл.

379

Этот парадокс сам по себе порождал различные интерпретации. Предлагалось два основных решения проблемы. С одной стороны, высказывалась мысль, что Геродот, родным диалектом которого был дорийский, «рано приобщился к передовой ионийской культуре» (Фролов Э. Д. Факел Прометея: Очерки античной общественной мысли. Л., 1981. С. 104) и писал свой исторический труд по-ионийски, потому что такова была сложившаяся к его времени традиция, установленная логографами. С другой стороны, есть и мнение, согласно которому Галикарнасе ко времени Геродота стал уже фактически ионийским городом (Cook J. М. The Greeks in Ionia and the East. L., 1962. P. 30); соответственно, родным для «отца истории» являлся именно ионийский диалект. Однозначный выбор между этими двумя альтернативными объяснениями вряд ли представляется возможным.

380

Это было замечено уже давно. См., например: Wipprecht F. Zur Entwicklung der rationalistischen Mythendeutung bei den Griechen. Tübingen, 1902. S. 45 f. Нам также неоднократно приходилось писать в различных контекстах о различиях между Гекатеем и Геродотом: Суриков И. Е. Лунный лик Клио: Элементы иррационального в концепциях первых античных историков // Μνήμα. Сборник научных трудов, посвященный памяти проф. В. Д. Жигунина. Казань, 2002. С. 403 слл.; Он же. Эволюция религиозного сознания… С. 251–253; Он же. Первосвященник Клио (О Геродоте и его труде) // Геродот. История. М., 2004. С. 10; Он же. Парадоксы исторической памяти… С. 79 слл.

381

Впоследствии аналогичную установку обнаруживаем мы, например, у Плутарха (см. Суриков И. Е. «Солон» Плутарха: некоторые источниковедческие проблемы // ВДИ. 2005. № 3. С. 151–161), хотя субъективно Плутарх чрезвычайно симпатизировал Фукидиду и неприязненно относился к Геродоту.

382

Кстати, не это ли снискало Геродоту дружбу Софокла, который тоже, как мы писали в другом месте, «твердо противостоял волне новых течений» (Суриков И. Е. Эволюция религиозного сознания… С. 242), был наиболее «эпическим» из великих греческих драматургов (Там же. С. 122 сл.)? У Фукидида наблюдается гораздо больше параллелей с Еврипидом (Hart J. Op. cit. P. 44).

383

Hart J. Op. cit. P. 179.

384

См. по этой проблематике: Lachenaud G. Mythologies, religion et philosophie de Thistoire dans Hérodote. Lille, 1978; Shimron B. Politics and Belief in Herodotus. Stuttgart, 1989; Mikalson J. D. Religion in Herodotus // Brill's Companion to Herodotus. Leiden, 2002. P. 187–198; Funke P. Herodotus and the Major Sanctuaries of the Greek World // The World of Herodotus. Nicosia, 2004. P. 159–167.

385

О популярном в современной западной историографии понятии «ментальная карта» см.: Подосинов А. В. Карта и текст: два способа репрезентации географического пространства в античности и средневековье // Восточная Европа в древности и средневековье: Восприятие, моделирование и описание пространства в античной и средневековой литературе. М., 2006. С. 153–159.

386

Другие важнейшие источники об Афинах VI в. до н. э. («Афинская политая» Аристотеля, Плутарх) в очень значительной, местами просто определяющей степени зависят от Геродота.

387

Bichler R. Herodotus' Ethnography. Examples and Principles // The World of Herodotus. Nicosia, 2004. P. 92 ff.

388

Hart J. Op. cit. P. 179.

389

Momigliano A. Essays in Ancient and Modem Historiography. Oxf., 1977. P. 142.

390

Эта проблематика стала на долгое время преобладающей, что в самые последние годы начинает даже порождать обратную реакцию, возрождение внимания к политической, событийной истории (см. Бессмертный Ю. Л. Некоторые соображения об изучении феномена власти и о концепциях постмодернизма и микроистории // Одиссей. 1995. С. 5 сл.). Однако в любом случае изучение «структур повседневности» заняло прочное место в исторической науке и этого места уже не утратит.

391

Характерно, что М. Л. Гаспаров включил статью о Геродоте в том своих избранных трудов, посвященный поэтам. Геродот — единственный прозаический автор, представленный в этом томе. Очевидно, своим безошибочным исследовательским чутьем М. Л. Гаспаров уловил близость «отца истории» именно к кругу поэтов.

392

Ср. Lister R. P. Ор. cit. P. 1; Маринович Л. П. Возникновение и эволюция доктрины превосходства греков над варварами // Античная цивилизация и варвары. М., 2006. С. 19. Этот тезис иногда встречает и возражения, например: Murray О. History // Greek Thought: A Guide to Classical Knowledge. L., 2000. P. 333. Данный сюжет, на котором мы здесь не имеем возможности остановиться подробно, получил детальное освещение в ряде важных работ о Геродоте: Hartog F. Le miroir d'Hérodote: Essai sur la représentation de l'autre. P., 1980; Bichler R. Herodots Welt…

393

Первоначально опубликовано под тем же названием в: ВДИ. 2008. № 2. С. 25–37.

394

Насколько удается установить, это обыкновение пошло с немецкого ученого Ф. Крейцера, который в первой половине XIX в. выступил основоположником изучения древнегреческой историографии. Он выдвинул следующую схему зарождения исторической мысли в Греции: гомеровский эпос — киклические поэмы — логографы — Геродот. О Крейцере и значении его труда см.: Momigliano L. Studies in Historiography. N. Y., 1966. P. 75–90.

395

Приведем в чисто иллюстративных целях несколько взятых почти наугад примеров: Wipprecht F. Zur Entwicklung der rationalistischen Mythendeutung dei den Griechen. Tübingen, 1902. S. 45 f.; Фролов Э. Д. Факел Прометея: Очерки античной общественной мысли. Л., 1981. С. 93 слл.; Кузнецова Т. И., Миллер Т. А. Античная эпическая историография: Геродот. Тит Ливий. М., 1984. С. 37.

396

О нем см.: Ruschenbusch Е. Was Hellanikos the First Chronicler of Athens? // Klio. 2003. Bd. 85. Ht. 1. S. 7–8.

397

Schreiner J. Н. Aristotle and Perikles: A Study in Historiography. Oslo, 1968. P. 23–27.

398

Сразу хотим обратить внимание на курьезный случай, который способен ввести неискушенного читателя в заблуждение. В переводе Геродота, выполненном Г. А. Стратановским, фигурирует «логограф Гекатей» (V. 36; V. 125). В действительности, однако, в оригинале слова λογογράφος мы не обнаруживаем, обнаруживаем же λογοποιός (ср. также II. 143), а это далеко не одно и то же. Для Геродота, например, Эзоп — тоже Χογοττοιό? (II. 134).

399

Lavency М. Aspects de la logographie judiciaire à l'époque de Lysias // L'Antiquité classique. 1957. Vol. 26. № 1. P. 125–135. Первым логографом традиция называет афинского оратора и политика Антифонта из Рамнунта, действовавшего во второй половине V в. до н. э. (см. о нем: Суриков И. Е. Antiphontea I: Нарративная традиция о жизни и деятельности оратора Антифонта // Studia historica. 2006. Вып. 6. С. 40–68).

400

εκ δε των είρημένων τεκμηρίων δμως τοιαυτα αν τις νομίμων μάλιστα ά διηλθον ούχ άμαρτάνοι, καί ούτε ώς ποιηταί ύμνήκασι περί αυτών επί τό μειον κοσμουντες μάλλον πιστεύων, ούτε ώς λογογράφοι ξυνε'θεσαν επί το προσαγωγότερον τη άκροάσει ή άληθε'στερον, όντα άνεξελεγκτα καί τα πολλά ύπο χρόνου αυτών άπίστως επί τό μυθώδες έκνενικηκότα… Фукидид и Геродот здесь и далее цитируются в переводе Г. А. Стратановского, который, как можно убедиться, местами больше похож на пересказ. Впрочем, принципиально для нас в данном случае именно появление в данном пассаже λογογράφοι, метод которых Фукидид не приемлет.

401

πολλά δε καί άλλα ετι καί νυν όντα καί ου χρόνω άμνηστούμενα καί οί άλλοι Έλληνες ούκ όρθώς οΐονται, ώσπερ τούς τε Λακεδαιμονίων βασιλε'ας μη μια ψήφω προστίθεσθαι έκάτερον, άλλά δυοιν, καί τον Πιτανάτην λόχον αύτοις είναι, оς ούδ έγενετο πώποτε. ούτως ταλαίπωρος πολλοίς ή ήτησις της άληθείας καί επί τά έτοιμα μάλλον τρέπονται.

402

В особенной степени — именно у историков: Momigliano A. The Historians of the Classical World and their Audience: Some Suggestions // ASNP. 1987. Vol. 8. Fasc. 1. P. 63.

403

Подробнее см.: Суриков И. Е. Космос — Хаос — История: типы исторического сознания в классической Греции // Время — История — Память: историческое сознание в пространстве культуры. М., 2007. С. 72–92; Он же. Архаическая и классическая Греция: проблемы истории и источниковедения. М., 2007. С. 21–39.

404

Это не осталось незамеченным, в частности, со стороны схолиаста к Фукидиду, который к слову λογογράφοι дает следующую ремарку: αίνίττσται τον 'Ηρόδοτον — «намекает на Геродота» (Schol. Thuc. I. 21. 1).

405

Это отразилось и в лексиконах. См. Hesych. s. ν. λογογράφος ό δίκας γραφών; Suid. s. ν. λογογράφος ό δίκας, ή τούς' δικανικούς γράφων.

406

Connor W. R. Thucydides. Princeton, 1984. P. 28, 66.

407

Фролов Э. Д. Факел Прометея… С. 92–93. Относительно того, действительно ли была так уж велика роль второго из указанных здесь компонентов формирования греческой историографии — хроникальных записей, у нас существуют серьезные сомнения. Подробнее см.: Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти в античной Греции // История и память: историческая культура Европы до начала Нового времени. М., 2006. С. 56 слл.

408

Kindt J. Delphic Oracle Stories and the Beginnings of Historiography: Herodotus' Croesus Logos // CIPh. 2006. Vol. 101. № 1.P. 34–51.

409

В целом о решительном преобладании устной традиции среди источников Геродота см.: Каллистов Д. П. Очерки по истории Северного Причерноморья античной эпохи Л., 1949. С. 87; Ruschenbusch Е. Die Quellen zur âlteren griechischen Geschichte: Ein Überblick über den Stand der Quellenforschung unter besonderer Berücksichtung der Belange des Rechtshistorikers // Symposion 1971: Vortrâge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Kôln, 1975. S. 70 f.; Balcer J. M. Herodotus and Bisitun. Stuttgart, 1987. P. 26; Evans J. A. S. Herodotus, Explorer of the Past. Princeton, 1991. P. 89 ff.; Murray O. Herodotus and Oral History // The Historian's Craft in the Age of Herodotus. Oxf., 2001. P. 16 ff.; Patzek B. Miindlichkeit und Schriftlichkeit im Geschichtswerk Herodots // Klio. 2002. Bd. 84. Ht. 1. S. 7–26.

410

Loraux N. L'invention d'Athènes: Histoire de l'oraison funèbre dans la cité classique. Р., 1981. Далее мы ссылаемся, как на более позднее по времени, на английское издание той же книги: Loraux N. The Invention of Athens: The Funeral Oration in the Classical City. Cambridge Mass., 1986.

411

Loraux N. The Invention… Р., 28 ff.

412

Jacoby F. Patrios Nomos: State Burial in Athens and the Public Cemetery in the Kerameikos // JHS. 1944. Vol. 64. P. 37 ff.

413

Например: Cartledge P. The Greeks: A Portrait of Self and Others. Oxf., 1993. P. 114 f.

414

Например: Hammond N. G. L. Studies in Greek History. Oxf., 1973. P. 356; Alexiou M. The Ritual Lament in Greek Tradition. L., 1974. P. 23; Garland R. The Greek Way of Death. Ithaca, 1985. P. 90.

415

Weber L. Solon und die Schôpfung der attischen Grabrede. Frankfurt a. M., 1935.

416

Суриков И. E. Гостеприимство Креза и афиняне // Закон и обычай гостеприимства в античном мире. М., 1999. С. 75; Он же. Проблемы раннего афинского законодательства. М., 2004. С. 122–124.

417

Не исключаем, что по идеологическим причинам (Л. Вебер принадлежал к числу фашистских историков).

418

См. к этому пассажу: Toher D. On «Thucydides' Blunder»: 2. 34. 5 // Hermes. 1999. Bd. 127. Ht. 4. S. 497–501.

419

Перикл произносил эпитафии и в ряде других случаев, в частности, на похоронах воинов после победы над восставшим Самосом в 439 г. до н. э. (Plut. Pericl. 28). Высказывалось мнение, что у Геродота (VII. 162) встречается аллюзия на одну из надгробных речей Перикла (Hart J. Herodotus and Greek History. L., 1982. P. 174).

420

Однако см. аргументированную защиту аутентичности этой речи: Sykutris J. Der demosthenische Epitaphios // Hermes. 1928. Bd. 63. Ht. 1. S. 241–258; Maas Р. Zitate aus Demosthenes' Epitaphios bei Lykurgus // Hermes. 1928. Bd. 63. Ht. 1. S. 258–260.

421

Назовем лишь несколько из числа самых новых: Bosworth А. В. The Historical Context of Thucydides' Funeral Oration // JHS. 2000. Vol. 120. P. 1–16; Balot R. Pericles' Anatomy of Democratic Courage // AJPh. 2001. Vol. 122. P. 505–525; Winton R. Thucydides 2, 37, 1: Pericles on Athenian Democracy // RhM. 2004. Bd. 147. Ht. 1. S. 26–34.

422

Например: Cartledge P. Op. cit. P. 115 f., где основные черты эпитафия рассматриваются именно на материале речи Перикла.

423

Connor W. R. Thucydides… P. 66.

424

Loraux N. The Invention… P. 132.

425

Антикварные штудии составляли в античности особый жанр, строго отличавшийся от собственного исторического исследования. Подробнее см.: Momigliano A. Studies… P. 1–39.

426

Например: Loraux N. The Invention… P. 74; Cart ledge P. Op. cit. P. 28.

427

Суриков И. Е. Трагедия Эсхила «Просительницы» и политическая борьба в Афинах // ВДИ. 2002. № 1. С. 17.

428

Суриков И. Е. Клио на подмостках: классическая греческая драма и историческое сознание // «Цепь времен»: проблемы исторического сознания. М., 2005. С. 89–104.

429

Ср. также сопоставление жанра надгробной речи с «Антигоной» Софокла (которую мы, впрочем, не включаем в выделенную выше группу трагедий) в работе: Bennett L. J., Tyrrell W. В. Sophocles'Antigone and Funeral Oratory // AJPh. 1990. Vol. 111.4. P.441–456.

430

См., например: Marasco G. Ctesia, Dinone, Eraclide di Cumae e le origine della storiografia "tragica" // SIFC. 1988. Vol. 6. P. 48–67; Nielsen F. A. J. The Tragedy in History: Herodotus and the Deuteronomistic History. Copenhagen, 1997. P. 46 ff.; Fromentin V. L'histoire tragique a-t-elle existé? // Lectures antiques de la tragédie grecque. Lyon, 2001. P. 92; Saïd S. Herodotus and Tragedy // Brill's Companion to Herodotus. Leiden, 2002. P. 117–147.

431

Это факт, установленный уже давно (см., например: Зелинский Ф. Ф. Софокл и Геродот (новые данные) // Гермес. 1912. № 15 (101). С. 379–380; Egermann F. Herodot — Sophokles. Hohe Arete // Herodot: Eine Auswahl aus der neueren Forschung. München, 1962. S. 249–255). Разумеется, из него совершенно не обязательно делать выводы о тех или иных конкретных заимствованиях Софокла у Геродота. Некоторые скороспелые суждения такого рода подвергнуты аргументированной критике в недавней работе: Синицын А. А. Геродот, Софокл и египетские диковинки (Об одном историографическом мифе) // АМА. 2006. Вып. 12. С. 363–405.

432

Например: Lendle О. Einfuhrung in die griechische Geschichtsschreibung. Darmstadt, 1992. S. 39.

433

Поэтому, кстати, представляются обреченными на неудачу и даже несколько наивными попытки некоторых авторов подробно описать жизнь и путешествия Геродота в некоем якобы четко установленном порядке (как, например, в книге: Lister R. Р. The Travels of Herodotus. L., 1979). Любые такие построения неизбежно и заведомо гипотетичны.

434

Суриков И. Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох. М., 2000. С. 96.

435

О формировании генеалогической традиции Филаидов и роли в этом процессе Ферекида Афинского — одного из первых греческих историков — см.: Суриков И. Е. Демократический полис и родословные аристократов: о некоторых особенностях генеалогической традиции в классических Афинах // Древнейшие государства Восточной Европы. 2002 год. Генеалогия как форма исторической памяти. М., 2004. С. 184 сл. Об очень большом влиянии, оказанном Ферекидом на труд Геродота, см.: Ruschenbusch Е. Weitere Untersuchungen zu Pherekydes von Athen (FGrHist 3) // Klio. 2000. Bd. 82. Ht. 2. S. 335–343.

436

Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century В. C. Revised ed. Oxf., 1989. P. 72.

437

Берве Г. Тираны Греции. Ростов-на-Дону, 1997. С. 154.

438

О связи Геродота с Афинами существует большое количество работ. Назовем лишь несколько новейших: Forsdyke S. Athenian Democratic Ideology and Herodotus' Histories // AJPh. 2001. Vol. 122. P. 329–358; Moles J. Herodotus and Athens // Brill's Companion to Herodotus. Leiden, 2002. P. 33–52; Fowler R. Herodotos and Athens // Herodotus and his World. Oxf., 2003. P. 303–318.

439

Суриков И. E. «Несвоевременный» Геродот (Эпический прозаик между логографами и Фукидидом) // ВДИ. 2007. № 1. 145. Наверное, нужно оговорить, что в подзаголовке цитируемой работы мы еще употребляем термин «логографы» в традиционном, общепринятом в науке значении, — как раз в том, от которого ныне предлагаем отказаться.

440

См. о них: Balcer J. М. Herodotus… Р. 32.

441

Несколько примеров из перевода Г. А. Стратановского: εν τοισι Άσσυ-ρίοισι λόγοισι (I. 184) — «в моей истории Ассирии»; εν έτέροισι λόγοισι (I. 106) — «в другой части моего труда».

442

В переводе Н. Платоновой — «поэты или писатели», но «писатели» — очень уж расплывчатое по значению, нетерминологичное слово. Помимо всего прочего, поэты — тоже писатели. Поэтому сохраняем оригинальный термин.

443

καί ές μέν άκρόασιν ισως τό μή μυθώδές αυτών ατέρπέστέρоν φανβιται… κτημά те ές aîel μάλλον ή άγώνισμα ές τό παραχρημα άκούβιν ξύγκέΐται.

444

Cartledge Ρ. Op. cit. Ρ. 100.

445

Возможно, труд Фукидида в первой половине IV в. до н. э. распространялся в узкой, но достаточно влиятельной среде не слишком демократически настроенных гетерий.

446

Впервые текст опубликован под тем же названием в: АМА. Вып. 13. Саратов, 2009. С. 10–35.

447

Как например, в классических статьях А. Момильяно «Время в античной историографии» (Momigliano A. Essays in Ancient and Modem Historiography. Oxf., 1977. P. 178–204) и П. Видаль-Накэ «Время богов и время людей» (Видаль-Накэ П. Черный охотник: Формы мышления и формы общества в греческом мире. М., 2001. С. 69–90).

448

Подробнее и со специальной аргументацией мы планируем рассмотреть этот вопрос в другом месте.

449

Незначительные искажения в текст, несомненно, все-таки попадали в ходе эволюции рукописной традиции. Так, считается, что кем-то из переписчиков были переставлены местами несколько глав в «египетском логосе» (книга И). Но эти искажения, повторим, очень незначительны, для наших целей иррелевантны и не могут создать превратную картину в плане терминологического анализа. Что же касается «ассирийского логоса», несколько раз упоминаемого Геродотом (I. 184; ср. I. 106), но отсутствующего в тексте «Истории», мы придерживаемся мнения, что этот логос вообще не существовал: историк планировал написать его, но не захотел или не смог воплотить в жизнь это намерение. Ведь труд Геродота остался незавершенным: см. очень убедительную аргументацию в статье М.Л. Гаспарова «Неполнота и симметрия в "Истории" Геродота» (в кн.: Гаспаров М. Л. Избранные труды. T. 1: О поэтах. М., 1997. С. 483–489). Этот последний факт для нас, безусловно, прискорбен, но тут уже поделать ничего нельзя, и отталкиваться придется от того, что Геродот успел написать.

450

Мы надеялись найти что-то подобное в фундаментальной, весьма претенциозной монографии: Hunter V. Past and Process in Herodotus and Thucydides. Princeton, 1982. Но книга оказалась посвящена совсем другим вопросам. Специально подчеркнем, что мы не будем здесь заниматься изучением геродотовской хронологии (см. последнюю работу по этому сюжету: Rhodes P. J. Herodotean Chronology Revisited // Herodotus and his World. Oxf., 2003. P. 58–72). Нас интересуют предметы более общего порядка.

451

Frisk H. Griechisches etymologisches Wôrterbuch. Bd. 2. Heidelberg, 1960. S. 1122 (s. v. χρόνος): «Andere Wôrter fur 'Zeit' sind das ebenfalls unklare καιρός und das altererbte αιών». Цитаты из словарей здесь и далее приводим на языках оригинала, поскольку нам необходима полная терминологическая точность.

452

Chantraine P. Dictionnaire étymologique de la langue grecque: Histoire des mots. P., 1968. P. 1277 (s. v. χρόνος): «s'oppose à καιρός qui est l'instant précis et marque une limite, et à αιών qui est l'éternité».

453

Вейсман А. Д. Греческо-русский словарь. Репринт 5-го издания 1899 г. М., 1991. Ст. 1354 (s. ν. χρόνος): иных переводов, кроме «время», не дается, далее в словарной статье объясняется только ряд идиом, включающих слово χρόνος.

454

Liddell H. G., Scott R., Jones H. S. A Greek-English Lexicon. Oxf., 1996. P. 2008–2009 (далее LSJ).

455

В этом значении χρόνος более всего приближается к αιών. О соотношении χρόνος и αιών, χρόνος и καιρός подробнее см. ниже.

456

Именно поэтому мы и в LSJ встречаем для χρόνος помимо прочих, и такие значения, как «date, term». Они имеются, но мы сказали бы, что для χρόνος они не вполне специфичны, возможно, даже вторичны.

457

Вейсман А. Д. Указ. соч. Ст. 650 (s. ν. καιρός).

458

LSJ. P. 859 (s. ν. καιρός).

459

Frisk H. Op. cit. Bd. 1. S. 755 (s. ν. καιρός).

460

Chantraine P. Op. cit. P. 480 (s. ν. καιρός).

461

Что и оговаривается в некоторых словарях: временные значения термина καιρός даются с пометками «об[ыкновенно]» (Вейсман), «more freq[uently]» (LSJ).

462

Здесь обнаруживаем у Шантрена даже противоречие с тем, что он же сам говорит s. V. χρόνος, противопоставляя оттенки значения χρόνος и καιρός более точно и специфично для обоих терминов (см. выше).

463

LSJ дает еще значение «profit», но не столь давно было показано, что это неверно и данный термин такого значения в действительности не имел (Wilson J. R. Kairos as 'Profit' // ClQ. 1981. Vol. 31. № 2. P. 418–420).

464

В наибольшей степени у Шантрена, в наименьшей — у Фриска, который осторожно ставит «rechter, entscheidender, günstige» в скобки.

465

Впрочем, чрезмерно современным тут будет именно разве что выражение, но не суть. Понятие «квант» в античности, разумеется, было неизвестно. Однако возможность или невозможность квантования пространства — одна из самых важных проблем, ставившихся и решавшихся натурфилософами позднеархаической и раннеклассической эпох. Достаточно вспомнить известные парадоксы элеатов и две альтернативные попытки выхода из тупика, порожденного этими апориями (Анаксагор и Демокрит), — выдвижение концепций, имеющих определенное внешнее сходство (поэтому учение Анаксагора иногда считают одной из разновидностей атомизма), но по существу полярно противоположных друг другу: «настоящие» атомисты признают квантование, Анаксагор же его отрицает. (Заметим в скобках, что с появлением квантовой теории нам в целом стала гораздо понятнее проблематика досократовской философии.) Речь шла о квантовании пространства; что же касается квантования времени, то оно, насколько можно судить, не становилось предметом специальных дискуссий и воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Собственно, Ахилл в апории Зенона Элейского именно потому не может догнать черепаху, что пространство у Зенона не квантуется, а время квантуется.

466

Необходимо оговорить: сопоставляя χρόνος и καιρός (а позже — χρόνος и αιών), мы не затрагиваем вопроса об этимологии этих трех слов. По этому последнему вопросу Фриск и Шантрен находятся в полном согласии между собой: этимология καιρός весьма спорна, допускаются разные варианты его происхождения (от κείρω, κεράννυμι, κύρω или κρίνω), ни в одном из которых нельзя быть вполне уверенным. Этимология χρόνος, судя по всему, вообще не подлежит восстановлению. Совсем иначе с αιών: тут налицо древний индоевропейский корень, проявляющийся, например, в лат. aevum со схожим значением.

467

Эта речь («Против Неэры»), несомненно, не принадлежит самому Демосфену, но датируется его временем.

468

В издании: Демосфен. Речи в трех томах. Т. 2. М., 1994. С. 284.

469

Вейсман прямо и начинает со значения «век»: Вейсман А. Д. Указ. соч. Ст. 37 (s. V. αιών). Другие словари не столь категоричны. Разумеется, и в них присутствуют такие значения, как «eternity», «âge» (LSJ. P. 45. S. v. αιών), «Ewigkeit» (FriskH. Op. cit. Bd. 1. S. 49. S. v. αιών), «éternité» (ChantraineP. Op. cit. P. 42–43. S. v. αιών), но не на первом, a то и вовсе на последнем месте.

470

Аверинцев С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. М., 1996. С. 36.

471

Такое понимание встречаем у некоторых христианских авторов, например, у Оригена, который различает понятия «относительно-вечный» (αιώνιος) и «абсолютно-вечный» (άίδιος). Об этом аспекте учения Оригена см.: Карсавин Л. П. Святые отцы и учители Церкви (раскрытие Православия в их творениях). М., 1994. С. 67 слл.

472

Шантрен даже считает, что изначальным значением термина αιών было именно «force vitale, vie», откуда произошел переход к «durée d'une vie», и уже отсюда — просто к «generation, durée».

473

Аверинцев С. С. Риторика и истоки… С. 69. Прим. 59.

474

Аверинцев С. С. Риторика и истоки… С. 36.

475

В связи с идеей континуума обратим внимание, например, на то, что автор одной из самых последних работ по интересующей нас здесь проблематике (Cobet J. The Organization of Time in the Histories // Brill's Companion to Herodotus. Leiden, 2002. P. 387 ff.) часто применяет к времени пространственные категории (spatium historicum и т. п.). В этой работе употребляется, кстати, и сам термин «континуум».

476

Поиск и подсчет производились с помощью поисковой системы TLG.

477

Специально отметим, что мы учитывали сами основные лексемы, но и их дериваты (количество последних, впрочем, настолько незначительно, что ими можно было бы и пренебречь без сколько-нибудь существенных последствий для результатов).

478

О значении этой первой фразы см.: Bakker Е. J. The Making of History: Herodotus' historiés apodexis // Brill's Companion to Herodotus. Leiden, 2002. P. 3 ff.

479

Термин «история», разумеется, употребляется Геродотом еще в своем первичном, «ионийском» смысле — не как «повествование о прошлом», а скорее как «исследование», «расследование», в каком-то смысле даже «следствие». Ср. Wees Н. van. Herodotus and the Past // Brill's Companion to Herodotus. Leiden, 2002. P. 322.

480

Или «из Фурий», если опираться на те рукописи, которыми располагал Аристотель (Rhet. 1409а28).

481

В интересах максимальной терминологической точности мы даем собственный перевод цитируемых пассажей из «Истории» Геродота».

482

Ср. Momigliano A. Essays… Р., 191.

483

Т. е. право внеочередного вопрошания оракула, свободу от податей и почетные места (вероятно, на Пифийских играх). Как неоднократно отмечалось в историографии (например: Доватур А. И. Повествовательный и научный стиль Геродота Л., 1957. С. 28; Глускина Л. М. Дельфийский полис в IV в. до н. э. // Античная Греция. Μ., 1983. T. 2. С. 47; Кулишова О. В. Дельфийский оракул в системе античных межгосударственных отношений (VII–V вв. до н. э.). СПб., 2001. С. 242; Суриков И. Е. Черноморское эхо катастрофы в Сардах (Персидское завоевание державы Мермнадов и колонизационная политика Гераклеи Понтийской) // Античная цивилизация и варвары. М., 2006. С. 60), здесь Геродот, несомненно, цитирует официальный документ, к которому он получил доступ в Дельфах. Тем больше значение этой цитаты.

484

Отличать от выражения χρόνω ύστερον, тоже часто встречающегося у Геродота и выражающего, в общем-то, ту же идею.

485

Циклизм не исключает историзма; это обычно не принимается во внимание, но недавно на данное обстоятельство справедливо указал В. М. Строгецкий: Строгецкий В. М. Проблемы становления истории как науки в античности // АМА. 2006. Вып. 12. С. 351–362.

486

Как нам уже приходилось предполагать в другом месте (Суриков И. Е. Гостеприимство Креза и афиняне // Закон и обычай гостеприимства в античном мире. М., 1999. С. 72–79), источником Геродоту для этого рассказа послужило какое-то недошедшее стихотворение самого Солона. Образ времени в произведениях Солона как крупного и характерного представителя архаической лирической поэзии — отдельная и важная тема, которой интересно было бы заняться в будущем. См. некоторые предварительные наметки к анализу данной проблематики в работе: Blaise F. Poetics and Politics: Tradition Reworked in Solon's 'Eunomia' (Poem 4) // Solon of Athens: New Historical and Philological Approaches. Leiden; Boston, 2006. P. 114–133.

487

Имеется в виду предложение эвакуироваться из Афин, перебраться на Саламин и готовиться там к морской битве (480 г. до и. э.).

488

Следуем конъектуре Леграна: в рукописной традиции явная порча текста— έι έν τέω άλλω καιρω κτλ.

489

Например: Гаспаров М. Л. Указ. соч. С. 483 слл.

490

Об афинских надгробных речах и излюбленных в них риторических топосах (в числе которых прославление военных подвигов афинян, как легендарных, так и исторических) см. наиболее подробно в фундаментальной работе, уже ставшей классической: Loraux N. The Invention of Athens: The Funeral Oration in the Classical City. Cambridge Mass., 1986.

491

Речь идет о знаменитом в героической мифологии походе «Семерых против Фив».

492

О различии в восприятии времени между Геродотом и Фукидидом см.: Bouvier D. Temps chronique et temps météorologique dans les premiers historiens grecs // Constructions du temps dans le monde grec ancien. P., 2000. P. 140.

493

В. Хантер считает, что для античных историков в целом был характерен этот интерес к процессу, движению. См.: Hunter V. Op. cit. P. 117 ff.

494

В число глав включаем также короткое вступление в начале труда, которое в изданиях обычно не нумеруется.

495

При этом «точечное время» в названных обществах вполне может фиксироваться. Достаточно вспомнить, что «скифский логос», столь бедный на термин χρόνος оказывается в то же время одним из первых в «Истории» по количеству упоминаний καιρός.

496

Некоторые замечания о проблемах «эллинского времени» и «варварского времени» у Геродота см.: Payen P. Comment résister à la conquête: temps, espace et récit chez Hérodote // REG. 1995. Vol. 108. P. 308–338.

497

Борухович В. Г. Египет и греки в VI–V веках до н. э. // Ученые записки Горьковского государственного университета. Серия историческая: Средние века и древний мир. Вып. 67. Горький, 1965. С. 74–137.

498

Об этом и других пассажах Геродота, посвященных Алкмеонидам, см.: Суриков И. Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох: Род Алкмеонидов в политической жизни Афин VII–V вв. до н. э. М., 2000. С. 95 слл. (со ссылками на предшествующую литературу).

499

См. к этому наблюдение современного ученого, что в V в. до н. э. отдаленное прошлое было в памяти людей более живо, чем события относительно недавнего времени: для грека этой эпохи Эдип, Агамемнон или Тесей имели более реальный облик, нежели почти любой исторический деятель предыдущего столетия (Vandiver Е. Heroes in Herodotus: The Interaction of Myth and History. Frankfurt a.M., 1991).

500

Шеллинг Ф. В. Й. Сочинения: В 2 т. М., 1989. Т. 2. С. 249.

501

Впервые текст опубликован под тем же названием в: Исседон: Альманах по древней истории и культуре. Т. 4. Екатеринбург, 2007. С. 7–25.

502

Lloyd А. В. Herodotus Book II. Introduction. Leiden, 1975. P. 110–111.

503

По справедливому замечанию П. Картледжа, только начиная с Ксенофонта морализаторский пафос становится едва ли не основным в греческом историописании; Геродоту и Фукидиду он не то чтобы вовсе чужд, но не имеет структурообразующего значения. См.: Cartledge Р. The Greeks: A Portrait of Self and Others. Oxf., 1993. P. 104.

504

Вошла в сборник: Momigliano A. Studies in Historiography. N. Y., 1966. P. 127–142.

505

Hart J. Herodotus and Greek History. L., 1982. P. 179; Legon R. P. Thucydides and the Case for Contemporary History // Polis and Polemos: Essays on Politics, War and History in Ancient Greece in Honor of D. Kagan. Claremont, 1997. P. 3–22; Суриков И. E. «Несвоевременный» Геродот (Эпический прозаик между логографами и Фукидидом) // ВДИ. 2007. № 1. С. 150.

506

Ср. также: Momigliano A. Essays in Ancient and Modern Historiography. Oxf., 1977. P. 142.

507

Наиболее подробно в связи с этим вопросом см.: Momigliano A. Studies… Р. 1 ff.

508

Momigliano A. Studies… Р. 141.

509

Наиболее влиятельной стала известная книга: Hartog F. Le miroir d'Hérodote: Essai sur la représentation de l'autre. P., 1980. См. также: Gray V. Herodotus and the Rhetoric of Otherness // AJPh. 1995. Vol. 116. № 2. P. 185–211.

510

Pritchett W. К. The Liar School of Herodotus. Amsterdam, 1993.

511

См. из этой дискуссии: Vandiver E. Heroes in Herodotus: The Interaction of Myth and History. Frankfurt a. M., 1991; Evans J. A. S. Herodotus, Explorer of the Past. Princeton, 1991; Thomas R. Herodotus in Context: Ethnography, Science and the Art of Persuasion. Cambridge, 2000; Bichler R. Herodots Welt: Der Aufbau der Historie am Bild der fremden Lander und Volker, ihrer Zivilisation und ihrer Geschichte. 2 Aufl. B., 2001.

512

Fehling D. Herodotus and his 'Sources': Citation, Invention and Narrative Art. Leeds, 1989. Для понимания общих взглядов Фелинга важна также его книга: Fehling D. Die Sieben Weisen und die frühgriechische Chronologie: Eine traditionsgeschichtliche Studie. Bern, 1985.

513

См. также: Müller D. Herodotus' Topography of Battlefields // The World of Herodotus. Nicosia, 2004. P. 239–253; Braun M. Spines of Winged Snakes // Ibid. P. 265–285.

514

О нем в антиковедении написано очень много. Для первичного ознакомления рекомендуем краткий и дельный очерк, принадлежащий перу крупнейшего специалиста по этой проблематике: Lloyd А. В. Herodotus on Egypt and Ethiopia // The World of Herodotus. Nicosia, 2004. P. 43–52.

515

Heidel W. A. Hecataeus and the Egyptian Priests in Herodotus, Book II. N. Y.; L., 1987. Это репринт работы, впервые опубликованной в 1935 г.

516

Об этом рассказе см.: Pallantza Е. Der Troische Krieg in der nachhomerischen Literatur bis zum 5. Jahrhundert v. Chr. Stuttgart, 2005. S. 152 ff.

517

Heidel W. A. Op. cit. P. 125.

518

Это старая точка зрения. Она фигурирует, например, уже в классическом комментарии к Геродоту, впервые вышедшем в 1912 г. и с тех пор неоднократно переиздававшемся: How W. W., Wells J. A Commentary on Herodotus with Introduction and Appendixes. Vol. 1. Oxf., 1989. P. 413.

519

Heidel W. A. Op. cit. P. 119. Cp., однако, также противоположное мнение о Гекатее: West S. Herodotus' Portrait of Hecataeus // JHS. 1991. Vol. lll.P. 144–160. Согласно автору этой работы, достоинства Гекатея как историка преувеличены, на самом деле его фрагменты разочаровывают.

520

Lendle О. Einfiihrung in die griechische Geschichtsschreibung. Darmstadt, 1992. S. 38.

521

Heidel W. A. Op. cit. P. 93–94.

522

В том числе в лучшем из имеющихся трудов о египетском логосе Геродота: Lloyd А. В. Herodotus Book И. Introduction… P. 94: мнение Хайделя просто-таки возмущенно опровергается.

523

Heidel W. A. Op. cit. Р. 122.

524

Строго говоря, нам встретилось одно обвинение такого рода, происходящее из самой поздней античности. Церковный историк и богослов Евсевий Кесарийский пишет со ссылкой на неоплатоника Порфирия: «…Геродот во второй книге многое дословно перенес из «Описания» Гекатея Милетского, при этом сократив: о птице Фениксе, о речном коне (т. е. гиппопотаме. — И.С.) и охоте на крокодилов» (Euseb. Praep. evang. X. 3. 16). Следует ли придавать этому свидетельству большое значение? Не думаем. Во-первых, вряд ли Порфирий и Евсевий — специалисты совсем в других областях — скрупулезно сличали труды Гекатея и Геродота. Во-вторых, в только что процитированном тексте явно содержится внутреннее противоречие: как же все-таки переписывал Геродот из Гекатея: дословно или с сокращениями? Одно с другим несовместимо. В-третьих, приведенные здесь примеры, будто бы подтверждающие плагиат (птица Феникс, гиппопотамы, крокодилы), совершенно не убеждают. Рассказы об этих местных египетских экзотических диковинках принадлежат к числу неотъемлемых элементов всей греческой традиции о Египте, и тот факт, что они содержатся и у Гекатея, и у Геродота, ровно ни о чем не говорит. См. в качестве параллели исследование, в котором с предельной убедительностью показано, что сведения о кошке и ихневмоне, имеющиеся как у Геродота, так и у Софокла, отнюдь не являются, вопреки распространенному мнению, признаком заимствования афинским драматургом у галикарнасского историка: Синицын А. А. Геродот, Софокл и египетские диковинки (Об одном историографическом мифе) // АМА. Вып. 12. Саратов, 2006. С. 363–405. И уж, в любом случае, если даже заимствование в каких-то конкретных случаях имело место, между заимствованием и плагиатом — «дистанция огромного размера». Одним, словом, цитата из Евсевия свидетельствует только об одном: какая-то информация о Египте фигурировала как у Гекатея, так и у Геродота. Странно было бы, если было бы иначе.

525

Он вообще интересовался ранними представителями историописания. См.: Tоуl D. L. Dionysius of Halicarnassus on the First Greek Historians // AJPh. 1995. Vol. 116. № 2. P. 279–302.

526

Суриков И. E. Лунный лик Клио: Элементы иррационального в концепциях первых античных историков // Μνήμα: Сб. науч. тр., посвящ. пам. проф. В. Д. Жигунина. Казань, 2002. С. 403–404; Он же. Демократический полис и родословные аристократов: о некоторых особенностях генеалогической традиции в классических Афинах // Древнейшие государства Восточной Европы. 2002 г. Генеалогия как форма исторической памяти. М., 2004. С. 178.

527

Ср.: Каллистов Д. П. Очерки по истории Северного Причерноморья античной эпохи. Л., 1949. С. 87; Ruschenbusch E. Die Quellen zur âlteren griechischen Geschichte: Ein Überblick über den Stand der Quellenforschung unter besonderer Berücksichtung der Belange des Rechtshistorikers // Symposion 1971: Vortrâge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Kôln, 1975. S. 70 f.; Balcer J. M. Herodotus and Bisitun. Stuttgart, 1987. P. 26. См. к проблеме также: Evans J. A. S. Op. cit. Р. 89 ff.; Murray О. Herodotus and Oral History // The Historian's Craft in the Age of Herodotus. Oxf., 2001. P. 16 ff; Patzek B. Miindlichkeit und Schriftlichkeit im Geschichtswerk Herodots // Klio. 2002. Bd. 84. Ht. 1. S. 7–26.

528

Поэтому о других языках он подчас высказывает явно ошибочные суждения. См., например: Mancini М. Erodoto е il nominative dei nomi propri persiane // Atti della Accademia nazionale dei Lincei. Classe di scienze morali, storiche e filosofiche. Rendiconti. 1991. Vol. 2. Fasc. 2. P. 179–190.

529

Balcer J. M. Herodotus…

530

How W. W., Wells J. Op. cit. Vol. 1. P. 156; Lloyd A. В. Herodotus Book II. Commentary 1–98. Leiden, 1976. P. 5.

531

А. Ллойд отмечает, что в данном случае Геродот дословно переводит египетский термин ss pr hd n Nt (Lloyd А. В. Herodotus Book II. Commentary… P. 111). Это обстоятельство, разумеется, прибавляет аутентичности всему свидетельству.

532

Wainwright G. A. Herodotus II, 28 on the Sources of the Nile // JHS. 1953. Vol. 73. P. 104–107.

533

В ряде мест второй книги Геродот рассказывает об образе жизни египетских жрецов, их обычаях, совершаемых ими обрядах и ритуалах (II. 35–38; II. 63; II. 65; II. 90; II. 122). Но эти пассажи мы опускаем, поскольку в них как раз жрецы не указаны в качестве источника информации. Скорее всего, эти сведения — плод собственных наблюдений историка.

534

О них см. наиболее подробно: Parke H. W. The Oracles of Zeus: Dodona, Olympia, Ammon. Cambridge Mass., 1967.

535

В целом о финикийцах в труде Геродота см.: Mavrogiannis Th. Herodotus and the Phoenicians // The World of Herodotus. Nicosia, 2004. P. 53–71.

536

Solmsen К. Two Crucial Decisions in Herodotus. Amsterdam; London, 1974. P. 5.

537

Кузнецова Т. И., Миллер Т. А. Античная эпическая историография: Геродот. Тит Ливий. М., 1984. С. 37.

538

Lloyd А. В. Herodotus Book II. Introduction… P. 109.

539

Об этом периоде греко-египетских отношений см.: Борухович В. Г. Египет и греки в VI–V вв. до н. э. // Ученые записки Горьковского гос. университета. Серия историческая. Средние века и древний мир. Вып. 67. Горький, 1965. С. 74–137.

540

Текст см.: Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century В. C. Revised ed. Oxf., 1989. P. 12–13. № 7.

541

Геродот (I. 30) специально оговаривает, что Солон поехал в Египет, «чтобы повидать чужие страны (τής θεωρίης… εινεκεν)». К содержанию этого понятия см.: Ker J. Solon's Theôria and the End of the City // CIA. 2000. Vol. 19. № 2. P. 304–329. Cp. также: Reeker H.-D. Solons Reisen // Antike und Abendland. 1971. Bd. 17. Ht. 2. S. 96–104; Piccirilli L. Erodoto e l'apodemia di Solone // Contributi di storia antica in onore di A. Garzetti. Genova, 1976. P. 23–30.

542

По отношению к их визитам в Египет в историографии подчас заметна гиперкритическая тенденция. См., например: Lloyd А. В. Herodotus Book II. Introduction… P. 55–57, где отрицается традиция о поездке Солона в Египет. Для подобного гиперкритицизма нет оснований, тем более что сам Солон упоминает в стихах о своем пребывании в этой стране.

543

См. по поводу этого места: Суриков И. Е. Первосвященник Клио (О Геродоте и его труде) // Геродот. История. М., 2004. С. 5 сл.; Он же. Парадоксы исторической памяти в античной Греции // История и память: историческая культура Европы до начала Нового времени. М., 2006. С. 56 слл.

544

Lloyd А. В. Herodotus Book II. Introduction… P. 94 ff.

545

How W. W., Wells J. Op. cit. Vol. 1. P. 413.

546

См. об этой награде: Momigliano A. The Historians of the Classical World and their Audience: Some Suggestions // ASNP. 1987. Vol. 8. Fasc. 1. P. 63.

547

Поневоле припоминаются некоторые случаи из собственного опыта. В 2004 г. при экскурсии в Керчи автору этих строк довелось в ходе осмотра Пантикапейского городища услышать от дамы-экскурсовода, как древние греки, собираясь в пританее, пили чай. В 2005 г. в окрестностях Севастополя ее коллега увлеченно рассказывала о том, что именно на крымской земле впервые в мире было изобретено виноделие. Думается, что каждый читатель вполне может припомнить немало аналогичных примеров. Не выше степень истинности и у монахов, которые водят экскурсии паломников по монастырям. Подчеркиваем, что речь здесь идет не об экскурсоводах-ассах, подлинных специалистах своего дела, а о среднем уровне: ведь на этом поприще подвизается очень много случайных людей, и так, надо полагать, было всегда.

548

Стратановский Г. А. Примечания // Геродот. История в девяти книгах. М., 1993. С. 512. Прим. 115.

549

Lloyd А. В. Herodotus Book II. Introduction… P. 92–93, 100.

550

Впервые текст опубликован под тем же названием в: История: мир прошлого в современном освещении: Сб. науч. ст. к 75-летию со дня рожд. проф. Э. Д. Фролова. СПб., 2008. С. 67–82.

551

Фролов Э. Д. Факел Прометея: Очерки античной общественной мысли. Л., 1981. С. 104.

552

Там же. С. 108.

553

Фролов Э. Д. Факел Прометея: Очерки античной общественной мысли. Л., 1981.С. 111.

554

Суриков И. Е. Гостеприимство Креза и афиняне // Закон и обычай гостеприимства в античном мире. М., 1999. С. 72–79; Он же. Лидийский царь Крез и Балканская Греция // Studia historica. T. 1. Μ., 2001. С. 3–15; Он же. Черноморское эхо катастрофы в Сардах (Персидское завоевание державы Мермнадов и колонизационная политика Геракл ей Понтийской) // Античная цивилизация и варвары. М., 2006. С. 47–72.

555

Данная проблематика наиболее подробно, на нескольких десятках страниц, рассмотрена в работе: Грантовский Э. А. Иран и иранцы до Ахеменидов. Основные проблемы. Вопросы хронологии. М., 1998. С. 210 слл.

556

Ср. Pedley J. G. Sardis in the Age of Croesus. Norman, 1968. P. 81 ff: рассказ о Крезе обрел свои основные черты уже в конце VI в. до н. э.

557

О новеллистических элементах в труде Геродота см. в наиболее общей форме в классической работе: Доеатур А. И. Повествовательный и научный стиль Геродота. Л., 1957.

558

См., например: Regenbogen О. Die Geschichte von Solon und Krôsus: Eine Studie zur Geistesgeschichte des 5. und 6. Jahrhunderts // Herodot: Eine Auswahl aus der neueren Forschung. München, 1962. S. 375–403; Krischer T. Solon und Kroisos //WS. 1964. Bd. 77. S. 174–177; Oliva P. Die Geschichte von Kroisos und Solon // Das Altertum. 1975. Bd. 21. Ht. 3. S. 175–181; Parke H. W. Croesus and Delphi // GRBS. 1984. Vol. 25. № 3. P. 209–232; Georges P. Barbarian Asia and the Greek Experience: From the Archaic Period to the Age of Xenophon. Baltimore, 1994. P. 169 ff.; Hellmann F. L'esposizione del logos di Creso // Aevum antiquum. 1996. Vol. 9. P. 14–48; Visser E. Herodots Kroisos-Logos: Rezeptionssteuerung und Geschichtsphilosophie // Würzburger Jahrbücher fur die Altertumswissenschaft. 2000. Bd. 24. S. 5–28; Kindt J. Delphic Oracle Stories and the Beginnings of Historiography: Herodotus' Croesus Logos // CIPh. 2006. Vol. 101. № 1. P. 34–51; Мещерякова Д. И. Новелла о встрече Солона и Креза у Геродота // Поэтика жанра. Барнаул, 1995. С. 129–145.

559

Kindt J. Op. cit.

560

За редчайшими исключениями. См., например: Мещерякова Д. И. Указ, соч. В этой работе предполагается, что рассказ о встрече Солона и Креза сформировался в Афинах.

561

Об этих отношениях см.: Кулишова О. В. Дельфийский оракул в системе античных межгосударственных отношений (VII–V вв. до и. э.). СПб., 2001. С. 219–255.

562

Об историко-философских концепциях Геродота, которые у него теснейшим образом переплетены с концепциями религиозными, см.: Lachenaud G. Mythologies, Religion et philosophie de l'histoire dans Hérodote. Lille, 1978; Shimron B. Politics and Belief in Herodotus. Stuttgart, 1989; Mikalson J. D. Herodotus and Religion in the Persian Wars. Chapel Hill, 2003.

563

Defradas J. Les thèmes de la propagande delphique. R, 1954. P. 217; Solmsen F. Two Crucial Decisions in Herodotus. Amsterdam; L., 1974. P. 5.

564

См. к этой проблематике в целом: Cairns D. L. Hybris, Dishonour and Thinking Big // JHS. 1996. Vol. 116. P. 1–32.

565

Fehling D. Herodotus and his 'Sources': Citation, Invention and Narrative Art. Leeds, 1989. Следует оговорить, что, принимая данный конкретный тезис Д. Фелинга, в целом мы отнюдь не разделяем его гиперкритический подход к историческому труду Геродота.

566

Chiasson Ch. The Herodotean Solon // GRBS. 1986. Vol. 27. № 3. P. 249–262; Lloyd M. Cleobis and Biton (Herodotus 1,31) // Hermes. 1987. Bd. 115. Ht. 1. S. 22–28; Shapiro S. O. Herodotus and Solon // CIA. 1996. Vol. 15. № 2. P. 348–364.

567

Суриков И. E. Гостеприимство Креза… С. 73–74. В этой статье мы высказываем мнение (которого придерживаемся и по сей день), что Геродот мог опираться на какое-то не дошедшее до нас стихотворение Солона. Отмечалось, кстати, что именно в этом месте «Истории» в прозаическое повествование вторгаются ямбы (Myres J. L. Herodotus Father of History. Oxf., 1953. P. 77).

568

О чем нам уже неоднократно приходилось писать. См.: Суриков И. Е. Солон и Дельфы // Studia historica. T. 3. Μ., 2003. С. 38–52; Он же. Проблемы раннего афинского законодательства. М., 2004. С. 79 слл.

569

Достаточно отметить, что в этой новелле Крез устраивает своеобразный конкурс между греческими оракулами, и победителем в состязании выходит, разумеется, оракул дельфийский (Herod. 1.46–49). Ср.: Funke Р. Herodotus and the Major Sanctuaries of the Greek World // The World of Herodotus. Nicosia, 2004. P. 165; Idem. Die Nabel der Welt: Überlegungen zur Kanonisierung der "panhellenischen" Heiligtiimer // Gegenwârtige Antike — antike Gegenwarten. München, 2005. S. 2.

570

Shapiro S. O. Op. cit. P. 362.

571

Solmsen F. Op. cit. P. 6.

572

См. по этому поводу: Just R. Women in Athenian Law and Life. L.; N. Y., 1989. P. 153 ff.; Cartledge P. The Greeks: A Portrait of Self and Others. Oxf., 1993. P. 63–89; Суриков И. E. Адам и… Адам (К вопросу о специфике гендерных ролей в условиях античного греческого полиса) // Адам и Ева: Альманах гендерной истории. 2006. № 12. С. 23–47.

573

В этом эпизоде Крез предстает в весьма позитивном свете: он отказывается казнить убийцу сына и прощает его. В «Истории» есть еще несколько эпизодов, где образ сардского владыки обрисован в благоприятных тонах, без какого-либо оттенка иронии по отношении к нему (VI. 37–38; VI. 125), но они никак не относятся к «Крезову логосу» и не имеют дельфийского происхождения. Мы считаем, что они восходят к традиции афинского знатного рода Филаидов и планируем показать это в специальной работе.

574

Лишь в греческом романе эллинистического и римского времени герои начинают активно проливать слезы. См. к этой проблематике: Суриков И. Е. Греческий роман и греческое понимание характера // ПИФК. 2000. Вып. 9. С. 22–28.

575

По Геродоту (I. 26), Крез родился в 595 г. до н. э. А эпизод с Камбисом относится ко времени незадолго до смерти последнего в 522 г. до н. э.

576

Схожие идеи встречаем также в письме Амасиса Египетского Поликрату Самосскому (Herod. III. 40).

577

Solmsen К. Op. cit. P. 13.

578

К интерпретации этого фрагмента см.: Gentili В. La giustizia del mare: Solone fr. // D., 12 West. Semiotica del concetto di dike in greco arcaico // QUCC. 1975. Vol. 20. P. 159–162.

579

Солоновский фрагмент 11 Diehl необходимо читать в совокупности с фрагментом 10 Diehl (судя по всему, являющимся его непосредственным продолжением), в котором после еще одного яркого образа, взятого из природы (град, низвергающийся из тучи), говорится: «А от великих людей гибнет город…» и т. д. Оба фрагмента, таким образом, следует воспринимать в контексте «антитиранической» лирики Солона (об этой части его поэтического наследия см.: Rihll T. Е. Lawgivers and Tyrants (Solon, frr. 9–11 West) // ClQ. 1989. Vol. 39. № 2. P. 277–286; Stehle E. Solon's Self-reflexive Political Persona and his Audience // Solon of Athens: New Historical and Philological Approaches. Leiden, 2006. P. 99 ff. О политических стихах Солона в целом см. недавнее исследование: Mülke Chr. Solons politische Elegien und Iamben (Fr. 1–13; 32–37 West). Einleitung, Text, Übersetzung, Kommentar. Lpz., 2002.

580

Cp. Кузнецова T. И., Миллер T. A. Античная эпическая историография: Геродот. Тит Ливий. М., 1984. С. 37.

581

Суриков И. Е. Парадоксы «отца истории»: Геродот — исследователь архаической и классической Греции // Вестник РГГУ. 2010. № 10 (53). Серия «Исторические науки». История / Studia classica et mediaevalia. Centaurus. № 6. С. 66–100. Там же в примечаниях указано большинство наших предыдущих работ по данной тематике.

582

Сопоставление двух великих греческих историков V в. до н. э. представляется чрезвычайно продуктивным, позволяющим сделать немало важных наблюдений и высказать ряд принципиальных соображений. Нам уже приходилось писать по этому сюжету (Суриков И. Е. Космос — Хаос — История: типы исторического сознания в классической Греции // Время — История — Память: историческое сознание в пространстве культуры. М., 2007. С. 72–92), поэтому здесь не будем на нем подробно останавливаться. См. также: Momigliano А. The Classical Foundations of Modem Historiography. Berkeley, 1990. P. 29–53; Bringmann K. Herodot und Thukydides: Geschichte und Geschichtsschreibung im 5. Jahrhundert v. Chr. // Historié und Leben: Der Historiker als Wissenschafitler und Zeitgenosse. Festschrift fur L. Gall zum 70. Geburtstag. München, 2006. S. 3–14.

583

He случайно то, что Фукидид подвергал Геродота достаточно жесткой (хотя и скрытой, без упоминания имени) критике. См.: Суриков И. Е. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот (Об одном малоизученном источнике раннегреческого историописания) // ВДИ. 2008. № 2. С. 25–37.

584

Blok J. Women in Herodotus' Histories // Brill's Companion to Herodotus. Leiden; Boston; Koln, 2002. P. 225–242.

585

Об этом тематическом расхождении см.: Суриков И. Е. «Несвоевременный» Геродот (Эпический прозаик между логографами и Фукидидом) // ВДИ. 2007. № 1. С. 150–151; Momigliano A. Essays in Ancient and Modem Historiography. Oxf., 1977. P. 142; Hart J. Herodotus and Greek History. L., 1982. P. 179.

586

Manncola J. Greek Historians. Oxf., 2001. P. 54.

587

Cp.: Georges P. Barbarian Asia and the Greek Experience: From the Archaic Period to the Age of Xenophon. Baltimore, 1994. P. 102 ff.

588

В русской транскрипции часто их имена также передаются соответственно как Томирис и Нитокрис.

589

Dewald С., Kitzinger R. Herodotus, Sophocles and the Woman who Wanted her Brother Saved // The Cambridge Companion to Herodotus. Cambridge, 2006. P. 122–129.

590

Суриков И. E. Status versus charisma: сакрализация правителя в Греции и греческом мире I тыс. до н. э. // Сакрализация власти в истории цивилизаций. Ч. 2–3. М., 2005. С. 23. В связи с событиями, о которых будет говориться далее, см. также: Безрученко И. М. Древнегреческая Киренаика в VII–IV вв. до н. э. // ПИФК. 1999. Вып. 7. С. 89.

591

О сюжетах, связанных с Кипром, в «Истории» Геродота см.: Karageorghis V. Herodotus and Cyprus // The World of Herodotus. Nicosia. 2004. P. 1–7.

592

Суриков И. Е. Удаляющиеся амазонки (Гендерная мифология и гендерная география в древнегреческих потестарных представлениях) // Адам и Ева: Альманах гендерной истории. № 17. М, 2009. С. 7–8. Ср. также: Coldstream J. N. Geometric Greece: 900–700 ВС. 2nd ed. L.; N. Y., 2003. P. 395 (на примере эвбейской колонизации в Италии).

593

Суриков И. Е. Адам и… Адам (К вопросу о специфике гендерных ролей в условиях античного греческого полиса) // Адам и Ева: Альманах гендерной истории. № 12. М., 2006. С. 45 слл.

594

См. в связи с Гекатомнидами, а также прежде всего с боспорскими Спар-токидами: Суриков И. Е. К вопросу о характере тирании на Боспоре Киммерийском: стадиально-типологический контекст // ИИАО. Вып. 9–10. К 60-летию проф. Е. А. Молева. Нижний Новгород, 2007. С. 151.

595

Carney Е. D. Women and Dunasteia in Caria // AJPh. 2005. Vol. 126. P. 65–91.

596

О чем нам уже неоднократно приходилось писать, в последний раз — в работе: Суриков И. Е. Новые наблюдения в связи с ономастико-просопографическим материалом афинских остраконов // Вопросы эпиграфики. Вып. 3. М., 2009. С. 102–127. См. также (на афинском материале): Bicknell P. J. Studies in Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden, 1972.

597

Берве Г. Тираны Греции. Ростов-на-Дону, 1997. С. 153.

598

Суриков И. Е. Геродот. М., 2009. С. 78.

599

О нижеследующем подробно см.: Carney Е. D. Op. cit. Passim.

600

Сразу оговорим во избежание недоразумений, что применительно к полису характеристика «архаический» имеет не только хронологический, но и типологический смысл. В другом месте (Дементьева В. В., Суриков И. Е. Античная гражданская община: греческий полис и римская civitas. Ярославль, 2010. С. 5 слл.) мы предложили новую типологию греческих полисов, в целом сводящуюся к делению их на полисы архаического типа и полисы классического типа.

601

Обзор этих ранних демократий см.: Robinson Е. W. The First Democracies: Early Popular Government outside Athens. Stuttgart, 1997.

602

Суриков И. E. Динамика гендерной ситуации в аристократических и демократических Афинах // Адам и Ева: Альманах гендерной истории. № 14. М., 2007. С. 87–112.

603

Репина Л. П. Женщины и мужчины в истории: Новая картина европейского прошлого. М., 2002. С. 26.

604

Ср.: Loraux N. The Invention of Athens: The Funeral Oration in the Classical City. Cambridge Mass., 1986. P. 24.

605

Суриков И. E. Женщины в политической жизни позднеархаических и раннеклассических Афин: истоки феминизма или матримониальная традиция? // Античный мир и его судьбы в последующие века. М., 1996. С. 50.

606

Loraux N. The Invention… P. 24.

607

Суриков И. Е. Остракизм в Афинах. М., 2006. С. 312.

608

Ср. Kurke L. Inventing the Hetaira: Sex, Politics, and Discursive Conflict in Archaic Greece // CIA. 1996. Vol. 17. № 1. P. 128 ff.

609

Артемисия, правда, жила и правила в начале V в. до н. э. Но стадиально-типологически она принадлежит все-таки к архаике, к «Старшей тирании» (в малоазийских эллинских полисах в это время политическое развитие несколько запаздывало по сравнению с Балканской Грецией).

610

О Горго со ссылками на Геродота см.: Суриков И. Е. Динамика гендерной ситуации… С. 110сл.

611

Blok J. Op. cit. P. 242.

612

Об архаизме мировоззрения Софокла см.: Суриков И. Е. Эволюция религиозного сознания афинян во второй половине V в. до н. э.: Софокл, Еврипид и Аристофан в их отношении к традиционной полисной религии. М., 2002. С. 148 слл.

613

Ср. Чанышев А. Н. Аристотель. 2-е изд. М., 1987. С. 174–176.

614

Первоначально опубликовано под тем же названием в: Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 21. Специальный выпуск: Исторические мифы и этнонациональная идентичность. М., 2007. С. 149–160.

615

К появлении концепции «эллинов» см.: Lund A. A. Hellenentum und Hellenizitât: Zum Ethnogenese und zur Ethnizitât der antiken Hellenen // Historia. 2005. Bd. 54. Ht. 1. S. 1–17.

616

О появлении концепции «варваров» в отечественной историографии см. подробнее: Маринович Л. П. Возникновение и эволюция доктрины превосходства греков над варварами // Античная цивилизация и варвары. М., 2006. С. 5–29. В зарубежном антиковедении см. по данной проблеме прежде всего: Georges Р. Barbarian Asia and the Greek Experience: From the Archaic Period to the Age of Xenophon. Baltimore, 1994.

617

Андреев Ю. В. Греки и варвары в Северном Причерноморье (Основные методологические и теоретические аспекты проблемы межэтнических контактов) // ВД И. 1996. № 1. С. 5.

618

О постоянных культурных заимствованиях греков с Востока на первых порах существования античной цивилизации см. наиболее подробно: Burkert W. The Orientalizing Revolution: Near Eastern Influence on Greek Culture in the Early Archaic Age. Cambridge Mass., 1992.

619

Purcell N. Mobility and the Polis // The Greek City: From Homer to Alexander. Oxf., 1991. P. 29–58.

620

О ксенических обычаях в Греции см.: Herman G. Ritualized Friendship and the Greek City. Cambridge, 1987; Konstan D. Friendship and the Classical World, Cambridge, 1997.

621

См., например: Balcer J. M. The Persian Conquest of the Greeks 545–450 В. C. Konstanz, 1995; Miller M. C. Athens and Persia in the Fifth Century В. C.: A Study in Cultural Receptivity. Cambridge, 1997.

622

Ср. о «космополитизме и толерантном деспотизме» персов: Momigliano А. Essays in Ancient and Modem Historiography. Oxf., 1977. P. 25.

623

Против этого, на первый взгляд, свидетельствует следующее изречение Гераклита (DK 22 В 107): «Глаза и уши — дурные свидетели для людей, если души у них варварские (barbarus psychas)». Однако, как нам представляется, в данном фрагменте слово «варварский» означает не «презренный, негодный во всех отношениях», а просто «непонятливый», что близко к исходному, языковому, значению лексемы barbaros, о котором говорилось выше.

624

Osborne R. Greece in the Making, 1200^79 B. C. L.; N. Y., 1996. P. 318 ff.; Суриков И. E. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаики и ранняя классика. М., 2005. С. 284; Он же. Космос — хаос — история: типы исторического сознания в классической Греции // Время — история — память: историческое сознание в пространстве культуры. М., 2007. С. 84 слл.

625

Их роль в описываемом здесь процессе подчеркивается в работе: Hall Е. Inventing the Barbarian: Greek Self-Definition through Tragedy. Oxf., 1991.

626

Суриков И. E. Клио на подмостках: классическая греческая драма и историческое сознание // «Цепь времен»: проблемы исторического сознания. М., 2005. С. 93 слл. Зафиксирована еще трагедия Фриниха «Справедливые, или Персы», но о ней практически ничего не известно (Martin A. La tragédie attique de Thespis à Eschyle // Culture et cité: L'avènement d'Athènes à l'époque archaïque. Bruxelles, 1995. P. 23).

627

O'Neill E. Note on Phrynichus' Phoenissae and Aeschylus' Persae // ClPh. 1942. Vol. 37. № 4. P. 425–427.

628

Суриков И. Е. Эволюция религиозного сознания афинян во второй половине V в. до н. э. М., 2002. С. 68.

629

По вопросу о «Персах» наша точка зрения несколько расходится с оценкой Л. П. Маринович: «В этой трагедии справедливо видят самое раннее свидетельство абсолютной поляризации эллинства и варварства» (Маринович Л. П. Возникновение и эволюция… С. 15). Как раз абсолютной поляризации мы в рассматриваемом произведении еще не обнаруживаем.

630

Греко-персидские войны определили собой даже композицию труда Геродота, его «фронтонную архитектонику». См. Гаспаров М. Л. Избранные труды. T. 1: О поэтах. М., 1997. С. 483–489.

631

Этот аспект «Истории» Геродота в последние десятилетия начал очень интенсивно изучаться в западной историографии. Начало было положено классической книгой Ф. Артога «Зеркало Геродота»: Hartog F. Le miroir d'Hérodote: Essai sur la représentation de l'autre. P., 1980. Из последующей литературы см.: Gray V. Herodotus and the Rhetoric of Otherness // AJPh. 1995. Vol. 116. № 2. P. 185–211; Thomas R. Herodotus in Context: Ethnography, Science and the Art of Persuasion. Cambridge, 2000; Bichler R. Herodots Welt: Der Aufbau der Historié am Bild der fremden Lander und Vôlker, ihrer Zivilisation und ihrer Geschichte. 2 Aufl. B., 2001.

632

Парадоксальным образом Геродот приписывает эту концепцию… персам, хотя излагает на самом деле чисто греческие мифы. В принципе, это вообще типично для «отца истории» (см., например, на египетском материале в работе: Heidel W. A. Hecataeus and the Egyptian Priests in Herodotus, Book II. N. Y.; L., 1987). Однако позволительно задуматься о том, не сыграло ли своей роли в возникновении конфликтной ментальной дихотомии «эллины — варвары» знакомство греков с зороастрийским дуализмом персов. Но этот весьма интересный вопрос не может быть затронут в рамках данной главы и требует отдельного рассмотрения.

633

По поводу этой части труда Геродота см.: Hellmann F. L'esposizione del logos di Creso // Aevum antiquum. 1996. Vol. 9. P. 14–48; Visser E. Herodots Kroisos-Logos: Rezeptionssteuerung und Geschichtsphilosophie // Würzburger Jahrbücher fur die Altertumswissenschaft. 2000. Bd. 24. S. 5–28.

634

Ср. Baker J. М. Herodotus and Bisitun. Stuttgart, 1987. P. 76.

635

Ср. Суриков И. Е. Первосвященник Клио (О Геродоте и его труде) // Геродот. История. М., 2004. С. 13.

636

Ср. Lister R. Р. The Travels of Herodotus. L., 1979; Маринович Л. П. Возникновение и эволюция… С. 19; Суриков И. Е. «Несвоевременный» Геродот (Эпический прозаик между логографами и Фукидидом) // ВДИ. 2007. № 1. С. 151. Возражения см.: Murray О. History // Greek Thought: A Guide to Classical Knowledge. L., 2000. P. 333.

637

Первоначально текст опубликован (с названием, несколько измененным без согласования с нами): Суриков И. Е. Последние главы «Истории» Геродота и вопрос о степени завершенности его труда // Gaudeamus igitur: Сб. ст. к 60-летию А. В. Подосинова. М., 2010. С. 356–363.

638

Подробнее см.: Funke P. Alte Geschichte // Erste Begegnungen mit Geschichte: Grundlagen historischen Lemens. München, 1999. Bd. 2. S. 731–740.

639

См., например: How W. W, Wells J. A Commentary on Herodotus with Introduction and Appendixes. Oxf., 1989. Vol. 1. P. 16; Jacoby F. Herodotos // RE. Supplbd. 2. Stuttgart, 1913. Sp. 372; Myres J. L. Herodotus Father of History. Oxf., 1953. P. 299.

640

Cp., например: West S. Herodotus and Scythia // The World of Herodotus. Nicosia. 2004. P. 86: Геродот не завершил свой труд, концовка «Истории» не похожа на окончательное заключение, автор явно чувствовал, что ему еще есть что сказать.

641

Опубликована в кн.: Гаспаров М. Л. Избранные труды. T. 1: О поэтах. М., 1997. С. 483–489.

642

Наиболее подробно, даже с диаграммами, этот тезис развит в известной монографии: Myres J. L. Herodotus…

643

Суриков И. Е. «Несвоевременный» Геродот (Эпический прозаик между логографами и Фукидидом) // ВДИ. 2007. № 1. С. 143–151.

644

Fornara Ch. W Evidence for the Data of Herodotus' Publication // JHS. 1971. Vol. 91. P. 25–34.

645

См. последнюю по времени работу по данному сюжету, в которой хорошо отражено состояние изученности проблемы, рассмотрены ранее предлагавшиеся точки зрения: Desmond W. Punishments and the Conclusion of Herodotus' Histories H GRBS. 2004. Vol. 44. P. 19–40.

646

К вопросу о датировке события см.: Суриков И. Е. Ксантипп, отец Перикла: штрихи к политической биографии // ПИФК. 2000. Вып. 8. С. 106.

647

См. в связи с эпизодом: Rollinger R. Herodotus, Human Violence and the Ancient Near East // The World of Herodotus. Nicosia, 2004. P. 137 ff.

648

Desmond W. Op. cit. P. 34 f.

649

В переводе Г. A. Стратановского — «отрубить голову и посадить на кол» (Herod. VII. 238), «отрубить голову… и пригвоздить к столбу» (Herod. IX. 78). В оригинале соответственно άποταμόντας τήν κεφαλν άνασταυρώσαι, άποταμ όντες τήν κεφαλήν άνεσταύρωσαν, что, в принципе, допускает и такое понимание, но с меньшей степенью вероятности. В любом случае, для нас это не столь принципиально, важнее другое — жестокий характер рассматриваемого обычая.

650

Desmond W. Op. cit. P. 36. Note 34.

651

Из последних работ об отношении Геродота к Афинам см.: Forsdyke S. Athenian Democratic Ideology and Herodotus' Histories // AJPh. 2001. Vol. 122. P. 329–358; Moles J. Herodotus and Athens // Brill's Companion to Herodotus. Leiden, 2002. P. 33–52; Fowler R. Herodotos and Athens // Herodotus and his World. Oxford, 2003. P. 303–318.

652

Данный тезис здесь может быть только обозначен, но не аргументирован, поскольку это увело бы нас далеко от основной темы главы. Подробнее мы рассматриваем вопрос в книге: Суриков И. Е. Геродот. М., 2009.

653

О важности этого мотива для Геродота см.: Solmsen F. Two Crucial Decisions in Herodotus. Amsterdam; L., 1974. P. 5; Суриков И. E. Квази-Солон, или Крез в персидском плену (К вопросу о повествовательном мастерстве Геродота) // История: мир прошлого в современном освещении: Сб. науч. ст. к 75-летию со дня рожд. я проф. Э. Д. Фролова. СПб., 2008. С. 67–82.

654

В литературе отмечалось, что, например, сведения Геродота об Ионии нужно рассматривать сквозь призму истории Афинской архэ: Thomas R. Herodotus, Ionia and the Athenian Empire // The World of Herodotus. Nicosia, 2004. P. 27–42.

655

Connor W. R. Thucydides. Princeton, 1984. P. 157.

656

Геродот и Фукидид были знакомы, последний хорошо знал труд своего предшественника. Подробнее см.: Суриков И. Е. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот (Об одном малоизученном источнике раннегреческого историописания) // ВДИ. 2008. № 2. С. 25–37. Ничто не мешает допустить, что и Геродот был ознакомлен с первыми историографическими опытами Фукидида (скорее всего, самим автором). Корреляция между их произведениями вообще более значительна, чем кажется на первый взгляд (ср., например, вышеупомянутый мотив «Афины как новая Персия», скрыто содержащийся в обоих трудах), но этому можно было бы посвятить отдельное исследование.

657

Когда этот текст был уже завершен, нам довелось ознакомиться с только что вышедшей работой, которая теперь становится последней по времени из посвященных данному сюжету: Rosen К. Herodots Schlusskapitel: Ein kritischer Blick auf Athen // Studien zur antiken Geschichtsschreibung. Bonn, 2009. S. 1–12. Автор склоняется к мнению о завершенности труда Геродота, но при этом независимо от нас приходит к заключению о том, что «отец истории» в самом конце своего сочинения неявно апеллирует к дальнейшей судьбе Афин. Такое совпадение выводов не может быть случайным и говорит о том, что сами выводы, возможно, верны.

658

Первоначально текст опубликован под тем же названием в: Древнейшие государства Восточной Европы. 2009 год. Трансконтинентальные и локальные пути как социокультурный феномен. М., 2010. С. 285–299.

659

Суриков И. Е. Сухопутные маршруты глазами «народа моря»: Геродот о некоторых трансконтинентальных путях // Восточная Европа в древности и средневековье: Трансконтинентальные и локальные пути как социокультурный феномен. М., 2008. С. 217–221.

660

Щеглов Д. А. Географическое описание Скифии Геродота в новом свете // Там же. С. 242–247.

661

Подосинов А. В. Как Александр Македонский оказался на Дону? (Пространство пути и пространство карты) // Там же. С. 176–172.

662

См. прежде всего фундаментальное исследование: Доватур А. И., Каллистов Д. П., Шишова И. А. Народы нашей страны в «Истории» Геродота. М., 1982. Название книги ныне уже устарело (далеко не вся разбираемая в ней информация относится к «нашей стране» в ее современных границах), что, разумеется, ни в малейшей мере не снижает ее достоинств.

663

Momigliano A. The Classical Foundations of Modem Historiography. Berkeley, 1990. P. 51.

664

Например: Дитмар А. Б. От Скифии до Элефантины: жизнь и странствия Геродота. М., 1961; Lister R. Р. The Travels of Herodotus. L., 1979.

665

Укажем прежде всего работу: Подосинов А. В. Восточная Европа в римской картографической традиции. М., 2002. См. также: Он же. Карта и текст: два способа репрезентации географического пространства в античности и средневековье // Восточная Европа в древности и средневековье: Восприятие, моделирование и описание пространства в античной и средневековой литературе. М., 2006. С. 153–159; Он же. Как Александр Македонский… Этот перечень мог бы быть продолжен. Вклад А. В. Подосинова в освещение данной проблематики очень велик.

666

Подосинов А. В. Как Александр Македонский… С. 179.

667

Он же. Карта и текст… С. 154.

668

Snodgrass А. М. An Archaeology of Greece: The Present State and Future Scope of a Discipline. Berkeley, 1987. P. 86; Подосиное А. В. Восточная Европа… С. 287 слл.

669

Snodgrass А. М. An Archaeology… Р. 77, 84.

670

По одному из немногочисленных изданий этого довольно редкого памятника: Dionisii Byzantii Anaplus Bospori una cum scholiis X saeculi / Edidit et illustravit R. Güngerich. B., 1927.

671

Геродот здесь и далее цитируется в переводе Г. А. Стратановского.

672

Геродот употребляет лексему περιήγησις правда, не в географическом контексте (II. 73).

673

Немировский А. А. Матиены, Матиена и XVIII округ державы Ахемени-дов в VI–V вв. до н. э. // Studia historica. T. 7. Μ., 2007. С. 4.

674

Суриков И. Е. Сухопутные маршруты… С. 20–21.

675

Об этой более ранней традиции (как раз в связи с «Царской дорогой») см.: Немировский А. А. Мелитена, Армения и «Царская дорога» Ахеменидов // Studia historica. T. 6. Μ., 2006. С. 32.

676

Доватур А. И., Каллистов Д. П., Шишова И. А. Указ. соч. С. 325.

677

Суриков И. Е. Историко-географические проблемы понтийской экспедиции Перикла // ВДИ. 1999. № 2. С. 106.

678

Попытка объяснить молчание Геродота о боспорских городах политическими соображениями (Блаватская Т. В. К вопросу о боспоро-афинских отношениях во второй половине V в. до н. э. // Проблемы истории Северного Причерноморья в античную эпоху. М., 1959. С. 195 слл.) представляется надуманной и неубедительной.

679

Сводку гипотез см.: Доватур А. И., Каллистов Д. П., Шишова И. А. Указ, соч. С. 325 слл.

680

Щеглов Д. А. Указ. соч. С. 246.

681

В целом к вопросу см., например: Finley М. Myth, Memory, and History // History and Theory. 1965. Vol. 4. № 3. P. 281–302; Balcer J. M. Herodotus and Bisitun. Stuttgart, 1987. P. 32 ff.; Evans J. A. S. Herodotus Explorer of the Past. Princeton, 1991. P. 89 ff.; Patzek B. Mündlichkeit und Schriftlichkeit im Geschichtswerk Herodots // Klio. 2002. Bd. 84. Ht. 1. S. 7–26; Slings S. R. Oral Strategies in the Language of Herodotus // Brill's Companion to Herodotus. Leiden, 2002. P. 53 ff.; Murray O. Herodotus and Oral History // The Historian's Craft in the Age of Herodotus. Oxf., 2007. P. 16–44.

682

От постулирования мнения, согласно которому Геродот будто бы целыми страницами дословно списывал у Гекатея (наиболее подробно см: Heidel W. А. Hecataeus and the Egyptian Priests in Herodotus, Book II. N. Y.; L., 1987; критику данной точки зрения см.: Суриков И. Е. Геродот и египетские жрецы (к вопросу об «отце истории» как «отце лжи») // Исседон: Альманах по древней истории и культуре. Т. 4. Екатеринбург, 2007. С. 7–25), до констатации того факта, что Геродот мало что полезного смог почерпнуть у Гекатея и в целом давал ему невысокую оценку (West S. Herodotus' Portrait of Hecataeus // JHS. 1991. Vol. 111. P. 144–160).

683

Рожанский И. Д. История естествознания в эпоху эллинизма и Римской империи. М., 1988. С. 256, 263, 275 и др.

684

Первоначально опубликовано под тем же названием в: ВДИ. 2009. № 1. С. 29–53.

685

См. анализ этого ментального процесса в кн.: Farrar С. The Origins of Democratic Thinking: The Invention of Politics in Classical Athens. Cambridge, 1989.

686

О ней см.: Суриков И. Е. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот (Об одном малоизученном источнике раннегреческого историописания) // ВДИ. 2008. № 2. С. 25–37; Bringmann К. Herodot und Thukydides: Geschichte und Geschichtsschreibung im 5. Jahrhundert v. Chr. // Historié und Leben: Der Historiker als Wissenschaftler und Zeitgenosse. München, 2006. S. 3–14.

687

Sealey R. The Origins of Demokratia // CSCA. 1973. Vol. 6. P. 272 ff.

688

См., в частности: Суриков И. Е. Космос — Хаос — История: типы исторического сознания в классической Греции // Время — История — Память: историческое сознание в пространстве культуры. М., 2007. С. 72–92; Он же. Геродот и «похищение Европы»: первый грандиозный этноцивилизационный миф в истории Запада // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 21. Специальный выпуск: Исторические мифы и этнонациональная идентичность. М., 2007. С. 149–160; Он же. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ…

689

В труде Геродота есть ряд упоминаний о событиях первых лет Пелопоннесской войны (VI. 91; VII. 137; VII. 233; IX. 73).

690

Тот факт, что главным источником Геродота были устные традиции, ныне признается подавляющим большинством антиковедов. Собственно, у галикарнасца и не было иного выхода: слишком мало на момент его работы имелось в Греции изданных исторических произведений (хотя среди этих последних был, например, такой первоклассный памятник, как труд Гекатея Милетского). В целом к вопросу см.: Finley М. Myth, Memory, and History // History and Theory. 1965. Vol. 4. № 3. P. 281–302; Balcer J. M. Herodotus and Bisitun. Stuttgart, 1987. P. 32 ff.; Evans J. A. S. Herodotus Explorer of the Past. Princeton, 1991. P. 89 ff.; Patzek B. Mimdlichkeit und Schriftlichkeit im Geschichtswerk Herodots // Klio. 2002. Bd. 84. Ht. 1. S. 7–26; Slings S. R. Oral Strategies in the Language of Herodotus // Brill's Companion to Herodotus. Leiden, 2002. P. 53 ff; Murray O. Herodotus and Oral History // The Historian's Craft in the Age of Herodotus. Oxf., 2007. P. 16–44.

691

О влиянии среды, в которой Геродот жил и работал, на его видение прошлого см.: Huber L. Herodot und die politische Propaganda seiner Zeit // Wissenschaftliche Zeitschrift der Universitàt Rostock. 1969. Bd. 18. Ht. 4/5. Tl. 1. S. 317–325; Fowler R. Herodotus and his Contemporaries // JHS. 1996. Vol. 116. P. 62–87; Idem. Herodotos and Athens // Herodotus and his World. Oxf., 2003. P. 305–318; Luraghi N. Local Knowledge in Herodotus' Histories // The Historian's Craft in the Age of Herodotus. Oxf., 2007. P. 138–160.

692

Суриков И. Е. История в драме — драма в истории: некоторые аспекты исторического сознания в классической Греции // Диалоги со временем: Память о прошлом в контексте истории. М., 2008. С. 371–409.

693

См. очень убедительные соображения по этому вопросу: Гаспаров М. Л. Избранные труды. T. 1: О поэтах. М., 1997. С. 483–489. Ср. также указание Птолемея Хенна (ар. Phot. Bibl. cod. 190, P. 148b), что предисловие (προοίμιον) к первой книге труда Геродота написал его друг и наследник, некий Плесиррой из Фессалии.

694

Will W. Thukydides und Perikles. Der Historiker und sein Held. Bonn, 2003. Ср. нашу рецензию (ВДИ. 2006. № 3. С. 214–220).

695

Ср. Bolmarcich S. Thucydides 1. 19. 1 and the Peloponnesian League // GRBS. 2005. Vol. 45. № 1. P. 5–34.

696

Эти отношения (особенно для периода Пентеконтаэтии, который и нам наиболее интересен, поскольку именно на его протяжении создавался труд Геродота) всего подробнее рассмотрены в лучшем на сегодняшний день монографическом исследовании об архаическом и классическом Коринфе: Salmon J. В. Wealthy Corinth: A History of the City to 338 В. C. Oxf., 1984. P. 257 ff. (мы работали со стереотипным переизданием 1997 г.). Разумеется, не со всеми конкретными тезисами автора можно вполне согласиться. Так, Дж. Сэлмон считает, что начало резкому обострению афино-коринфских отношений положило не вступление Мегар в союз с Афинами ок. 460 г. до н. э. (такова наиболее распространенная точка зрения), а взятие афинянами крепости Навпакт на северном берегу Коринфского залива). По его мнению, это случилось раньше «измены» Мегар. Однако уже после выхода его книги Э. Бадиан доказательно продемонстрировал, что захват Навпакта следует датировать временем не раньше 457 г. до н. э. (Badian Е. From Plataea to Potidaea: Studies in the History and Historiography of the Pentecontaetia. Baltimore, 1993. P. 163 ff.). Далее, Сэлмон убежден (и, на наш взгляд, не вполне правомерно), что Тридцатилетний мир 446 г. до н. э. полностью снял все противоречия между Афинами и Коринфом. Соответственно, он изображает взаимоотношения двух полисов на протяжении последующего десятилетия (вплоть до керкирского инцидента во второй половине 430-х гг. до н. э.) в несколько более радужном свете по сравнению с тем, каковыми они были на самом деле. Исследователь полагает, что даже интенсивная экспансия афинян в регион Великой Греции (вспомним основание Фурий!) не вызвала недовольства коринфян. В это очень трудно поверить.

697

Jeffery L. Н. Archaic Greece: The City-States с. 700–500 В. С. L., 1978. Р. 67.

698

Об инциденте см.: Hening D. Herodot 6, 108: Athen und Plataiai // Chiron. 1992. Bd. 22. S. 13–24; Badian E. Op. cit. P. 109 ff.

699

Plut. Cim. 16. О Кимоне как создателе системы афино-спартанского дуализма см.: Суриков И. Е. Внешнеполитические концепции Кимона и Перикла: сравнительный анализ // Историки в поиске новых смыслов. Казань, 2003. С. 225–230.

700

Bloedow Е. F. Why did Sparta Rebuff the Athenians at Ithome in 462 В. C. // AHB. 2000. Vol. 14. № 3. P. 89–101.

701

Salmon J. B. Wealthy Corinth… P. 268.

702

Ibid. P. 282.

703

О чем нам уже приходилось писать: Суриков И. Е. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ… С. 34 сл.

704

В настоящее время мы работаем над статьей «Геродот и Филаиды», в которой этот тезис будет представлен более развернуто, с детальной аргументацией. Соответственно, здесь вряд ли необходимо специально останавливаться на нем, тем более что прямого отношения к предмету главы он не имеет. Из работ, в которых аргументировано оспаривается популярный тезис о «проалкмеонидовской» тенденции в труде Геродота, см.: Строгецкий В. М. Геродот и Алкмеониды // ВДИ. 1977. № 3. С. 145–155; Strasburger Н. Herodot und das perikleische Athen // Historia. 1955. Bd. 4. Ht. 1. S. 1–25; Schwartz J. Hérodote et Périclès // Historia. 1969. Bd. 18. Ht. 3. S. 367–370; Jordan B. Herodotos 5. 71. 2 and the Naukraroi of Athens // CSCA. 1970. Vol. 3. P. 153–175; Hart J. Herodotus and Greek History. L., 1982. P. 1 ff; Develin R. Herodotos and the Alkmeonids // The Craft of the Ancient Historian. Lanham, 1985. P. 125–139.

705

О проявлениях дельфийской традиции в труде Геродота см., в частности: Lloyd М. Cleobis and Biton (Herodotus 1, 31) // Hermes. 1987. Bd. 115. Ht. 1. S. 22–28; Kindt J. Delphic Oracle Stories and the Beginnings of Historiography: Herodotus' Croesus Logos // CIPh. 2006. Vol. 101. № 1. P. 34–51. В более широком контексте см. также: Funke Р. Herodotus and the Major Sanctuaries of the Greek World // The World of Herodotus. Nicosia, 2004. P. 159–167.

706

Momigliano A. The Historians of the Classical World and their Audiences: Some Suggestions // ASNP. 1987. Vol. 8. Fasc. 1. P. 59–75.

707

О причинах складывания этой традиции в античной историографии см.: Momigliano A. Studies in Historiography. N. Y., 1966. P. 127 ff.; Суриков И. E. Геродот и египетские жрецы (к вопросу об «отце истории» как «отце лжи») // Исседон. 2007. Т. 4. С. 7 слл.

708

Что обусловливалось общим отношением к Фивам в греческом мире после того, как те в 480 г. до н. э. открыто приняли сторону Ксеркса. О месте Фив в межполисных отношениях в Элладе в период Пентеконтаэтии см.: Баклер Дж. Спарта, Фивы, Афины и равновесие сил в Греции (457–359 гг. до н. э.) // Межгосударственные отношения и дипломатия в античности. Ч. 1. Казань, 2000. С. 75 слл.

709

Так, Геродот говорит о коринфском шлеме (IV. 180), о коринфском покрое одежды (V. 87), о красоте коринфских женщин (III. 134), о том, что Амбракия и Левкада были основаны коринфянами (VIII. 45), о том, что фиванские персофилы, выданные Павсанию после Платейской битвы, были казнены в Коринфе (IX. 88), и т. п. Но ясно, что для тематики нашей работы эта информация вряд ли что-то дает.

710

Cataudella М. R. Erodoto е la cronologia dei Cipselidi // Maia. 1964. Vol. 16. Fasc. 2. P. 204–225. Подробное рассмотрение свидетельств Геродота о ранней истории Коринфа см. в недавней монографии эстонского антиковеда М. Кыйва: Kôiv М. Ancient tradition and Early Greek History: The Origins of States in Early Archaic Sparta, Argos and Corinth. Tallinn, 2003. P. 227 ff.

711

Об этой стороне политики Кипселидов см.: Salmon J. В. 'Lopping off the Heads'? Tyrants, Politics and the Polis // The Development of the Polis in Archaic Greece. L.; N. Y., 1997. P. 60–73. В работе аргументированно показано, что антиаристократические репрессии коринфских тиранов отнюдь не были чем-то специфичным именно для них: так же поступали практически все представители «старшей тирании».

712

Анализ этого геродотовского логоса с интересными идеями относительно направленности цитируемых в нем оракулов о Кипселе см.: McGlew J. F. Tyranny and Political Culture in Ancient Greece. Ithaca, 1996. P. 61 ff.

713

О геродотовском эпизоде с Арионом см.: Harvey D. Herodotus Mythistoricus: Arion and the Liar? (1. 23–4) // The World of Herodotus. Nicosia, 2004. P. 287–305.

714

Об обстоятельствах появления лидийских посвящений именно в сокровищнице коринфян см.: Суриков И. Е. Черноморское эхо катастрофы в Сардах (Персидское завоевание державы Мермнадов и колонизационная политика Гераклеи Понтийской) // Античная цивилизация и варвары. М., 1996. С. 59.

715

См. об этом факторе афино-коринфских отношений: Raubitschek А. Е. The School of Hellas: Essays in Greek History, Archaeology, and Literature. Oxf., 1991. P. 23 fif.

716

Fornara Ch. W. Evidence for the Data of Herodotus' Publication // JHS. 1971. Vol. 91. P. 25–34.

717

См. об этом: Anastasiadis V. I. Idealized σχολή and Disdain for Work: Aspects of Philosophy and Politics in Ancient Democracy // ClQ. 2004. Vol. 54. № 1. P. 58–79.

718

См. к этому, например, следующие пассажи, в которых спартанцы особенно ярко выступают в качестве носителей специфически эллинских, полисных ценностей — свободы и законности: Herod. VII. 101–105; VII. 134–137. Ср. в данной связи: Huxley G. L. Herodotos on Myth and Politics in Early Sparta // Proceedings of the Royal Irish Academy. Section C — Archaeology, Celtic Studies, History, Linguistics, Literature. 1983. Vol. 83. № 1. P. 2; Farrar C. Op. cit. P. 20; Thomas R. Herodotus in Context: Ethnography, Science and the Art of Persuasion. Cambridge, 2000. P. 109 ff.

719

В отличие от торговцев, к которым Геродот относится благожелательно. Ср., например, симпатичный образ самосского купца Колея (Herod. IV. 152). Констатируя этот факт, мы тем не менее отнюдь не присоединяемся к распространенному мнению, согласно которому сам Геродот был торговцем.

720

Суриков И. Е. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. М., 2005. С. 257. Об эпизоде в целом см.: Tritle L. A. Kleomenes at Eleusis // Historia. 1988. Bd. 37. Ht. 4. S. 457–460.

721

Суриков И. E. Квази-Солон, или Крез в персидском плену (К вопросу о повествовательном мастерстве Геродота) // История: мир прошлого в современном освещении: Сб. науч. ст. к 75-летию со дня рожд. проф. Э. Д. Фролова. СПб., 2008. С. 82.

722

Весьма вероятно, что это был первый общий конгресс в истории возглавлявшейся Спартой симмахии, а ранее лакедемоняне не обращались к подобной практике (ср.: Cawkwell G. L. Sparta and her Allies in the Sixth Century // ClQ. 1993. Vol. 43. № 2. P. 364 ff.). В таком случае, весьма характерно, что уже на первом же съезде представителей союзных полисов Коринф занял подчеркнуто независимую позицию, выступил, по сути, в роли «внутренней оппозиции» Спарте.

723

О тиране Гиппократе (из рода Пантаридов) и о датировке рассматриваемых здесь событий (конец 490-х гг. до н. э.) см.: Высокий Μ. Ф. История Сицилии в архаическую эпоху: Ранняя греческая тирания конца VII — середины V в. до н. э. СПб., 2004. С. 128 слл., 138 слл.

724

Этот рассказ дан в контексте эпизода с неудачным походом Спарты и Коринфа против Самоса.

725

В связи с этим геродотовским пассажем см.: Myres J. L. Cleisthenes in Herodotus // Mélanges Gustave Glotz. T. 2. P., 1932. P. 657–666; Bicknell P. J. Herodotos 5. 68 and the Racial Policy of Kleisthenes of Sikyon // GRBS. 1982. Vol. 23. № 2. P. 193–201.

726

Salmon J. В. Cleisthenes (of Athens) and Corinth // Herodotus and his World. Oxf., 2003. P. 219–234.

727

О сущности данной реформы Клисфена см.: Stanton G. R. The Tribal Reform of Kleisthenes the Alkmeonid // Chiron. 1984. Bd. 14. S. 1 ff.; Idem. The Trittyes of Kleisthenes // Chiron. 1994. Bd. 24. S. 161 ff.

728

Подробнее о коринфской реформе фил см.: Жестоканов С. М. Организация гражданской общины в Коринфе // Мнемон. Вып. 6. СПб., 2007. С. 237–248. На смену трем традиционным дорийским филам было введено восемь новых, территориальных. Они имели подразделения, также территориального характера.

729

Ср. Кузнецова Т. И., Миллер Т. А. Античная эпическая историография: Геродот. Тит Ливий. М., 1984. С. 23; Momigliano A. The Classical Foundations of Modem Historiography. Berkeley, 1990. Р. 36.

730

В связи с этим и нижеследующим эпизодами см.: Gyratzsch С. Eurybiadas und Themistokles bei Artemision und Salamis // Klio. 1925. Bd. 19. S. 62 ff.

731

Salmon J. B. Wealthy Corinth… P. 254.

732

Дж. Сэлмон допускает, что в начале сражения действительно могло иметь место отступление коринфской эскадры со своих позиций, но видит в этом не проявление трусости, а заранее спланированный тактический маневр, «заманивание» противника (Salmon J. В. Wealthy Corinth… P. 254–255). Мы же, со своей стороны, не уверены, что в рассматриваемом здесь рассказе вообще нужно обязательно искать историческое ядро. Перед нами — типичный злонамеренный вымысел, направленный на дискредитацию коринфян и вряд ли основанный на каких-то реальных фактах. Как бы то ни было, совершенно ясно одно: коринфские моряки сражались при Саламине, а не плавали во время битвы туда-сюда, как показано у Геродота.

733

Его справедливо подчеркивает Сэлмон (Salmon J. В. Wealthy Corinth… P. 255).

734

См. интересную работу о месте святилищ Деметры в великих битвах Греко-персидских войн: Boedeker D. The View from Eleusis: Demeter in the Persian Wars // Cultural Responses to the Persian Wars: Antiquity to the Third Millennium. Oxf., 2007. P. 65–82.

735

В действительности картина была иной, как стало относительно недавно известно из новооткрытых фрагментов поэмы о Платеях, созданной Симонидом — автором, более близким к событиям по времени, нежели Геродот. См.: Boedeker D. Heroic Historiography: Simonides and Herodotus on Plataea // The New Simonides: Contexts of Praise and Desire. Oxf., 2001. P. 125.

736

Геродот упоминает Аристея в совсем другом контексте — в связи с «проклятием Талфибия», павшим на две спартанские семьи, члены которых были казнены вместе с коринфянином.

737

«История» достаточно четко делится на две большие, примерно равные части, разграничение между которыми проходит после главы V. 27. Эти две половины условно (но довольно точно) можно было бы назвать «Предыстория Греко-персидских войн» и «История Греко-персидских войн».

738

Вот как, например, распределяются в «Истории» упоминания о событиях первых лет Пелопоннесской войны (то есть, по определению, самые последние внесенные автором штрихи): VI. 91; VII. 137; VII. 233; IX. 73. Они все находятся во второй половине труда (ее, как более политически актуальную, Геродот явно редактировал более интенсивно), но в ее рамках их размещение не имеет никакой видимой системы.

739

Гаспаров М. Л. Указ. соч. С. 483 слл. О пристрастии Геродота к «фронтонным» построениям даже в описании отдельных эпизодов см. наиболее подробно: Муres J. L. Herodotus Father of History. Oxf., 1953. Passim.

740

В остракизме он находился недолго и был досрочно возвращен уже в 457 г. до н. э.: Суриков И. Е. Остракизм в Афинах. М., 2006. С. 137, 273–274.

741

О ней см.: Суриков И. Е. Архаическая и классическая Греция: проблемы истории и источниковедения. М., 2007. С. 28 слл.

742

Вен П. Греки и мифология: вера или неверие? Опыт о конституирующем воображении. М., 2003. С. 169.

743

Первоначально опубликовано под тем же названием в: ДП. 2008. № 1 (21). С. 20–26.

744

Momigliano A. Studies in Historiography. N. Y., 1966. P. 127–142; Hart J. Herodotus and Greek History. L., 1982. P. 175 ff.; Суриков И. E. «Несвоевременный» Геродот (Эпический прозаик между логографами и Фукидидом) // ВДИ. 2007. № 1.С. 150–151.

745

Из довольно обширной литературы, посвященной образу Солона у Геродота, см.: Regenbogen О. Die Geschichte von Solon und Krôsus: Eine Studie zur Geistesgeschichte des 5. und 6. Jahrhunderts // Herodot: Eine Auswahl aus der neueren Forschung. München, 1962. S. 375–403; Krischer T. Solon und Kroisos // WS. 1964. Bd. 77. S. 174–177; Markianos S. S. The Chronology of the Herodotean Solon // Historia. 1974. Bd. 23. Ht. 1. S. 1–20; Oliva P. Die Geschichte von Kroisos und Solon // Das Altertum. 1975. Bd. 21. Ht. 3. S. 175–181; Chiasson Ch. The Herodotean Solon // GRBS. 1986. Vol. 27. № 3. P. 249–262; Shapiro S. O. Herodotus and Solon // CIA. 1996. Vol. 15. № 2. P. 348–364; Frings I. Der Weise und der Kônig: Solon und Kroisos bei Herodot und Lukian. Torun, 1996; Мещерякова Д. И. Новелла о встрече Солона и Креза у Геродота // Поэтика жанра. Барнаул, 1995. С. 129–145.

746

О сакральном смысле путешествий Солона, предпринятых с целью заставить законы «работать» самостоятельно, в отсутствие их автора, см.: Ker J. Solon's Theôria and the End of the City // CIA. 2000. Vol. 19. № 2. P. 304–329.

747

Геродот здесь и далее цитируется в переводе Г. А. Стратановского.

748

Ruschenbusch Е. ΣΟΛΩΝΟΣ ΝΟΜΟΙ: Die Fragmente des solonischen Gesetzwerkes mit einer Text- und Überlieferungsgeschichte. Wiesbaden, 1966. S. 99–100.

749

См. со ссылками на источники: Суриков И. Е. Проблемы раннего афинского законодательства. М., 2004. С. 47 и прим. 47.

750

Суриков И. Е. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. М., 2005. С. 138.

751

См. об этом событии: Alexander J. W. The Marriage of Megacles // Classical Journal. 1959. Vol. 55. № 3. P. 129–134.

752

Cantarella Е. La έγγύη prima е dopo la legislazione di Solone nel diritto matrimoniale attico // Istituto lombardo. Accademia di scienze e lettere. Rendiconti. Classe di lettere e scienze morali I storiche. 1964. Vol. 98. P. 121–161.

753

Курилов M. Э. Социально-политическое устройство, внешняя политика и дипломатия классической Спарты. Саратов, 2005. С. 26.

754

Об идее евномии в Спарте и Афинах см. (со ссылками на предшествующую литературу): Суриков И. Е. Проблемы… С. 99 слл.; Он же. Античная Греция… С. 114 слл.

755

По поводу этих ритуалов см.: Hall Е. Inventing the Barbarian: Greek Self-Definition through Tragedy. Oxf., 1991. P. 44; Georges P. Barbarian Asia and the Greek Experience: From the Archaic Period to the Age of Xenophon. Baltimore, 1994. P. 152 ff.

756

Нам представляется слишком категоричным тезис X. Туманса, согласно которому была четкая грань между законами-θεσμοί и законами-νόμοι: первые представляли собой «божественные», сакральные установления, а вторые — чисто «человеческие», светские (см. Туманс X. Рождение Афины. Афинский путь к демократии: от Гомера до Перикла (VIII–V вв. до н. э.). СПб., 2002. С. 240–241). Это совершенно не обязательно.

757

Ср.: Каллистов Д. П. Очерки по истории Северного Причерноморья античной эпохи Л., 1949. С. 87; Ruschenbusch Е. Die Quellen zur âlteren griechischen Geschichte: Ein Überblick über den Stand der Quellenforschung unter besonderer Berücksichtung der Belange des Rechtshistorikers // Symposion 1971: Vortrâge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Kôln, 1975. S. 70 f.; Balcer J. M. Herodotus and Bisitun. Stuttgart, 1987. P. 26. См. к проблеме также: Evans J. A. S. Herodotus, Explorer of the Past. Princeton, 1991. P. 89 ff.; Murray O. Herodotus and Oral History // The Historian's Craft in the Age of Herodotus. Oxf., 2001. P. 16 ff.; Patzek B. Miindlichkeit und Schriftlichkeit im Geschichtswerk Herodots // Klio. 2002. Bd. 84. Ht. 1. S. 7–26.

758

См. об этом процессе: Ruschenbusch E. ΠΑΤΡΙΟΣ ΠΟΛΙΤΕΙΑ. Theseus, Drakon, Solon und Kleisthenes in Publizistik und Geschichtsschreibung des 5. und 4. Jahrhunderts v. Chr. // Historia. 1958. Bd. 7. Ht. 4. S. 398–424; Szegedy-Maszak A. Legends of the Greek Lawgivers // GRBS. 1978. Vol. 19. № 3. P. 199–209.

759

Подробнее см.: Суриков И. Е. Изучение древнегреческого публичного права в античной юридической науке: первые шаги // ДП. 2006. № 1 (17). С. 26–36.

760

Первоначально опубликовано под тем же названием в: ВДИ. 2010. № 4. С. 133–152.

761

Например: Jacoby F. Herodotos // RE. Supplbd. 2. Stuttgart, 1913. Sp. 232–237; Whitman С. H. Sophocles: A Study of Heroic Humanism. Cambridge Mass., 1951. P. 14; Ehrenberg V. Sophokles und Perikles. München, 1956. S. 36, 169; Egermann F. Herodot — Sophokles. Hohe Arete // Herodot: Eine Auswahl aus der neueren Forschung. München, 1962. S. 249–255; Hart J. Herodotus and Greek History. N. Y., 1982. P. 31 ff., 159, 168, 175; How W. W, Wells J. A Commentary on Herodotus with Introduction and Appendixes. Vol. 1. Repr. Ed. Oxf.; N. Y, 1989. P. 7; Lendle O. Einführung in die griechische Geschichtsschreibung. Darmstadt, 1992. S. 40; Bichler R., Rollinger R. Herodot. Hildesheim, 2000. S. 112; Said S. Herodotus and Tragedy // Brill's Companion to Herodotus. Leiden; Boston, 2002. P. 117–147; Kornarou E. The Tragic Herodotus? // The World of Herodotus. Nicosia, 2004. P. 307–319; Dewald C., Kitzinger R. Herodotus, Sophocles and the Woman who Wanted her Brother Saved // The Cambridge Companion to Herodotus. Cambridge, 2006. P. 122–129; Griffin J. Herodotus and Tragedy // Ibid. P. 46–59; Hornblower S. Herodotus' Influence in Antiquity // Ibid. P. 306–318; Магаффи Дж. П. История классического периода греческой литературы. T. 1. М., 1882. С. 256; Зелинский Ф. Ф. Софокл и Геродот (новые данные) // Гермес. 1912. № 15 (101). С. 379–380; Лурье С. Я. Геродот. М.; Л., 1947. С. 19 слл., 23; Он же. Очерки по истории античной науки. М.; Л., 1947. С. 100, 113 слл.; Доватур А. И., Каллистов Д. П., Шишова И. А. Народы нашей страны в «Истории» Геродота». М., 1982. С. 5; Кузнецова Т И., Миллер Т. А. Античная эпическая историография: Геродот. Тит Ливий. М., 1984. С. 20; Скржинская М. В. Тема Северного Причерноморья в творчестве Софокла // ВДИ. 1985. № 2. С. 142–148; Она же. Древнегреческий фольклор и литература о Северном Причерноморье. Киев, 1991. С. 118–119, 122; Тумане X. Рождение Афины. Афинский путь к демократии: от Гомера до Перикла (VIII–V вв. до н. э.). СПб., 2002. С. 419. Специально подчеркнем, что мы даем чисто выборочный перечень, включающий работы, знакомые нам лучше других, а в целом список исследователей, придерживающихся данного мнения, мог бы быть многократно увеличен. Ср. более обширные подборки в чрезвычайно фундированном справочном аппарате статей А. А. Синицына, о которых далее пойдет речь (см. прим. 8 к этой главе).

762

См. одно из наиболее акцентированных и настойчивых утверждений о существовании такого кружка (с категоричными высказываниями о его персональном составе) в работе: Schachermeyr F. Religionspolitik und Religiositât bei Perikles. Wien, 1968.

763

Stadter Ph. Pericles among the Intellectuals // ICS. 1991. Vol. 16. № 1/2. P. 111–124; Will W. Perikles. Reinbek, 1995. S. 59 ff.; Idem. Thukydides und Perikles: Der Historiker und sein Held. Bonn, 2003. S. 309 ff.

764

Суриков И. E. Перикл и Алкмеониды // ВДИ. 1997. № 4. С. 14–35; Он же. Аттическая трагедия и политическая борьба в Афинах // Античный вестник. Вып. 4–5. Омск, 1999. С. 187–193; Он же. Из истории греческой аристократии позднеархаической и классической эпох. М., 2000. С. 208; Он же. Эволюция религиозного сознания афинян во второй половине V в. до н. э. М., 2002. С. 267 слл.; Он же. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Время расцвета демократии. М., 2008. С. 230 слл.

765

Суриков И. Е. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот (Об одном малоизученном источнике раннегреческого историописания) // ВДИ. 2008. № 2. С. 25–37; Он же. Историк в изменяющемся мире: эволюция образа Коринфа в труде Геродота // ВДИ. 2009. № 1. С. 29–53; Surikov I. Herodotus' Histories and Athenian Aristocracy // International Quadrennial Conference: Hellenic Dimension: Studies in Language, Literature, Culture. Riga, 2009. P. 32.

766

В него входили живописец Полигнот, философ Архелай, историк Ферекид, скульптор Фидий (на раннем этапе своей карьеры) и др. См. подробнее: Суриков. Античная Греция… С. 228 слл.

767

Синицын А. А. Геродот, Софокл и египетские диковинки (Об одном историографическом мифе) // АМА. Вып. 12. Саратов, 2006. С. 363–405; Он же. Plut. Мог. 785b: критические замечания о достоверности источника // Мнемон. Вып. 7. СПб., 2008. С. 377–418; Он же. Софокл и скифский логос Геродота // Археология Восточно-Европейской степи. Вып. 6. Саратов, 2008. С. 269–292.

768

Синицын A. A. Plut. Мог. 785b… С. 416.

769

Суриков И. Е. Эволюция религиозного сознания… С. 266–267.

770

Podlecki A. J. Herodotus in Athens? // Greece and the Eastern Mediterranean in Ancient History and Prehistory: Studies Presented to F. Schachermeyr on the Occasion of his 80th Birthday. B., 1977. P. 246–265.

771

Дж. Маринкола, исчерпывающе изучивший историографию вопроса, не знает таких примеров: Marincola J. Greek Historians. Oxford, 2001. P. 21–22.

772

He будем забывать и о том, что Геродот принял участие в основании Фурий; возможно, он являлся даже одним из ойкистов этой колонии, — во всяком случае, после смерти его похоронили на фурийской агоре (Suid. s. V. Ηρόδοτος; ср. также стихотворную эпитафию на могиле Геродота в Фуриях: Steph. Byz. s. ν. Θούριοι). A Фурии, при всем своем панэллинском характере, основывались под эгидой Афин — по инициативе Фукидида, сына Мелесия, впоследствии ловко перехваченной Периклом. Об обстоятельствах основания Фурий см.: Wade-Gery H. Т. Essays in Greek History. Oxf., 1958. P. 239–270; Ehrenberg V. Polis und Imperium: Beitrâge zur alten Geschichte. Zürich; Stuttgart, 1965. S. 298–315; Строгецкий В. M. Политика Афин в Западном Средиземноморье в середине V в. до н. э. и проблема основания колонии Фурии // Город и государство в античном мире. Л., 1987. С. 55–79; Касаткина Н. А., Антонов В. В. Внутриполитическая борьба в Афинах в середине 40-х гг. V в. до н. э. и основание Фурий // ИИАО. Вып. 6. Нижний Новгород, 1999. С. 55–63.

773

По часто исследовавшейся теме «Геродот и Афины» укажем лишь несколько относительно недавних работ: Ostwald М. Herodotus and Athens // ICS. 1991. Vol. 16. № 1/2. P. 111–124; Forsdyke S. Athenian Democratic Ideology and Herodotus' Histories // AJPh. 2001. Vol. 122. P. 329–358; Moles J. Herodotus and Athens // Brill's Companion to Herodotus. Leiden; Boston, 2002. P. 33–52; Fowler R. Herodotos and Athens // Herodotus and his World. Oxford, 2003. P. 303–318.

774

В наиболее выраженной форме: Strasburger H. Herodot und das perikleische Athen // Historia. 1955. Bd. 4. Ht. 1. S. 1–25.

775

Об эпитафии и специфике отражения в нем исторических событий см.: Weber L. Solon und die Schôpfung der attischen Grabrede. Frankfurt a. M., 1935; Loraux N. L'invention d'Athènes: Histoire de l'oraison funèbre dans la cité classique. P., 1981 (книга, особенно богатая ценнейшими наблюдениями); Ziolkowski J. Thucydides and the Tradition of Funeral Speeches in Athens. N. Y., 1981; Суриков И. E. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида… Интересно, что жанр эпитафия повлиял и на зрелое творчество Софокла (см.: Bennett L. J., Tyrrell W. В. Sophocles' Antigone and Funeral Oratory // AJPh. 1990. Vol. 111. № 4. P. 441–456).

776

Синицын А. А. Геродот, Софокл… С. 398.

777

Синицын A. A. Plut. Мог. 785 b… С. 417.

778

Синицын А. А. Геродот, Софокл… С. 391–393.

779

Calder W. М. Theatrokratia: Collected Papers on the Politics and Staging of Greco-Roman Tragedy. 2 ed. Hildesheim, 2006. P. 175–192 (статья об «Эномае» Софокла, вошедшая в этот том избранных статей Колдера, впервые была опубликована в 1974 г.).

780

Синицын А. А. Софокл и скифский логос… С. 274–276.

781

Синицын A. A. Plut. Мог. 785 b… С. 397 слл.

782

О «мастере Олимпии» — выдающемся скульпторе пелопоннесской школы, возможно, выходце из Элиды, см.: Суриков И. Е. Олимпийские игры и греческая скульптура конца VI–V вв. до н. э. // Античность: общество и идеи. Казань, 2001. С. 266–268 (с указаниями на предшествующую литературу).

783

С сожалением констатируем, что, приводя эти доводы, А. А. Синицын допускает в одном месте досадную неточность: пишет о возвратном местоимении, стоящем в именительном падеже (Синицын А. А. Софокл и скифский логос… С. 276). Возвратное местоимение именительного падежа по определению не имеет (см. хотя бы: Соболевский С. И. Древнегреческий язык. СПб., 2000. С. 71). Может показаться, что мы придираемся к мелочам. Однако для статей, в которых, как у А. А. Синицына, аргументация строится на филологическом знании и на акрибии в этой области, подобные неточности именно филологического характера особенно вредны, поскольку подрывают сами принципы этой аргументации.

784

Суриков И. Е. Аттическая трагедия…; Он же. Трагедия Эсхила «Просительницы» и политическая борьба в Афинах // ВДИ. 2002. № 1. С. 15–24; Он же. Клио на подмостках: классическая греческая драма и историческое сознание // «Цепь времен»: проблемы исторического сознания. М., 2005. С. 89–104; Он же. Архаическая и классическая Греция: проблемы истории и источниковедения. М., 2007. С. 161–186; Он же. История в драме — драма в истории: некоторые аспекты исторического сознания в классической Греции // Диалоги со временем: Память о прошлом в контексте истории. М., 2008. С. 371–409. Применительно конкретно к Софоклу см., например: Kukofka D.-A. Sophokles: Oidipus auf Kolonos. Eine Interpretation vor dem Hintergrund der Polis Athen am Ende des fünften Jahrhunderts // Gymnasium. 1992. 69. S. 101–118.

785

Robinson E. W. The First Democracies: Early Popular Government outside Athens. Stuttgart, 1997. P. 108–111.

786

Евдокимов П. А. Элида и управление Олимпийским святилищем в VIII–V вв. до н. э. Дис… канд. ист. наук. М., 2004. С. 147. Не можем не отметить, что приводимый здесь перечень фактов из истории Элиды основывается на данных этого весьма ценного исследования, которое, к сожалению, пока остается неопубликованным.

787

Евдокимов П. А. Элида и упавление… С. 153.

788

Как и предполагал еще Белох: Белох Ю. Греческая история: В 2 т. 3-е изд. М., 2009. T. 1. С. 364.

789

Литература о скифском логосе Геродота неисчерпаема, и мы не имеем здесь абсолютно никакой возможности (да и необходимости в этом нет) дать хоть сколько-нибудь полную ее сводку. Укажем поэтому лишь на две монографии, представляющиеся нам особенно значимыми. В отечественной историографии это образцово подготовленный труд: Доватур А. И., Каллистов Д. П., Шишова И. А. Народы нашей страны в «Истории» Геродота. М., 1982. На мировом же уровне сразу после своего выхода стало (и поныне остается) классическим исследование, построенное преимущественно именно на материале скифского логоса: Hartog F. Le miroir d'Hérodote: Essai sur la représentation de l'autre. Р., 1980.

790

Геллий в указанном месте приводит даты рождения трех древнегреческих историков — Гелланика, Геродота и Фукидида — и, как минимум, в случае с последним ошибается лет на 10–15, что заставляет настороженно относиться и к остальным его датировкам.

791

Суриков И. Е. Галикарнасский закон V в. до н. э. (надпись ML 32) как эпиграфический памятник и исторический источник // Вспомогательные исторические дисциплины в пространстве гуманитарного знания: Мат-лы XXI Междунар. науч. конф. М., 2009. С. 330–333.

792

Никак не можем согласиться с высказываемой иногда (например: West S. Herodotus and Scythia // The World of Herodotus. Nicosia, 2004. R 73–89) точкой зрения, согласно которой Геродот вообще не был в Скифии, не посещал даже Ольвию.

793

Синицын А. А. Софокл и скифский логос… С. 282–283. Заметим тут же, что и в указанном месте, и по всему ходу разбираемой статьи А. А. Синицын называет этих скифских лучников наемниками, хотя на самом деле речь должна идти об отряде рабов-скифов, закупленном афинским полисом.

794

О них см.: Фролов Э. Д. Скифы в Афинах // ВДИ. 1998. № 1. С. 135–152. Работая с этой статьей, необходимо учитывать, что некоторые ее выводы были подвергнуты критике (Иванчик А. И. Кем были «скифские» лучники на аттических вазах эпохи архаики? // ВДИ. 2002. № 3. С. 33–55; № 4. С. 23–42). См. также: Braund D. In Search of the Creator of Athens' Scythian Archer-police: Speusis and the «Eurymedon Vase» // Zeitschrift fiir Papyrologie und Epigraphik. 2006. Bd. 156. S. 109–113 (но в этой статье также встречаются грубые фактические ошибки, например, философ Спевсипп, родившийся около 410 г. до н. э., назван внуком Платона, родившегося около 427 г. до н. э.).

795

Подробный разбор вопроса о времени поездки «отца истории» в Египет см. в лучшем на сегодняшний день, самом фундаментальном исследовании этой части его труда: Lloyd А. В. Herodotus Book II. Introduction. Leiden, 1975. P. 61 ff. А. Ллойд склоняется к тому, что этот визит имел место между 449 и 430 гг. до н. э., а более точная — и при этом ответственная — датировка невозможна. Нам, впрочем, представляется, что нельзя исключать и несколько более раннюю датировку (454–449 гг. до н. э.), но это в данном случае не принципиально.

796

Геродот (I. 30) специально оговаривает, что Солон поехал в Египет, «чтобы повидать чужие страны (τής θεωρίης… εϊνεκεν)». К содержанию этого понятия см.: Ker J. Solon's Theôria and the End of the City // CIA. 2000. Vol. 19. № 2. P. 304–329. Cp. также: Reeker H.-D. Solons Reisen //Antike und Abendland. 1971. Bd. 17. Ht. 2. S. 96–104; Piccirilli L. Erodoto e l'apodemia di Solone // Contributi di storia antica in onore di A. Garzetti. Genova, 1976. P. 23–30. По отношению к поездке Солона в Египет в историографии подчас заметна гиперкритическая тенденция. См., например: Lloyd А. В. Herodotus Book II. Introduction… P. 55–57, где отрицается факт этого визита. Для подобного гиперкритицизма нет ровно никаких оснований, тем более что сам Солон (fr. 6 Diehl) упоминает в стихах о своем пребывании в этой стране.

797

А. А. Синицын (Геродот, Софокл… С. 385) замечает, что некоторые античные авторы находили сходство во внешнем облике кошки и ихневмона.

798

Специально об этике Софокла см.: Blundell М. W. Helping Friends and Harming Enemies: A Study in Sophocles and Greek Ethics. Cambridge, 1991. Основные этические мотивы у Геродота очень удачно, кратко и емко изложены в работе: Solmsen F. Two Crucial Decisions in Herodotus. Amsterdam; L., 1974. P. 5. В сущности, взгляды обоих авторов восходят к Солону, чья позиция получила в Греции очень широкое распространение (см.: Irwin T. Н. Permanent Happiness: Aristotle and Solon // Oxford Studies in Ancient Philosophy. 1985. 3. P. 91).

799

Подробнее см.: Суриков И. Е. Адам и… Адам (К вопросу о специфике гендерных ролей в условиях античного греческого полиса) // Адам и Ева: Альманах гендерной истории. 2006. № 12. С. 23–47. Отмечалось (Marincola J. Op. cit. P. 54), что Геродот на фоне общей, довольно женоненавистнической позиции, проявляющейся в литературе и общественной мысли его эпохи, выглядит заметно доброжелательнее: у него нередко встречаются образы благородных, мужественных, мудрых женщин (Томирида, Артемисия и др.). Мы, со своей стороны, отметим, что последнее вполне справедливо и по отношению к Софоклу. Таких вызывающих восхищение женских фигур, как его Антигона, не найти ни у Еврипида, ни даже у Эсхила.

800

Ср.: Brown I. S. The Greek Sense of Time in History as Suggested by their Accounts of Egypt // Historia. 1962. Vol. 11. № 3. S. 257–270; Vannicelli P. Herodotus' Egypt and the Foundations of Universal History // The Historian's Craft in the Age of Herodotus. Oxf., 2007. P. 211–240.

801

Совпадение, отметим сразу, содержательное, но не лексическое. Софокл повсюду заменяет (несомненно, сознательно и намеренно) прозаические слова своего источника — Геродота — поэтическими синонимами (вместо γυναίκες — σύννομοι, вместо ανδρες — αρσενες, вместо κατ οϊκους — κατά στεγάς, вместо ΰφαίνουσι — ίστουργουντες и т. п.).

802

Самая поздняя из предлагавшихся дат публикации «Истории» Геродота — около 414 г. до н. э.: Fornara Ch. W. Evidence for the Data of Herodotus' Publication // JHS. 1971. Vol. 91. P. 25–34. Гораздо чаще говорят в данной связи о 420-х гг. до н. э. Нужно еще учитывать тот хорошо известный факт, что Геродот и до издания труда публично читал его различным аудиториям, в том числе и афинской.

803

Наиболее вероятны 410-е гг. до н. э. (см. Суриков И. Е. Эволюция религиозного сознания… С. 283). Чрезвычайно интересен вопрос о соотношении двух «Электр», еврипидовской и софокловской, из которых одна явно была откликом на другую, но здесь он не может быть подробно рассмотрен.

804

Об этом эпизоде см.: Desmond W. Punishments and the Conclusion of Herodotus' Histories // GRBS. 2004. Vol. 44. P. 19–40.

805

См. одну из последних работ: Dewald С., Kitzinger R. Op. cit.

806

Кроме тех, кто предлагал атетировать всё это место из «Антигоны» как позднейшую вставку, не принадлежащую автору. Например, в квадратные скобки заключено оно в отечественном академическом издании: Софокл. Драмы / В пер. Ф. Ф. Зелинского; Изд. подгот. М. Л. Гаспаров, В. Н. Ярхо. М., 1990. С. 154. И в комментарии к пассажу (с. 560–561) В. Н. Ярхо отрицает его подлинность. Вряд ли подобную позицию поддержал бы сам Ф.Ф. Зелинский: этот выдающийся филолог экспрессивно выступал против самочинных вторжений издателей в текст античных памятников. Не забудем и о том, что приведенные строки из «Антигоны» цитирует уже Аристотель (Rhet. III. 1417а30 sqq.), что делает возможность интерполяции и совсем уже маловероятной.

807

Иначе нам пришлось бы уподобиться некоторым позднеантичным авторам, которые, например, обвиняли Геродота в плагиате у Гекатея только на том основании, что у обоих историков содержатся рассказы о гиппопотамах, об охоте на крокодилов, о птице Фениксе и т. п. Подробнее см.: Суриков И. Е. Геродот и египетские жрецы (к вопросу об «отце истории» как «отце лжи») // Исседон. Т. 4. Екатеринбург, 2007. С. 14–15. Прим. 22.

808

Перевод наш. А. А. Синицын справедливо критикует существующие переводы Ф. Ф. Зелинского, Д. Усова и др., в которых фигурирует выражение «песнь (песню) сию». Действительно, ни из чего не следует, что ωδή в приведенном отрывке стихотворения означает само это стихотворения; никакого указательного местоимения мы не находим. Да и крайне маловероятно, чтобы Софокл назвал эпиграмму одой. При всей расплывчатости жанровых границ в доалександрийский период (см. об этом: Рабинович Е. Г. Мифотворчество классической древности. СПб., 2007. С. 37 слл.), перед нами два уж слишком разных жанра, чтобы их можно было смешать друг с другом. Речь здесь у Софокла явно идет о какой-то другой «песни» (подробнее см. ниже).

809

Синицын A. A. Plut. Мог. 785b… С. 387–388.

810

Там же. С. 405.

811

Синицын A. A. Plut. Мог. 785b… С. 393–407.

812

См. по сюжету прежде всего классическую работу: Dover К. J. Ноmо-sexualitât in der griechischen Antike. München, 1983 (ссылаемся на немецкое издание, как на более позднее по времени по сравнению с первоначальным английским и, соответственно, более полное). Кстати, в отличие от специалистов, лица, не занимавшиеся специально историей античности, в большинстве своем пребывают в неведении относительно этой стороны эллинского бытия и, узнав о ней, испытывают сильное удивление, а то и шок.

813

Синицын A. A. Plut. Мог. 785b… С. 390 слл.

814

Синицын A. A. Plut. Мог. 785b… С. 412.

815

Τουτι δ όμολογουμένως Σοφοκλέους έστι τοΰπιγραμμάτιον. Пер. А. А. Синицына (Синицын A. A. Plut. Мог. 785b… С. 387, 409) менее точен.

816

Обратим в связи с этим внимание на употребленное Плутархом наречие όμολογουμένω? которое именно и указывает на всеобщую известность памятника.

817

43, если исходить из традиционной даты рождения Геродота, приводимой Геллием. Однако, как мы видели выше, эта дата вряд ли предельно точна.

818

При том, что во многих других областях исторического знания, куда «постмодерн» пришел раньше, чем в антиковедение, он уже исчерпал себя и начал уходить, уступая место, как выражаются, некому «пост-постмодерну»: Румянцева Μ. Ф. «Места памяти» в структуре национально-исторического мифа // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 21. Специальный выпуск: Исторические мифы и этнонациональная идентичность. М., 2007. С. 111, 117.

819

Ионов И. Н. Национальные мифы, цивилизационный дискурс и историческая память в XVII–XIX вв. // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 21. Специальный выпуск: Исторические мифы и этнонациональная идентичность. М., 2007. С. 244. Применительно к античности постмодернистская установка проявляется особенно акцентированно в работах Поля Вена: Вен П. Греки и мифология: вера или неверие? Опыт о конституирующем воображении. М., 2003; Он же. Как пишут историю. Опыт эпистемологии. М., 2003. Ср. хорошо аргументированную критику, которой подвергает крупнейший специалист постмодернистскую парадигму применительно к изучению истории античной демократии: Rhodes P. J. Ancient Democracy and Modem Ideology. L., 2003. P. 9 ff.

820

Вен П. Греки и мифология… С. 30.

821

Первоначальный вариант текста опубликован под тем же названием в: Аристей. 2011. Т. 3. С. 30–64.

822

По неоднократно рассматривавшейся в исследовательской литературе теме «Геродот и Афины» см., в частности: Strasburger Н. Herodot und das perikleische Athen // Historia. 1955. Bd. 4. S. 1–25; Harvey F. D. The Political Sympathies of Herodotus // Historia. 1966. Bd. 15. S. 254–255; Schwartz J. Hérodote et Périclès // Historia. 1969. Bd. 18. S. 367–370; Jordan B. Herodotos 5. 71. 2 and the Naukraroi of Athens // CSCA. 1970. Vol. 3. P. 153–175; Ostwald M. Herodotus and Athens // Illinois Classical Studies. 1991. Vol. 16. P. 111–124; Forsdyke S. Athenian Democratic Ideology and Herodotus' Histories // AJPh. 2001. Vol. 122. P. 329–358; Moles J. Herodotus and Athens // Brill's Companion to Herodotus. Leiden, 2002. P. 33–52; Fowler R. Herodotos and Athens // Herodotus and his World. Oxf., 2003. P. 303–318.

823

Plut. Мог. 862b — со ссылкой на свидетельство некоего историка Диилла и, что, пожалуй, более важно, на постановление, предложенное Анитом. Неясно, тот ли это самый Анит, который впоследствии обвинял Сократа. Что касается датировки постановления, в литературе пассаж Плутарха часто связывают с сообщением Евсевия (Chron. 01. 78, 1 = 445/444 г. до н. э.): Ηρόδοτος έπμήθη παρά της 'Αθηναίων βουλής έ πάναγνους αύτοΐς τάς βίβλους — хотя, строго говоря, связь эту нельзя считать твердо установленным фактом. Сумма, врученная историку, была действительно невероятно велика: десять талантов серебра. Ср. Momigliano A. The Historians of the Classical World and their Audiences: Some Suggestions //ASNP. 1987. Vol. 8. P. 63.

824

Stadter Ph. A. Pericles among the Intellectuals // ICS. 1991. Vol. 16. P. 111–124; Will W. Thukydides und Perikles: Der Historiker und sein Held. Bonn, 2003. 315 ff.

825

Следующий перечень работ отнюдь не является исчерпывающим: Krawczuk A. Herodot i Alkmeonidzi // Przeglad historyczny. 1968. Vol. 59. S. 406–415; Fornara Ch. W. Hellanicus and an Alcmaeonid Tradition // Historia. 1968. Bd 17. S. 381–383; Prontera P. Gli Alcmeonidi a Delfi: un' ipotesi su Erodoto I, 51, 3–4 // Revue archéologique. 1981. № 2. P. 253–258; Hart J. Herodotus and Greek History. L., 1982. 1 ff.; Develin R. Herodotos and the Alkmeonids // The Craft of the Ancient Historian. Lanham, 1985. P. 125–139; Lavelle В. M. Herodotus and the Tyrant-Slayers // RhM. 1988. Bd. 131. S. 211–215; Lavelle В. M. The Sorrow and the Pity: A Prolegomenon to a History of Athens under the Peisistratids, c. 560–510 В. C. Stuttgart, 1993. Passim; Строгецкий В. M. Геродот и Алкмеониды // ВДИ. 1977. № 3. С. 145–155. Все работы, указанные выше, в прим. 2, тоже могли бы быть включены в этот список.

826

Об афинских родах (γένη) как о знатных семьях, а не «кланах» см., например: Bourriot F. Recherches sur la nature du genos: Étude d'histoire sociale athénienne. Périodes archaïque et classique. Lille; P, 1976; Roussel D. Tribu et cité. Études sur les groupes sociaux dans les cités grecques aux époques archaïque et classique. R, 1976; Dickie M. W. Pindar's Seventh Pythian and the Status of the Alcmaeonids as oikos or genos H Phoenix. 1979. Vol. 33. P. 193–209.

827

О роде Филаидов в целом см.: Schachermeyr F. Philaidai // RE. Bd. 38. 1938. Sp. 2113–2121; Davies J. K. Athenian Propertied Families, 600–300 В. C. Oxf., 1971. P. 293–312.

828

Об эволюции афинского гражданского имени после клисфеновских реформ см.: Вrenne S. Ostrakismos und Prominenz in Athen: Attische Bürger des 5. Jhs. v. Chr. auf den Ostraka. Wien, 2001. S. 73 ff.

829

Плутарх (Sol. 10) знает только об аттическом деме под названием Филаиды (из него происходил Писистрат, кстати говоря, к роду Филаидов никак не принадлежавший).

830

Эпикур принадлежал к дему Гаргетт, в отличие от Мильтиада и Кимона, чьим демом были Лакиады. Правда, нам недавно удалось выяснить, что одна из ветвей рода Филаидов обитала в Гаргетте уже в V в. до н. э.: Суриков И. Е. Новые наблюдения в связи с ономастико-просопографическим материалом афинских остраконов // Вопросы эпиграфики. 2009. Вып. 3. С. 102–127.

831

Pherec. FGrHist. 3. F2 (фрагмент цитируется Маркеллином, работавшим в IV в. н. э. биографом историка Фукидида). Безусловно, эта генеалогия в своей древнейшей части легендарна, а в части более поздней подверглась порче. В нашу задачу в рамках данной главы не входят предложение эмендаций к ней и установление точных родственных отношений между различными членами рода Филаидов.

832

К вопросу о носителях имени Ферекид см.: Перевалов С. М. Древнейшее упоминание имени «Кавказ» в античной литературе // Gaudeamus igitur: Сб. ст. к 60-летию А. В. Подосинова. М., 2010. С. 310–317.

833

Ср.: Frost F. J. Faith, Authority, and History in Early Athens // Religion and Power in the Ancient Greek World. Uppsala, 1996. P. 87.

834

Jacoby F. Abhandlungen zur griechischen Geschichtsschreibung. Leiden, 1956. S. 116 ff.

835

Ruschenbusch E. Weitere Untersuchungen zu Pherekydes von Athen // Klio. 2002. Bd. 82. S. 335–343.

836

Barth H. Einzelpersônlichkeit und Kollektive im Geschichtswerk des Herodot // Wissenschaftliche Zeitschrift der Universitàt Rostock. 1969. Bd. 18. S. 313–316; Murray O. Early Greece. 2 ed. L., 1993. P. 26.

837

См., например: Lendle О. Einführung in die griechische Geschichtsschreibung. Darmstadt, 1992. S. 39.

838

Mansel A. M. Halikamassos // Der Kleine Pauly. Bd. 2. 1964. Sp. 922–924.

839

О «Кимоновом веке» как эпохе культурной истории Афин см.: Delvoye Ch. Art et politique à Athènes à l'époque de Cimon // Le monde grec: Hommages à Claire Préaux. Bruxelles, 1978. P. 801–807; Shapiro H. A. Theseus in Kimonian Athens: The Iconography of Empire // Mediterranean Historical Review. 1992. Vol. 7. P. 29–49.

840

Об этой колонии см.: Isaac В. The Greek Settlements in Thrace until the Macedonian Conquest. Leiden, 1986. P. 159 ff.; Heskel J. The North Aegean Wars, 371–360 В. C. Stuttgart, 1997. P. 16.

841

Herod. VI. 35: έν δε τησι Άθηνησι τηνικαΰτα είχε μεν τό παν κράτος Πεισίστρατος, άτάρ έδυνάστευε γε καί Μιλτιάδης' ό Κυψελου…

842

τα νεώτερα — не «недавно» (νεωστί), а именно «позже», как противопоставление указанию «первоначально» (τά άνέκαθεν). Переезд Филея в Афины ко времени Геродота ни в каком смысле не был «недавним».

843

Moretti L. Olympionikai, i vincitori negli antichi agoni Olimpici. R. 1957. P. 71.

844

…άχθόμενόν те τη Πεισιστράτου άρχη και βουλόμενον έκποδών eîvai.

845

Cp. Herod. I. 60 и Arist. Ath. pol. 14. 3 c Herod. I. 64 и Arist. Ath. pol. 15. 3.

846

Hopper R. J. «Plain», «Shore» and «Hill» in Early Athens // ABSA. 1961. Vol. 56. P. 205–206.

847

Геродотовские «гиперакрии» выглядят более аутентично, чем аристотелевские «диакрии». В целом регионалистский характер политических группировок в архаической Аттике наиболее резко подчеркнут в: Sealey R. Regionalism in Archaic Athens // Historia. 1960. Bd. 9. S. 155–180; в несколько смягченной форме см.: Sealey R. A History of the Greek City States ca. 700–338 В. C. Berkeley, 1976. P. 95–106. Проблема аттического «регионализма» рассматривалась неоднократно. См. также, в частности: Mossé С. Classes sociales et régionalisme à Athènes au début du Vie siècle // L'antiquité classique. Vol. 33. P. 401–413; Ehrenberg V. From Solon to Socrates: Greek History and civilization during the 6th and 5,h centuries B. C. L., 1968. P. 48–54, 76–77; Ghinatti F. I gruppi politici ateniese fino allé guerre persiane. R., 1970. P. 72; Kluwe E. Bemerkungen zu den Diskussionen iiber die drei 'Parteien' in Attika zur Zeit der Machtergreifung des Peisistratos // Klio. 1972. Bd. 54. S. 101–124; Lévêque P. Formes des contradictions et voies de développement à Athènes de Solon à Clisthène // Historia. 1978. Bd. 27. S. 522–548; Camp J. M. Before Democracy: Alkmaionidai and Peisistratidai // The Archaeology of Athens and Attica under the Democracy. Oxf., 1994. P. 7–12; Osborne R. Greece in the Making, 1200–479 В. C. L.; N. Y., 2006. P. 283 ff. Необходимо оговорить, что под «регионализмом» мы имеем в виду соперничество политических группировок, которые возглавлялись знатными родами, влиятельными в различных регионах Аттики.

848

См. подробнее: Суриков И. Е. Великая греческая колонизация: экономические и политические мотивы (на примере ранней колонизационной деятельности Афин) // Античный мир и археология. 2010. Вып. 14. С. 20–48.

849

Ср.: Graham A. J. Colony and Mother City in Ancient Greece. Manchester, 1964. P. 32–33; Idem. The Colonial Expansion of Greece // CAH^2. Vol. 3. Pt. 3. Cambridge, 1982. P. 121.

850

Этот процесс детально проанализирован в: Lavelle В. М. The Sorrow and the Pity…

851

Хотя «удвоение» Мильтиада Старшего можно порой встретить и в современной исследовательской литературе. См., например: Hammond N. G. L. The Philaids and the Chersonese // ClQ. 1956. Vol. 6. P. 113–129.

852

Весьма вероятно также родство между их отцами, Кипселом и Стесагором.

853

Moretti L. Op. cit. Р. 72–74.

854

О победах Кимона см.: Surikov l. Е. Athenian Nobles and the Olympic Games // Mésogeios. 2004. Vol. 24. P. 195 ff.; Суриков И. Е. Афинская аристократия и Олимпийские игры (просопографический этюд) // Норция. Вып. 6. Воронеж, 2009. С. 27 сл.

855

Геродот выражается так: Κίμωνα… κατέλαβε φυγειν εξ ΆΟηνέων Πεισίστρατον, κτλ. Глагол φεύγω в принципе может обозначать как «уйти в изгнание, бежать», так и «быть изгнанным». Но в последнем случае предполагалась бы конструкция υπό с генитивом.

856

О пилосском происхождении Писистратидов см.: Herod. V. 65. Ср. постоянный эпитет Нестора — царя Пилоса, считавшегося предком Писистрата, — в «Илиаде»: «конник геренский».

857

Dionys. Hal. Ant. Rom. 7. 3. 1. Данный факт подтверждается фрагментом афинского списка архонтов, впервые опубликованным: Meritt В. D. An Early Archon List // Hesperia. 1939. Vol. 8. P. 59–65. Строго говоря, о тождестве Мильтиада Младшего и архонта Мильтиада нигде эксплицитно не говорится, но вряд ли в Афинах рассматриваемого времени был еще какой-то другой (кроме сына Кимона) Мильтиад, имевший настолько высокий статус, чтобы стать архонтом. Ср. также Thuc. VI. 54. 6: Писистратиды всегда устраивали так, чтобы пост архонта занимал кто-то из их сторонников. Таким образом, они воспринимали Мильтиада как «своего человека», несмотря на организованное ими убийство его отца.

858

См. его важную статью «Мильтиад», впервые опубликованную в 1951 г. и перепечатанную в: Wade-Gery Н. Т. Essays in Greek History. Oxf., 1958. P. 155–170.

859

Об эволюции образа Мильтиада в ранней нарративной традиции см.: Vanotti G. L'immagine di Milziade nell' elaborazione propagandistica del V e del IV secolo a. C. // L'immagine dell' uomo politico: vita pubblica e morale nell'antichità. Milano, 1991. P. 15–31.

860

Скифы рассматриваемого времени вовсе не были какими-то грубыми дикарями, неспособными вести переговоры и воспринимать разумные доводы. Именно в это же самое время они направили посольство в Спарту для заключения союза против Персии и координации совместных военных действий (Herod. VI. 84).

861

См., например, у Фукидида (I. 138; II. 65) образы его любимых героев — Фемистокла и Перикла.

862

В Афинах V в. до н. э. известен еще один Метиох, но он был связан с Периклом, а не с Филаидами. Этот Метиох дал свое имя одному из афинских судебных зданий. См. об этом: Boegehold A. L. et al. The Lawcourts at Athens: Sites, Buildings, Equipment, Procedure, and Testimonia (The Athenian Agora XXVIII). Princeton, 1995. 5–6, 12, 94, 177–178.

863

Schefold K. Kleisthenes: Der Anted der Kunst an der Gestaltung des jungen attischen Freistaates // Museum Helveticum. Vol. 3. P. 69; Kagan D. The Origin and Purposes of Ostracism // Hesperia. 1961. Vol. 30. P. 396.

864

Об этом суровом законе см.: Gagarin М. The Thesmothetai and the Earliest Athenian Tyranny Law // TAPhA. 1981. Vol. 111. P. 71–77.

865

Carawan E.M. Eisangelia and Euthyna: the Trials of Miltiades, Themistocles, and Cimon // GRBS. 1987. Vol. 28. P. 192 ff. Но есть и мнение, что это была гелиея: Welwei K.-W. Die Entwicklung des Gerichtswesens im antiken Athen: von Solon bis zum Ende des 5. Jahrhunderts v. Chr. // GroBe Prozesse im antiken Athen. München, 2000. S. 19.

866

Приведем в качестве примера лишь несколько относительно недавних работ: Lachenaud G. Mythologies, religion et philosophie de l'histoire dans Hérodote. Lille, 1978; Shimron B. Politics and Belief in Herodotus. Stuttgart, 1989; Mikalson J. D. Religion in Herodotus // Brill's Companion to Herodotus. Leiden, 2002. P. 187–198; Idem. Herodotus and Religion in the Persian Wars. Chapel Hill, 2003; Funke P. Herodotus and the Major Sanctuaries of the Greek World // The World of Herodotus. Nicosia, 2004. P. 159–167.

867

Badian Е. From Plataea to Potidaea: Studies in the History and Historiography of the Pentecontaetia. Baltimore; L., 1993. P. 117.

868

Vanotti G. Op. cit. P. 22.

869

Рассмотрение эпизода см.: Link S. Das Paros-Abenteur des Miltiades (Hdt. 6, 132–136) // Klio. 2000. Bd. 82. P. 40–53.

870

Убедительную реконструкцию хода процесса см.: Carawan Е. М. Op. cit. Р. 194 ff. Согласно желанию обвинителя иск должен был иметь форму εισαγγελία προδωσίας а дело, связанное с изменой, неизбежно влекло смертную казнь, если подсудимый признавался виновным. Но в ходе процесса сторонникам Мильтиада удалось несколько улучшить ситуацию: тип иска был сменен на προβολή по обвинению в «обмане народа». Поэтому Мильтиад, хоть и был признан виновным, но не приговорен к смерти. Об исангелии как форме процесса Мильтиада см. также: Hansen Μ. Н. Eisangelia: The Sovereignty of the People's Court in Athens in the Fourth Century В. C. and the Impeachment of Generals and Politicians. Odense, 1975. P. 69; Кудрявцева T. В. Народный суд в демократических Афинах. СПб., 2008. С. 284.

871

См. об этой традиции: Knox R. A. 'So Mischievous a Beaste'? The Athenian Demos and its Treatment of its Politicians // G&R. 1985. Vol. 32. P. 132–161.

872

Хотя известностью среди сограждан он пользовался уже в 480-х гг. до н. э., судя по его весьма частым упоминаниям на остраконах.

873

Badian Е. Op. cit. Р. 99 f.

874

Известно, что Кимон любил рассказывать друзьям о своих приключениях на войне. Один такой случай зафиксирован Ионом Хиосским (FGrHist. 392. F13), лично общавшимся с Кимоном. См.: Badian Е. Op. cit. Р. 211.

875

Об альянсе, его матримониальной составляющей, а также датировке см.: Hignett С. A History of the Athenian Constitution to the end of the Fifth Century В. C. Oxf., 1952. P. 396; Bowra С. M. Periclean Athens. N. Y., 1971. P. 23; Davies J. K. Op. cit. P. 305; Bicknell P. J. Studies in Athenian Politics and Genealogy. Wiesbaden, 1972. P. 89–95; Littman R. J. Kinship and Politics in Athens 600–400 В. C. N. Y, 1990. P. 190.

876

Ситуация с составом посольства в некотором отношении напоминает ту, которая сложилась с составом афинского командования Сицилийской экспедицией 415 г. до н. э. (Алкивиад, Никий и Ламах). Как там, так и тут три члена с совпадающими характеристиками: молодой и энергичный Кимон, опытный Ксантипп и некий Миронид, на которого падала роль «буфера» между двумя остальными послами, отношения между которыми отнюдь не напоминали дружбу.

877

Develin R. Athenian Officials 684–321 В. С. Cambridge, 1989. P. 41.

878

Alexander J. W. The Marriage of Megacles // Classical Journal. 1959. Vol. 55. P. 129–134; Gernet L. Anthropologie de la Grèce antique. P., 1968. P. 344–359; Stahl M. Aristokraten und Tyrannen im archaischen Athen. Stuttgart, 1987. S. 50–51.

879

Эти родственные отношения между Кипселидами и Филаидами подтверждаются также ономастическим материалом: отцом Мильтиада Старшего был некий Кипсел, эпонимный архонт 597/596 г. до н. э., см. эпиграфический фрагмент афинского списка архонтов: Bradeen D. The Fifth-Century Archon List // Hesperia. 1964. Vol. 32. Р. 187–208. Практически невозможно, чтобы совпадение имен между основателем династии коринфских тиранов и афинским аристократом было чистой случайностью. Оно явно демонстрирует какие-то матримониальные связи. О Геродоте и Кипселидах см.: Cataudella М. R. Erodoto е la cronologia dei Cipselidi // Maia. 1964. Vol. 16. P. 204–225.

880

Он являлся эпонимным архонтом 508/507 г. до н. э., вопреки сомнениям, высказываемым в: McCargar D. J. Isagoras, Son of Teisandros, and Isagoras, Eponymous Archon of 508/7: A Case of Mistaken Identity // Phoenix. 1974. Vol. 28. P.275–281.

881

Bicknell P. J. Studies… Р. 84–88. Впрочем, совершенно не обязательно считать, что загадочный «-сагор» (Стесагор? Исагор?), упоминаемый Непотом (Milt. 7) в качестве защитника Мильтиада Младшего на суде, идентичен Исагору — архонту 508/507 г. до н. э., как считал Хэммонд: Hammond N. G. L. Op. cit. 129. Подобное лицо в качестве защитника только сильно повредило бы Мильтиаду.

882

Phillips D. J. Observations on some Ostraka from the Athenian Agora // ZPE. 1990. Bd. 83. S. 123 ff.

883

См. в особенности: Plut. Cim. 4.

884

Об образе Фемистокла у Геродота см.: Evans J. A. S. Herodotus, Explorer of the Past: Three Essays. Princeton, 1991. P. 75 ff.; Blosel W. The Herodotean Picture of Themistocles: A Mirror of Fifth-century Athens // The Historian's Craft in the Age of Herodotus. Oxford, 2001. P. 179–197.

885

Wade-Gery Η. Т. Op. cit. Р. 171–179; Fornara Ch. W. Themistocles' Archonship // Historia. 1971. Bd. 20. S. 534–540.

886

О Мнесифиле см.: Frost F. J. Themistokles and Mnesiphilus // Historia. 1971. Bd. 20. S. 20–25. Этой малоизвестной личности иногда даже отказывали в реальном существовании, однако ныне имя Мнесифила прочитано на нескольких остраконах, что является решающим аргументом в пользу его историчности.

887

Например: Develin R. Herodotos…

888

Hart J. Op. cit. P. 12 f.

889

Когда Крез вступил на престол в 560 г. до н. э., Алкмеона уже не было в живых.

890

Raubitschek А. Е. Dedications from the Athenian Akropolis. Cambridge Mass., 1949. P. 338 ff.

891

Писистрат и Перикл действительно состояли в родстве см.: Bicknell P. J. Athenian Politics and Genealogy: Some Pendants // Historia. 1974. Bd. 23. S. 146–163.

892

Об этой стороне политического поведения Перикла см.: Humphreys S. С. The Family, Women and Dead: Comparative Studies. L., 1983. P. 24.

893

Hart J. Op. cit. P. 13.

894

О тождестве нескольких носителей имени Антифонт и единстве этой личности см. убедительные аргументы в: Gagarin М. The Ancient Tradition on the Identity of Antiphon // GRBS. 1990. Vol. 31. P. 27–44.

895

Fornara Ch. W. Evidence for the Date of Herodotus' Publication // JHS. 197. Vol. 91. P. 25–34.

896

«Как говорят афиняне» (Herod. V. 63). Афиняне, которые говорили это Геродоту, уж точно принадлежали не к Алкмеонидам, а к их врагам (скорее всего, опять же к Филаидам).

897

См. к проблеме: Myres J. L. Cleisthenes in Herodotus // Mélanges Gustave Glotz. Vol. 2. R, 1932. P. 657–666.

898

Нам непонятно поэтому, почему Г. Бенгтсон считает Геродота автором, враждебным Филаидам: Bengtson H. Einzelpersônlichkeit und athenischer Staat zur Zeit des Peisistratos und des Miltiades. München, 1939. S. 51 f.

899

Egermann F. Herodot — Sophokles. Hohe Arete // Herodot: Eine Auswahl aus der neueren Forschung. München, 1962. S. 249–255.

900

B 411 г. до н. э. Софокл принял участие в олигархическом перевороте Четырехсот. См.: Jameson Μ. Н. Sophocles and the Four Hundred // Historia. 1971. Bd. 20. S. 541–568. Сторонника Перикла нельзя представить в подобной роли.

901

Известно, что Кимон благоволил Софоклу в начале карьеры этого драматурга. Проблема «Софокл и Перикл» сама по себе, разумеется, слишком обширна, чтобы можно было ее здесь подробно рассматривать. См.: Macurdy G. H. References to Thucydides, Son of Melesias, and to Pericles in Sophocles ОТ 863–910 // CIPh. 1942. Vol. 37. P. 307–310; Ehrenberg V. Sophocles and Pericles. Oxf., 1954; Schachermeyr F. Sophokles und die perikleische Politik // Perikles und seine Zeit. Darmstadt, 1979. S. 359–378.

902

См. великолепную статью Г. Уэйд-Гери «Фукидид, сын Мелесия» в: Wade-Gery Н. Т. Op. cit. Р. 239–270.

903

Первоначально этот текст опубликован под тем же названием в: Вестник РГГУ. 2010. № 10 (53). Серия «Исторические науки». История/Studia classica et mediaevalia. Centaurus. № 6. С. 66–100.

904

См., в частности: Суриков И. Е. «Несвоевременный» Геродот (Эпический прозаик между логографами и Фукидидом) // ВДИ. 2007. № 1. С. 143–151; Он же. Космос — Хаос — История: типы исторического сознания в классической Греции // Время — История — Память: историческое сознание в пространстве культуры. М., 2007. С. 72–92; Он же. Геродот и «похищение Европы»: первый грандиозный этноцивилизационный миф в истории Запада // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 21. Специальный выпуск: Исторические мифы и этнонациональная идентичность. М., 2007. С. 149–160; Он же. Геродот и египетские жрецы (к вопросу об «отце истории» как «отце лжи») // Исседон: Альманах по древней истории и культуре. Т. 4. Екатеринбург, 2007. С. 7–25; Он же. Сухопутные маршруты глазами «народа моря»: Геродот о некоторых трансконтинентальных путях // Восточная Европа в древности и средневековье: Трансконтинентальные и локальные пути как социокультурный феномен. М., 2008. С. 217–221; Он же. Квази-Солон, или Крез в персидском плену (К вопросу о повествовательном мастерстве Геродота) // История: мир прошлого в современном освещении: Сб. науч. ст. к 75-летию со дня рожд. проф. Э. Д. Фролова. СПб., 2008. С. 67–82; Он же. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот (Об одном малоизученном источнике раннегреческого историописания) // ВДИ. 2008. № 2. С. 25–37.

905

Соответственно, такое сопоставление нередко проводится в исследовательской литературе. См. один из последних примеров: Bringmann К. Herodot und Thukydides: Geschichte und Geschichtsschreibung im 5. Jahrhundert v. Chr. // Historié und Leben: Der Historiker als Wissenschaftler und Zeitgenosse. Festschrift fur L. Gall zum 70. Geburtstag. München, 2006. S. 3–14. Особенно важными представляются наблюдения А. Момильяно в одной из его последних работ, изданной посмертно: Momigliano A. The Classical Foundations of Modem Historiography. Berkeley, 1990. P. 29–53.

906

Происходившие в этот период процессы, имевшие, несомненно, революционный характер, пожалуй, лучше всего обрисованы в замечательной книге: Snodgrass А. М. Archaic Greece: The Age of Experiment. Berkeley, 1981.

907

Об этих категориях в целом см.: Видаль-Накэ П. Черный охотник: Формы мышления и формы общества в греческом мире. М., 2001. С. 69 слл.; Darbo-Peschanski С. Historia et historiographie grecque: «le temps des hommes» // Constructions du temps dans le monde grec ancien. R, 2000. Р. 89–114.

908

Ср.: Вен П. Греки и мифология: вера или неверие? Опыт о конституирующем воображении. М., 2003. С. 66.

909

Cartledge Р. The Greeks: A Portrait of Self and Others. Oxf., 1993. P. 34.

910

Вен П. Греки и мифология… С. 70.

911

Коллингвуд Р. Идея истории. Автобиография. М., 1980. С. 19 слл.

912

Мы не можем в рамках данной работы специально останавливаться на этом интересном вопросе. Подробнее см. в наших предыдущих статьях о специфике исторического сознания и исторической памяти в античной Греции: Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти в античной Греции // История и память: Историческая культура Европы до начала Нового времени. М., 2006. С. 56–86; Он же. История в драме — драма в истории: некоторые аспекты исторического сознания в классической Греции // Диалоги со временем: Память о прошлом в контексте истории. М., 2008. С. 371–409.

913

Суриков И. Е. Antiphontea III: Друзья и враги Антифонта (просопографический этюд) // Studia historica. Вып. 8. М., 2008. С. 77 сл.

914

Несколько иначе — в работе: Строгецкий В. М. Влияние риторики на древнегреческую классическую и эллинистическую историографию // Μνήμα: Сб. науч. тр., посвящ. пам. проф. В. Д. Жигунина. Казань, 2002. С. 412 сл.

915

Cartledge Р. Op. cit. Р. 60.

916

Указания на (не дошедшие до нас) исторические работы на ту же тему, созданные до Геродота или примерно одновременно с ним, см.: Balcer J. М. Herodotus and Bisitun. Stuttgart, 1987. P. 24.

917

О важности устных традиций как источника Геродота см.: Каллистов Д. П. Очерки по истории Северного Причерноморья античной эпохи Л., 1949. С. 87; Ruschenbusch Е. Die Quellen zur âlteren griechischen Geschichte: Ein Überblick über den Stand der Quellenforschung unter besonderer Berücksichtung der Belange des Rechtshistorikers // Symposion 1971: Vortrâge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Kôln, 1975. S. 70 f.; Balcer J. M. Herodotus… P. 26. См. к проблеме также: Evans J. A. S. Herodotus, Explorer of the Past. Princeton, 1991. P. 89 ff.; Patzek B. Miindlichkeit und Schriftlichkeit im Geschichtswerk Herodots // Klio. 2002. Bd. 84. Ht. 1. S. 7–26; Murray O. Herodotus and Oral History // The Historian's Craft in the Age of Herodotus. Oxf., 2007. P. 16 ff.

918

По вопросу об источниках Геродота за последнее время сложилась немалая и интересная своим полемическим характером историография. Начало дискуссии положил Д. Фелинг, в намеренно провокативной работе высказавший крайне гиперкритическое отношение к традициям, отразившимся у «отца истории»: Fehling D. Herodotus and his 'Sources': Citation, Invention and Narrative Art. Leeds, 1989. В продолжение дискуссии см.: Vandiver Е. Heroes in Herodotus: The Interaction of Myth and History. Frankfurt a. M., 1991; Pritchett W. K. The Liar School of Herodotus. Amsterdam, 1993; Thomas R. Herodotus in Context: Ethnography, Science and the Art of Persuasion. Cambridge, 2000; Bichler R. Herodots Welt: Der Aufbau der Historié am Bild der fremden Lander und Vôlker, ihrer Zivilisation und ihrer Geschichte. 2 Aufl. B., 2001.

919

Высокую оценку значения Гекатея для развития историографии в целом и его влияния на Геродота в частности см., например, в работе: Heidel W. А. Hecataeus and the Egyptian Priests in Herodotus, Book II. N. Y.; L., 1987. P. 119. Cp., однако, также противоположное мнение о Гекатее: West S. Herodotus' Portrait of Hecataeus // JHS. 1991. Vol. 111. P. 144–160. Согласно автору этой работы, достоинства Гекатея как историка преувеличены, на самом деле его фрагменты разочаровывают.

920

Balcer J. М. Herodotus… Р. 26.

921

Balcer J. М. Herodotus… Р. 76.

922

Лосев А. Ф. История античной эстетики. Итоги тысячелетнего развития. Кн. 2. М., 1994. С. 376; Вен П. Греки и мифология… С. 86.

923

Зелинский Ф. Ф. Из жизни идей. T. 1. 3-е изд. Пг., 1916. С. 47.

924

См., в частности: Lachenaud G. Mythologies, religion et philosophie de l'histoire dans Hérodote. Lille, 1978; Shimron B. Politics and Belief in Herodotus. Stuttgart, 1989; Mikalson J. D. Herodotus and Religion in the Persian Wars. Chapel Hill, 2003.

925

Суриков И. E. Эволюция религиозного сознания афинян во второй половине V в. до н. э. М., 2002. С. 252 сл.

926

Wipprecht F. Zur Entwicklung der rationalistischen Mythendeutung bei den Griechen. Tübingen, 1902. S. 45 f.

927

Funke Р. Herodotus and the Major Sanctuaries of the Greek World // The World of Herodotus. Nicosia, 2004. P. 159–167.

928

Ср.: Суриков И. Е. Лунный лик Клио: Элементы иррационального в концепциях первых античных историков //Μνήμα: Сб. науч. тр., посвящ. пам. проф. В. Д. Жигунина. Казань, 2002. С. 402–412.

929

Об этой проблематике у Эсхила и предшествующих ему поэтов архаической эпохи см.: Доватур А. И. Феогнид и его время. Л., 1989. С. 102–113.

930

Ср., однако, ряд появившихся в последние годы работ А. А. Синицына, в которых последовательно предпринимается попытка опровергнуть устоявшееся мнение о близости и дружбе (фактически даже о знакомстве) Геродота с Софоклом: Синицын А. А. Геродот, Софокл и египетские диковинки (Об одном историографическом мифе) // АМА. Вып. 12. Саратов, 2006. С. 363–405; Он же. Plut. Мог. 785b: критические замечания о достоверности источника // Мнемон. Вып. 7. СПб., 2008. С. 377–418; Он же. Софокл и скифский логос Геродота // Археология Восточно-Европейской степи. Вып. 6. Саратов, 2008. С. 269–292. Отчасти автор прав, отчасти — неправ; подробнее этот вопрос разбирается выше, в главе 13.

931

См.: Жуана Ж. Гиппократ. Ростов-на-Дону, 1997. С. 202 слл.

932

Что было отмечено уже очень давно. См., например: Мищенко Ф. Г. Опыт по истории рационализма в древней Греции. Рационализм Фукидида в истории Пелопоннесской войны. T. 1. Киев, 1881.

933

О Геродоте как о представителе «эпической историографии» см. также: Кузнецова T. И., Миллер T. А. Античная эпическая историография: Геродот. Тит Ливий. М., 1984. С. 6–79.

934

Из важнейшей литературы о Крезовом логосе см.: Regenbogen О. Die Geschichte von Solon und Krôsus: Eine Studie zur Geistesgeschichte des 5. und 6. Jahrhunderts // Herodot: Eine Auswahl aus der neueren Forschung. München, 1962. S. 375–403; Krischer T. Solon und Kroisos // WS. 1964. Bd. 77. S. 174–177; Oliva P. Die Geschichte von Kroisos und Solon // Das Altertum. 1975. Bd. 21. Ht. 3. S. 175—177; Рагке Н. W. Croesus and Delphi // GRBS. 1984. Vol.25.№ 3.P.209–232; Georges P. Barbarian Asia and the Greek Experience: From the Archaic Period to the Age of Xenophon. Baltimore, 1994. P. 169 ff.; Brings I. Der Weise und der Kônig. Solon und Kroisos bei Herodot und Lukian. Τοηιή, 1996; Hellmann F. L'esposizione del logos di Creso // Aevum antiquum. 1996. Vol. 9. P. 14–48; Visser E. Herodots Kroisos-Logos: Rezeptionssteuerung und Geschichtsphilosophie // Würzburger Jahrbücher fur die Altertumswissenschaft. 2000. Bd. 24. S. 5–28; Kindt J. Delphic Oracle Stories and the Beginnings of Historiography: Herodotus' Croesus Logos // CIPh. 2006. Vol. 101. № 1. P. 34–51, Мещерякова Д. И. Новелла о встрече Солона и Креза у Геродота // Поэтика жанра. Барнаул, 1995. С. 129–145.

935

Defradas J. Les thèmes de la propagande delphique. P, 1954. P. 217; Solmsen F. Two Crucial Decisions in Herodotus. Amsterdam; L., 1974. P. 5.

936

См. к этой проблематике в целом: Cairns D. L. Hybris, Dishonour and Thinking Big // JHS. 1996. Vol. 116. P. 1–32.

937

См. в связи с этим последним эпизодом: Desmond W. Punishments and the Conclusion of Herodotus' Histories // GRBS. 2004. Vol. 44. P. 19–40.

938

Chiasson Ch. The Herodotean Solon // GRBS. 1986. Vol. 27. № 3. P. 249–262; Lloyd M. Cleobis and Biton (Herodotus 1, 31)//Hermes. 1987. Bd. 115. Ht. 1. S. 22–28; Shapiro S. O. Herodotus and Solon // CIA. 1996. Vol. 15. № 2. P. 348–364.

939

Суриков И. E. Гостеприимство Креза и афиняне // Закон и обычай гостеприимства в античном мире. М., 1999. С. 73–74. В этой статье мы высказываем мнение (которого придерживаемся и по сей день), что Геродот мог опираться на какое-то не дошедшее до нас стихотворение Солона. Отмечалось, кстати, что именно в этом месте «Истории» в прозаическое повествование вторгаются ямбы (Myres J. L. Herodotus Father of History. Oxf., 1953. P. 77).

940

См.: Суриков И. Е. Солон и Дельфы // Studia historica. T. 3. Μ., 2003. С. 38–52; Он же. Проблемы раннего афинского законодательства. М., 2004. С. 79 слл.

941

Ср.: Funke P. Herodotus and the Major Sanctuaries… P. 165; Idem. Die Nabel der Welt: Überlegungen zur Kanonisierung der «panhellenischen» Heiligtümer // Gegenwârtige Antike — antike Gegenwarten. München, 2005. S. 2.

942

Shapiro S. O. Op. cit. P. 362.

943

Solmsen F. Op. cit. P. 13.

944

К интерпретации этого фрагмента см.: Gentili В. La giustizia del mare: Solone fr. 11 D., 12 West. Semiotica del concetto di dike in greco arcaico // QUCC. 1975. Vol. 20. P. 159–162.

945

Об интересе греческих авторов к генеалогическим сюжетам см.: Prakken D. W. Studies in Greek Genealogical Chronology. Lancaster, 1943. P. 47, 71–72; Broadbent M. Studies in Greek Genealogy. Leiden, 1968. P. 4–7; Суриков И. E. Место аристократических родословных в общественно-политической жизни классических Афин // ИИАО. Вып. 7. Нижний Новгород, 2001. С. 138–147.

946

О «зависти богов» у Геродота см.: Доддс Э. Р. Греки и иррациональное. СПб., 2000. С. 49 слл.

947

Momigliano A. Studies in Historiography. N. Y., 1966. P. 116 ff.

948

О схеме Аристотеля см. подробнее: Hansen Μ. Н. Aristotle's Alternative to the Sixfold Model of Constitutions // Aristote et Athènes. P., 1993. P. 9 1–101 (с точкой зрения, существенно отличающейся от общепринятой).

949

См.: Gschnitzer F. Die sieben Perser und das Kônigtum des Dareios: Ein Beitrag zur Achaimenidengeschichte und zur Herodotanalyse. Heidelberg, 1977.

950

Hart J. Herodotus and Greek History. L., 1982. P. 49.

951

Фролов Э. Д. Фукидид и тирания (у истоков научного представления о древнегреческой тирании) // Власть, человек, общество в античном мире. М., 1997. С. 28.

952

См. наши контраргументы: Суриков И. Е. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. М., 2005. С. 167 слл.

953

Shear T. L. Tyrants and Buildings in Archaic Athens // Athens Come of Age: From Solon to Salamis. Princeton, 1978. P. 1–2. Удачно показано постепенное формирование такой антитиранической традиции на афинском материале в книге: Lavelle В. М. The Sorrow and the Pity: A Prolegomenon to a History of Athens under the Peisistratids, c. 560–510 В. C. Stuttgart, 1993.

954

Туманc X. Рождение Афины. Афинский путь к демократии: от Гомера до Перикла (VIII–V вв. до н. э.). СПб., 2002. С. 363.

955

Суриков И. Е. «Солон» Плутарха: некоторые источниковедческие проблемы // ВДИ. 2005. № 3. С. 151–161.

956

Геродот симпатизировал Спарте и спартанцам. См.: Huxley G. L. Herodotos on Myth and Politics in Early Sparta // Proceedings of the Royal Irish Academy. Section С — Archaeology, Celtic Studies, History, Linguistics, Literature. 1983. Vol. 83. № 1. P. 2.

957

Cp.: Farrar C. The Origins of Democratic Thinking: The Invention of Politics in Classical Athens. Cambridge, 1989. P. 20.

958

Суриков И. E. Космос — Хаос — История… С. 73 слл.

959

Desmond W. Op. cit.

960

Ср.: Forde S. The Ambition to Rule: Alcibiades and the Politics of Imperialism in Thucydides. Ithaca, 1989.

961

Наиболее подробно вопрос разобран в монографии: Will W. Thukydides und Perikles: Der Historiker und sein Held. Bonn, 2003.

962

Taylor M. C. Implicating the Demos: A Reading of Thucydides on the Rise of the Four Hundred // JHS. 2002. Vol. 122. P. 91–108.

963

Чем бы ни объяснять данный факт, допускающий возможность различных интерпретаций. Предлагалось два основных решения проблемы. С одной стороны, высказывалась мысль, что Геродот, родным диалектом которого был дорийский, «рано приобщился к передовой ионийской культуре» (Фролов Э. Д. Факел Прометея: Очерки античной общественной мысли. Л., 1981. С. 104) и писал свой исторический труд по-ионийски, потому что такова была сложившаяся к его времени традиция, установленная логографами. С другой стороны, есть и мнение, согласно которому Галикарнасе ко времени Геродота стал уже фактически ионийским городом (Cook J. М. The Greeks in Ionia and the East. L., 1962. P. 30); соответственно, родным для «отца истории» являлся именно ионийский диалект. Однозначный выбор между этими двумя альтернативными объяснениями вряд ли представляется возможным.

964

О некоторых причинах этого см. в интересной работе: Brown T. S. The Greek Sense of Time in History as Suggested by their Accounts of Egypt // Historia. 1962. Bd. 11. Ht. 3. S. 257–270.

965

Первоначально опубликовано под тем же названием в: Вопросы эпиграфики. Вып. 4. М., 2010. С. 63–81.

966

Специальные работы о ней, указанные Мейггсом и Льюисом в библиографии к памятнику (Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century В. C. Revised ed. Oxf., 1989. R 69), все сплошь очень давние и относятся к концу XIX — началу XX в. Наиболее информативной и полезной для ознакомления с проблемами, связанными с данной надписью, представляется нам именно комментирующая ее статья самих Мейггса и Льюиса (Ibid. Р. 69–72), наряду с комментариями Диттенбергера (Dittenberger W. Sylloge Inscriptionum Graecarum. 3 ed. Reprint. Hildesheim, 1982. Vol. 1. P. 52–54). От выкладок этих исследователей мы в основном и будем отталкиваться. Что же касается отечественной историографии, то в ней надпись, кажется, упоминалась совсем уже редко. Так, в одной статье Л. А. Пальцевой о ней сделаны некоторые краткие замечания, прежде всего в связи с фигурирующей в надписи магистратурой мнемонов (Пальцева Л. А. Греческие мнемоны // Мнемон: исследования и публикации по истории античного мира. Вып. 2. СПб., 2003. С. 36–37).

967

Частично эти соображения уже высказывались нами в более краткой, тезисной форме: Суриков И. Е. Галикарнасский закон V в. до н. э. (надпись ML 32) как эпиграфический памятник и исторический источник // Вспомогательные исторические дисциплины в пространстве гуманитарного знания: Мат-лы XXI Междунар. науч. конф. М., 2009. С. 330–333. Здесь они будут аргументированы гораздо более развернуто.

968

По поводу имени Лигдамид (анатолийского или киммерийского) см.: Иванчик А. И. Киммерийцы: Древневосточные цивилизации и степные кочевники в VIII–VII вв. до н. э. М., 1996. С. 122–124. А. И. Иванчик считает более корректной передачу данного антропонима на русском как «Лигдамис». Вероятно, это так; но мы будем придерживаться более распространенного в отечественной историографии написания.

969

Берве Г. Тираны Греции. Ростов-на-Дону, 1997. С. 154.

970

Mansel А. М. Halikarnassos // Der Kleine Pauly: Lexikon der Antike. Stuttgart, 1964. Bd. 2. Sp. 922–924.

971

Нижеописанные события подробнее, со ссылками на источники, излагаются нами в книге: Суриков И. Е. Геродот. М., 2009. Здесь же мы даем лишь краткую сводку — в той мере, в какой это необходимо для раскрытия проблематики данной главы.

972

Возможно, даже побывал в Афинах еще в период простасии Кимона. Ср.: Суриков И. Е. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот (Об одном малоизученном источнике раннегреческого историописания) // ВДИ. 2008. № 2. С. 34–35.

973

Из литературы о пребывании Геродота в Афинах см.: Strasburger H. Herodot und das perikleische Athen // Historia. 1955. Bd. 4. Ht. 1. S. 1–25; Schwartz J. Hérodote et Périclès // Historia. 1969. Bd. 18. Ht. 3. S. 367–370; Ostwald M. Herodotus and Athens // ICS. 1991. Vol. 16. № 1/2. P. 111–124; Forsdyke S. Athenian Democratic Ideology and Herodotus' Histories // AJPh. 2001. Vol. 122. P. 329–358; Moles J. Herodotus and Athens // Brill's Companion to Herodotus. Leiden, 2002. P. 33–52; Fowler R. Herodotos and Athens // Herodotus and his World. Oxford, 2003. P. 303–318. Об основании Фурий см.: Wade-Gery H. T. Essays in Greek History. Oxf., 1958. P. 255 ff.; Ehrenberg V. Polis und Imperium: Beitrâge zur alten Geschichte. Zürich; Stuttgart, 1965. S. 298–315; Строгецкий В. M. Политика Афин в Западном Средиземноморье в середине V в. до н. э. и проблема основания колонии Фурии // Город и государство в античном мире. Л., 1987. С. 55–79; Касаткина Н. А., Антонов В. В. Внутриполитическая борьба в Афинах в середине 40-х гг. V в. до н. э. и основание Фурий // ИИАО. Вып. 6. Нижний Новгород, 1999. С. 55–63.

974

Dittenberger W. Op. cit. Vol. 1. P. 53.

975

Meiggs R., Lewis D. Op. cit. P. 72.

976

Во всех подобных ситуациях гипертрофированный скептицизм в принципе не является плодотворным, что хорошо иллюстрируется, например, еще одним сюжетом, связанным с тем же Геродотом. Сохранился (ар. Plut. Мог. 785b) отрывок эпиграммы поэта Софокла, посвященной Геродоту. В историографии никогда не подвергался сомнению тот факт, что адресат стихотворения — именно «отец истории». Однако недавно саратовский антиковед А. А. Синицын в пространной статье выступил с отрицанием данного общепринятого мнения (Синицын A. A. Plut. Мог. 785 Ь: критические замечания о достоверности источника // Мнемон: исследования и публикации по истории античного мира. Вып. 7. СПб., 2008. С. 377–418), указывая на то, что это мнение не может быть доказано безоговорочно и неопровержимо. Но, строго говоря, история — не математика, и в ней вообще мало что подвергается исчерпывающему доказательству. Очень часто приходится довольствоваться той или иной степенью вероятности, и это нормально. А выдвинутая самим А. А. Синицыным альтернативная версия, согласно которой упомянутый в эпиграмме Геродот — возлюбленный мальчик Софокла, зиждется только на том обстоятельстве, что драматург был известен своим неравнодушием к отрокам (чем, кстати говоря, нимало не отличался от подавляющего большинства эллинов классической эпохи), и представляется значительно более уязвимой и произвольной по сравнению с традиционной точкой зрения, хотя бы уже потому, что историк Геродот, современник Софокла, — личность реальная, а пресловутый «возлюбленный мальчик» — не более чем фантом.

977

Относительно имени этой женщины, матери Геродота, полной ясности нет (в источниках она фигурирует то как Дрио, то как Рео), и, соответственно, мы не можем привлекать его в качестве ономастического материала в рамках наших построений. Хорошо известно, что и в целом имен женщин из истории античной Греции сохранилось многократно меньше, чем имен мужчин (см., например, цифры по Афинам: Matthews Е. Making the Book Again // A Lexicon of Greek Personal Names / Ed. by Fraser P. M., Matthews E. Vol. 2. Attica / Ed. by Osborne M. J., Byrne S. G. Oxf., 1994. P. VI). О причинах такого положения дел см.: Schaps D. The Woman Least Mentioned: Etiquette and Women's Names // ClQ. 1977. Vol. 27. № 2. P. 323–330; Bremmer J. Plutarch and the Names of Greek Women // AJPh. 1981. Vol. 102. № 4. P. 425–426.

978

Суриков И. Е. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. М., 2005. С. 161. Иное мнение см., например: Высокий Μ. Ф. Тирания: к вопросу о терминологии // Власть, человек, общество в античном мире. М., 1997. С. 182 слл.

979

О религиозной составляющей этого статуса см., в частности: Суриков И. Е. Status versus charisma: сакрализация правителя в Греции и греческом мире I тыс. до н. э. // Сакрализация власти в истории цивилизаций. Ч. II, III. М., 2005. С. 7–34.

980

О связи установления тирании с захватом акрополя см. в недавней работе: Rosivach V. J. Why Seize the Acropolis? // Historia. 2008. Bd. 57. Ht. 2. S. 125–133. В Галикарнассе роль акрополя играл полуостров Зефирий у входа в бухту (изначально — остров, искусственно соединенный с материком); эта пространственная модель наиболее близка к сиракузской.

981

Особенно известной и, можно сказать, классической остается книга: Вернан Ж.-П. Происхождение древнегреческой мысли. М., 1988.

982

Тумане X. Рождение Афины: Афинский путь к демократии. От Гомера до Перикла (VIII–V вв. до н. э.). СПб., 2002. С. 299.

983

См. о них наиболее подробно: Lintott A. Violence, Civil Strife and Revolution in the Classical City, 750–330 В. C. Baltimore, 1982; Gehrke H.-J. Stasis: Untersuchungen zu den inneren Kriegen in den griechischen Staaten des 5. und 4. Jahrhundert v. Chr. München, 1985.

984

Первоначальный вариант текста опубликован под тем же названием в: Восточная Европа в древности и средневековье. Автор и его источник: восприятие, отношение, интерпретация. М., 2009. С. 314–318.

985

Суриков И. Е. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот (Об одном малоизученном источнике раннегреческого историописания) // ВДИ. 2008. № 2. С. 25–37.

986

Momigliano A. Studies in Historiography. N. Y., 1966. P. 127–142; Суриков И. E. Геродот и египетские жрецы (к вопросу об «отце истории» как «отце лжи») // Исседон: Альманах по древней истории и культуре. Т. 4. Екатеринбург, 2007. С. 7 слл.; Махлаюк А. В., Суриков И. Е. Античная историческая мысль и историография: Практикум-хрестоматия для студентов ист. фак. ун-тов. М., 2008. С. 32.

987

Hart J. Herodotus and Greek History. L., 1982. P. 179 f.

988

Momigliano A. Essays in Ancient and Modem Historiography. Oxf., 1977. P. 142.

989

О нем наиболее подробно см.: Lloyd А. В. Herodotus Book IL Introduction. Leiden, 1975.

990

См. подробнее: Суриков И. Е. Остракизм в Афинах. М., 2006. С. 28. Прим. 28.

991

Вен П. Греки и мифология: вера или неверие? Опыт о конституирующем воображении. М., 2003. С. 11 слл.

992

Первоначальный вариант текста опубликован под тем же названием в: Восточная Европа в древности и средневековье: Трансконтинентальные и локальные пути как социокультурный феномен. М., 2008. С. 217–221.

993

Momigliano A. The Classical Foundations of Modem Historiography. Berkeley, 1990. P. 51; подробнее о странствиях Геродота см.: Lister R. Р. The Travels of Herodotus. L., 1979, — правда, с немалым количеством недоказуемых предположений.

994

О важном влиянии финикийцев на греков на раннем этапе развития последних см. наиболее подробно: Burkert W. The Orientalizing Revolution: Near Eastern Influence on Greek Culture in the Early Archaic Age. Cambridge Mass., 1992.

995

В целом об этой семантике у Геродота см.: Hartog F. Le miroir d'Hérodote: Essai sur la représentation de l'autre. P., 1980; Gray V. Herodotus and the Rhetoric of Otherness // AJPh. 1995. Vol. 116. № 2. P. 185–211; Bichler R. Herodots Welt: Der Aufbau der Historie am Bild der fremden Lander und Vôlker, ihrer Zivilisation und ihrer Geschichte. 2 Aufl. B., 2001.

996

См. о нем специально: Hennig R. Herodots Handelsweg zu den sibirischen Issedonen // Klio. 1935. Bd. 28. S. 242–254; Пьянков И. В. Аристей: путешествие к исседонам // Исседон. 2005. Т. 3. С. 15–35.

997

Пьянков И. В. Указ. соч. С. 34.

998

Круглов Е. А. Аристеева Гиперборея: «профанная» география или сакральный идеал? // Исседон. 2003. Т. 2. С. 13–14.

999

Об этом пути см.: Немировский А. А. Мелитена, Армения и «Царская дорога» Ахеменидов // Studia historica. 2006. Vol. 6. P. 25–39.

1000

Heidel W. A. Hecataeus and the Egyptian Priests in Herodotus, Book II. N. Y.; L., 1987.

1001

West S. Herodotus' Portrait of Hecataeus // JHS. 1991. Vol. 111. P. 144–160.

1002

Об использовании персидских традиций в разных местах «Истории» Геродота» см., например: Gschnitzer F. Die sieben Perser und das Kônigtum des Dareios: Ein Beitrag zur Achaimenidengeschichte und zur Herodotanalyse. Heidelberg, 1977; Balcer J. M. Herodotus and Bisitun. Stuttgart, 1987.

1003

Немировский А. А. Мелитена… C. 32.

1004

Первоначальный вариант текста опубликован под тем же названием в: Восточная Европа в древности и средневековье. Устная традиция в письменном тексте. М., 2010. С. 247–252.

1005

См., например: Ruschenbusch Е. Die Quellen zur âlteren griechischen Geschichte: Ein Überblick über den Stand der Quellenforschung unter besonderer Berücksichtigung der Belange des Rechtshistorikers // Symposion 1971: Vortrâge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Kôln, 1975. S. 70; Суриков И. E. Еще раз о законодательствах Драконта и Солона в Афинах (полемические заметки) // Из истории античного общества. Вып. 11. Нижний Новгород, 2008. С. 9.

1006

Ruschenbusch Е. ΠΑΤΡΙΟΣ ΠΟΛΙΤΕΙΑ. Theseus, Drakon, Solon und Kleisthenes in Publizistik und Geschichtsschreibung des 5. und 4. Jahrhunderts V. Chr. // Historia. 1958. Bd. 7. Ht. 4. S. 398–424; Szegedy-Maszak A. Legends of the Greek Lawgivers // GRBS. 1978. Vol. 19. № 3. P. 199–209.

1007

Каллистов Д. П. Очерки по истории Северного Причерноморья античной эпохи Л., 1949. С. 87; Ruschenbusch Е. Die Quellen… S. 70 f.; Balcer J. M. Herodotus and Bisitun. Stuttgart, 1987. P. 26; Evans J. A. S. Herodotus, Explorer of the Past. Princeton, 1991. P. 89 ff.; Murray O. Herodotus and Oral History // The Historian's Craft in the Age of Herodotus. Oxf., 2001. P. 16–44; Patzek B. Miindlichkeit und Schriftlichkeit im Geschichtswerk Herodots // Klio. 2002. Bd. 84. Ht. 1. S. 7–26.

1008

Ober J. Political Dissent in Democratic Athens: Intellectual Critics of Popular Rule. Princeton, 1998. P. 32–33; Карпюк С. Г. Общество, политика и идеология классических Афин. М., 2003. С. 199.

1009

Farrar С. The Origins of Democratic Thinking: The Invention of Politics in Classical Athens. Cambridge, 1989.

1010

Туманc X. Псевдо-Ксенофонт — «Старый олигарх» или демократ? // ВДИ. 2004. № 3. С. 24.

1011

Суриков И. Е. Остракизм в Афинах. М., 2006. С. 287 слл.

1012

Наиболее подробно и со ссылками на предшествующие исследования см.: Lavelle В. М. The Sorrow and the Pity: A Prolegomenon to a History of Athens under the Peisistratids, c. 560–510 В. C. Stuttgart, 1993. P. 42 ff.

1013

См., например: Суриков И. Е. «История» Геродота как источник для Аристотеля // Восточная Европа в древности и средневековье: Автор и его источник: восприятие, отношение, интерпретация. М., 2009. С. 314–318.

1014

В целом об этом жанре см.: Loraux N. L'invention d'Athènes: Histoire de l'oraison funèbre dans la cité classique. R, 1981; Ziolkowski J. Thucydides and the Tradition of Funeral Speeches in Athens. N. Y., 1981.

1015

Weber L. Solon und die Schopfung der attischen Grabrede. Frankfurt a.M., 1935; Суриков И. E. Проблемы раннего афинского законодательства. М., 2004. С. 122 слл.

1016

См. о ней: Bosworth А. В. The Historical Context of Thucydides' Funeral Oration // JHS. 2000. Vol. 120. P. 1–16; Balot R. Pericles'Anatomy of Democratic Courage // AJPh. 2001. Vol. 122. P. 505–525; Winton R. Thucydides 2,37,1: Pericles on Athenian Democracy // RhM. 2004. Bd. 147. Ht. 1. S. 26–34.

1017

Суриков И. Е. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот (Об одном малоизученном источнике раннегреческого историописания) // ВДИ. 2008. № 2. С. 25–37.

1018

Первоначальный вариант текста опубликован под тем же названием в: Время и человеческая жизнь в древнегреческом менталитете и древнегреческой историографии: линия и цикл // Время в координатах истории. М., 2008. С. 64–66.

1019

Bruit-Zaidman L. Temps rituel et temps féminin dans la cité athénienne au miroir du théâtre // Constructions du temps dans le monde grec ancien. P., 2000. P. 155–168.

1020

Pomeroy S. B. Goddesses, Whores, Wives and Slaves: Women in Classical Antiquity. L., 1994. P. 45.

1021

Sallares R. The Ecology of the Ancient Greek World. L., 1991.

1022

Vernant J.-P. Myth and Society in Ancient Greece. Brighton, 1980. P. 19 ff.

1023

Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти в античной Греции // История и память: Историческая культура Европы до начала Нового времени. М., 2006. С. 82 слл.

1024

Первоначально мы не планировали включать в книгу эту свою работу, тем более что она посвящена не столько собственно историческим, сколько темпоральным категориям (хотя, строго говоря, это вещи взаимосвязанные). Однако при издании статьи она была существенно сокращена без всякого нашего участия (нас даже не поставили об этом в известность, равно как и об изменении названия; см.: Суриков И. Е. Темпоральные представления в Древней Греции полисной эпохи // Образы времени и исторические представления: Россия — Восток — Запад. М., 2010. С. 113–144). Эти не согласованные с автором сокращения, подчас чисто механические, привели к тому, что в ряде случаев наши мысли оказались серьезно искажены. В подобной ситуации мы просто вынуждены — для устранения возникшего недоразумения — опубликовать работу в ее подлинном виде и с тем заголовком, который ей дали мы сами.

1025

Семенов Ю. И. Философия истории: Общая теория, основные проблемы, идеи и концепции от древности до наших дней. М., 2003. С. 6.

1026

Нам уже приходилось писать об этом, в частности, в связи с гендерной тематикой: Суриков И. Е. Адам и… Адам (К вопросу о специфике гендерных ролей в условиях античного греческого полиса) // Адам и Ева. 2006. № 12. С. 25–26.

1027

Polignac F. de. La naissance de la cité grecque: Cultes, espace et société Ville — Vile siècles avant J.-C. P., 1984; Idem. Cults, Territory, and the Origins of the Greek City-State. Chicago, 1995.

1028

Coldstream J. N. Geometric Greece: 900–700 ВС. 2nd ed. L.; N. Y., 2003. P. 408.

1029

Гуревич А. Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства. М., 1990. С. 7–9.

1030

Бессмертный Ю. Л. Некоторые соображения об изучении феномена власти и о концепциях постмодернизма и микроистории // Одиссей. Человек в истории. 1995: Представления о власти. М., 1995. С. 8–9.

1031

Ионов И. Н. Национальные мифы, цивилизационный дискурс и историческая память в XVII–XIX вв. // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 21. Спец, выпуск: Исторические мифы и этнонациональная идентичность. М., 2007. С. 244.

1032

Ср. серьезную и хорошо аргументированную критику, которой подвергает крупнейший специалист постмодернистскую парадигму применительно к изучению истории античной демократии: Rhodes P. J. Ancient Democracy and Modem Ideology. L., 2003. P. 9 ff.

1033

Румянцева Μ. Ф. «Места памяти» в структуре национально-исторического мифа // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 21. Специальный выпуск: Исторические мифы и этнонациональная идентичность. М., 2007. С. 111, 117.

1034

См. характерный образчик: Sauzeau P. «Quand la femelle victorieuse…»: Interprétations contextuelles d'un oracle énigmatique (Hérodote, VI, 77) // Revue de l'histoire des religions. 1999. Vol. 216. № 2. P. 131–165.

1035

Подробнее см.: Репина Л. П. Историческая культура как предмет исследования // История и память: Историческая культура Европы до начала Нового времени. М., 2006. С. 5 слл.

1036

Суриков И. Е. Геродот и «похищение Европы»: первый грандиозный этноцивилизационный миф в истории Запада // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 21. Специальный выпуск: Исторические мифы и этнонациональная идентичность. М., 2007. С. 149–160.

1037

Репина Л. П. Память и знание о прошлом в структуре идентичности // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. 21. Специальный выпуск: Исторические мифы и этнонациональная идентичность. М., 2007. С. 6.

1038

Ионов И. Н. Указ. соч. С. 243.

1039

См., в частности: Nestle W. Von Mythos zum Logos: Die Selbstentfaltung des griechischen Denkens von Homer bis auf die Sophistik und Sokrates. 2 Aufl. Aalen, 1966; Hahn I. Vom Logos im Mythos: Mythenbildung, Mythendeutung und Mythenkritik in der griechischen Klassik // Kultur und Fortschritt in der Bliitezeit der griechischen Polis. В., 1985. S. 129–157; Кессиди Ф. X. От мифа к логосу. М., 1972.

1040

Об этом процессе см.: Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. 2-е изд. М., 1995. С. 25 слл.

1041

Ср. аналогичное словоупотребление: Darbo-Peschanski С. Historia et historiographie grecque: «le temps des hommes» // Constructions du temps dans le monde grec ancien. R, 2000. P. 89–114.

1042

К проблеме специфики употребления термина «история» в Древней Греции, в частности, у Геродота, см.: Тахо-Годи А. А. Ионийское и аттическое понимание термина «история» и родственных с ним // Вопросы классической филологии. Вып. 2. М., 1969. С. 107 слл.; Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти в античной Греции // История и память: Историческая культура Европы до начала Нового времени. М., 2006. С. 58; Wees Н. van. Herodotus and the Past // Brill's Companion to Herodotus. Leiden, 2002. P. 322.

1043

Аристотель. История животных. М., 1996.

1044

Феофраст. Исследование о растениях. Рязань, 2005.

1045

Поэтому Г. А. Тароняном было высказано предложение отказаться от традиционно принятого перевода названия этого трактата «Естественная история», поскольку он неверен, и называть данный памятник «Естествознание» (Таронян Г. А. Плиний Старший // Плиний Старший. Естествознание. Об искусстве. М., 1994. С. 9).

1046

Momigliano A. Essays in Ancient and Modem Historiography. Oxf., 1977. P. 191.

1047

О значении этой первой фразы см.: Bakker Е. J. The Making of History: Herodotus' historiés apodexis H Brill's Companion to Herodotus. Leiden, 2002. P. 3 ff.

1048

Или «из Фурий», если опираться на те рукописи, которыми располагал Аристотель (Rhet. 1409а28).

1049

Momigliano A. Essays… Р. 192.

1050

Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти… С. 56 слл.

1051

Об ограниченном характере использования категории часа в античности см.: Remijsen S. The Postal Service and the Hour as a Unit of Time in Antiquity // Historia. 2007. Bd. 56. Ht. 2. P. 127–140.

1052

Об афинских клепсидрах, с реконструкцией их внешнего облика и способа работы, предпринятой по открытым в ходе раскопок фрагментам, см.: Lang М. Klepsydra // Boegehold A. L. et al. The Lawcourts at Athens: Sites, Buildings, Equipment, Procedure, and Testimonia (The Athenian Agora. Vol. 28). Princeton, 1995. P. 77–78.

1053

Циклизм не исключает историзма; это обычно не принимается во внимание, но недавно на данное обстоятельство справедливо указал В. М. Строгецкий: Строгецкий В. М. Проблемы становления истории как науки в античности // АМА. 2006. Вып. 12. С. 351–362.

1054

См., например: Карсавин Л. П. Философия истории. СПб., 1993. С. 214 (с некоторыми оговорками); Бычков В. В. Эстетика поздней античности (II–III века). М., 1981. С. 22–23 (с литературой по проблеме); Аверинцев С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. М., 1996. С. 36 слл.; Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти… С. 57. Возражения см.: Шичалин Ю. А. Античность — Европа — история. М., 1999. С. 137 слл.

1055

См. к проблеме: Хокинг С. Краткая история времени: от большого взрыва до черных дыр. СПб., 2000.

1056

В связи с идеей континуума обратим внимание, например, на то, что автор одной из самых последних работ по интересующей нас здесь проблематике (Cobet J. The Organization of Time in the Histories // Brill's Companion to Herodotus. Leiden, 2002. P. 387 ff.) часто применяет к времени пространственные категории (spatium historicum и т. и.). В этой работе употребляется, кстати, и сам термин «континуум».

1057

Bouvier D. Temps chronique et temps météorologique chez les premiers historiens grecques // Constructions du temps dans le monde grec ancien. P., 2000. P. 118.

1058

И такие монографии есть, хотя, к сожалению, не в отечественном антиковедении. См., например, одну из лучших: Samuel А. Е. Greek and Roman Chronology: Calendars and Years in Classical Antiquity. München, 1972. На положениях этой книги будет во многом основываться наше дальнейшее изложение. В российской науке до сих пор нельзя считать полностью утратившим значение еще дореволюционный очерк В. В. Латышева в недавно переизданной книге: Латышев В. В. Очерк греческих древностей: Богослужебные и сценические древности. СПб., 1997. С. 99 слл. Наверное, нужно оговорить, что активным исследованиям календарной проблематики препятствует немаловажное обстоятельство — для занятия этими сюжетами необходимо достаточно профессиональное знание астрономии и математики, чем мало что из историков может похвастаться.

1059

Э. Сэмюэл говорит даже о трех одновременно действующих календарях: лунном, архонтском (праздничном) и гражданском, который он называет «пританическим» (Samuel А. Е. Op. cit. Р. 57 ff,). Однако в действительности отличия между лунным и архонтским календарем недостаточно принципиальны, чтобы нельзя было говорить о них как о вариантах одного календаря, а не о двух разных (эти отличия, в сущности, сводились к тому, что архонты могли вносить некоторые изменения в лунный календарь).

1060

Разумеется, в той мере, в какой вообще можно говорить о «светском» применительно к греческому полису. Необходимые, достаточно принципиальные оговорки см.: Суриков И. Е. Категория сакрального в пространственной модели античного греческого полиса // Восточная Европа в древности и средневековье: Восприятие, моделирование и описание пространства в античной и средневековой литературе. М., 2006. С. 181 слл.

1061

Обо всех этих нюансах (в которых, повторим, немало гипотетичного) см.: Samuel А. Е. Op. cit. Р. 61–62.

1062

Суриков И. Е. Проблемы раннего афинского законодательства. М., 2004. С. 131–133.

1063

См., например, по конкретному примеру с установлением дат проведения остракизма в Афинах: Гинзбург С. И. Малоизвестный византийский источник об остракизме // Античное общество и государство. Л., 1989. С. 35; Brenne S. «Portraits» auf Ostraka // Mitteilungen des Deutschen Archâologischen Instituts. Athenische Abteilung. 1992. Bd. 107. S. 184.

1064

Samuel A. E. Op. cit. P. 58.

1065

Samuel А. Е. Op. cit. Р. 57.

1066

О них см. наиболее подробно: Leschhorn W. Antike Àren. Stuttgart, 1993.

1067

См. эти фрагменты: Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century В. C. Revised ed. Oxf., 1989. P. 9 ff. (№ 6). Попытку реконструкции облика всего списка по сохранившимся фрагментам см.: Bradeen D. The Fifth-Century Archon List // Hesperia. 1964. Vol. 32. № 2. P. 187–208.

1068

Полный перечень всех афинских эпонимов (и других магистратов), известных для архаической и классической эпох, см. в работе: Develin R. Athenian Officials 684–321 ВС. Cambridge, 1989. P. 27 ff. Для эпохи эллинизма состояние источникового материала значительно лучше, и эпонимы этого времени нам известны почти исчерпывающим образом. См.: Dinsmoor W. В. The Archons of Athens in the Hellenistic Age. Cambridge Mass., 1931.

1069

См. об этом процессе: Суриков И. Е. Эволюция афинского архонтата // Третья международная конференция «Иерархия и власть в истории цивилизаций». Статьи и тезисы докладов. Ч. 2. М., 2007. С. 28–48.

1070

О сопряженных с этим хронологических сложностях для современных историков см.: Грантовский Э. А. Иран и иранцы до Ахеменидов. Основные проблемы. Вопросы хронологии. М., 1998. С. 217 слл.

1071

О Тимее и его вкладе в хронологический аспект античной историографии см.: Momigliano A. Essays… Р. 37 ff.; Илюшечкин В. Н. Эллинистические историки // Эллинизм: восток и запад. М., 1992. С. 280 слл.

1072

Илюшечкин В. Н. Указ. соч. С. 281–282.

1073

Аверинцев С. С. Указ. соч. С. 44.

1074

Momigliano A. The Classical Foundations of Modern Historiography. Berkeley, 1990. P. 38.

1075

Bruit-Zaidman L. Temps rituel et temps féminin dans la cité athénienne au miroir du théâtre // Constructions du temps dans le monde grec ancien. P., 2000. P. 155–168.

1076

См., например: Pomeroy S. B. Goddesses, Whores, Wives and Slaves: Women in Classical Antiquity. L., 1994. P. 45.

1077

По поводу полемики между Мимнермом и Солоном на эту тему см.: Доватур А. И. Феогнид и его время. Л., 1989. С. 118 слл.

1078

Как справедливо отмечается, в античности сам уровень развития техники не был достаточным для того, чтобы наносить серьезный ущерб окружающей среде: Rackham О. Ecology and Pseudo-Ecology: The Example of Ancient Greece // Human Landscapes in Classical Antiquity: Environment and Culture. L.; N. Y., 1996. P. 42.

1079

О факторах, повышавших продолжительность жизни в Древней Греции, см. также: Sekunda N. V. Athenian Demography and Military Strength 338–322 В. C. // Annual of the British School at Athens. 1992. № 87. P. 343.

1080

См., в частности, в книге: Sallares R. The Ecology of the Ancient Greek World. L., 1991.

1081

Об институте эфебии и его корнях см. наиболее подробно: Видаль-Накэ П. Черный охотник: Формы мышления и формы общества в греческом мире. М., 2001. С. 135 слл.

1082

Vernant J.-P. Myth and Society in Ancient Greece. Brighton, 1980. P. 19 ff. Исключением из этого правила, на первый взгляд, выглядит Спарта, в которой спартиаты образовывали особое военное сословие. Однако не следует забывать, что в Спарте лишь спартиаты (в отличие от периэков, илотов и различных промежуточных категорий) пользовались всей полнотой гражданских прав. В своей совокупности именно они — и только они — составляли коллектив спартанских граждан.

1083

Не исключено, что в архаической Греции дело обстояло несколько иначе. Во всяком случае, бросается в глаза, что скульптура этого времени, изображающая мужчин, концентрируется на образах молодых прекрасных юношей (куросов). Впрочем, обозначенный здесь вопрос в литературе даже еще не поднимался, и мы не можем уделить ему место, которого бы он заслуживал; поэтому соответствующее гипотетическое соображение и вынесено нами в сноску.

1084

Суриков И. Е. Парадоксы исторической памяти… С. 82 слл. (подглавка «Регресс — прогресс — циклизм»).

1085

Один из лучших в мировой историографии анализов этой концепции см.: Vernant J.-P. Myth and Thought among the Greeks. L., 1983. P. 3 ff.

1086

Разбор этого вопроса си.: Дунаев Μ. М. Православие и русская литература. Ч. 1. М., 1996. С. 103–104.

1087

Frisk H. Griechisches etymologisches Wôrterbuch. Bd. 2. Heidelberg, 1960. S. 1122 (s. v. χρόνος): «Andere Wôrter fur Zeit sind das ebenfalls unklare καιρός und das altererbte αιών». Цитаты из словарей здесь и далее приводим на языках оригинала, поскольку нам необходима полная терминологическая точность.

1088

Chantraine P. Dictionnaire étymologique de la langue grecque: Histoire des mots. P., 1968. P. 1277 (s. v. chronos): «s'oppose à καιρός qui est l'instant précis et marque une limite, et à αιών qui est l'éternité».

1089

Вейсман A. Д. Греческо-русский словарь. Репринт 5-го изд. 1899 г. М., 1991. Ст. 1354 (s. ν. χρόνος): иных переводов, кроме «время», не дается, далее в словарной статье объясняется только ряд идиом, включающих слово χρόνος.

1090

Liddell H. G., Scott R., Jones H. S. A Greek-English Lexicon. Oxf., 1996. P. 2008–2009 (далее LSJ).

1091

В этом значении χρόνος более всего приближается к αιών. О соотношении χρόνος и αιών, χρόνος и καιρός подробнее см. ниже.

1092

Именно поэтому мы и в LSJ встречаем для χρόνος, помимо прочих, и такие значения, как «date, term». Они имеются, но мы сказали бы, что для χρόνος они не вполне специфичны, возможно, даже вторичны.

1093

Вейсман А. Д. Указ. соч. Ст. 650 (s. v. καιρός).

1094

LSJ. P. 859 (s. v. καιρός).

1095

Frisk H. Op. cit. Bd. 1. S. 755 (s. v. καιρός).

1096

Chantraine P. Op. cit. P. 480 (s. v. καιρός).

1097

Что и оговаривается в некоторых словарях: временные значения термина καιρός даются с пометками «обыкновенно]» (Вейсман), "more frequently]" (LSJ).

1098

Здесь обнаруживаем у Шантрена даже противоречие с тем, что он же сам говорит s. v. χρόνος, противопоставляя оттенки значения χρόνος и καιρός более точно и специфично для обоих терминов (см. выше).

1099

LSJ дает еще значение «profit», но не столь давно было показано, что это неверно и данный термин такого значения в действительности не имел (Wilson J. R. Kairos as 'Profit' // ClQ. 1981. Vol. 31. № 2. P. 418–420).

1100

В наибольшей степени у Шантрена, в наименьшей — у Фриска, который осторожно ставит «rechter, entscheidender, günstige» в скобки.

1101

Впрочем, чрезмерно современным тут будет именно разве что выражение, но не суть. Понятие «квант» в античности, разумеется, было неизвестно. Однако возможность или невозможность квантования пространства — одна из самых важных проблем, ставившихся и решавшихся натурфилософами позднеархаической и раннеклассической эпох. Достаточно вспомнить известные парадоксы элеатов и две альтернативные попытки выхода из тупика, порожденного этими апориями (Анаксагор и Демокрит), — выдвижение концепций, имеющих определенное внешнее сходство (поэтому учение Анаксагора иногда считают одной из разновидностей атомизма), но по существу полярно противоположных друг другу: «настоящие» атомисты признают квантование, Анаксагор же его отрицает. (Заметим в скобках, что с появлением квантовой теории нам в целом стала гораздо понятнее проблематика досократовской философии.) Речь шла о квантовании пространства; что же касается квантования времени, то оно, насколько можно судить, не становилось предметом специальных дискуссий и воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Собственно, Ахилл в апории Зенона Элейского именно потому не может догнать черепаху, что пространство у Зенона не квантуется, а время квантуется.

1102

Необходимо оговорить: сопоставляя χρόνος и καιρός (а позже — χρόνος и αιών), мы не затрагиваем вопроса об этимологии этих трех слов. По этому последнему вопросу Фриск и Шантрен находятся в полном согласии между собой: этимология καιρός весьма спорна, допускаются разные варианты его происхождения (от κείρω, κεράννυμι, κύρω или κρίνω), ни в одном из которых нельзя быть вполне уверенным. Этимология χρόνος судя по всему, вообще не подлежит восстановлению. Совсем иначе с αιών: тут налицо древний индоевропейский корень, проявляющийся, например, в лат. aevum со схожим значением.

1103

Эта речь («Против Неэры»), несомненно, не принадлежит самому Демосфену, но датируется его временем.

1104

В издании: Демосфен. Речи в трех томах. Т. 2. М., 1994. С. 284.

1105

Вейсман прямо и начинает со значения «век»: Вейсман А. Д. Указ. соч. Ст. 37 (s. V. αιών). В других словарях не столь категорично. Разумеется, и в них присутствуют такие значения, как «etemity», «âge» (LSJ. P. 45. S. v. αιών), «Ewigkeit» (Frisk H. Op. cit. Bd. 1. S. 49. S. v. αιών), «éternité» (Chantraine P. Op. cit. P. 42–43. S. v. αιών), но не на первом, а то и на последнем месте.

1106

Аверинцев С. С. Указ. соч. С. 36.

1107

Такое понимание встречаем у некоторых христианских авторов, например у Оригена, который различает понятия «относительно-вечный» (αιώνιο?) и «абсолютно-вечный» (άΐδιος). Об этом аспекте учения Оригена см.: Карсавин Л. П. Святые отцы и учители Церкви (раскрытие Православия в их творениях). М., 1994. С. 67 слл.

1108

Шантрен даже считает, что изначальным значением термина αιών было именно «force vitale, vie», откуда произошел переход к «durée d'une vie», и уже отсюда — просто к «generation, durée».

1109

Аверинцев С. С. Указ. соч. С. 69. Прим. 59.

1110

Там же. С. 36.

Content

Игорь Евгеньевич Суриков
Очерки об историописании в классической Греции

Предисловие

Часть I. Общие особенности исторической памяти и исторического сознания в античной Греции

Глава 1. Мнемосина и амнезия: парадоксы исторической памяти в античной Греции

Глава 2. История в драме — драма в истории (некоторые аспекты исторического сознания в классической Греции)

Глава 3. «Превознести афинян перед афинянами»: локальные традиции историописания в классической Греции

Глава 4. Лунный лик Клио: элементы иррационального в концепциях первых античных историков

Глава 5. Историческая аргументация и политическая полемика в античной Греции (некоторые аспекты)

Часть II. Проблемы исторического творчества Геродота

Глава 1. Первосвященник Клио (о Геродоте и его труде)

Глава 2. «Несвоевременный» Геродот (эпический прозаик между логографами и Фукидидом)

Глава 3. ΛΟΓΟΓΡΑΦΟΙ в труде Фукидида (I. 21. 1) и Геродот (об одном малоизученном источнике раннегреческого историописания)

Глава 4. Образы времени в историческом труде Геродота

Глава 5. Геродот и египетские жрецы (к вопросу об «отце истории» как «отце лжи»)

Глава 6. Квази-Солон, или Крез в персидском плену (к вопросу о повествовательном мастерстве Геродота)

Глава 7. Архаический историк Геродот: гендерный аспект

Глава 8. Геродот и «похищение Европы» (первый грандиозный этноцивилизационный миф в истории Запада)

Глава 9. Последние главы «Истории» Геродота и вопрос о степени завершенности труда

Глава 10. Путь как принцип жизни и мысли (кое-что об основаниях географических представлений Геродота)

Глава 11. Историк в изменяющемся мире: эволюция образа Коринфа в труде Геродота

Глава 12. Геродот о древнегреческих законах

Глава 13. Геродот и Софокл, не заметившие друг друга? (к оценке одной недавней гипотезы)

Глава 14. Геродот и Филаиды

Вместо заключения Парадоксы «отца истории»: Геродот — исследователь архаической и классической Греции

Приложения

Приложение 1. Закон с родины Геродота и его исторический контекст

Приложение 2. «История» Геродота как источник для Аристотеля

Приложение 3. Сухопутные маршруты глазами «народа моря»: Геродот о некоторых трансконтинентальных путях

Приложение 4. Афинская демократия и устная историческая традиция

Приложение 5. Время и человеческая жизнь в древнегреческом менталитете и древнегреческой историографии: линия и цикл

Приложение 6. О темпоральных представлениях и категориях в Древней Греции полисной эпохи (методы, эмпирика, терминология)

Список сокращений

Об авторе

Примечания