Сети города. Люди. Технологии. Власти

Спасибо!

Наверное, мы не первые редакторы, которые после нескольких лет работы над книгой мечтали о космическом путешествии в обнимку с рукописью. Мы бы очень хотели воспользоваться теорией относительности и провести десять лет в той звездной системе, где время течет по-другому, а потом вернуться на Землю с готовой книгой, так, чтобы авторы за время нашего отсутствия едва успели закончить свой утренний кофе и не спросили нас о сроках выхода монографии. К сожалению, пока это невозможно, и нам остается только поблагодарить всех, кто помогал нам создавать эту книгу: за талант, профессионализм, готовность вносить изменения и открытость дискуссиям, а также за терпение и понимание!

От идеи до воплощения эта книга прошла долгий путь. Первые мысли о ней возникли в 2014 году, когда наш проект о цифровом городе получил поддержку Школы актуальных гуманитарных исследований (ШАГИ) РАНХиГС. Первые тексты были написаны в 2016 году, а последние – в 2020‐м, но основной состав авторов собрался именно во время проектов 2014–2016 годов. Поэтому мы хотим сказать большое спасибо ШАГИ и особенно лаборатории историко-культурных исследований этой Школы, в которой мы начинали работать над проектом. Спасибо РАНХиГС и Шанинке (МВШСЭН) за организацию мероприятий и приглашения специалистов, которые впоследствии стали нашими авторами!

Мы хотим выразить нашу бесконечную благодарность международной команде авторов, которые согласились разделить с нами это приключение. Дорогие коллеги, вы – главная ценность этой книги! Широта географии, разнообразие теоретических подходов и тем исследований – то, к чему мы стремились, когда затевали этот проект. Для нас было важно поместить российские города в международный контекст, дать русскоязычным читателям возможность сравнить темы, интересующие российских авторов и их зарубежных коллег. В итоге наши авторы – ученые из России, Беларуси, Ирландии, США, Швеции, Бразилии, Мексики, Литвы, Польши и Дании. Они пишут о Москве, Санкт-Петербурге, Волгограде, Белу-Оризонти, Сан-Франциско, Дублине, Лондоне, Манчестере, Ньюкасле, Лидсе, Нью-Йорке, Ортоне и других городах. Мы не можем не гордиться тем, что в книге нам действительно удалось достичь междисциплинарности, органично совместив оптики социологии, культурологии, антропологии, урбанистики и такие более специфические подходы, как культурная аналитика и «сетевой урбанизм, основанный на данных», а также жанры научного текста и автобиографического эссе.

Отдельная благодарность – нашим переводчикам, которым приходилось кропотливо подбирать эквиваленты словам и понятиям, новым для русского языка. Иногда из‐за обилия технических терминов перевод одного абзаца текста занимал недели поисков информации и консультаций.

Мы хотели бы поблагодарить Благотворительный фонд Михаила Прохорова, учредивший программу научных стажировок «Карамзинские стипендии». Именно карамзинские стипендиаты стояли у истоков концепции этой книги, а потом стали ее авторами и соредакторами.

На всех этапах долгого путешествия, которым стала работа над книгой, нам помогали коллеги из Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики». Спасибо департаменту медиа за авторов, а также поддержку мероприятий, на которых мы смогли обсудить предварительные результаты исследований. Мы благодарим Факультет городского и регионального развития за поддержку социологических исследований города и коллег из научно-учебной лаборатории социальных исследований города, работа с которыми позволяет лучше узнавать города и ставить самые смелые цели.

Спасибо Институту теоретической и прикладной математики Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (Institute for Pure and Applied Mathematics, IPAM UCLA), организовавшего в 2016–2018 годах научную программу «Культурная аналитика» (Culture Analytics). С некоторыми из наших авторов мы познакомились именно там.

Спасибо Европейскому гуманитарному университету (Вильнюс, Литва), который уже не первое десятилетие дает возможность социальным ученым из Беларуси заниматься независимыми исследованиями своей страны.

Мы хотим поблагодарить Олега Паченкова, редактора серии Studia Urbanica, всегда находившего для нас нужные слова и (почти) всегда с пониманием относившегося к продлению дедлайнов.

И наконец, мы хотели бы выразить огромную признательность нашему литературному редактору Елене Чикадзе, которая работала над книгой без выходных и праздников. Ее деликатная работа с текстами позволила подчеркнуть красоту и смелость множества идей.

Мы писали эту книгу в разных городах и разных странах, поэтому наша отдельная благодарность – сетевым технологиям, которые сделали возможным наше общение и многочасовые обсуждения. Большое спасибо нашим компьютерам за их сотрудничество и поддержку! Несмотря на огромный объем работы, они благополучно добрались до конца марафона, разве что напоследок забастовала одна из клавиатур – и мы ее понимаем. Большое спасибо нашим семьям и друзьям, которые поддерживали и вдохновляли, а также напоминали о существовании мира за пределами книги. Это было важно.

И, конечно, огромное спасибо городам, в которых мы жили и живем, и их жителям. Своим вдохновением мы во многом обязаны вам.

Екатерина Лапина-Кратасюк,

Оксана Запорожец,

Андрей Возьянов

Оксана Запорожец, Екатерина Лапина-Кратасюк

Сетевой/цифровой/умный город: фасады и задворки

Мы назвали нашу книгу «Сети города», хотя в качестве рабочих названий рассматривали «цифровой», «умный» и даже «полуцифровой» и «безумный» город. Основными претендентами на обложку были «умный» и «цифровой город», ведь они часто встречались в дискуссиях, которые мы анализируем, и текстах авторов этой книги. Более того, именно история конкуренции этих двух терминов позволяет понять непростые отношения города и (цифровых) технологий, которым и посвящена эта книга. И все же наш выбор названия – не случайность и не ошибка. Вдохновившись примером Ли Рейни и Барри Веллмана, монография которых «Связанные сетью…» открывается предложением «Пока мы писали нашу книгу, мы развлекались, придумывая название»[1], мы решили показать, как происходил выбор заглавия нашей книги.

За последнее десятилетие термин «умный город» оказался слишком растиражированным, причем не только в академических источниках, но и в маркетинговых текстах и популярной культуре. Еще более специфическая ситуация складывается с термином «цифровой город»: из‐за моды на городские мобильные сервисы и приложения словосочетание «цифровой город» проникло в названия множества городских служб и коммерческих фирм. Например, наряду с сервисом «Цифровой город», создающим 3D-модели городов и панорамную съемку улиц[2], существуют телекоммуникационная компания «Цифровой город»[3], компания «Цифровой город», занимающаяся маркировкой товаров[4], и множество других одноименных компаний и сервисов: от образовательных инициатив до предприятий розничной торговли.

Но проблема не только в том, что из‐за частого использования в разных сферах деятельности понятия «умный город» и «цифровой город» слишком глубоко проникли в обыденную речь и поэтому их значения оказались размытыми в повседневном употреблении. В конце концов, одной из задач нашей книги является именно прояснение значения этих терминов. Причина, по которой ни одно из этих понятий не попало в название, в том, что слишком частое их употребление не только не сбалансировало, но наоборот, закрепило в повседневной речи техноцентрическую семантику этих словосочетаний. «Большие данные» нельзя определять просто как «много данных», так как уникальные процессы производства знания в цифровую эпоху при этом частично игнорируются. Подобно этому «умный» или «цифровой город» нельзя описывать (как это часто делается в документах городских администраций и рекламных текстах) просто как совокупность ресурсов и датчиков, так как в этом случае игнорируются результаты последнего десятилетия академических дискуссий и разработок. Между тем в этих дискуссиях обсуждались необходимость смещения фокуса с «умного города» на «умных горожан», важность изучения человеческих ошибок и открытий в области цифровых расширений города, а также многочисленные свидетельства того, как идеально спроектированные умные города остаются почти необитаемыми, а горожане в самых разных регионах мира научились перенастраивать технологии для решения своих локальных проблем, в обход логики централизованного и основанного на данных управления городом.

Тогда почему бы не назвать нашу книгу «гибридный город»[5], используя другой популярный термин, которым принято обозначать тесную переплетенность, буквально прорастание друг в друга, онлайн- и офлайн-взаимодействий под влиянием низовых инициатив? Проблема в том, что понятие «гибридный город» не дает четкого обозначения нового состояния городской жизни, не идентифицирует его специфики; оно лишь констатирует «смешение» технологий, пространств и человеческих поступков в духе «все сложно». Кроме того, мы сомневаемся в самом факте плотного сращивания онлайн- и офлайн-взаимодействий в современных городах. Многочисленные примеры показывают, что полной гибридизации не происходит, онлайн и офлайн не сливаются, а существуют в сложных режимах переключений (о чем свидетельствуют программы «цифровых детоксов», практики управления онлайн-присутствием и т. д.), которые игнорируются в идее «гибридного города». И наконец, понятие «гибридный город», как и его производная «мобильный город»[6], не подразумевает изучения проблемы властных отношений в городе, которая важна для многих авторов нашей книги. Исследования, объединенные понятиями «гибридный» и/или «мобильный город», начинались как изучение пространственных игровых практик и использования горожанами мобильных приложений, то есть «горизонтальных коммуникаций», которые в академической литературе часто описываются как основанные на принципах равноправия. Сейчас эти исследования охватывают более широкий спектр повседневных практик, но вопрос о власти по-прежнему либо вытесняется на периферию исследования, либо полностью игнорируется.

Тема горизонтальных коммуникаций присутствует в нашей книге, но она не исчерпывает ее содержания. Ведь мы говорим как о цифровой изобретательности городских активистов, хакеров и «аутсайдеров», которая является объектом изучения для цифровых антропологов, так и о техноцентризме официальных программ «умного города»; как о локальных соседских цифровых ресурсах, построенных на добровольном краудсорсинге, так и о коммуникационных системах, охватывающих самые разные аспекты жизни всего мегаполиса; как о резком увеличении скорости и масштабов низовых инициатив и о мгновенном создании сетей поддержки и солидарности, так и о «прозрачности» насыщенного датчиками и камерами города и связанными с ней возможностями цифровой слежки за горожанами.

Именно поэтому мы выбрали в качестве ключевого значения, объединяющего все разделы нашей книги, слово «сеть». «Сеть» соединяет в себе целый ряд метафор, в противоречивости которых проявляется многообразие тем и исследовательских ракурсов, полемично соединенных в нашей книге.

С одной стороны, в сетях можно запутаться, сеть – это ловушка, ее можно набросить на город, чтобы подчинить его своей власти. С другой стороны, в социологии и урбанистике сеть достаточно давно стала символом горизонтальных связей, сеть растет, как живой организм, под влиянием коммуникаций горожан, за нее можно «ухватиться» в поисках поддержки, с помощью нее можно найти ответы на самые разные вопросы.

Слова «сеть» и «сетевой» являются ключевыми в названиях книг и статей урбанистов, социологов и антропологов, которые изучают сложные взаимоотношения между городом, людьми и технологиями. Так, упоминавшаяся ранее и ставшая классической книга Ли Рейни и Барри Веллмана, которая посвящена породившей «сетевой индивидуализм» «тройной революции» социальных сетей, интернета и мобильных технологий, называется «Связанные сетью. Новая социальная операционная система» («Networked. The New Social Operating System», 2012)[7]. Книга Эрика Гордона и Адрианы де Соузы-э-Сильвы, написанная в том же 2012 году, озаглавлена «Сетевая локальность: почему место имеет значение в сетевом мире» («Net Locality: Why location matters in a networked world»[8]). И наконец, вышедшая в 2016 году книга одного из первых медиаурбанистов Скотта Маккуайра «Геомедиа. Сетевые города и будущее общественного пространства»[9] («Geomedia: Networked cities and the future of public space»[10]), как явствует из названия, закрепляет статус понятия «сетевой город» в академическом языке.

В то же время, помимо антропологических и социологических исследований, понятие «сети» используется и для обозначения нового типа технологического оснащения городов и потоков данных, которые обеспечивают умному городу защищенность и эластичность. Например, один из теоретиков умного города и авторов нашей книги, британский географ и урбанист Роб Китчин, для обозначения ключевой характеристики умного города использует выражение «сетевой урбанизм» (networked urbanism)[11].

До сих пор, обсуждая основные понятия нашей книги, мы в большей степени говорили о прилагательных, выбирая между «цифровым», «умным», «гибридным», «мобильным» и «сетевым». Но насколько непротиворечиво использование в этих понятиях существительного «город»? Цифровой мир сегодня по умолчанию считается городским. В этом нас убеждают десятки ежегодно выходящих книг и сотни статей, которые так или иначе обращаются к теме умного, цифрового, сетевого города. Вместе с тем известные топонимы, такие как Силиконовая долина, или названия, например «серверная ферма», заставляют сомневаться в исключительно городской географии цифрового мира. Технологическое оборудование, кабели и спутники, обеспечивающие существование глобальных и локальных цифровых сетей, также не принадлежат городскому пространству.

Хрупкость связки «город – цифровые технологии» особенно остро ощущается, если вспомнить, что в 1980–1990‐х годах, на ранних этапах развития цифровых технологий, они считались основанием не урбанизации, а дезурбанизации. Например, «электронный коттедж»[12], о котором Элвин Тоффлер писал еще в 1980 году, мыслился как символ новой прекрасной жизни за пределами больших городов, вдали от свойственной им суеты, разобщенности и одиночества. Технологически оснащенный и подключенный к качественной связи, электронный коттедж виделся «центром нового общества». В этом обществе перемещаются не люди, получившие возможность работать из дома, а результаты их труда. Оседлая жизнь за пределами городов, с которой ассоциировалась новая электронная эра, должна была возродить продолжительные, и от этого особенно крепкие, контакты между людьми. По мнению Тоффлера, длительная жизнь на одном месте гарантировала включенность человека в жизнь локальных сообществ, будь то волонтерские организации, церковные приходы или клубы по интересам, а значит, и возрождение общественной жизни в целом.

Сложные и неоднозначные связи между цифровыми технологиями, городом и другими формами пространства обсуждает в своей книге «Медиагород» и Скотт Маккуайр. Не случайно эта книга, посвященная городу, начинается с подробного разбора домашнего пространства и изменений, которое оно претерпевает под влиянием (цифровых) медиа: «Трансформация отдельного дома происходит одновременно с переустройством городских пространств, а в мировом масштабе – распространением цифровых сетей, меняющих экономические и политические векторы, а также матрицы культурной принадлежности»[13]. Ярким образом, открывающим книгу Маккуайра, является задуманный, но не построенный дом Билла Гейтса. Стены, а в некоторых помещениях и потолки этого дома должны были представлять собой программируемые экраны, то есть фактически из крепостных стен превращались в «электронные окна» – мембраны, ведущие не в город, а в целый мир, сконструированный хозяином с помощью технологий.

Идея виртуального пространства, возникающего благодаря цифровым технологиям, но лишенного какого бы то ни было физического воплощения, еще больше укрепила сомнения в плотности смычки города и цифровых технологий. Однако именно в момент наибольших сомнений и появился ключевой аргумент в поддержку взаимосвязи города и «цифры». В 2001 году Мануэль Кастельс обращает внимание, что основные виды человеческой деятельности сосредоточены в городах и именно поэтому в них концентрируется и развивается инфраструктура цифровых технологий: «Основная причина этого – пространственная концентрация работы, приносящих доход видов деятельности, сферы услуг и возможностей для развития личности в городах, и в частности в крупнейших мегаполисах»[14].

Несмотря на кажущуюся убедительность аргументов Кастельса, новые сервисы и практики цифрового мира продолжают подкидывать примеры, заставляющие сомневаться в прочности связки «цифра – город». Особенно много примеров предоставила нам пандемия 2019–2021 годов, о которой мы пишем ниже. Таким образом, вопрос, действительно ли мы говорим о городе, употребляя эпитеты «сетевой», «цифровой» и «умный», по-прежнему остается открытым. Связь города и цифры сегодня не столь очевидна и требует игры масштабов: от домашнего пространства до целого мира.

Город умный или цифровой: конкуренция понятий

Несмотря на то, что мы отдаем предпочтение понятию «сети города» или «сетевой город», нам кажется важным воспроизвести историю понятий-конкурентов «умный» и «цифровой» город, поскольку она показывает, что борьба за смыслы не ограничивается научными спорами и замкнутым миром академии, но разворачивается среди широкого круга экономических и политических структур и институтов. Понятие «умный город» начало формироваться в 1986–1990 годы в рамках академических дискуссий. Ученые искали оптимальные определения нового состояния города, перебирая различные варианты. Синонимичные термины smart city и intelligent city появляются в англоязычной литературе практически одновременно. Оба используются до сих пор, хотя существенной разницы в их содержании, по-видимому, нет: выбор первого или второго зависит от школы или предпочтений исследователя, пишущего о городских технологиях. Понятия «цифровой город» и редко используемое сегодня «кибергород» появились в научной литературе немного позднее: в 1990–1995 годы.

Никос Комнинос, автор книги «Умные города и интеллектуальные связи: платформы, экосистемы и сетевые эффекты», изданной в 2020 году, утверждает, что границы между четырьмя понятиями, обозначающими новый этап технологического переоснащения города, в конце 1980‐х – начале 1990‐х были размыты. Хотя Комнинос говорит о концепте «intelligent-smart-digital-cyber city», он в то же время отмечает, что термин «умный город» предпочитали авторы, изучавшие влияние цифровых технологий на экономику и повышение конкурентоспособности городов; понятия же «цифровой город» и «кибергород» чаще фигурировали, когда речь шла о цифровых репрезентациях (например, 3D компьютерных моделях и картах)[15]. Понятие «кибергород» в 1990‐е относится к первым попыткам создания системы электронного управления (e-government) и других технологий, обеспечивающих безопасность и контроль над городским пространством.

Ситуация изменилась в 2000‐х годах[16], когда в игру вступили неакадемические игроки: крупные корпорации и политические структуры[17]. В 2009 году компания IBM, один из ведущих мировых производителей компьютерных технологий, запустила международную программу Smarter Cities[18], призванную поддержать города после кризиса 2008 года. Задачей программы было «помочь городам наладить более эффективное управление, экономить деньги и ресурсы, повысить качество жизни горожан»[19]. Помимо прочего, программа включала проведение порядка ста форумов Smarter Cities по всему миру, работу с университетами и другими образовательными учреждениями. Мероприятия, призванные не только расширить рынки, но и сформировать лояльность компании, способствовали популяризации понятия «умный город» и ассоциации его с деятельностью IBM. Популярности понятия способствовала и реализация политических программ, включая решения европейского движения «Соглашение мэров»[20] и стратегию «Европа 2020»[21], которая задавала приоритеты развития европейских стран, предусматривавшие создание рабочих мест, борьбу с бедностью, социальную инклюзию, улучшение экологической ситуации, и рассматривала умные города как форпосты достижения заявленных целей.

В 2010‐х годах, отчасти благодаря поддержке экономических и политических игроков, понятие «умный город» серьезно потеснило конкурирующие термины и в академической среде, и в технологических документах, и в публичном пространстве. Его границы значительно расширились, авторы работ, посвященных умным городам, далеко ушли от кажущегося сегодня наивным технологического детерминизма и технооптимизма конца XX века. В это время значительно возрастает количество публикаций, посвященных смартизации, и программ городского развития, использующих понятие «умный город». Происходит сдвиг парадигмы «от умных городов к умным горожанам» (from smart cities to smart citizens). Несмотря на эту декларацию, существующие теории цифровых, сетевых, умных, подключенных (ubiquitous) городов остаются не чувствительными к человеку. Конечно, города не рассматриваются как безлюдные пространства, однако наибольшее внимание городских властей и исследователей привлекают технологии, инфраструктуры, материальность, создающие город. Например, Комнинос формулирует три основных «вызова», с которыми сталкиваются умные города, – это рост умных систем, безопасность и устойчивость. Все они касаются в первую очередь городских сетей технологий, а не жителей города[22]. Китчин и Додж выделяют две основные группы рисков для умного города: уязвимость умных систем и сохранность данных, – и снова речь идет о модернизации и защите цифровых сетей, в том числе и от людей[23].

Итак, умный город – это «город, в котором цифровые технологии и инновационные системы расширяют и увеличивают возможности решения городских проблем и улучшают показатели городской жизни»[24]. Мы согласны с Карло Ратти и Мэтью Клоделом: «Идее умного города нужно придать более антропоцентрическую форму – то, что мы часто называем „senseable cities“. Очеловеченная оптимизация не означает ни компьютеров размером с мегаполис, ни Дикого Запада с сетевыми ресурсами. Это соединение битов и атомов: взаимодействие систем и горожан»[25].

Многословно объяснившись с названием, мы хотим продолжить не менее подробным описанием актуальных аспектов исследований умных/цифровых/сетевых городов и представить их в трех параграфах. В первом – «Коронатест для умного города» – мы покажем, как пандемия 2019–2021 годов подвергла испытаниям технологическую оснащенность городов и цифровые навыки их жителей; во втором – «Генератор данных, или Право имею?» – рассмотрим особенности положения горожан в сетевом городе; в третьем – «Города с технологиями или города для технологий» – сосредоточимся на пространственном существовании технологий, которые не только сконцентрированы в городах, но и выходят за их пределы, а также все чаще становятся причиной возникновения новых поселений. Сквозной идеей нашего рассказа будет множественность. У умных/цифровых/сетевых городов существует множество режимов существования, к числу которых относится и пандемия, которая создает новые и проявляет старые логики городской жизни. В этих городах живет множество обитателей, объединяющихся в самые разные альянсы для отстаивания своих прав. Помимо людей, в городе обитают и технологии, которые создаются людьми и, в свою очередь, меняют людей и пространства, образуя новую географию. Описывая множественность проявлений, режимов, обитателей сетевых/цифровых/умных городов, мы не хотим создавать «Карту Империи, имевшую размеры самой Империи и точно с нею совпадавшую“[26], да и кого в эпоху Google Maps интересует старая добрая карта? Сфокусировать взгляд и уменьшить амбиции нам поможет рассмотрение города из перспективы горожан, которые не только попадают в поле действия определенных условий, но и создают новые условия городской жизни.

Коронатест для умного города

Пандемия COVID-19 стала испытанием городских сетевых технологий на прочность, а горожан – на готовность к быстрому переводу многих сторон их жизни в онлайн-формат. Она привела к вынужденной, а иногда и насильственней смартизации: когда границы стран и городов закрылись, а на городских «воротах» появились «цифровые замки», умные города оказались в зоне крупномасштабного технологического эксперимента: до сих пор можно было рассуждать о том, что будет, если из связки «цифровые технологии – город» убрать технологии; пандемия же заставила нас увидеть и почувствовать, что случится, если из этой связки убрать город. Целые районы и важные публичные пространства городов – парки, улицы, набережные – оказались недоступны; на дистанционный режим перешли университеты, музеи и театры; закрылись многие предприятия, компании, кафе и клубы; и город как место встреч знакомых и незнакомцев на какое-то время практически полностью переместился в онлайн. Вопросы технического переоснащения и освоения новых платформ и ресурсов больше нельзя было откладывать на будущее: совершенствовать навыки жизни в умных городах в режиме реального времени пришлось и городским властям, и бизнесу, и горожанам. Следовательно, риски и опасности жизни в умном городе[27], о которых исследователи говорили в сослагательном наклонении или в будущем времени, быстро стали неотъемлемой частью настоящего.

Пандемия изменила пространственные отношения людей на всех уровнях и во всех масштабах. Социальная дистанция раздвинула границы личного пространства в общественных местах, и одновременно пандемия как будто временно остановила глобализацию, и границы национальных государств вновь обрели реальный и визуальный смысл. Жители Земли вспомнили, как выглядят очертания государств на карте мира, более того, визуально значимыми стали отдельные страны Евросоюза и штаты США, а также отдельные районы крупных городов: по цветным визуализациям географического распространения вируса мы сравнивали статистику по континентам, странам, городам и даже районам. Например, нью-йоркский ресурс – COVID-19: Data[28] – показывал количество заражений в районах по почтовому индексу, а «Карта распространения коронавируса по Москве»[29] от интернет-издания Mash позволяла определить количество заболевших людей даже в отдельных домах.

Поскольку именно города являются порталами современного мира, они неизбежно стали и узлами той сети, по которой расползается вирус. Большие аэропорты, развитые транспортные системы, концентрация экономических, административных и культурных ресурсов – все эти преимущества мегаполисов превратились во время пандемии в источники многочисленных опасностей. Поэтому именно города стали основным полигоном для тестирования новых форм цифрового контроля и новых социальных норм, именно на уровне города власти прощупывают пределы допустимого, а общество определяет границы своего терпения. Зерна постковидального будущего вызревают сегодня на городских пространствах.

Влияние пандемий на города и меры по сдерживанию распространения болезней описаны достаточно хорошо[30]. Сравнивая COVID-19 с другими пандемиями, легко убедиться, что в действиях властей, реакции горожан на эти действия, а также в наблюдаемых и прогнозируемых последствиях пандемии 2019–2021 годов для городов мало принципиально нового: новыми являются именно использование цифровых технологий и изменение соотношения физическое/цифровое в самых разных аспектах жизни города. Кажется, что для умных городов наступил звездный час: сопротивление распространению сетевых технологий теперь может быть равно социальной или коммерческой смерти.

С другой стороны, хотя технологии умного города позволили быстро адаптироваться к вынужденной изоляции, «темная» сторона сетевого урбанизма также стала более очевидна, в том числе и тем горожанам, которые не задумывались о ней до пандемии. Во-первых, электронная слежка, во-вторых, неавторизированное использование личных данных, в-третьих, многочисленные технологические сбои – все эти проблемы умного города приобрели во время пандемии новые масштабы и формы. Нарушение карантина или стремление выйти из зоны цифрового покрытия, оказаться невидимым для сетевых технологий слишком просто было бы объяснить невежеством или упрямством горожан: во многих случаях это обострившиеся во время пандемии симптомы недоверия между властью и обществом. Вопрос о том, чего мы боимся больше: заразиться вирусом или потерять свое право на город, – стоит сегодня особенно остро.

В то же время эпидемии и пандемии прошлого, несмотря на их разрушительный характер, часто становились и началом нового этапа городской жизни. Например, движение за городские парки в европейских странах, а позже и в США во многом обязано своим появлением мерам по сдерживанию холеры (причиной распространения которой тогда ошибочно считали городские «миазмы»). Позднее, когда стало известно, что эпидемии холеры связаны с городскими источниками воды, происходит усовершенствование городских водопроводов. Изменение расстояния между домами, увеличение количества и площади балконов и галерей, а также другие важные усовершенствования в городском планировании появились как ответ на опасности городских болезней. Несмотря на многочисленные пессимистические сценарии постпандемического мира, у нас есть основания для надежд на то, что после пандемии мы проснемся не в городах-тюрьмах, а в комфортных городах, связанных современными сервисами, пользоваться которыми мы наконец научились, и обнаружим, что стали более внимательными друг к другу и к среде своего обитания.

За 2020‐й – начало 2021 года написано уже множество статей и книг о самых разных аспектах пандемии COVID-19, в том числе о ее последствиях для городов и горожан, трансформации содержания, сбора, обработки и репрезентации городских данных, а также о правовых аспектах «цифрового сдерживания» болезни[31]. Не претендуя на исчерпывающий анализ ситуации и опубликованных исследований, мы хотели бы кратко остановиться на трех темах, которые вынесены в название нашей книги, обеспечивают ей внутреннее единство и получили во время пандемии неожиданное развитие.

Технологии и данные

Пандемия подтвердила опасения исследователей: концепция умного города как рациональной, сбалансированной, бесперебойно работающей системы, которую можно регулировать «сверху», не выдерживает проверки нештатными ситуациями. Роб Китчин и Мартин Додж пишут[32], что технологические сети умных городов, которые выглядят так безупречно и современно на картинках и планах, в действительности являются хаотичными нагромождениями старого и нового «железа» и конфликтующего ПО. Технологические сбои нельзя сегодня считать эпизодическими нарушениями в бесперебойной работе сетей, а следует признать одним из их неотъемлемых свойств. Именно поэтому технологические уязвимости сетей не стоит стыдливо маскировать, наоборот, они должны подробно рассматриваться в формулах практических действий и инструкциях для персонала. Поскольку городские сети нуждаются в постоянной отладке, выпускать полностью готовые и протестированные цифровые продукты не имеет большого смысла: их можно отлаживать и «подгонять» во время использования при помощи так называемого подхода agile.

Во время пандемии цифровые технологии позволили быстро принять меры против распространения инфекции. Но в процессе создания цифровых защит от внезапно ставших опасными физических пространств и контактов со всей очевидностью заявила о себе одна из центральных проблем компьютерной культуры: гибкий подход к разработке продуктов, который оправдывает себя в бизнесе, становится этически неприемлемым и в некоторых случаях приводящим к трагическим последствиям, когда речь заходит о человеческих проблемах, например о контроле распространения заболеваемости и апробации новых методов лечения. В манифесте Agile сказано: «Индивиды и взаимодействия важнее, чем процессы и инструменты»[33], – и это полностью совпадает с ключевым положением нашей книги. Но нельзя не отметить парадоксальное следствие этого подхода, проявившееся во время пандемии: выпуск на рынок «сырой» игры или приложения, «тестируемых» в процессе использования международной аудиторией, оправдан, так как в результате такого краудсорсинга цифровые продукты могут быть быстро усовершенствованы (хотя и здесь не обходится без многочисленных проклятий пользователей и геймеров); но совсем другое дело – не прошедшая всех этапов исследования новая вакцина или выпуск «сырого» обезличенного и поэтому лишенного атрибуции ответственности приложения для обеспечения изоляции инфицированных горожан, подвергающего страдающих от болезни людей дополнительным цифровым «пыткам», таким как необходимость под угрозой штрафа делать селфи в любое время дня и ночи[34]. Последствия работы таких сырых приложений для горожан через год после начала пандемии выражаются уже не только в возмущенных репликах пострадавших в соцсетях. Представители АО «Ай-теко» и ГКУ «Информационный город», разрабатывающие «Социальный мониторинг», в марте 2021 года попали под следствие за мошенничество в особо крупных размерах, связанное с разработкой приложения[35].

Уязвимость городских сетевых технологий по время пандемии проявилась и еще в одном обстоятельстве, о котором как об одной из ключевых опасностей будущего пишут исследователи умного города, – в росте киберпреступности. Рост количества мошеннических телефонных звонков, усовершенствование схем обмана объясняются резко возросшей зависимостью горожан от онлайн-связи, несовершенством систем защиты данных, связанными с ними коррупцией и не в последнюю очередь цифровой «наивностью» людей, привычкой всецело доверять технологиям. Утрата цифровой невинности, которая происходила во время пандемии, привела и к своеобразному самообразованию сообществ: информирование о новых схемах мошеннической деятельности стало важной темой в соцсетях. Обсуждения способствовали общему повышению медиаграмотности людей, в частности, осознанию необходимости заботиться о сохранности своих данных и овладению навыками их защиты. Озабоченность сохранностью персональных данных горожан проявляют и официальные структуры. Например, было возбуждено уголовное дело после массовой утечки данных москвичей, переболевших COVID-19[36]. Если говорить о ситуации за пределами России, то другим важным примером является принятие 21 апреля 2020 года Европейским советом по защите данных (The European Data Protection Board) «Рекомендаций по использованию геолокационных данных и данных по отслеживанию контактов в контексте пандемии COVID-19»[37].

Говоря о данных и медиаграмотности, нельзя не вспомнить еще один сегмент технологий, который принято называть информационными или коммуникационными технологиями, сетевой характер и партисипаторность которых предсказуемо, но неконтролируемо проявились в ситуации пандемии. В историю пандемия COVID-19 войдет еще и потому, что Всемирная организация здравоохранения, выпустив 23 сентября 2020 года заявление «Борьба с инфодемией на фоне пандемии COVID-19 […]»[38], фактически объявила не только пандемию, но и инфодемию. Это значит, что контролировать потоки информации и данных, которые производятся с высокой скоростью самыми разными источниками и поэтому плохо поддаются верификации, так же сложно, как и управлять сетевыми технологическими системами города во время пандемии. Поломки, ошибки и диверсии касаются как материальных носителей, так и данных и сообщений, поэтому горожанам пришлось быстрыми темпами осваивать не только работу с ПО, но и приобретать навыки критической рефлексии по отношению к разнообразным форматам информирования и убеждения.

Власти, электронное управление и цифровой надзор

В ситуации пандемии слежка за горожанами, злоупотребление властью и дискриминация, характерные для любых эпидемий, принимают новые цифровые формы и масштабы. И в «мирное» время цифровые технологии, которые в теории расширяют возможности и права горожан на город, на практике часто оказываются причиной нарушения их прав и свобод. Пандемия же со всей очевидностью поставила вопрос: «Кому принадлежит умный город?»[39] и подвергла право горожан на город серьезному испытанию: «цифровых заборов» стало значительно больше, а «цифровые поводки» стали намного короче[40].

В то время как цифровизация в целом рассматривается как возможность новых свобод, принудительная смартизация вызывает протесты. Например, многие москвичи с трудом переносили самоизоляцию, хотя добровольное «затворничество» (например, во время работы над проектом) – частое явление в среде городского прекариата. Кроме того, возникшие еще до пандемии крупнейшие цифровые платформы, обеспечивающие скорость и комфорт сетевого существования, уже обладали парадоксальными свойствами: ассоциируясь с городской жизнью и популярные в большей степени среди горожан, они делали необязательными многие привычные материальные формы, связанные именно с городским пространством, такие как кафе, магазины, диспетчерские, офисы туристических компаний и многое другое. Эта «подмена» происходила постепенно: в 1996‐м появился Booking.com, в 2008‐м – Airbnb, в 2009 году – Uber. В Москве, а потом и во всей России в 2009 году запускается Delivery club, в 2011‐м – Yandex.taxi, в 2018 году – Yandex.Еда и другие сервисы. Некоторые из этих сервисов сыграли важную роль в ситуации пандемии, в то время как другие, напротив, резко утратили свое влияние.

Почему же тогда идея локдауна во время пандемии так невыносима для горожан, хотя многие из нас уже давно перенесли свои рабочие обязанности и жизненные потребности в онлайн? Не становятся ли смарт-технологии новыми «цифровыми воротами города», которые власти могут открывать или закрывать по своему желанию, создавая таким образом новые неравенства и исключенные социальные группы? Выход в город во время самоизоляции буквально охранялся смарт-системами, требующими как наличия девайсов, так и навыков пользования приложениями и другими программами, что заставило вспомнить о цифровом неравенстве (digital divide).

В тех городах, где взаимное недоверие между властью и обществом ощущается особенно сильно, эффективность мер по защите здоровья горожан, в том числе разумных и современных, оказывалась невысокой. К сожалению, опасения, что власть воспользуется пандемией для расширения своих полномочий или просто будет недобросовестна в выполнении своих обязанностей, оказываются отнюдь не беспочвенными. В Москве, например, цифровая слежка на улицах (камеры, оборудование по распознаванию лиц и т. п.), усиленная под предлогом борьбы с распространением инфекции, использовалась для идентификации людей, вышедших на протестные акции в январе 2021 года. Авторы нашей книги исследуют ситуации, когда горожане находят оригинальные сетевые возможности, которые позволяют им восстановить баланс власти в городе.

Люди в городах, охваченных пандемией

Цифровые технологии позволяют быстро устанавливать разнообразные связи, формировать сообщества, способствуют солидарности и сотрудничеству, но в то же время обостряют отношения не только между городскими властями и горожанами, но и между самими жителями. Во время пандемии горожане рискуют заразиться сами и становятся потенциальным источником опасности для других. Опасение за свое здоровье и боязнь страха окружающих, который может стать источником агрессии и доносительства, трансформируют коммуникации горожан и этикет городской жизни – как в офлайн-, так и онлайн-сферах. Цифровой мониторинг заражений коронавирусом, ведущийся в форме интерактивных карт, может приводить к слежке соседей друг за другом. Например, «Карта распространения коронавируса по Москве», о которой мы уже упоминали выше, была использована горожанами неожиданным для ее создателей способом: «Руководитель Mash объясняет свой проект карты именно задачей показать людям, как быстро распространяется коронавирус, и предостеречь их; в то же время на локальном уровне жители упомянутого на карте дома довольно быстро „вычисляют“ предполагаемых заболевших и подвергают их остракизму. С 25 июля 2020 года карта не обновляется»[41].

С другой стороны, во время пандемии изменилась локализация города: свой район и даже свой дом и подъезд на долгое время стали единственной средой обитания горожан, площадь перемещений сузилась до двора и близлежащего парка. Это привело к «микроурбанизации»[42]: горожанам стали заметны и интересны детали жизни своего района, они стали больше замечать друг друга. Наряду с примерами слежки соседей друг за другом, зафиксированы и многочисленные примеры микрозаботы и микросолидарности, а также микросопротивления[43]; кому-то из горожан выжить и сохранить работу помогла именно цифра, другие с помощью цифровых технологий стали ближе друг другу, третьим сети помогли остаться на связи: некоторые люди даже отмечали, что в период пандемии они стали больше общаться с родными и друзьями, актуализировали контакты, которые до пандемии забросили. Возможно, микромасштаб среды обитания, доступной во время пандемии, приведет к тому, что горожане будут более эффективно использовать местные сети – как технологические, так и социальные.

Об амбивалентном характере трансформации коммуникаций хорошо говорят примеры реакции преподавателей и студентов на переход школ и университетов на онлайн-обучение. Для одних в такой коммуникации критически не хватает социальности, даже тактильности; другие, напротив, говорят о том, что экран компьютера уменьшает дистанцию: преподаватель теперь «видит» весь класс, потому что присутствие фиксируется технологически, а «тихие» студенты, которые в офлайн-аудитории не могли вставить и слова в дискуссию, получили новые возможности привлечь внимание преподавателя. Дорогостоящие конференции и семинары, о поездке на которые можно было только мечтать, стали открыты всем желающим, и возможности посетить крупные мероприятия и задать вопрос академическим знаменитостям расширились.

Генератор данных, или Право имею?

Спустя год после начала пандемии стало очевидно, что она не привела к радикальному изменению мира, которого люди боялись (или о котором тайно мечтали). Скорее, пандемия многократно ускорила темпы дигитализации городов и бизнеса, разработки способов защиты данных, а также овладения цифровыми навыками. Она же с новой силой поставила старые вопросы: как складываются отношения людей с технологиями, какую роль люди играют в стремительно онлайнизирующемся мире, в котором даже столь прозаичная вещь, как разряженный смартфон, означает резкое ограничение возможностей или временное выпадение из жизни?

Сети города соединяют множество элементов, среди которых пространства, технологические объекты, инфраструктуры, алгоритмы и, конечно, люди. Сегодня в исследованиях все больше внимания уделяется взаимодействиям между этими элементами, включая и отношения с относительно новыми для социальных наук персонажами – алгоритмами, которые наделяются пользователями самостоятельной логикой, рассматриваются как хорошие или плохие. Против них с энтузиазмом борются, разоблачая «алгоритмическое насилие»[44] – скрытые за алгоритмами отношения власти. Их также готовы защищать, как это происходило в случае с алгоритмами настройки ленты новостей в Facebook. Тогда пользователи со словами «Оставьте нашу новостную ленту в покое!» пытались отстоять право на жизнь «старичков»-алгоритмов[45].

Несмотря на символическое, хотя бы на уровне исследования, «уравнивание в правах» людей и технологий, вопрос – «что или кто важнее?» – продолжает задаваться. Он лишен прагматического смысла, ведь города существуют именно благодаря взаимодействию различных элементов[46]. Кроме того, сами технологии плотно связаны с множеством людей: они создаются разработчиками, поддерживаются техническими специалистами, утверждаются и регулируются властями, используются всеми желающими. Вопрос «люди или технологии?» имеет скорее политическую или финансовую подоплеку. Он связан со стремлением расставить политические приоритеты и распределить финансовые потоки, определив, что необходимо исследовать в первую очередь, во что стоит инвестировать – в технологические инфраструктуры или навыки их пользователей.

Отправной точкой нашего дальнейшего рассказа будут горожане. Этот выбор продиктован нашими исследовательскими интересами и нашей гражданской позицией. Как исследователи, мы считаем важным поддерживать и усиливать позиции тех, чье положение становится все более уязвимым на фоне техноцентрических, если не технофилических, проектов властей различных городов мира. Проектов, благодаря которым города становятся «умнее» горожан, ставя последних в тупик технологическими новшествами и принудительной смартизацией. Говоря о горожанах и других действующих лицах современных городов, включая власти, представителей бизнеса, разработчиков технологических систем и многих других, мы исходим из идеи их множественности и сложных противоречивых отношений между ними.

Множественность позволяет взглянуть на отношения в городе как на альянсы, объединяющие самых разных игроков и тем самым изменяющие баланс власти. Она снимает противостояние «горожане – власти» или «горожане – крупный бизнес», в котором горожане оказываются в заведомо проигрышном положении в силу ограниченности ресурсов или влияния. Установка на множественность дает возможность самым разным горожанам усилить свои позиции и отстоять свои интересы за счет приобретения союзников, порой весьма неожиданных, таких как малый бизнес, городские онлайн-сообщества, сочувствующие чиновники и даже церковь и церковные приходы, о которых пишут авторы этой монографии[47].

Мы уже отмечали, что горожане не очень интересуют исследователей цифровых или умных городов. Гораздо больше ими увлечены аналитики общественных движений, социальных неравенств и социологи города. Обращение к этим предметным полям позволило нам выделить основные направления обсуждения положения человека в дигитализирующемся городе. В их число входят, во-первых, вопросы агентности горожан (их способности действовать самостоятельно, исходя из собственных интересов); во-вторых, обсуждение единичности и связанности их действий; в-третьих, (не)справедливости цифрового социального порядка и производимых им неравенств.

Работа с данными – часть повседневности жителей крупных городов. Нахождение на связи, планирование и корректировка планов, навигация, пользование многочисленными услугами предполагают регулярное обращение к сетевым ресурсам. В поисках информации и просто находясь на связи, горожане автоматически становятся генераторами данных. Они оставляют свои цифровые следы в виде интернет-запросов, маршрутов передвижения, персональных данных или отбрасывают «цифровую тень» и проявляются через действия других – например, будучи упомянутыми в социальных сетях другими пользователями.

Превращение горожан в генераторы данных поставило вопрос об их агентности – способности действовать самостоятельно, а также возможности контролировать свои действия и данные, которые они производят. Ранние исследования сетевого города были достаточно категоричны, отводя горожанам роль городских сенсоров или транспортировщиков девайсов – смартфонов или других устройств, способных оставлять цифровые следы и тем самым создавать новое цифровое пространство[48]. Описывая новый статус горожан, Дженнифер Габрис отмечала: «Действия горожан имеют мало общего с действиями людей, реализующих свои права и обязанности […] Горожане сегодня – это единица данных. Они генераторы данных и одно из звеньев в механизме обратной связи»[49]. Люди неслучайно на какое-то время пропали из поля зрения исследователей умных/цифровых/сетевых городов, ведь если они не имеют значения, зачем их изучать?

Возвращение интереса к горожанам сегодня связано с пересмотром их возможностей действовать по своему усмотрению и определять правила городской жизни. Можно говорить о трех типах действий, демонстрирующих способность горожан отстаивать свою независимость и влиять на городскую жизнь: хакинге, уловках и развитии правовых и политических механизмов защиты своих интересов. Хакинг – намеренная дестабилизация масштабных городских систем технологически продвинутыми пользователями. Будучи сознательными нарушителями существующего порядка[50], хакеры своими радикальными вмешательствами устанавливают свой порядок, пусть и временный. Их героизация в популярной культуре и исследованиях важна как доказательство, что современный город можно подчинить человеку. Неслучайно одной из самых известных работ, посвященных дигитализации города, стала вышедшая в 2013 году книга Энтони Таунсенда «Умные города. Большие данные, гражданские хакеры и поиски новой утопии»[51].

Второй способ отстаивания горожанами своей независимости – это использование уловок, таких как «блокирование и фильтрация информации, шифрование, создание множественных онлайн-идентичностей, использование ботов»[52]. Эти и многие другие технические хитрости позволяют горожанам сохранить контроль над производимыми ими данными. Еще одна уловка – выход за пределы производства данных, например, отказ от пользования сотовой связью, интернетом, банковскими картами или их существенное ограничение. Уловки не меняют радикально правила игры, поскольку действуют в существующем нормативном поле. Однако они определенно меняют логику использования технологий и процесс генерирования данных. Здесь можно вспомнить всероссийское экспресс-обучение пользованию VPN во время блокировки Telegram в 2018 году или правилам безопасной связи во время московских митингов 2019 года[53]. Уловки кажутся нам важными, поскольку пользование данными на своих условиях реабилитирует горожан и подчеркивает их (относительную) независимость, доказывая, что не только хакеры, но и обычные люди способны действовать по своим правилам в цифровом городе. К уловкам можно отнести не только способы обращения горожан с гаджетами или приложениями, но и использование ими своего тела и одежды для противостояния действию алгоритмов распознавания. В качестве цифрового щита задействуются цифровой макияж – способ декорирования лица, мешающий системам распознавания идентифицировать его обладателя[54], и цифровой глитч – намеренный сбой в системах распознавания автомобильных номеров, вызываемый специальной одеждой – платьями, худи, юбками и рубашками, покрытыми множеством номерных знаков, которые ставят в тупик механизмы идентификации[55]. Мечта горожан о цифровом макияже или глитче – это мечта о легко доступной свободе.

Третий способ отстаивания горожанами своих интересов и самостоятельности связан с развитием правовых и политических инструментов защиты интересов и свобод жителей города[56]. Десятилетие назад Курт Айвсон обозначил принцип цифровой власти: она сосредоточивается в руках тех групп или структур, которые формируют и утверждают нормативный контекст производства и использования данных: цели и механизмы их создания[57], а также способы их использования. В этой логике одни и те же данные могут использоваться во благо и во зло. Горожане могут заставить данные работать на себя, если на политическом уровне отстоят свое право определять цели сбора данных и контролировать их использование. Если же контроль над данными полностью или частично невозможен, горожане могут потребовать ограничить их производство, как это произошло в 2019 году в Сан-Франциско, где использование систем распознавания лиц городскими структурами, включая правоохранительные органы и транспортные службы, было законодательно ограничено[58]. Принятие запрета рассматривалось как победа горожан и доказательство того, что «системы наблюдения несовместимы с демократией, а жители должны иметь возможность выражать свою позицию»[59].

Единичность и связанность

Признание горожан самостоятельной действующей силой ставит вопрос о том, кто именно действует в городе, пронизанном технологиями. До недавнего времени ответ теорий умного/цифрового/сетевого города был достаточно очевиден: участником городской жизни является отдельный человек, неважно, признается ли она/он киборгом – гибридом человека и технологий – или биологическим существом[60]. Воплощением отдельности был «человек мобильный» – пользователь сотового телефона[61], навигатора, планшета, других персонализированных устройств, игрок в различные городские игры[62]. Предполагалось, что «человек мобильный» получил относительную свободу от пространства, ведь портативные устройства освободили своих владельцев от проводов, ограничивавших их перемещения, заменив жизнь «у телефона или компьютера» жизнью «с телефоном или компьютером». Максимально приспособленные под интересы своего владельца функциями, настройками, декором, хранимой информацией, гаджеты и девайсы укрепляли значимость отдельного человека и повышали ценность частной жизни и приватности[63]: «Мобильные телефоны позволяют своим пользователям носить свой дом с собой»[64], создавая непрерывное мобильное приватное пространство.

Увеличение времени, которое мы проводим в интернете и мобильных устройствах (игры, чтение, слушание музыки – не обязательно онлайн), привело к росту алармистских настроений. «Интернет убивает общество», «мобильные технологии разобщают людей», «подрывают социальный порядок»[65] – аргументы, отчетливо звучавшие в общественных дебатах в 2000‐х – начале 2010‐х. Сосредоточенность на девайсах и пребывании онлайн рассматривалась как угроза семье, дружеским связям и обществу в целом. В таких опасениях нет ничего нового: любое серьезное изменение медиасистемы сопровождалось предостережениями, в которых использовались практически те же слова и сюжеты. Например, Джеймс Монако так описывал взгляды исследователей 1970–1980 годов на природу и опасности телевидения: «Оно высасывает из семьи разговоры как какой-то злобный пришелец. Оно разрушает время. Оно заменяет родителей (или детей), мужей (или жен). Для слишком многих из нас оно проживает за нас нашу жизнь»[66]. Звучали опасения, что в «дивном новом мире» технологии захватят внимание пользователей и ослабят их связи с другими людьми. Этот сюжет получил новую жизнь в антиутопиях последнего десятилетия – например, фильмах «Она»[67], «Ex Machina»[68], сериале «Черное зеркало»[69] или фильме «Бегущий по лезвию 2049»[70] (неоднозначном сиквеле «Бегущего по лезвию»[71] Ридли Скотта 1982 года, культового фильма о трагическом притяжении и несовпадении человека и технологий). Восприятие ситуации меняется в 2010‐х годах, когда персональные устройства, связанные онлайн-коммуникацией, продемонстрировали свою эффективность в качестве инструмента мобилизации и создания кратковременных или долгосрочных сетей общения – в повседневной жизни или во время протестных и кризисных событий. Ли Рейни и Барри Веллман, ведущие теоретики сетевого индивидуализма, подчеркивали: «Люди не зациклены на гаджетах, они зациклены друг на друге. Когда они выходят в интернет, они не закрываются от мира. Они общаются с другими людьми… Когда они идут по улице, набирая сообщения в своих смартфонах, очевидно, они общаются. Их связи постоянно расширяются, но это связи, которые устанавливают сами люди, а не автоматическая принадлежность социальной группе»[72].

Действенность интернет-технологий и социальных сетей как инструмента массовой мобилизации и способа организации коллективных действий впервые проявилась во время Арабской весны 2011 года[73], когда «Facebook [использовался], чтобы назначить дату, Twitter, чтобы поделиться логистикой, YouTube, чтобы показать миру, а всё вместе, чтобы соединить людей»[74]. Впоследствии консолидирующая сила онлайн-ресурсов уже целенаправленно использовалась горожанами и городскими активистами. Именно ей противостояли городские власти, либо отключая интернет, либо пытаясь перевести игру на свое поле с помощью онлайн-платформ и приложений для мониторинга городских проблем, подобных приложению «Активный гражданин» в Москве.

Развернувшиеся в 2010‐х годах масштабные протестные движения, такие как легендарное Occupy Wall Street[75] или Арабская весна, а также локальные протестные выступления изменили представления исследователей о действующих силах цифрового/сетевого города. В качестве таковых стали рассматриваться не только отдельные горожане, использующие гаджеты, но и сетевые активистские объединения жителей города. Новые реалии способствовали появлению новых категорий, таких как, например, коннективное действие[76]. Коннективное действие – это политическое действие, направленное на выражение позиции или защиту определенных интересов, которое происходит в индивидуализированном обществе[77]. Оно основано на действиях отдельных людей, которые выражают свои интересы и позиции, используя онлайн-платформы как наиболее удобную и доступную им форму коммуникации, при этом часть действий может разворачиваться и офлайн. Одним из недавних резонансных коннективных действий в российских городах можно считать акции «Я/Мы Иван Голунов», проходившие летом 2019 года в поддержку арестованного по сфабрикованному делу журналиста Ивана Голунова[78]. Акции включали изменение аватаров в социальных сетях, посты в поддержку журналиста, покупку тематических выпусков газет, участие в демонстрациях и городских прогулках. Коннективные действия образуются одновременными усилиями множества людей на онлайн-платформах. Они создают горизонтальные самоорганизующиеся структуры и приводят к отмене или уменьшению роли лидеров политических выступлений, воплощая принцип «Нас 99 %»[79]. Однако коннективные действия увеличивают зависимость акций от возможностей и ограничений (аффордансов) самих платформ[80], превращая цифровые ресурсы в важных участников политических действий.

Рутинные, локальные, организующие жизнь небольших городских территорий сетевые взаимодействия, такие как общение жильцов домов или районов в локальных онлайн-сообществах или чатах, привлекают гораздо меньше внимания зарубежных исследователей[81], чем масштабные политические события. В России мы наблюдаем обратную ситуацию. Исследователям гораздо интереснее локальные онлайн-взаимодействия[82], такие, например, как посты любимых котиков или красивых видов в социальных сетях, перемежаемые обсуждением острых политических тем или масштабных городских проблем[83]. Такой интерес к практикам локальных онлайн-сообществ связан с ролью этих сообществ в городской жизни. Они становятся важной самостоятельной силой, выступая и механизмом самоорганизации горожан, и представительством их интересов на городской арене. Ведь именно локальные онлайн-сообщества нередко организуют диалог с властями различного уровня на своих площадках, призывая их к ответу, требуя решить проблемы, реже удостаивая скупой похвалы. В любом случае изменения, происходящие в 2010‐х годах, превращают сетевые объединения горожан в важных самостоятельных агентов городской жизни, поэтому панические идеи о смерти города и городских сообществ с приходом онлайн-технологий можно считать сильно преувеличенными.

Неравенства в сетевом/цифровом/умном городе

Социальное неравенство – тема, нечасто возникающая в дискуссиях о цифровых/умных/сетевых городах. Невнимание к неравенству во многом связано с оптимистическими ожиданиями от цифровых технологий, которые рассматриваются как способы решения социальных проблем. Также предполагается, что увеличение занятости в цифровой экономике и растущая доступность цифровых сервисов позволят смягчить существующие неравенства[84]. Пока ожидания расходятся с реальностью: в цифровых городах не только не исчезают существующие неравенства, но и возникают новые. Более того, жизнь в пандемию убедила нас, что неравенства, связанные с цифровыми технологиями и цифровой экономикой, обостряются, а не ослабевают. Так, весной 2020 года многие горожане смогли остаться дома и уменьшить риск собственного заражения благодаря работе курьеров, работников складов и магазинов, сотрудников колл-центров, нагрузка которых, равно как и шансы заболеть коронавирусом, максимально возросли.

Цифровые неравенства, влияющие на жизнь города и горожан, как правило, возникают в более масштабных системах, чем конкретный город[85]. Глобальное разделение труда закрепляет за городами Глобального Севера статус производителей идей и технологий, а за городами Глобального Юга – образ мест сосредоточения опасных компьютерных производств и дешевой рабочей силы. Еще одним структурным условием, влияющим на формирование цифровых неравенств, является «капитализм платформ», или «экономика платформ». Капитализм платформ основан на превращении инфраструктурных посредников между производителями и потребителями услуг, таких как Booking, Airbnb, Uber в мире или Яндекс или Delivery Club в России, в наиболее влиятельных и состоятельных участников цифровых экономик[86]. Опасность этой метаморфозы состоит в том, что, будучи посредниками, а не работодателями, платформы обладают весьма скромным набором обязательств по отношению к работникам. Типичным примером «цифровой эксплуатации» можно считать конфликт, разгоревшийся между курьерами и компанией Delivery Club летом 2020 года в Москве, когда компания заявила, что не имеет отношения к задержкам или невыплате зарплат курьерам, поскольку официально не является их работодателем[87].

Капитализм платформ обостряет социальное неравенство, ведь отсутствие официального работодателя в рассматриваемых сферах деятельности означает отсутствие гаранта соблюдения и защиты прав работников. Фактически платформенная экономика возвращает защиту трудовых прав на полтора столетия назад, поскольку занятость с использованием приложений не гарантирует минимальную оплату труда, не ограничивает продолжительность рабочего дня и не предусматривает оплаты больничных, отпусков, а также пенсионного обеспечения. На этом фоне прорывом в защите прав работников платформенной экономики стало решение Верховного суда Великобритании в феврале 2021 года о признании таксистов, использующих приложение компании Uber, работниками компании[88], с установлением минимальной зарплаты, гарантированными отпускными выплатами, включением работников в пенсионную программу[89]. Борьба за возвращение прав разворачивается в городах – местах, где наиболее востребованы посреднические онлайн-сервисы. Именно в них происходят забастовки, проходят акции протеста, участники которых борются с платформами, в том числе и с помощью самих платформ. Показателен случай забастовки курьеров UberEats, состоявшейся в Лондоне в 2016 году[90]. Основным требованием организаторов забастовки было улучшение условий труда, однако они не смогли своевременно оповестить коллег о готовящейся акции. В этой ситуации протестующим удалось значительно увеличить свои ряды, заказав пиццу через приложение UberEats к месту проведения забастовки и убедив приехавших с заказом коллег присоединиться к их требованиям.

Еще одним измерением социального неравенства в цифровых/умных/сетевых городах является вопрос о классах, создаваемых и поддерживаемых цифровой экономикой. Современные города связаны с классами благодаря политике признания и практикам игнорирования. Группой, на которую в своем развитии декларативно ориентируются современные города, является креативный класс[91], в который наряду с другими категориями входят высококвалифицированные работники, занятые в цифровой экономике (IT-специалисты, аналитики, научные работники). Обладая высоким доходом и свободой выбора места проживания и работы, креативный класс еще в начале 2000‐х рассматривался как идеальный класс для идеального города[92]. На интересы его представителей до сих пор ориентируются городские власти в своем стремлении привлечь платежеспособных жителей. Именно для них создается городская среда, способная обеспечить жизнь в стиле «три Т: технология, талант, толерантность»[93]. Оборотной стороной внимания к привилегированному цифровому классу является игнорирование «кибертариата»[94] или «киберпролетариата»[95] – низкоквалифицированных прекарных участников цифровой экономики[96]: водителей такси, курьеров, сотрудников колл-центров, работников заводов, производящих цифровую технику, и ее продавцов. Наибольший интерес к ним проявляют журналисты и критически настроенные социальные исследователи, но не политики, определяющие развитие идеальных умных/цифровых городов.

«Города с технологиями» и «города для технологий»

Умные города населены не только людьми, но и технологиями. Однако мы часто забываем об этом, а интернет и вовсе склонны воспринимать как нечто эфемерное, подобное нимбу, сияющему над головами пользователей. Аварии и сбои: повреждение интернет-кабелей, нарушения в работе электрических сетей, проблемы в функционировании вышек мобильной связи – заставляют нас ощутить материальность технологий. И все же их масштаб остается недооцененным, несмотря на периодические напоминания, что «интернет – это не эфемерное хранилище идей… Это тяжелая индустрия»[97]. Такое невнимание вполне понятно и связано с фетишизмом цифровых, как и любых других, технологий, например телевидения или телефонии, когда, сосредоточиваясь на пользовании, мы не обращаем внимания на инфраструктуры, позволяющие технологиям работать. И все же использование определения «цифровой» в названии города свидетельствует о значимости цифровых технологий и ставит вопрос об их месте в городе, носящем их имя.

Как бы нам ни хотелось жить в мире высоких технологий, следует признать, что подавляющее большинство современных городов нельзя назвать полностью умными или цифровыми. Скорее, им подходят определения «умнеющие» или дигитализирующиеся, ведь срок их жизни существенно превышает срок существования цифровых технологий. «Цифра» в таких городах накладывается на уже существующие городские коммуникации, сложившуюся городскую среду, что существенно ограничивает возможности технологий. Не случайно Роб Китчин в своих выступлениях подчеркивает, что современные города – это кураторские проекты. Основная роль в них принадлежит кураторам – специалистам, в задачи которых входят соединение и согласование технологических систем, функционирующих в разных логиках. «Умнеющие» города нельзя считать тотально подключенными, ведь в них есть прорехи и разрывы: зоны без качественного интернет-соединения или мобильной связи; в них заметны цифровые «швы» – переходы от одного онлайн-подключения к другому. «Изначально умных» (smart-from-the-start) городов, начиненных цифровыми технологиями (высокоскоростным интернетом, датчиками, автоматизированными системами) еще при постройке, таких как Сонгдо в Южной Корее или Масдар в Объединенных Арабских Эмиратах, крайне мало, а срок их жизни на сегодняшний день не превышает двух десятилетий, что существенно затрудняет, но не исключает возможности обсуждения их достоинств и недостатков.

Характеризуя сложности отношений города и цифровых технологий, мы предлагаем использовать метафоры «город для технологий» и «город с технологиями». Мы не претендуем на описание всего спектра противоречивых и изменчивых отношений городов и технологий. Напротив, нас интересуют наиболее радикальные варианты, поскольку они воплощают собой тренды, а значит, до некоторой степени определяют будущее. «Города с технологиями» – это «изначально умные» города, в которых цифровые технологии (высокоскоростной интернет, автоматизированные онлайн-системы) играют важную роль в обеспечении высокого качества городской среды и комфортной жизни горожан. Именно «города с технологиями» являются фасадами цифрового мира. Показательно, что некоторые из них обращаются к услугам пиар-агентств раньше, чем к услугам архитекторов[98]. Спроектированные ведущими мировыми архитекторами и планировщиками[99], экологичные, пешеходные, подключенные к скоростному интернету, они представляются новыми технологическими утопиями, призванными удивлять беспилотным транспортом, насыщенностью датчиками и даже пневматическим мусоропроводом, с помощью которого мусор из квартиры, минуя все промежуточные звенья, отправляется в перерабатывающий центр. У «городов с технологиями» нет недостатка в технологиях, но определенно есть недостаток в людях, что позволяет, например, называть Сонгдо корейским Чернобылем[100]: столь же безлюдным и пустынным. Вместо планировавшихся к 2015 году трехсот тысяч жителей, в 2018 году в Сонгдо проживали только сто тысяч. Причинами малочисленности населения считаются дороговизна жизни в городе, делающая невыгодными аренду или покупку недвижимости, просчеты в определении ключевых структур и будущих жителей (крупные международные корпорации и представительства университетов либо не пришли в город, либо пришли в недостаточном количестве), неудобство домов и сильная конкуренция со стороны соседнего Сеула, который одновременно с развитыми цифровыми технологиями предлагает бурную городскую жизнь[101].

В отличие от «городов с технологиями», «города для технологий» являются задворками цифрового мира. Как о всяких задворках, о них мало известно неспециалистам, они выпадают из публичных дискуссий. Типичные примеры «городов для технологий» – это небольшие городки Лулео в Швеции[102], Кеблавик и Ньярдвик в Исландии[103], где расположены крупные дата-центры, ставшие основными работодателями для местных жителей. Разделение на фасад и задворки в полной мере воспроизводит и технологический фетишизм, и неравенства, связанные с цифровыми экономиками, когда разработчики технологий привлекают больше внимания, чем множество связанных с ними профессионалов, а видимость технологий означает невидимость поддерживающей их инфраструктуры.

В «городах для технологий» цифровые технологии являются не вспомогательной структурой, но базовым элементом, вокруг которого выстраивается городская жизнь. Чаще всего в этой роли выступают дата-центры или серверные фермы. Именно нуждами технологий задается география, планировка, количество жителей «городов для технологий», что делает их похожими на ранние индустриальные города, когда особенности технологий определяли, где будут находиться фабрика и окружающий ее город, обычно разраставшиеся вдоль реки или неподалеку от месторождений угля. При том что «города для технологий» воплощают суть цифровой урбанизации, они остаются в тени «городов с технологиями».

Нередко «города для технологий» – это не сформированные города, но урбанизирующиеся пространства. Кроме IT-профессионалов и инвесторов, не многим известно о цифровой урбанизации скандинавских стран: Швеции, Исландии, Дании или Финляндии. Благодаря доступной цене на электроэнергию и холодному климату их территории практически идеально подходят для размещения масштабных дата-центров ведущих мировых компаний[104]: Microsoft, Facebook, Amazon, требующих постоянного охлаждения серверов. Быстрое развитие упомянутых ранее небольших скандинавских городов связано с увеличением количества и площадей дата-центров: в частности, в Кеблавике и Ньярдвике в 2016 году было три дата-центра, в 2018‐м – восемь, в 2019 году – десять, и шло строительство одиннадцатого[105]. С некоторой долей условности можно считать дата-центры аналогом градообразующих предприятий, запускающих новый виток урбанизации. Это означает, что именно IT-корпорации становятся новыми покорителями Севера, а современная география точно фиксируется в игре слов «Серверный полюс»[106].

Незаметность «городов для технологий» особенно остро ощущается в России. После принятого в 2016 году «пакета Яровой», закрепившего необходимость хранения данных сотовыми операторами и интернет-сервисами на территории России, можно было ожидать строительства новых дата-центров и развития прилегающих к ним территорий. Однако произошло ли это и где конкретно в России находятся эти важные центры цифрового мира, широкой публике остается неизвестным, хотя наверняка не представляет тайны для специалистов.

В целом цифровые технологии ощутимо меняют карту мира, нанося на нее новые пространства или меняя роли уже существующих. Известными становятся не только элитный Масдар, но и непривилегированные города, такие как крупнейшие колл-центры – Нойда и Гургаон в Индии[107], Тихуана в Мексике, или зоны сортировки и переработки электронного мусора, такие как Гуйю в Китае. Цифровые технологии усиливают и, возможно, ускоряют изменения карты мира, добавляя к существующим логикам расширения еще одно измерение – цифровое.

Содержание книги. Тизер, но не спойлер

В заключение мы хотели бы рассказать, как устроена эта коллективная монография. Ее идея возникла в 2014 году, первые тексты были написаны в 2016‐м, а последние в 2020‐м. В самом начале мы думали о себе как о «цифровых репортерах», фиксирующих быстрые изменения в жизни города и горожан, которые происходят благодаря цифровым технологиям. Мы боялись, что если будем медлить, то описываемая нами ситуация перестанет быть актуальной, а значит, и вызывать интерес у читателей. Однако оказалось, что время может быть не только противником, но и союзником, а «цифровые репортеры» способны удачно переквалифицироваться в «сетевых архивариусов», фиксирующих цифровые «культурные слои» в постоянно меняющемся городе. Вошедшие в книгу тексты были созданы в разные годы и зафиксировали разные состояния цифровых/умных/сетевых городов и знания о них. Мы рассматриваем «Сети города…» не только как рассказ о захватывающих приключениях горожан, осваивающих цифровые сети, но и как архив, который дает возможность вспомнить и о разных этапах незаметного растворения технологий в повседневности, и о резких переменах в нашей жизни, вызванных усилением цифрового контроля во время пандемии и гражданских протестов 2019–2021‐х годов, а также об академических дискуссиях и книгах, в которых осмыслялась смартизация города на протяжении последних двадцати лет.

Задумывая эту книгу, мы хотели, чтобы читатели имели возможность выбрать удобный им режим рассмотрения цифровых/умных/сетевых городов. Эта книга напечатана на бумаге и не обладает возможностью масштабирования, имеющейся у ее цифровых аналогов, ведь мы не можем увеличить изображение движением руки или компьютерной мышки. И все же мы надеемся, что размещенные в ней тексты позволят легко маневрировать между панорамным ви́дением, создающим общее представление о цифровых городах, и разглядыванием деталей жизни с «цифрой». Панорамное ви́дение во многом обеспечивается ставшими уже классическими текстами Роба Китчина, Мартина Доджа и Льва Мановича о комплексном устройстве умных/цифровых/сетевых городов, которые были написаны в 2015–2017‐х и специально переведены для этой книги. Их задача – помочь сориентироваться во множестве подходов и способов изучения новых состояний города, новых городских политик и городских практик, дать общее определение происходящему. Все остальные тексты, и усиливающие возможность панорамного видения, и обеспечивающие погружение в детали, создавались специально для этой книги международной командой авторов. Широкая география текстов, написанных на основе исследований европейских, северо- и южноамериканских городов, позволяет оценить общие тренды дигитализации городской жизни и уловить ее особенности, свойственные отдельным городам и странам. Нам кажется, что такой игры масштабов сейчас очень не хватает не только российским, но и международным исследованиям, увлекающимся либо глобальным видением, либо смакованием локальных особенностей.

Эта книга состоит из шести разделов, объединенных метафорой сети. Каждый из них открывается небольшим введением-тизером (но не спойлером), позволяющим проследить общую логику сборки книги и основные идеи текстов. Мы надеемся, что такие тизеры увеличивают свободу чтения и дают возможность погрузиться в книгу с любого места, не теряя при этом общей сюжетной линии.

Вопреки традициям жанра, мы не будем превращать часть главы, открывающей «Сети города…», в краткий пересказ вошедших в книгу текстов. Их яркие названия говорят сами за себя, а красивые идеи заслуживают развернутого изложения, а не сжатого анонса. Мы хотим лишь прояснить формулировки названий разделов и их последовательность, которая, конечно, не обязательна к соблюдению при чтении книги.

Эта книга – один из шагов на пути осмысления противоречивых и изменчивых отношений цифровых технологий и множества самых разных участников городской жизни. Ее задача – напомнить, что отношения между людьми, технологиями, властями и пространствами историчны и являются результатом действия структурных условий и договоренностей, а значит, могут изменяться и переопределяться.

Первый раздел «Забрасывая сети: власть технологий в умном городе» описывает структурные условия, включая технологические возможности, глобальные и локальные политики, механизмы власти, определяющие состояние умных/цифровых/сетевых городов и изменяемые ими.

Второй раздел «Связывая сетью: баланс власти в сетевом городе» обращает внимание на множественность сил, действующих в дигитализирующемся городе. Изменение их альянсов позволяет горожанам менять соотношение власти – одерживать победы над крупными корпорациями или городскими властями и проигрывать сражения с ними.

Третий раздел «Перехватывая сети: люди в пространствах города» дает возможность перейти от рассмотрения больших городских объединений к уровню локальных сообществ, отдельных групп и горожан, от уровня города к уровню отдельных городских пространств – новых районов, музеев, субкультурных мест. Авторы рассматривают, как горожане, используя технологии, приспосабливают город к своим интересам, создают городскую жизнь на своих условиях.

Четвертый раздел «Визуализируя городские сети» показывает пределы городского опыта, способного расширяться до глобальных масштабов благодаря современным возможностям цифрового картографирования и сжиматься до точки в пространстве или единичного изображения. Авторы раздела напоминают, что масштабирование не является нейтральным оптическим инструментом, оно политически и экономически ангажировано и может использоваться как для поддержания и укрепления власти, так и для противостояния ей.

Пятый раздел «Играя городскими сетями: пространство и культура участия» ставит вопрос, могут ли онлайн- и офлайн-игры или трансмедийные практики переопределять городскую жизнь и решать социальные проблемы различного масштаба – от противостояния ядерной войне до жилищного вопроса.

И, наконец, шестой раздел «Скользя по сетям, перемещаясь по городу» напоминает о важности отдельного горожанина, в этом случае – «человека мобильного» (пассажира и водителя), прокладывающего свои маршруты в онлайн- и офлайн-пространствах современных городов. Опыт человека мобильного со всей остротой ставит вопрос – возможны ли масштабные изменения цифрового мира или новые технологии лишь усиливают старые несправедливости и неравенства, упаковывая их в новые соблазнительные обертки.

Эта книга отражает наши исследовательские и человеческие приоритеты – мы хотели рассмотреть ситуацию глазами горожан, чтобы усилить их (наши) позиции и сделать более заметными их (наши) голоса. Такая перспектива является одной из многих и не отрицает возможности разговора о сетях города с позиции технологий, управленческих решений или любых других актуальных позиций. Мы верим старому утверждению, что «чем больше людей, тем веселее», и от себя добавим – продуктивнее. Это позволяет нам с надеждой ждать новых книг и статей на русском языке о цифровых/умных/сетевых городах, а значит, и развития дискуссии о пространствах, в которых живет так много разных людей – и мы сами.

Раздел 1

Забрасывая сети: власть технологий в умном городе

Начинаем мы, что объяснимо, с определения ключевых терминов. В первой главе мы уже писали о том, почему сегодня продолжает существовать несколько понятий, определяющих взаимоотношения между сетевыми технологиями и городским пространством: цифровой, сетевой и умный город. Первый раздел нашей монографии включает главы, посвященные умным городам: предпосылкам их появления, условиям их существования, их преимуществам и опасностям, а также критике как самой концепции, так и различных примеров ее воплощения. В разделе сбалансированы алармистские и вполне оптимистические взгляды на будущее умного города, аргументы представлены с обеих сторон, что дает и читателю возможность сформировать свою позицию.

Раздел показывает внутреннее устройство умного города и проявляет логики его функционирования. Суть «сетевого урбанизма, основанного на данных» – подхода, лежащего в основе концепции умного города, – раскрывает в своей главе Роб Китчин, рассматривающий способы сбора и правила функционирования городских данных, «командные центры» городов, а также панели управления, доступные всем горожанам.

Сергей Любимов предлагает взглянуть на оптимистический проект умного города с критических позиций. Его текст напоминает, что технологии не нейтральны, а умный город – это сплетение не только сетей, но и глобальных и локальных политик и интересов.

Создатели одной из самых важных книг о технологизированных пространствах «Code/Space»[108] Роб Китчин и Мартин Додж в своей главе подробно рассказывают об опасностях умных городов, проистекающих из‐за несовершенства и комплексности технологий, а также неготовности людей этими технологиями управлять или принимать их всерьез. Речь идет прежде всего о техногенных катаклизмах, риски которых в умных городах значительно повысились. В то же время авторы отмечают, что ничего принципиально нового в опасностях, с которыми сталкиваются сегодня умные города, нет. На предыдущих этапах технологического развития города уже выработали стратегии преодоления подобных рисков и стали только комфортнее и безопаснее. Вместе с тем опасности, которым подвержены умные города, гораздо масштабнее, а безнаказанно причинить им вред сегодня гораздо проще, поэтому авторы в своей главе предлагают программу предупреждения негативных последствий сетевого непрофессионализма и вандализма.

Роб Китчин

Сетевой урбанизм, основанный на данных[109]

Производство данных о городах – их географии, городских жителях, деятельности горожан, связях с другими жителями – имеет богатую историю. Эти данные генерировались множеством разных способов: в процессе аудиторских проверок, картографических исследований, интервью, опросов, наблюдений, фотосъемок и дистанционного спутникового зондирования; данные о городах могут быть количественными и качественными, они хранятся в бухгалтерских книгах, блокнотах, альбомах, файлах, базах данных и многих других форматах. Эти данные открывают доступ к многочисленным фактам, цифрам, изображениям и мнениям, которые могут быть конвертированы в различные формы вторичных данных, визуализированы в графиках, картах и инфографике, изучены статистически или дискурсивно, превращены в информацию и знания. Городские данные вносят ключевой вклад в понимание городской жизни, решение городских проблем, формирование политики города и планов его развития, практическое управление, моделирование сценариев будущего и решение широкого круга других задач. С тех пор как начали собираться данные о городской жизни, существуют и различные виды основанного на данных урбанизма.

В то же время сейчас начинается новая эпоха, когда урбанизм, учитывающий данные, все больше дополняется и замещается сетевым урбанизмом, основанным на данных. Иными словами, мы вступаем в эру, когда города становятся все более инструментализированными и сетевыми, а их системы – взаимосвязанными и интегрированными в единое целое; огромные массивы больших данных используются для того, чтобы управлять городом и контролировать городскую жизнь. Компьютеризация уже привычно встраивается в инфраструктуру и ткань городов, которые, с одной стороны, производят сбивающие с толку объемы как факультативных, так и имеющих прямое практическое значение данных, а с другой стороны, должны действовать на основании этих данных в режиме реального времени. Более того, данные, которые раньше применялись только в одной области, теперь все чаще используются разными системами, создавая таким образом более целостную и интегральную картину работы городских служб и инфраструктур. Теперь города можно изучать и контролировать новыми динамичными способами, опирающимися на данные. Это позволяет утверждать, что сетевой урбанизм, основанный на данных, является ключевым способом производства феноменов, которые в разных контекстах получили общее название «умный город» (smart city).

В этой статье я предлагаю критический обзор сетевого урбанизма, сфокусировавшись в первую очередь на взаимодействиях между данными и городом, а не на инфраструктуре сетей, компьютеризации или вопросах городской жизни. Вначале мы установим, каким образом города можно превратить в «большие данные», как эти данные используются для управления и контроля, и как сетевой урбанизм, основанный на данных, способствует возникновению умных городов. Затем мы подвергнем критическому анализу ряд связанных с сетевым урбанизмом проблем, среди которых: роль корпораций в управлении (проблемы права собственности на данные, контроля данных, параметров сбора данных и доступа к ним); уязвимость городских систем данных, которые легко взломать и которые часто ломаются сами (проблемы безопасности данных и сохранности информации); социальные, политические и этические последствия сбора данных (проблемы защиты данных и приватности, электронная слежка, «социальная сортировка» и предвосхищающее управление); технические проблемы (качество данных, точность информационных моделей и анализа данных, слияние и взаимодействие массивов данных).

Большие данные и умные города

С начала компьютерной эры данные о городах все в большей степени приобретают цифровую природу: их либо оцифровывают с аналоговых носителей (набирают вручную или сканируют), либо сразу создают в цифровом формате при помощи цифровых устройств, хранят в форме электронных файлов и баз данных, обрабатывают и анализируют с помощью различных систем программного обеспечения, таких как системы информационного менеджмента, электронных таблиц и программ для статистического и эконометрического анализа, геоинформационных систем. Начиная с 1980‐х годов документооборот муниципального управления, официальная статистика и другие формы данных о городе существовали преимущественно в цифровых форматах и обрабатывались и анализировались с помощью цифровых медиа. Однако эти массивы данных формировались (и отчасти продолжают формироваться) лишь время от времени и публиковались часто спустя месяцы после их генерирования.

В случае больших массивов данных, например подробных карт или переписей населения, новые исследования проводятся редко (раз в десять лет, если говорить о переписях) и могут быть опубликованы через полтора-два года после сбора данных, а иногда и позднее. В конкретных областях, таких как изучение дорожного движения или общественного транспорта, исследования проводятся раз в несколько лет на основе ограниченной пространственно-временной выборки. Лишь немногие массивы данных публикуются ежемесячно (как, например, информация об уровне безработицы) или ежеквартально (как, например, отчеты о ВВП), бóльшая часть данных обновляется раз в год, так как их сбор требует значительных усилий. Как правило, эти данные недостаточно подробны, охватывают лишь крупные регионы или страну в целом и имеют низкие возможности разукрупнения (например, разбивки по классам населения или секторам экономики). Когда сбор данных осуществляется чаще, например при спутниковой съемке, муниципальные власти из‐за лицензионных расходов приобретают лишь отдельные снимки. В других случаях, таких как потребительские покупки (отчеты о которых можно получить, анализируя транзакции по кредитным картам), данные в основном хранятся в зашифрованном виде в финансовых учреждениях. Другими словами, хотя с 1980‐х по 2000‐е годы муниципальным администрациям и представителям правительственных структур был доступен определенный спектр цифровых данных о городе, а вместе с ним и все более современное программное обеспечение (например, GIS) для их обработки, источники данных были ограничены в пространстве, времени и областях применения.

Таблица 1. Сравнение понятий «малые» и «большие» данные[110]

После 2000 года ландшафт городских данных изменился, произошли значительные трансформации как в природе данных, так и в способах их производства, а именно – переход от малых к большим данным. Это означает, что производство данных становится непрерывным, обеспечивает полное покрытие в рамках одной системы, характеризуется высоким разрешением, связностью и подвижностью (см. таблицу 1) и охватывает различные сферы[111]. Ситуация относительного недостатка данных сменяется их переизбытком. Это в первую очередь относится к оперативным городским данным, поскольку традиционная инфраструктура города, включая транспорт (шоссе, железные дороги, автобусные маршруты, а также транспортные средства) и коммунальные службы (электроэнергия, вода, свет), превратилась в цифровую сеть, снабженную системами встроенных датчиков, механизмов управления, сканирующих устройств, приемоответчиков, камер, счетчиков и систем GPS, производящих непрерывный поток данных о состоянии и использовании инфраструктуры (и образующих интернет-вещей). Многие из этих систем производят персонифицированные данные, отслеживая проездные документы отдельных пассажиров, номерные знаки автомобилей, идентификаторы мобильных телефонов, лица и походку, автобусы/поезда/такси, показания счетчиков и т. п.[112] Все это совмещается с «большими данными», генерируемыми коммерческими компаниями, такими как операторы мобильной связи (местоположение, использование приложений), сайтами о путешествиях и гостиницах (отзывы), социальными медиа (мнения, фотографии, персональная информация, местоположение), поставщиками транспортных услуг (маршруты, пассажиропотоки), владельцами сайтов (история действий пользователей), финансовыми учреждениями и сетями розничной торговли (покупки), частными системами наблюдения и охранными предприятиями (местоположение, поведение), которые все чаще продают или отдают в лизинг свои данные, используя дата-брокеров, или открывают свои данные при помощи API (как в случае с Twitter или Foursquare). Большие данные также генерируются с помощью краудсорсинга (в таких проектах, например, как Open Street Map) и проектов гражданской науки (например, при помощи персональных метеостанций), когда люди общими усилиями создают информационный ресурс или собирают данные, будучи волонтерами. Другие виды данных, собираемые менее систематически, включают цифровую аэрофотосъемку с самолетов или беспилотных устройств, географическую видеосъемку, использование технологии LiDAR (световое обнаружение и ранжирование), тепловые и другие способы электромагнитного сканирования местности, позволяющие создавать 2D- и 3D-карты в реальном времени. И если официальной статистике в основном еще только предстоит пережить информационную революцию[113], то использование онлайн-транзакций электронного правительства (e-government), в которых цифровые данные производятся в момент завершения операции, уже изменило способы сбора данных, практикуемые городскими администрациями.

Мы находимся на пороге новой эры больших данных, когда объем и разнообразие информации о городе будут только возрастать. Более того, если сейчас значительная часть этих данных находится в хранилищах, их сложно интегрировать и увязать между собой из‐за различий в используемых стандартах и форматах, впоследствии они будут все больше объединяться в централизованные системы, такие как межведомственные диспетчерские (inter-agency control rooms), осуществляющие мониторинг города как единого целого. Например, такой диспетчерской города является Centro de Operações Prefeitura do Rio de Janeiro (Рио-де-Жанейро, Бразилия) – основанный на данных центр управления, в штате которого 180 сотрудников. В эту диспетчерскую в режиме реального времени собирается информация от 30 ведомств, включающая данные о дорожном движении и системе общественного транспорта, данные от муниципальных и коммунальных служб, служб безопасности и экстренной помощи, сведения о погоде, информация, производимая служащими и горожанами с помощью социальных медиа, а также административные и статистические данные. Другим примером могут служить так называемые городские операционные системы, такие как CityNext от Microsoft, Smarter City от IBM, City Operating System от Urbiotica и Urban Operating System от PlanIT. Фактически они представляют собой разработанные для координирования и контроля деятельности крупных компаний системы планирования ресурсов бизнес-предприятий (ERP), перепрофилированные для нужд города. По мере распространения движения за открытость данных какая-то часть этой информации будет поступать на открытые для горожан панели управления и мониторинга (city dashboards), на которых в режиме реального времени будут транслироваться интерактивные визуализации данных официальной статистики и городских администраций[114].

Далее для извлечения информации из очень больших, динамичных массивов данных был создан новый комплекс инструментов анализа: 1) анализ данных и распознавание образов; 2) визуализация данных и визуальная аналитика; 3) статистический анализ; 4) прогнозирование, симуляция и оптимизация[115]. Эти аналитические инструменты опираются на машинное обучение (искусственный интеллект) и значительно повышают компьютерные возможности обработки и анализа данных. Более того, они открывают новый формат для науки, которая уже не только опирается на данные и не столько ведома теорией, но ищет пути формулирования гипотез и идей напрямую «из данных»[116]. Это ведет к развитию «городской информатики» (urban informatics)[117] – подхода к изучению и описанию городских процессов, основанного на информационных феноменах и интеграциях между человеком и компьютером, а также «точной науки о городе» (urban science) – подхода к пониманию и объяснению городских процессов при помощи вычислительных моделей, который основывается на практиковавшихся с 1950‐х годов количественных формах исследования города, радикально расширяя возможности последних с помощью соединения геоинформатики, исследования данных и социальной физики[118]. Если городская информатика более ориентирована на человека, заинтересована в понимании и упрощении взаимодействия между людьми, пространством и технологиями, то «точная наука о городе» стремится не только объяснить города в их современном виде (выявляя взаимодействия и «законы» в жизни города), но и предсказать и смоделировать возможные сценарии будущего в различных условиях, потенциально предоставляя муниципальным администрациям ценный ресурс для принятия решений и формирования курса планирования и развития города.

Большие данные о городе, городские операционные системы, городская информатика и аналитика «точной науки о городе» закладывают основание новой логики контроля и управления городом (сетевого урбанизма, основанного на данных), которая предусматривает мониторинг и менеджмент городских систем в режиме реального времени и создание тех феноменов, которые все чаще объединяются понятием умный город. Идею умного города можно проследить от экспериментов с городской кибернетикой в 1970‐е годы[119] к развитию новых форм городского менеджериализма и антрепренерства, включая умный рост (smart growth) и новый урбанизм 1980‐х и 1990‐х[120], к взаимопроникновению информационно-коммуникационных технологий и городских инфраструктур, а также – начиная с конца 1980‐х – к развитию первых форм сетевого урбанизма[121]. В современном понимании «умным» называется такой город, в котором инфраструктура сетей, связанные с ней большие данные и аналитика данных стратегически используются для создания:

• умной экономики за счет поддержки предпринимательства, инноваций, производительности, конкурентоспособности и поощрения новых форм экономического развития, таких как экономика мобильных приложений, открытых данных и шеринговых сервисов;

• умного правительства с помощью новых форм e-government, новых способов управления, усовершенствованных моделей и симуляций для планирования будущего развития города, принятия решений на основании анализа текущей ситуации, оптимизации работы сервисов, увеличения прозрачности работы городских администраций, их партисипаторности и ответственности;

• умной мобильности – создания регулируемых транспортных систем и эффективных, способных к взаимодействию друг с другом мультимодальных средств общественного транспорта;

• умной городской среды – продвижения идей устойчивого развития, адаптируемости и восстанавливаемости города, а также использования возобновляемых источников энергии (green energy);

• умного образа жизни – улучшения качества жизни, повышения безопасности и снижения рисков;

• умных людей – обеспечивая горожанам легкий доступ к информации, поощряя креативность, создавая инклюзивную городскую среду, расширяя права горожан и развивая культуру участия (партисипаторную культуру)[122].

Одним словом, умный город обещает решить фундаментальную головоломку города: сократить расходы, создать условия для бизнеса и быстрого восстановления экономики, одновременно обеспечив устойчивость развития города, улучшив сервисы, расширив возможности участия горожан в принятии общественно важных решений и повысив качество жизни в городе – и достичь всего этого практикоориентированными, нейтральными, по возможности – аполитичными методами, понятными для горожан, используя стремительный поток данных о городе и аналитику, управление на основе алгоритмов и адаптивную сетевую инфраструктуру. Кроме того, значительно больше информации должно предоставляться горожанам с помощью местных социальных медиа (городских мобильных приложений, которые не только содержат данные о городе, но и позволяют горожанам самим участвовать в их сборе), открытых «панелей управления», хакатонов и т. п.

Идея умного города и методы сетевого урбанизма, основанного на данных, не были, однако, повсеместно приняты с энтузиазмом, а напротив, стали объектом многочисленных критических комментариев. Во-первых, проекты умных городов рассматривают города как ряд понятных и удобных в обращении систем, которые действуют преимущественно рационально, механически, линейно и иерархически и могут направляться и контролироваться[123]. Во-вторых, эти проекты в основном внеисторические, внепространственные и гомогенизирующие по своей направленности и задачам, в них не учитываются различия между городами с точки зрения политэкономии, культуры и управления[124]. В-третьих, приоритет отдается выработке технических, а не политических или социальных решений проблем города, тем самым открыто пропагандируются технократические формы управления[125]. В-четвертых, проект создания умных городов скорее усиливает существующие конфигурации власти, социальные и пространственные неравенства, чем размывает или меняет их структуру[126]. В-пятых, этот подход игнорирует политический аспект данных о городе и то, что они являются продуктом сложных социотехнических ассамбляжей[127]. В-шестых, повестка дня умного города явным образом формируется интересами корпораций, для которых захват функций управления городом открывает новые возможности на рынке[128]. В-седьмых, городская инфраструктура, основанная на сетевых взаимодействиях, создает городские системы, работающие со сбоями и уязвимые для взломов[129]. И наконец, сетевой урбанизм, основанный на данных, может иметь глубокие социальные, политические и этические последствия (включая электронную слежку и тотальное видеонаблюдение) и приводить к социальной и пространственной «сортировке» и предвосхищающему управлению[130].

Далее в тексте я сосредоточусь на четырех последних аспектах критики концепции умного города, в особенности на связанных с ними проблемах данных (в большей степени, чем на иных аспектах технологической составляющей городских социотехнических ассамбляжей и более масштабных политико-экономических структурах и эффектах), включая техническую сторону этих данных. Такой анализ позволит проиллюстрировать возможные проблемы, связанные с сетевым урбанизмом, основанном на данных, и необходимость дальнейшего изучения взаимодействия данных и города.

Данные и город. Политика городских данных

Один из ключевых доводов в пользу подхода к муниципальному управлению, основанного на работе с непрерывными потоками данных, заключается в том, что он предоставляет прочную фактическую основу для принятия решений, системного контроля и формирования политического курса, – в отличие от других подходов, бессистемных, клиентилистских или местнических. Управление городской системой/инфраструктурой в рамках этого подхода гораздо менее подвержено политическому влиянию, так как формируется под влиянием объективных, нейтральных фактов техноориентированными, практическими и прагматическими способами. Технические системы и данные, которые они производят, объективны и не нагружены идеологически, а значит, безобидны с политической точки зрения. Датчики, сетевая инфраструктура и компьютеры не политизированы сами по себе – они просто делают замеры, передают результаты, обрабатывают, анализируют и отображают данные, используя научные принципы, выдают наборы показателей, записи, информацию, которая позволяет узнать правду о городах. И хотя данные социальных систем, таких как платформы социальных медиа (например, Twitter), по своей сути более субъективны и насыщены информационным шумом, они содержат непосредственное отражение взглядов, взаимодействий и поведения людей, в отличие от официальных опросов, содержащих высказывания людей о том, что они делают и думают (или то, что, по их мнению, хочет услышать интервьюер), – то есть дают более достоверную картину социальной реальности. В этом смысле «большие данные» о городах можно принимать за чистую монету, использовать как безусловный источник знаний о городе, как ресурс для управления и контроля городских систем и инфраструктуры, для определения направлений развития города.

Однако действительность несколько отличается от этой идеальной картины по двум причинам. Во-первых, существует ряд технических проблем, затрагивающих параметры сбора данных, доступа к ним и их качества, в силу чего образ города, формирующийся на основе этих данных, всегда неполон и должен восприниматься с осторожностью. Во-вторых, данные являются продуктом сложных социотехнических формаций, которые складываются под влиянием ряда технических, социальных, экономических и политических сил и сознательно программируются на получение определенных результатов[131] (см. таблицу 2). С одной стороны, то, какие данные производятся, как их обрабатывают, хранят, анализируют и представляют, определяется специфической технической конфигурацией и способами ее использования (например, для интерпретации данных важно знать, где располагаются датчики, каков их обзор, частота регистрации, настройки и калибровка и т. д.). С другой стороны, то, как система спроектирована и каким образом управляется, обусловлено способами мышления, техническими навыками, правовой средой, финансированием и наличием ресурсов, организационными приоритетами и внутренней политикой, сотрудничеством различных учреждений и рыночным спросом. Иначе говоря, ассамбляж данных обладает определенным «диспозитивом», который Мишель Фуко охарактеризовал как «гетерогенную совокупность элементов, к числу которых относятся дискурсы, институты, архитектурные формы, правовые решения, законы, административные меры, научные утверждения и положения философии, морали и филантропии»[132]. Для Фуко диспозитив имеет неустранимо политическую природу, производя то, что он именует «властью/знанием», то есть знанием, выполняющим стратегическую функцию. Другими словами, «большие данные» о городе никогда не являются нейтральными и объективными, но обусловлены ситуативно, зависят от различных факторов, имеют относительный характер, используются в определенном контексте для достижения конкретных целей (для наблюдения, наделения полномочиями, дисциплинирования, регулирования, контроля, производства прибыли и т. д.). Или, если прибегнуть к образу, данные о городе никогда не бывают «сырыми», они всегда уже «приготовлены» по определенному рецепту для определенных целей[133]. В этом смысле сетевой урбанизм, основанный на данных, насквозь политизирован и нацелен на создание вполне определенного типа города. Поэтому при анализе больших данных о городе необходимо подвергать критическому разбору связанные с ними ассамбляжи (включая техническую составляющую: инфраструктуру, платформу, программное обеспечение/алгоритмы, данные, интерфейс), чтобы документально зафиксировать, как эти ассамбляжи устроены и работают на практике, производя процессы и структуры городской жизни, и чьим целям это служит.

Таблица 2. Ассамбляжи данных

Система/процесс выполняет задачу

Рецепция/Операция (пользователь/использование)

Интерфейс

Коды/алгоритмы (программное обеспечение, software)

Данные (базы данных)

Платформа кода (операционная система)

Материальная платформа (инфраструктура, hardware)

Контекст фреймирование системы/задачи

Системы мышления

Формы знания

Финансовые вопросы

Политические экономии

Правительственные и юридические вопросы

Организации и институции

Индивидуальные интересы и сообщества

Рынок

Доступ к данным, право собственности на данные и контроль данных

Как уже отмечалось, в настоящее время значительный объем данных о городах производится коммерческими компаниями, такими как операторы мобильной связи, частные транспортные компании и коммунальные службы. Для них данные являются ценным товаром, обеспечивающим конкурентные преимущества или дополнительный доход, если их продавать или отдавать в лизинг, и эти компании не связаны обязательствами бесплатно распространять данные, которые были генерированы в процессе операций с городскими менеджерами и публикой. Как отметил в 2014 году британский парламентарий и министр по развитию умных городов Дэн Байлс[134], приватизация сферы общественных услуг в Великобритании и в других странах означает также приватизацию связанных с этой сферой данных, если только не приняты специальные меры, гарантирующие, что эта информация будет предоставлена городу или опубликована в открытом доступе. Аналогичным образом доступ к данным, находящимся в ведении государственно-частного сектора, полугосударственных учреждений или государственных агентств, имеющих статус коммерческого фонда (таких как государственная метеорологическая служба или картографическое управление в Великобритании, которые покрывают существенную часть текущих расходов за счет продажи данных и услуг), может предоставляться лишь сотрудникам или иметь высокую цену. Следовательно, значимые массивы данных (например, подробные карты) могут иметь режим ограниченного доступа, а информация о транспортном сообщении (автобусах, железных дорогах, прокатах велосипедов, частных платных трассах), электроэнергии и водоснабжении может быть полностью закрытой. Даже внутри государственного сектора данные могут храниться в отдельных ведомствах и не передаваться в другие подразделения той же организации или иные учреждения. Поэтому, хотя мы, возможно, и переживаем сейчас информационную революцию, доступ к значительной части этой информации ограничен, и существует ряд требующих изучения проблем в отношении прав собственности на данные и контроля данных, в особенности в том, что касается закупок, передачи внешним подрядчикам или приватизации городского хозяйства. Более того, даже если бы все данные были открытыми и использовались сразу несколькими организациями, необходимо признать, что и в этом случае оставались бы стороны жизни города, данные о которых генерируются в незначительном объеме или отсутствуют полностью. Например, в ходе проверки массивов данных, проводившейся в Дублине с целью установить, может ли город претендовать на получение сертификата соответствия стандарту ISO37120 (стандарт ИСО для городских показателей), удалось получить данные лишь по 11 из 100 искомых показателей (преимущественно из‐за того, что эти данные были либо приватизированы, либо генерировались в недостаточном объеме).

Безопасность и целостность данных

Один из основных поводов для беспокойства, связанных с сетевыми инфраструктурами и повсеместной городской компьютеризацией, – это создание систем и сред, которые содержат ошибки, часто ломаются, уязвимы для вирусов, сбоев, повреждений и хакерских атак[135]. Как отмечает K. Мимз[136], любое сетевое устройство может быть взломано, а его данные похищены и использованы с преступными целями или испорчены; этими данными можно управлять на расстоянии, их можно перенаправлять, с их помощью можно шпионить за пользователями. СМИ едва ли не ежедневно сообщают о масштабных утечках данных в коммерческих компаниях и государственных учреждениях, о краже ценных персональных данных, а в отдельных случаях об успешных хакерских атаках, позволивших вывести из строя и контролировать всю городскую инфраструктуру, например систему управления дорожным движением[137]. Как отмечает Э. Таунсенд, идея «умного города» связывает и объединяет в сетевом взаимодействии две открытые, в высшей степени сложные и зависящие от множества случайностей системы – городá и компьютеры, а это значит, что сетевой урбанизм, основанный на данных, имеет врожденные проблемы. И по мере того как городские системы развиваются и становятся все более сложными, взаимосвязанными и взаимозависимыми, количество их потенциальных уязвимых мест умножается[138]. Создание надежных систем «больших данных» о городе, таким образом, должно стать важной текущей задачей, если удастся завоевать и сохранить доверие людей к их предполагаемым выгодам. Еще один существенный момент для поддержания доверия к сетевому урбанизму, основанному на данных, связан с тем, как и для каких целей используются данные.

Использование данных

Большие данные о городе в настоящее время используются для выполнения широкого круга задач, от нейтральных, таких как наблюдение за городским освещением с целью улучшения его качества и снижения расходов, до более политизированных, таких как поддержание правопорядка. Беспокойство вызывает тот факт, что чем больше данных генерируется о городе и его жителях, тем более размываются границы понятия «приватность». Неприкосновенность частной жизни считается основополагающим правом человека, ценным и гарантированным условием жизни в развитых странах. Однако по мере того как датчики, камеры, смартфоны и другие встроенные и портативные устройства производят все больше данных, защищать последние становится все труднее, ведь люди оставляют все больше цифровых следов (данных, которые они производят сами) и цифровых теней (информации, которую собирают о них другие). Такие архивы данных позволяют осуществлять дата-надзор (вид цифровой слежки при помощи сортировки и просеивания массивов данных с целями идентификации, мониторинга, отслеживания, регулирования, предсказания и рекомендаций)[139] и геонадзор (отслеживание местоположения и перемещения людей, транспортных средств, товаров и услуг, мониторинг пространственных взаимодействий)[140]. Принимая во внимание, что многие из этих систем работают постоянно и идентифицируют уникальные комбинации данных, дата-надзор и геонадзор приобретают характер непрерывных процессов, поставляющих подробную информацию. Так, операторы мобильных сетей всегда могут установить местонахождение телефона, если он не выключен[141]. Более того, поскольку нормы «минимизации данных» ослабляются, возникает и обеспокоенность тем, что данные могут кому-то передаваться, объединяться с другими данными и использоваться в целях, для которых они изначально не были предназначены.

В частности, за последние двадцать лет произошел стремительный рост численности информационных брокеров, которые записывают, сводят воедино и перекомпоновывают данные для сдачи в аренду (для разового применения или использования на условиях лицензии) или перепродажи, а также производят различные вторичные данные и информационную аналитику. Фокусируясь на различных рынках, эти брокеры стремятся объединить офлайн-, онлайн- и мобильные данные, чтобы получить всестороннюю информацию о людях и местах, создавая персональные и геодемографические профили[142]. Эти профили затем используются для прогнозирования поведения и вероятной платежеспособности или дохода людей, а также для осуществления социальной сортировки граждан на основании их кредитной истории, занятости, владения недвижимостью и т. д.[143] Беспокойство вызвано тем, что такие компании практикуют своеобразный информационный детерминизм, создавая персональные профили и оценивая индивидов не только на основании того, что они сделали, но и на основании прогнозов о том, что они могут сделать в будущем, – прогнозов, создаваемых с использованием далеких от совершенства, засекреченных алгоритмов, которые никем не контролируются и не корректируются[144]. Подобное предвосхищающее управление может иметь далеко идущие последствия. Например, некоторые полицейские участки в США уже используют предсказательную аналитику, чтобы заранее определить место совершения будущих преступлений и направить туда патрули, а также для выявления индивидов, которые с наибольшей вероятностью преступят закон, присваивая им статус «будущих преступников»[145]. В таких ситуациях цифровые следы и цифровая тень не просто следуют за человеком – они его опережают. Ассамбляжи данных в этом случае работают не как камеры, «отражающие реальность», а скорее как машины, придающие миру различные формы[146].

Данные и технические проблемы

Помимо того, что данные всегда политизированы, доступ к ним зачастую ограничен, а предметный охват узок, необходимо признать, что существует ряд технических сложностей, снижающих познаваемость городов и возможность их контролировать. Производство данных – это всегда открытый процесс. Подходы, методологии, процедуры, стандарты и оборудование проектируются, испытываются, обсуждаются и становятся предметом споров. Производимые данные зависят от технических средств, протоколов, научных норм, поведения ученых, организационных процессов – а значит, они содержат технические и человеческие ошибки и искажения. Более того, создание данных всегда включает процесс абстрагирования (извлечения конкретных параметров из суммы всех возможных данных), репрезентации (перевода того, что измерялось, в доступную для прочтения форму – цифры, волновой график, диаграмму рассеяния, поток двоичного кода и т. д.) и нередко обобщения (например, в виде списка категорий) или уточнения показаний (преобразуемых для устранения предполагаемой ошибки/искажения). Таким образом, для любого массива данных правомерна постановка вопроса о достоверности данных и их качестве, о том, насколько точно и верно данные представляют то, что должны (особенно при использовании выборки или замещающих переменных), насколько они являются чистыми (без ошибок и пробелов), заслуживающими доверия (без искажений), последовательными (низкое количество несоответствий) и надежными (измерительный прибор последовательно выдает результаты одного и того же качества)[147]. Более того, поскольку данные генерируются огромным количеством способов, с использованием многообразных инструментов и стандартов, сохраняются сложности при попытке свести их воедино для получения более целостной картины. Поэтому невозможно узнать «правду» о городах: мы всегда получаем лишь неполные, избирательные образы, наблюдаемые под специфическим углом зрения. И эти образы могут быть результатом махинаций, манипуляций и фальсификаций.

Кроме того, модели для получения данных о городе конструируются определенным образом, а не существуют сами по себе «в природе»; аналитические инструменты отбираются, различные параметры вводятся и корректируются, применяются протоколы. Таким образом, возможны вопросы о точности моделей и аналитики, а также о том, до какой степени от них зависит получаемый результат. Мы признаем, что городская информатика и «точная наука о городе» стремятся к возможно более глубокому и максимально аргументированному пониманию города и что они производят действительно полезные знания. Однако создаваемый ими образ города и способы его объяснения все же предвзяты. Более того, результаты, которые они производят, могут неправильно интерпретироваться и приводить к экологическим просчетам. Так, в отношении городов одним из наиболее распространенных типов таких экологических просчетов является проблема изменяемых единиц площади[148], когда инструменты статистической географии, используемые для отображения агрегированных данных, могут иметь заметное влияние на наблюдаемые явления, а значит, и на итоговые выводы. Сходные последствия может иметь изменение границ классификации или числа классов. Способ систематизации данных и масштаб их представления, таким образом, существенно влияют на то, как мы понимаем город, и на то, как это понимание используется в управлении. Хотя ученые-статистики хорошо осведомлены о подобных эффектах, политики редко имеют об этом представление, и в прикладных исследованиях влияние таких искажений в основном недооценивается или игнорируется.

* * *

Мы вступаем в эпоху, когда компьютеризация является неотъемлемой составляющей городской среды, город опутан сетями, а люди не расстаются со смартфонами, обеспечивающими их связанность с другими людьми и доступ к информации. Эти устройства и инфраструктуры производят и распространяют огромные объемы данных в режиме реального времени, кроме того, они реагируют на эти данные и производимые с ними аналитические операции, что открывает новые возможности для надзора, регуляции и контроля городской жизни. Города приводятся в движение потоками данных и подчиняются новым формам алгоритмизированного управления. Однако лежащие в его основе данные и алгоритмы далеко не объективны и не нейтральны – они политизированы, несовершенны и ограничены. Поэтому умные города, которые должен создать сетевой урбанизм, основанный на данных, «умны» лишь в определенном смысле слова. Их создание и функционирование основаны на значительно большем количестве данных и сопутствующей информации, чем было доступно урбанизму предыдущих поколений, и все же и эта форма урбанизма избирательна, манипулятивна, несовершенна, прескриптивна и подвержена политическим влияниям. Более того, если инструментальная рациональность сетевого урбанизма, основанного на данных, способствует продвижению знаний о городе и способов управления, укорененных в узко определенных episteme (научное знание) и teche (практическое инструментальное знание), важно, чтобы другие формы знания, такие как phronesis (знание, выводимое из практики и размышления) и metis (знание, основанное на опыте)[149], не заглушались, а создавали противовес к ограничениям умных городов и открывали позиции, с которых возможна была бы рефлексия, критика и переработка результатов сетевого урбанизма, основанного на данных. В самом деле, даже если этот вид урбанизма обеспечивает – что бесспорно – решение ряда городских проблем, мы также должны признать, что он имеет определенные недостатки и таит в себе потенциальные угрозы. Задача, стоящая перед городскими администрациями и гражданами эпохи умных городов, заключается в том, чтобы использовать преимущества планирования и предоставления городских услуг с использованием больших данных, точных расчетов и систем, работающих в режиме реального времени, одновременно сведя к минимуму вредные последствия. Чтобы сделать это, мы должны относиться к данным и их аналитике с таким же умом, с каким мы строим наши умные города.

Перевод с английского Ксении Гусаровой и Екатерины Лапиной-Кратасюк

Сергей Любимов

К критической теории умных городов

В последние несколько лет можно наблюдать ряд попыток критически исследовать дискурс умных городов, а также роли и мотивации тех игроков – городских и сельских властей, массмедиа, частных компаний, – которые используют этот дискурс в процессе развития территорий. В концептуальном плане эти попытки чаще всего заключаются либо в операционализации уже существующих и выработке новых определений и подходов к надзору и контролю[150], либо в объяснении, какие новые группы «победителей» и «проигравших» появляются в результате реализации проектов умных городов[151]. В таких критических подходах умный город рассматривается в качестве идеологемы, возникающей в ответ на растущее насыщение созданной среды (англ. built environment) цифровыми технологиями. Предполагается, что данная идеологема позволяет инструментально использовать это насыщение в политических и корпоративных целях. Также критически настроенные авторы отмечают, что результатом распространения дискурса умных городов становится новая «политическая технология»[152] локальных и государственных трансформаций. Авторы, работающие над такого рода аргументами, фокусируются на конкретных технологиях или технологических сборках, которые способны менять специфику индивидуального и коллективного поведения, общественные институты, иерархии. Таким образом, смысл их работы – выявить социальные и политические эффекты внедрения новых технологий. Кроме того, они фокусируются на стратегиях таких игроков, как IBM, местные органы власти или национальные политики, создающие и контролирующие значения новых технологий, а также цели их распространения.

Скромный аргумент этой главы заключается в том, что такого рода критическим исследованиям и аргументам часто недостает внимания к уже существующим доцифровым тенденциям в индивидуальном и коллективном социальном поведении, из которых вырастает умный город как повестка городского развития[153]. Моя цель заключается в том, чтобы максимально уйти от фокуса на последствиях внедрения цифровых технологий для разных групп пользователей (то есть от объяснений в духе технологического детерминизма, где именно технология – главный фактор трансформации). В противовес этому я предлагаю сфокусироваться на тех общественных тенденциях, которые предшествуют внедрению цифровых технологий в городскую среду (позднее нарративизируемых в качестве умного города) и делают использование этих технологий массово распространенным и даже неизбежным решением.

В главе я фокусируюсь на двух тенденциях, широко обсуждаемых в социальных науках в последние десятилетия. Первая – это процесс разрушения социального государства и параллельный процесс систематического конструирования самодостаточной многофункциональной индивидуальности. Вторая тенденция – это интенсификация процесса коммодификации, то есть превращения граждан в вынужденных соревноваться индивидуальных предпринимателей, а создаваемых ими продуктов и информации – в постоянно оцениваемые товары. Я показываю, что городская среда – это и ключевая арена, и активный участник этих тенденций. В такой аргументации потенциал критической теории должен быть направлен на выявление социальных сил, которые создают условия для разработки и внедрения отдельных цифровых инструментов[154]. Это позволит рассматривать умный город как программу развития, создаваемую крупными деловыми и политическими игроками в конкретных исторических обстоятельствах с целью регулирования уже сложившихся позднемодерных неолиберальных обществ[155]. Этот тип регулирования актуализируется именно в контексте растущей дерегуляции институтов и инфраструктур, исторически сложившихся в масштабе национального государства. Умный город – это альтернатива регулированию в национальном масштабе, так как именно привязанная к индивидуальному профилю локализованная цифровая технология, а не централизованно массово организованные институты перераспределения и контроля, становится главным коллективным остовом для индивидуального действия. Вопрос заключается в том, какие именно нетехнологические аспекты этих позднемодерных неолиберальных обществ провоцируют именно такой регулятор и присущие ему воображения[156].

Проекты умного города как объект критики

Критические исследования проектов умных городов насчитывают всего несколько лет, однако уже сейчас в них можно выделить основные аргументы и значимые оппозиции, из которых они вырастают. Один из наиболее активных участников этой дискуссии Роб Китчин видит два ключевых аспекта в проектах умного города. Во-первых, речь идет о тенденции все более широкого присутствия компьютерных технологий в городской среде. Эти технологии используются как городскими властями для регулирования различных типов городских потоков и процессов в реальном времени, так и гражданами для ориентации в городе и его ресурсах. В ходе интеграции и анализа производимых этими компьютерными технологиями данных город становится более «умным». Цель интеграции и анализа – эффективное и устойчивое управление городской средой в будущем. Во-вторых, речь идет о локализованном развитии экономики знания, то есть об инновационной, творческой предпринимательской экономике, которая возможна только в случае наличия в городе «умных» людей. Технологии информации и коммуникации становятся здесь платформой, на которой собираются и реализуются идеи и инновации[157]. Общее здесь, по мнению Китчина, – следование логике свободного рынка и максимальной эффективности как мерила всего, а также технологичность и ориентация на солюционизм[158] (чисто инструментальное решение проблем по заданной матрице).

В целом Китчин в своем анализе делает акценты на производстве больших цифровых данных и на растущей роли работы с ними в процессе городского развития. Для него умный город – это в первую очередь технократично управляемый город, то есть аидеологичный, базирующийся исключительно на нейтральной количественной, а значит, объективной информации. Большие данные для него – это те данные, которые производятся непрерывно, доступны постоянно и, таким образом, уже не требуют технологии выборки. Последнее, кстати, ставит под вопрос роль традиционных эмпирических социальных исследователей, чья работа базировалась именно на экспертизе в технологии выборки[159]. Скажем, на сегодняшнем этапе развития коммерческих исследований аудитории цифровых СМИ наиболее актуальные вопросы методологии связаны с тем, как адекватно фиксировать интеракции устройств, с помощью которых происходит потребление содержания, а не с тем, как репрезентативно отобрать представителей разных групп пользователей и изучать опыт этих групп с помощью опросов, дневников, тестов, интервью с их представителями. Сэвэдж и Барроуз в этом ключе говорят о резком увеличении социальных данных, что должно вызывать рефлексию о будущем социологии как дисциплины. Роб Китчин ставит подобные вопросы и в отношении географии[160]. Здесь также можно добавить, что сегодня символические формы, возникающие в результате самоидентификации индивидов, могут распознаваться в созданном ими содержании своего цифрового профиля[161]. В результате информация об исследуемом поведении становится все более доступной, не будучи опосредованной опросами или специально организованным глубоким этнографическим наблюдением. Это действительно может ставить под вопрос такие давно сложившиеся технологии социального исследования, как выборка. Кроме того, это наделяет людей, обменивающихся всей этой информацией, большей рефлексивностью относительно их включенности в социальный и символический контексты.

Это наблюдение провоцирует вопросы: каким именно образом доступность цифровой информации и увеличивающийся охват этой информации трансформируют и будут трансформировать природу государственной власти? И какие игроки участвуют и способны участвовать в определении направлений этой трансформации при существующем технологическом укладе?[162] Интересную попытку ответить на эти вопросы можно найти у Роба Китчина. Его цель – показать, что большие данные не нейтральны. Они всегда являются политически конкретизированными, а также используются ситуативно и в контексте социально заданных целей и ценностей[163]. Китчин отмечает, что представление всех проблем городского функционирования как чисто технических (Китчин называет такую установку «технократическим способом городского управления») уязвимо по двум причинам. Во-первых, в силу того, что все данные о городской реальности получить невозможно. Во-вторых, из‐за отсутствия чувствительности к местному контексту такой тип управления не способен распознать структурные социальные или культурные проблемы городской среды, которые могут носить качественный, а не количественный характер[164]. Наконец, Китчин показывает, что умный город – это рискованный проект, поскольку его зависимость от одного типа кода в управлении различными нецифровыми ресурсами делает его крайне уязвимым, как и увеличивающееся напряжение между правом на приватность и требованиями безопасности[165].

Интересную аналитическую работу с дискурсом умного города, включающую в себя также обсуждения большинства недавно появившихся аргументов по теме, можно найти у Ола Седерстрема, Тилля Пааше и Франсиско Клаузера. В целом для этих авторов умный урбанизм – это идеологический конструкт, тогда как главный игрок, продвигающий этот конструкт, – компания IBM, которая зарегистрировала термин «умнеющие города» (smarter cities) в качестве товарного знака в 2009 году. Они отмечают, что лишь на первый взгляд дискурс умных городов касается эффективного и устойчивого развития. В реальности стратегическая цель этого дискурса – позволить таким корпорациям, как IBM, Siemens или CISCO, занять доминирующую позицию на огромном рынке[166]. Умный город как программа развития всегда представляется этими компаниями аполитичным и аидеологичным, как чисто инженерный феномен. Однако Седерстрем, Пааше и Клаузер предлагают рассматривать предоставление большими частными компаниями городским властям цифровых решений для производства и управления все большим массивом цифровых данных как процесс приватизации этими компаниями не только новых городских пространств и услуг, но и приватизации самого городского управления. Здесь нужно отметить, что приватизация частными игроками государственных функций – атрибут сегодняшней политической и экономической реальности, чаще всего описываемый как «неолиберальный». С этой точки зрения проекты умного города следует рассматривать в контексте дискуссий о неолиберализме.

С одной стороны, ключевая роль частных компаний в развитии городской среды, а также тип технологий, обеспечивающих ее функционирование, видятся здесь в качестве революционно новых. С другой стороны, составляющие этого дискурса, который обосновывает конкретные решения по изменению практик управления городом, уже имели место в истории городского планирования. Тейлор Шелтон, Мэтью Зук и Алан Вииг отмечают, что идея научного городского планирования существовала и в доцифровую эпоху[167]. Седерстрем, Пааше и Клаузер анализируют теорию города IBM и приходят к выводу, что дискурс «умнеющих городов» предполагает трансформации в таких сферах городской жизни, как безопасность, здания и городское планирование, управление, ресурсы (электричество и вода), транспорт, социальные программы, здравоохранение и образование[168]. Основная идея заключается в том, что в умном городе все эти сферы систематизированы и, таким образом, управляются непредвзято и более эффективно. Седерстрем и его коллеги отмечают, что такое представление о городе как системе систем возникло еще в начале 1960‐х. По их мнению, IBM строит свое видение городского развития по принципу матрешки, что позволяет сравнивать эту тенденцию с тенденциями в послевоенном модернистском городском планировании. В частности, авторы выявляют в дискурсе «умнеющих городов» два тропа из модернистского планирования. Первый – город как «система систем». И второй – утопический дискурс, обнажающий городские патологии и предлагающий способы избавления от них. При этом, с их точки зрения, городская теория как теория систем – это в первую очередь метафора, создающая «поверхность эквивалентности» и дающая возможность перевода разнообразных городских феноменов в цифровые данные[169].

Говоря о целях и операционализации, Седерстрем, Пааше и Клаузер выделяют три ключевые составляющие дискурса умного города. Во-первых, этот дискурс создает и продвигает ряд обязательных для прохождения пунктов (в концепции Мишеля Каллона), цель которых – обеспечить трансформацию города в умный город. Во-вторых, этот дискурс предполагает систему городского управления, где данные и технологии их обработки вытесняют знание, экспертизу и способности интерпретировать. Системный характер умного города делает экспертов в отдельных областях функционирования города ненужными. В-третьих, этот дискурс обосновывает государственные инвестиции в информационные технологии как приоритетные по отношению к другим сферам и измерениям функционирования городов[170]. В такой аргументации особо интересным кажется использование понятия Мишеля Каллона «обязательных для прохождения пунктов» (ОПП) как конкретных временны́х и пространственных моментов, где заново определяются отношения между обществом и технологиями. Чтобы такой момент случился, необходимо представить существующую ситуацию в качестве кризисной или проблемной, выявить, в чем именно специфика этой проблемы, а также определить тех игроков, которые будут способны ее решить. В операционализации авторов ОПП – это место (в географическом или институциональном смыслах) либо процедура, которая становится неизбежной подобно вакцине, разработанной фармацевтической фирмой. По их наблюдению, сегодня города все чаще рассматриваются в качестве больных в социальном, финансовом или экологическом смыслах, а городское управление – как неспособное и не имеющее инструментов для решения этих проблем[171]. Дискурс умных городов видится авторами именно как инструмент для превращения определенных компаний и определенных цифровых технологий в ОПП для решения проблем в городском управлении[172].

Обсуждаемые выше аргументы интересно сопоставить с исследованием, которое провела Аннализа Коккиа. Опираясь на его результаты, можно прийти к выводу, что умный город – это скорее политическая и деловая повестка, чем конкретный набор технологий либо реально существующая городская материя. Количественно проанализировав существующие исследования и публикации о феноменах умного и цифрового города с 1994 по 2012 год, Коккиа показала, что из пяти основных причин роста популярности дискуссий об этих феноменах лишь одна является сугубо технологической – развитие сети Интернет в начале 2000‐х годов. Остальные четыре – это подписание и затем вступление в силу Киотского протокола, ограничивающего экстенсивный промышленный рост городов; инициирование компанией IBM кампании «Умная планета»; начало движения «Соглашение мэров», отвечающего на требования и ограничения Киотского протокола; а также появление стратегии «Европа 2020», обозначающей основные направления и принципы развития Европейского Союза после экономического кризиса 2008 года[173]. Как и другие авторы, Коккиа отмечает, что изначально термин «умный город» ассоциировался с термином «умный рост», который означал набор решений в городском и региональном планировании, дающих местным сообществам инструменты препятствовать и нивелировать негативные последствия эксурбанизации (англ. urban sprawl) и загрязнения. Суть этих решений чаще всего сводится к вопросу, как сделать пространства эксурбанизации более «городскими» силами не столько государства, сколько местных инициатив. А инструменты для этого – поощрение смешанных и более разнообразных типов землепользования, внесение разнообразия в существующие услуги, большее внимание к природным ресурсам и удобствам[174]. Во многом эта концепция соотносится с базовым тезисом Киотского протокола, где «умный» означает скорее «устойчивый», а не «цифровой» или «системный». Кроме того, здесь подчеркивается необходимость увеличения автономии и самодостаточности местных сообществ по отношению к государству и более рефлексивных нелинейных практик развития в целом.

В этом смысле умный город – проект не только с технологическим измерением, означающим растущую дигитализацию повседневности и регулирование появляющихся в результате цифровых данных. Двумя другими измерениями здесь следует назвать институциональное, означающее новый тип отношений между государством и гражданами, а также человеческое, означающее новые формы развития человеческого капитала в результате обучения и распространения знания в целом[175]. Предложенная Европейской Комиссией стратегия «Европа 2020»[176] позволяет судить о том, что движущими силами умного города как вектора развития является не только распространение интернета, но и экологические проблемы, неспособность Европы конкурировать в экстенсивном промышленном развитии с развивающимися странами, а также стареющее население. Уже один из первых авторов, критически разбирающих проекты умного города, Альберто Ваноло, видит в дискурсе таких проектов в первую очередь технологическое и экологическое измерения[177]. Таким образом, умный город – не исключительно технологический феномен, но новая тенденция в политико-экономическом воображении. Это не сама среда города, насыщенная цифровыми технологиями, но обусловленные технологическими компаниями и политическими программами дискурсы, жанры и стили коммуникации, утверждающие функции и значения практик внедрения цифровых технологий в городскую среду. Седерстрем и коллеги называют такой тип деятельности дискурсивным и перформативным, то есть мобилизующим ряд игроков и технологий, определяющих городское развитие[178].

Здесь также важно заметить, что умный город как повестка развития будет иметь существенные отличия в зависимости от политического, экономического и культурного аспектов локального контекста, в котором она реализуются. Скажем, мы можем ожидать большую разницу в проектах умного города в странах первого и третьего мира. Айона Датта показывает на примере Индии, каким именно образом умный город как повестка развития встраивается в долгосрочные структурно заданные возможности национального строительства и приоритеты индийских элит. В частности, из анализа Датты можно заключить, что индийские проекты умных городов, такие как Дхолера, продолжают местную традицию постколониального «утопического городского планирования»[179]. Датта подчеркивает, что эти проекты реализуются скорее в рамках определенной деловой модели, а не в рамках логики справедливого социального государства. В то же время многочисленные лишения отдельных людей и вытеснения с собственной территории владельцев земли, нужной для реализации проекта Дхолеры, являются основной политической темой и мобилизующим фактором[180]. В данном случае можно заметить, как отличия в разных операционализациях повестки умного города задаются различиями в политической культуре, промышленной истории и национальном проекте[181]. Шелтон, Зук и Вииг также показывают, что комбинации игроков, идеологий и технологий, характерные для проектов умных городов в Европе, значительно отличаются от маркетинговой риторики и реальных решений в случае эталонных умных городов, таких как Масдар в Объединенных Арабских Эмиратах или Сонгдо в Южной Корее[182]. По наблюдению авторов, сегодня самые разные игроки помещают тему городского развития в центр дискуссий о решении целого ряда глобальных проблем с локальной спецификой – климатических, связанных с неравенством и социальной мобильностью, с новыми формами государственной власти и гражданского участия и т. д.[183] Они предлагают обращать внимание на то, как парадигма умного города внедряется в уже существующих городах с характерными для них управлением, рынком труда, созданной средой.

Принципы критической теории умных городов

Здесь появляется интересный и значимый вопрос: насколько решения в рамках проектов умного города – это решения именно городского масштаба, а не масштаба национального государства? Другими словами: в какой степени трансформации, предполагаемые проектом умного города, меняют городскую власть и горожанина, а в какой степени – феномены государственного суверенитета и гражданства? В этой главе проблематизация отношений между городским и национальным масштабами является ключевым вопросом при обсуждении проектов умного города и эффектов их реализации. Существует соблазн утверждать, что с появлением проектов «умной решетки», интернета вещей, генерируемых пользователями цифровых навигационных услуг, а также с учетом потенциала их развития, гражданство, суверенитет, права, власть во все большей степени актуализируются и определяются ситуациями в городском, а не национальном масштабе. Уже сейчас можно наблюдать, что дискуссии об умных городах становятся контекстом для формулирования принципиально нового типа политических аргументов, и это несмотря на то, что сами проекты умных городов продвигаются в качестве принципиально аполитичных.

Можно ли говорить, что разработка и интеграция цифровых приложений в сегодняшнем контексте занимает место централизованного городского и регионального планирования в послевоенной Европе, материальными средствами создавшего отношения между государством и гражданином, характеризующиеся социальными обязательствами государства, а также бюрократически контролируемым массовым потреблением?[184] А приоритизация городского масштаба для идентификации и решения проблем современности радикально меняет значение гражданства и отношения между фигурами «гражданина», «горожанина», «эксперта» и «политика»? Можно ли в этом случае продолжить, что сегодня преобразующее мышление в масштабе национального государства ограничивается другими масштабами – в первую очередь городским?[185] Скажем, для Китчина речь идет именно о городе, так как город – это основная локализация, где большие данные производятся пользователями либо целенаправленно, либо в результате их взаимодействия с существующими инфраструктурами и услугами[186]. При этом очевидно, что проекты умного города не предполагают изобретения и внедрения новых решений на уровне пространственной формы и городской морфологии. Эти новые решения основаны на создании цифровых кодов, которые свяжут существующую городскую среду в единую систему управления (информацией). Последнее ставит вопрос о структурных возможностях инноваций в сфере архитектуры и о новых структурных ограничениях в профессии архитектора. Рем Колхас замечает, что в результате этой «умной» или цифровой революции в градостроительстве вся предшествующая логика развития и инноваций в архитектурной профессии будет сметена. Тогда универсальные «свобода, равенство, братство» заменяются также универсальной, но присущей скорее городскому масштабу триадой «комфорт, безопасность, устойчивость»[187].

Исходя из этого, важно иметь инструменты для анализа того, как повестка умных городов создает ряд обязательных для прохождения пунктов (ОПП) для нового типа общества. Основные вопросы в русле критической теории как раз должны быть сформулированы таким образом, чтобы рассматривать проекты умного города как ответы на уже существующие доцифровые общественные тенденции, собранные вместе и представленные компаниями и политическими программами в качестве ОПП. В этом случае функция критической теории заключается в предотвращении ситуации, когда человечество полностью подчинено идеям и действиям, обоснованным спецификой организации существующего здесь и сейчас общества[188]. Для этого необходим анализ инженерных решений для городского масштаба с учетом их последствий для человеческой практики в других масштабах. Речь идет, прежде всего, о последствиях в отношениях между государством и гражданами (ключевых в процессе формирования национального масштаба как центральной арены социального процесса со второй половины XIX века); а также в вопросах собственности на информацию, генерируемую цифровыми платформами, и, таким образом, экономического суверенитета государств в условиях цифровой глобальной экономики[189]. Макс Хоркхаймер пишет о вечной оппозиции между философией и реальностью в результате ключевого принципа философии, согласно которому действия и цели человека не могут быть продуктом слепой необходимости. Сегодня необходимость выражается прежде всего в эффективности (то есть в упрощении и улучшении) за счет дигитализации социальной реальности. Мы можем говорить, что любая изобретенная технология, которая начинает массово использоваться, делает жизнь проще и лучше. В противном случае она бы не использовалась. Вопрос в том, чем мы жертвуем в процессе этого упрощения и улучшения, каким конкретно трансформациям придаются значения улучшения и упрощения, а также кто контролирует эти значения.

Шелтон, Зук и Вииг замечают, что дискурс умных городов в версии больших компаний, таких как IBM, продолжает уже существующую и принимаемую как должное неолиберальную риторику о городах как помещенных в условия жесткой конкуренции и вынужденных бороться за умных и успешных горожан. Плотность использования цифровых технологий в городской среде, а также технопарки как модели для развития связываются между собой как раз повесткой умного города и видятся в первую очередь как источники конкурентоспособности города[190]. При этом авторы замечают, что сети институций, продвигающих и практически оформляющих проекты умных городов, по своей сути экстратерриториальны и не имеют отношения к конкретным городам или каким-либо другим локальностям[191]. Это возвращает нас к вопросу о том, насколько эта повестка развития характерна именно для городского, а не национального или глобального масштаба. Основываясь на вышесказанном, можно утверждать, что в том числе в результате кампаний по продвижению проектов умного города городская среда становится и фокусом, и локализацией для обсуждения самых актуальных проблем глобального развития, тогда как феномены и процессы, присущие городской среде, становятся формой (часто фетишем) для их решения.

В такой перспективе можно заметить появление новых пространственных форм как для утопического, так и для идеологического мышления о лучшем обществе. Эта тенденция гораздо шире, чем ее конкретные операционализации в проектах умного города. Ее можно описать и суммировать тремя эмпирическими наблюдениями. Во-первых, появляются новые режимы знания о городе, выходящие за рамки технического городского планирования и раскрывающие для широкой аудитории до этого скрытые или специализированные аспекты городских систем. Во-вторых, появляется новая форма политического популизма, основной посыл которой состоит в том, что сильное предпринимательское городское управление способно решить все социальные и экономические проблемы, несмотря на их сложный структурный контекст. В-третьих, можно наблюдать массовое распространение городских движений и инициатив, поощряющих все более эгалитарное, горизонтальное и разнообразное использование городских ресурсов. Важными последствиями этой тенденции становятся новые концепции всеобщего государственного обеспечения (welfare) и самого государства всеобщего благосостояния (welfare state), а также новые понимания феномена работы и профессиональных этосов. Что касается первого, выросшее давление международной конкуренции и сокращение государственных бюджетов вызвало географическое переформатирование институций всеобщего государственного обеспечения (welfare) в форме ряда локальных организаций и практик[192]. Помимо институциональной трансформации социального государства, сюда нужно отнести появление новых игроков и продуктов – негосударственные организации (НГО) с локальной повесткой, включенные в национальные и международные программы и интегрируемые в системы опеки при помощи конкурсов на конкретные задачи. Эти институции и практики позволяют более гибко и индивидуализированно реализовывать национальные и региональные макростратегии в масштабе города, смешивая в конкретных пространствах такие общие блага, как образование, досуг и технологии, а также перекодируя существующую городскую среду. С другой стороны, можно наблюдать, как растущее разнообразие использования городской среды вызывает появление целого ряда новых типов занятости и новых концепций профессионализма, чаще всего связанных с культивацией символического элемента городской среды и мягким планированием.

Таким образом, здесь важно зафиксировать двусторонний процесс. С одной стороны, существует влияние локальной специфики городской жизни и городской культуры на траектории дигитализации городской среды и человеческого поведения. Это влияние можно заметить в появлении новых типов услуг, в направлениях развития дополненной реальности или в закономерностях производства разного рода содержания о городе в цифровой среде. С другой стороны, дигитализация городской среды и человеческого поведения меняет роль и функцию города в социальных процессах. Такой взгляд на современные представления об участии технологий в создании городской среды и специфики городской жизни позволяет уйти от технологического детерминизма и принимать во внимание те тенденции, которые делают появление и массовое использование определенной технологии повсеместным. Скажем, чтобы лучше понять суть и потенциал умных счетчиков как одного из ключевых аспектов интернета вещей, нужно сопоставить эту технологию с долгосрочной тенденцией приватизации и гибкого регулирования городских услуг, таких как вода или электричество[193]. Важно не только понимать, какой тип городской среды и городской культуры производит идея умного города, но также из каких уже существующих практик, ограничений и ожиданий индивидов собирается эта идея.

Интерпретируя проекты умного города, архитектор Сэм Джейкоб предложил смотреть на город XX века как на город-фабрику, а на город XXI века как на экосистему (цифровых) данных, природы и культуры[194]. Эмиль Дюркгейм показал, как промышленная революция, урбанизация и усложнение разделения труда вызвали появление новой формы зависимости людей друг от друга. Эта новая форма зависимости предполагала также новую форму сплочения – органическую солидарность[195]. Когда производство становится массовым и централизованным, а фабрика со сложным разделением труда – ключевым работодателем, индивидуальным работникам проблематично самостоятельно заботиться о себе. Тогда необходимыми становятся институты массово и централизованно организованной заботы и социального воспроизводства в целом. В этом смысле действительно можно говорить, что фабрика с характерным разделением труда – это модель, рождающая государство и общество всеобщего благосостояния, предполагающие соответствующие режимы гражданства и власти. Важно, что эти режимы становятся возможными благодаря регулированию социальных процессов именно в масштабе национального государства. Получается, что сегодняшняя ситуация с характерным для нее увеличением значения глобального (а не национального) разделения труда де факто означает устаревание и необходимость трансформации институтов и инфраструктур, созданных для потребностей национальных массовых обществ всеобщего благосостояния. В этом случае можно утверждать, что в политико-экономическом плане проекты умного города выступают сегодня в качестве доминирующего воображения ремасштабирующегося дерегулирующегося общества. Такие проекты – это цифровые технологические решения для уже имеющего место перенесения функций организации социального процесса с национального на региональный, городской и локальный уровни в результате глобализации. Причем понимание глобализации как ремасштабирования является ключом к пониманию дотехнологических движущих сил проектов умного города[196].

На уровне индивидуального поведения задача проектов умного города – усилить и технологически обосновать такие все более широко принятые и предполагаемые личностные качества, как самодостаточность, многофункциональность и обязательная рефлексивность[197]. Городская среда становится активным игроком, способствующим их выработке и поддержанию, что, в свою очередь, ставит вопрос о новых значениях городской жизни в ситуации переопределения феноменов гражданства и суверенитета.

Энтони Гидденс и Патрик Даймонд обосновывают новый эгалитаризм в контексте дерегулирующегося общества как систематическое предоставление равенства возможностей, а не результатов[198]. Развитие цифровых технологий (в первую очередь приложений, нацеленных на усиление самодостаточности пользователей) фиксирует именно эту социально-политическую тенденцию, набирающую силу как минимум последние три десятилетия. В проектах умного города именно цифровая технология, а не централизованно и массово организованные институты перераспределения, рассматривается в качестве основания автономии и достоинства индивида, а также способа решения ряда проблем. Благосостояние становится уже не столько массовой, сколько индивидуальной программой. Продолжая существующую логику дерегуляции, цифровые технологии делают такие коллективные массово организованные проекты, как здравоохранение, образование, трудоустройство, а в перспективе и безопасность, все более индивидуальными[199]. К примерам долгосрочных стратегических проектов и тенденций, фундаментально меняющих модерное общество всеобщего благосостояния, следует отнести движение Quantified Self и различные self-tracking практики[200]. Эти практики, обусловленные развитием цифровых технологий, встраиваются в ситуацию кризиса органической солидарности внутри национальных сообществ, вызванного изменением специфики разделения труда и дерегуляцией государства всеобщего благосостояния[201].

Из этой перспективы альтернатива, предлагаемая проектами умного города, в сущности, зиждется на принципе и стратегии Марка Андриссена «software is eating the world»[202] – «софт съедает мир». Этот принцип технологического развития означает повышение эффективности любого типа промышленного производства или производства услуг за счет упразднения ряда функций в результате дигитализации. В настоящее время одни из наиболее обсуждаемых примеров трансформаций такого рода – Airbnb и Uber. На организационном уровне эти тенденции означают растущую гибкость специализации таких сфер, как здравоохранение, образование, досуг. Как правило, это происходит за счет отказа от централизованно созданных и поддерживаемых рабочих мест. С этой позиции эффективность каждой созданной цифровой технологии может измеряться в том числе и в количестве рабочих мест, которые она упраздняет. В первую очередь здесь следует говорить о тенденции систематического упразднения различных посредников в процессе обмена товарами и услугами. Даже контроль оказываемых услуг и предоставляемых товаров больше не требует внешних посредников – системы рейтинга позволяют индивидуальным участникам процесса обмена и производства оценивать и, таким образом, дисциплинировать друг друга. Такие трансформации ведут к увеличению гибкости и повсеместности превращения человеческой жизни в товар в результате массового распространения «экономики по вызову» (on-demand economy) и новых способов оценивания рабочей силы и результатов труда[203]. Кроме того, эта тенденция означает новые индивидуализированные режимы работы и найма. В этом свете умный город – это де-факто новая степень коммодификации. Конкурентоспособность компаний цифровых платформ, работающих по принципу «экономики по вызову», во многом зиждется на том, что для налоговых служб и других регулирующих институтов их работники – индивидуальные предприниматели без каких-либо социальных гарантий со стороны платформы. Более того, необходимый минимум регулирования в данном случае, как правило, осуществляется местными, а не национальными властями[204].

Этот процесс неизбежно предполагает деконструкцию институтов государства всеобщего благосостояния и связанного с ним массового общества. Тенденции развития показывают, что индивидуальный цифровой профиль – это базовая инфраструктура для продвижения практик, альтернативных тем, что свойственны массовым обществам всеобщего благосостояния. Вопросы контроля и коммодификации, превращения каждого пользователя в индивидуального предпринимателя должны рассматриваться в тесной взаимосвязи со спецификой этой инфраструктуры. Работая с подобными вопросами, Дэйвид Бир и Роджер Барроуз говорят о четырех характеристиках цифровых архивов:

1) профиль как узел накопления данных;

2) связи и пересечение данных, то есть связи между пользователем и вещами, создаваемые в результате цифровой активности пользователя;

3) метаданные или способ организации архива;

4) игра, или действие, с помощью которого генерируются данные.

Авторы утверждают, что, как правило, большие данные – это продукт популярной культуры, а развитие самого феномена архива – результат распространения феномена playbour – соединения черт работы и игры. Здесь можно добавить, что сегодня, в том числе благодаря технологии тегирования, популярная культура – это городская культура, а ее функция – сохранять городской масштаб в качестве основного масштаба накопления. Авторы выделяют четыре типа архивов:

1) транзакционные, то есть документирующие потребление (примеры – Amazon, iTunes, Spotify);

2) архивы повседневности, то есть документирующие отношение пользователей к разным аспектам их жизни (здесь главный пример – Facebook);

3) архивы мнений, создаваемые на основе блогов, такие как Twitter, и

4) краудсорсинговые архивы, предполагающие коллективное усилие пользователей (как «Википедия»)[205].

В этом свете такая сегодняшняя форма человеческой самости как базы данных, ставшая возможной благодаря описанным выше цифровым инфраструктурам, а также благодаря популярной [городской] культуре, снимает оппозицию между необходимостью и свободой, между работой и отдыхом, которые часто структурируют аргументы в критических городских исследованиях[206].

Заключение

Умный город – это не отдельные инновации в городской среде, но попытки представить и обосновать в разных политических и экономических контекстах неолиберальное позднемодерное общество. Кроме того, умный город как повестка развития – это не технологически обусловленный исторически дискретный феномен, но закрепление с помощью цифровых технологий значения управления, скорее, в качестве безличного не ангажированного идеологически процесса или структуры правил с общей интенцией, а не как политического субъекта. Можно говорить, что в результате продвижения повестки умных городов более технократичной становится как раз национальная власть, в то время как городское управление включает в себя все больше интерактивных и коллективно конструируемых элементов. То есть специфика технологического цифрового развития в городском масштабе делает менее актуальными и часто менее возможными политические преобразования в национальном масштабе в форме модерной представительной демократии. В целом проекты умного города показывают, каким образом изначально освободительные пиринговые практики, возникающие из новых подходов и отношений к городской среде, превращаются в практики новых форм зависимости и ограничения. В этом контексте образ жизни становится особенно важным и превращается в основную арену технократического или постдемократического[207] управления. А именно образ жизни во все большей степени производится дифференцированной городской средой и ее доступными ресурсами. В ситуации расширения цифровой сферы моделирование различных образов жизни в результате работы с городской средой зиждется на цифровой самости, которая позднее инструментализируется в практиках управления. Умный город – это проект общества с новыми формами опеки и практиками обеспечения благосостояния (well-being вместо welfare), продолжающий инициированное уже в 1990‐е перенесение организации социального процесса с национального на региональный, городской и локальный уровни в результате глобализации. Также это проект общества с новыми типами товаров, политическая, деловая и технологическая артикуляция новой фазы капитализма и включения в мир рынка феноменов, которые до этого не имели товарной формы. Коллаборативная экономика (collaborative economy или sharing economy), на основе принципов которой во многом вырастают воображения умного города, делает процесс коммодификации более горизонтальным и эгалитарным, но умный город сложно назвать коллективным проектом, так как его жители в современном понимании – это скорее потребители, нежели граждане.

Роб Китчин, Мартин Додж

(Не)безопасность умных городов: проблемы, риски, а также смягчение и предупреждение негативных последствий[208]

Более двух десятилетий множество городов используют сетевые инфраструктуры, чтобы решать ключевые городские проблемы и делать сервисы более эффективными. Эти усилия воплощены в понятии «умный город», с помощью которого мы определяем общемировое движение, нацеленное на трансформацию городского управления, менеджмента и городской жизни с помощью современных сетевых цифровых технологий.

Сторонники городской смартизации считают, что создание умных городов поможет решить проблемы устойчивости и эластичности города в ситуации растущего населения, экологических изменений и жесткой бюджетной экономии[209]. Другими словами, технологии умных городов рассматриваются как эффективный способ управления, минимизации рисков и противостояния неопределенности городской жизни.

В то же время сегодня, как и на предыдущих этапах технологического переоснащения городов (связанных с электрификацией, транспортными системами, коммуникационными сервисами), звучат голоса тех, кто обращает внимание на парадоксальную ситуацию: ожидаемые преимущества умных городов (такие как удобство, экономическая выгода, безопасность, устойчивое развитие) сопровождаются непредвиденными последствиями и новыми вариантами старых проблем (таких как производство неравенства, проблемы безопасности и уязвимость перед преступностью, а также экологические последствия технологической модернизации)[210]. Эта парадоксальная ситуация – воспроизводство городских проблем и рисков в новом обличье – в большинстве случаев игнорируется в рекламном дискурсе об умных городах, направляемом коммерческими и правительственными интересами, или же представляется как абсолютно новая проблема, которой следует заняться уже на следующем этапе технологического развития, задействуя новые средства и значительные капиталовложения.

Мы же считаем, что изучение этих парадоксальных отношений нужно начинать уже сейчас, детально рассматривая, как технологии умных городов, разработанные для обеспечения городской эластичности (resilience, способности города восстанавливаться) и уменьшения рисков городской жизни, на самом деле подвергают городские системы новым рискам и уязвимостям. В особенности нас интересует поиск баланса между преимуществами и рисками в ситуации, когда старомодные системы становятся «умными» с помощью сетевых компьютерных технологий и в то же время уязвимыми для багов, компьютерных глюков, сетевых вирусов, хакерских атак – криминальных и террористических. Мы ищем ответы на вопросы, до какой степени уязвим умный город, можно ли его взломать и сломать, и какова сегодня вероятность стать жертвой новых видов городской преступности.

В научной литературе, посвященной популярной сегодня теме «преступности в городе» справедливо отмечается, что преступная деятельность в городах существовала с момента их возникновения. Попытки проникнуть в городские инфраструктуры и публичные сервисы, разрушить их и совершить мошенничество начались буквально с появлением городских сообществ. Стремление ограничить возможности этой преступной деятельности и защитить горожан встроено в саму ткань города. Это как «архитектурная» защита – крепкие двери, замки, решетки на окнах, высокие стены и заборы, – так и, например, сигнализация и CCTV[211]. В то же время история показывает, что любые системы защиты имеют слабые стороны, которые преступники легко находят и обходят. Со временем все меры безопасности, даже высокотехнологичные и отличающиеся современным дизайном, будут обойдены (особенно если ставки высоки). Поэтому «защитники» и преступники участвуют в постоянной гонке на опережение, и вопрос, как эффективно обезопасить городские цифровые системы, не причинив при этом серьезных неудобств горожанам и не затормозив экономическую жизнь города, остается актуальным.

Технологии умных городов в этом плане не отличаются от возникших ранее городских технологий: в них обнаруживается много уязвимых мест, они подвержены рискам, и сегодня уже документально зафиксирована постоянная борьба между складывающейся индустрией кибербезопасности и хакерами, преследующими различные цели, а также киберпреступниками. Хотя действия преступников при переходе на киберпреступления остаются прежними – кража, присвоение персональных данных, вандализм, преступления на почве ненависти, – сама природа криминальных действий значительно изменилась. Технологии умных городов полностью построены на компьютерных сетевых интеракциях, поэтому пользоваться уязвимостями систем можно на расстоянии, кибератаки легко замаскировать, преступники меньше подвергают себя риску, а поймать их значительно сложнее. Более того, сегодня, когда хакинг стал автоматизированным, специальное ПО позволяет не только значительно снизить затраты киберпреступников, но и наделяет их «суперсилами»: теперь один человек может одновременно «взломать» несколько городов. Неавторизованный доступ в системы часто становится проще, потому что в них появляется слишком много связанных между собой составляющих, каждая из которых поддерживается и контролируется разными собственниками или институтами, что создает обширные «поверхности для атаки» (attack surfaces) – «суммы уязвимых мест», специфические наборы факторов, позволяющих взломать систему. Сегодня трудно обеспечить безопасность каждого сегмента огромной инфраструктуры или сети инженерных коммуникаций.

Последствия преступлений также становятся более опасными: успешно взломанная база данных дает доступ к информации о миллионах пользователей, а в случае вандализма или терроризма сегодня можно, например, обесточить целый город, что, помимо прямого ущерба, приведет и к крупномасштабному скандалу в медиа.

В первой части этого текста мы детально рассматриваем различные риски и проблемы смартизации, используя в качестве примеров европейские и североамериканские города. Во второй мы говорим о способах снижения этих рисков, тех мерах, которые могут быть предприняты государством и коммерческими структурами для смягчения негативных последствий. Наш подход – «нормативный». Рассматривая парадоксальную ситуацию, в которой технологии, разработанные для решения городских проблем, приводят к новым опасностям и рискам, мы не преследуем цели в очередной раз подвергнуть критике концепцию умного города. Но мы и не хотим определять эти проблемы как неизбежные, вписывая их в дискурс «общества риска»[212] или «городской эластичности»[213]. Напротив, мы предлагаем детально изучить опасности, с которыми города сталкиваются сегодня и будут сталкиваться в наступающем десятилетии, и сформулировать подходы, которые позволят предупредить или, по крайней мере, минимизировать новые угрозы и выработать таким образом новые нормы безопасности для умного города.

Наш подход основан на убеждении, что использование цифровых систем и сетевых технологий в менеджменте и управлении городом уже стало реальностью и будет только расширяться в будущем. Поэтому нам и нужна стратегия обеспечения безопасности умных городов, которая будет распространяться за пределы исключительно технологических решений.

Проблемы безопасности и риски умных городов

Существуют две ключевые группы рисков, связанных с увеличением количества и ростом умных городов. Первая касается степени защищенности самих цифровых технологий – вновь устанавливаемого «умного» оборудования или «умных» обновлений существующей инфраструктуры. Основной вопрос здесь, насколько те и другие уязвимы для хакерских атак.

Вторая группа рисков – это недостаточная защищенность данных, которые постоянно генерируются, сохраняются и передаются указанными выше технологическими системами. Конечно, первая группа рисков непосредственно связана со второй, так как несанкционированный доступ к данным часто становится возможным, только если есть уязвимые места в безопасности системы. С этой точки зрения информационная безопасность (защита данных) конвергирует с операционной безопасностью, то есть с безопасностью системы. Поэтому можно рассматривать уязвимые места городских систем и инфраструктур и не сосредоточиваться непосредственно на безопасности данных как таковой. Главная опасность для городских систем – это так называемые кибератаки, которые могут быть трех видов:

– кибератаки, перекрывающие доступ к системе;

– кибератаки на конфиденциальность данных, цель которых – извлечь информацию или мониторинг действий пользователей;

– кибератаки против целостности системы, цель которых – изменить настройки и/или информацию (такие как снятие ограничений, стирание защитных программ, внедрение вирусов и т. п.)[214].

Кибератаки могут производиться различными организациями и лицами, от служб государственных внешних разведок и военных организаций, террористических групп, организованной преступности, хакерских групп, активистских сообществ до скучающих тинейджеров, одиноких мстителей и «кодящих ребятишек». Бывший директор ФБР Роберт Муэллер еще в 2015 году заявлял, что не менее 108 государств уже финансировали состоящие при правительстве «отделы кибератак», нацеленные на критически важные инфраструктуры или занимающиеся промышленным шпионажем[215]. Какими бы сенсационными или анекдотическими ни были постоянные сообщения о кибератаках в медиа, тем не менее они сигнализируют о росте числа киберпреступлений, таких как подлог или кража, особенно сейчас, когда распространились так называемые рандомные атаки на организации со стороны преступных групп[216].

В целом кибератаки используют одну из пяти проблем цифровых технологий, связанных с системами умных городов.

Первая проблема – это слабая защита программного обеспечения и шифрования данных. Исследование Университета Карнеги – Меллона, проведенное, правда, в далеком 2004 году, показало, что в среднем на 1000 строк кода приходится около 30 ошибок или багов, которые потенциально могут стать «замочной скважиной» для кибератак[217]. В типичных больших системах, которые устанавливаются в городах, – миллионы строк кода и, следовательно, тысячи потенциальных атак «нулевого дня» (пока неизвестных уязвимых мест в защите), которые могут быть осуществлены с помощью вирусов, программ для взлома и прямых хакерских атак. Исследования специалистов по цифровой безопасности показали, как много систем умных городов было создано с минимальными защитными механизмами или вообще без таковых[218]. Например, с помощью «Шодана»[219] (www.shodan.io) можно обнаружить все виды устройств и систем управления, подключенных к интернету, – от сетевых термостатов для систем центрального отопления до систем контроля транспорта и даже центров управления атомными электростанциями, – и исследование показало, что безопасность этих центров обеспечивается слабо или вообще не обеспечивается (например, на некоторых вообще отсутствует идентификация пользователя, а там, где она есть, зачастую используются слабые пароли, такие как admin, 1234). Более того, городские администрации и другие покупатели технологий умного города часто внедряют их безо всякого тестирования на кибербезопасность[220]. В случае «интернета вещей» (IoT) сложно быть уверенным в «сквозной» безопасности, так как многие сенсоры и устройства с низкой мощностью, которые присутствуют на рынке, не обладают достаточными компьютерными возможностями, чтобы поддерживать зашифрованную сетевую ссылку[221]. А там, где шифрование присутствует, сами способы его использования могут стать причиной проблем с безопасностью[222].

Вторая проблема связана с использованием небезопасных устаревших систем и их плохой технической эксплуатацией. Часто инфраструктура умного города накладывается на гораздо более старую инфраструктуру, работающую на ПО и технологиях, созданных 20 или 30 лет назад, которые какое-то время не обновлялись и не могут быть инкорпорированы в новые, более безопасные системы[223].

Эти старые системы могут создавать унаследованные риски для новых систем через так называемые forever-day exploits или forever-day vulnerabilities («пробоины» в старых программных продуктах, которые больше не поддерживаются и поэтому так и не исправлены)[224]. И даже в случае новейших технологий может быть трудно обнаружить и исправить недостатки в операционных системах, которые нельзя остановить на профилактику из‐за непрерывного цикла работы[225].

Третья проблема обусловлена тем, что системы умных городов, как правило, сложны и разнообразны, имеют большое количество внутренних связей и обширные «пространства для кибератак». Такая комплексность усложняет процесс обнаружения и измерения рисков, необходимый для сквозной безопасности, поскольку очень трудно понять, какие из большого числа компонентов и как именно не защищены[226]. И даже если какая-то одна система безопасна, связывание ее с другими системами может потенциально открыть ее для атак, поскольку в этом случае степень опасности будет определяться «слабым звеном». Кроме того, взаимозависимость между технологиями и системами приводит к усложнению их поддержки и обновления[227]. Даже если не принимать во внимание угрозу хакерских атак, комплексный характер систем повышает риск «повседневных инцидентов» (багов, человеческих ошибок), ведущих к непредвиденным неисправностям[228].

Сложные внутренние связи технологий и систем умных городов могут создавать эффект домино – каскадные процессы, когда «связанные между собой части быстро передают отрицательные эффекты друг другу»[229]. Например, кибератака на инфраструктуру электропитания может отразиться на системах управления городом, а затем перекинуться на другие системы, такие как управление транспортными потоками, аварийно-спасательные службы и службы доставки и очистки воды. Действительно, это один из ключевых рисков для городских систем управления – когда несколько систем связаны вместе, чтобы сделать возможным подход к управлению городскими сервисами и инфраструктурами по модели «системы систем» и сводя этим на нет эффекты снижения рисков, достигаемые при «изоляционном подходе» (который предполагает система, состоящая из полностью изолированных сегментов, соединенных кабелями и обладающих независимыми источниками энергии)[230]. Например, в декабре 2015 года кибератака высокой сложности на ПО, контролировавшее часть электрической системы Украины, оставила на несколько часов без электроэнергии двести пятьдесят тысяч жителей[231].

Четвертая проблема связана с человеческим фактором, намеренными должностными преступлениями, которые могут совершить, например, бывшие работники, недовольные условиями увольнения. Технические риски часто обусловлены ошибками и неосторожностью, например, когда работники открывают неизвестные электронные письма, в которых находятся вирусы или шпионское ПО, или вставляют зараженные флешки в рабочие компьютеры[232]. В других случаях может оказаться, что соответствующее ПО, обеспечивающее безопасность, не установлено или установлено неправильно, или коды давно не менялись, или система безопасности не обновлялась. В конструкции ПО всегда есть слабые места, которые могут быть легко использованы недовольными или недостаточно компетентными работниками.

Например, М. Гудман[233] описывает случай, когда уволенный работник изменил записи в базе данных продавца автомобилей, который использовал GPS-трекеры, и ему удалось случайным образом блокировать машины или включать в них сигнализацию.

Кроме того, хакеры могут бросать тень на честных работников, используя фишинг, чтобы получить данные (имя пользователя и пароль), упрощающие доступ в систему. Доказательства, предоставленные Э. Сноуденом, подтверждают, что «инсайдеры», работающие на государственные разведывательные службы, намеренно создают уязвимости в дизайне сетевого «железа» и основополагающих параметрах системы, чтобы упростить возможности шпионажа, саботажа и ведения кибервойн[234].

Пятая проблема городских сетевых цифровых технологий порождается факторами, связанными с городским управлением. Города и их администрации находятся под постоянным и усиливающимся прессингом стремления к «эффективности» и экономии. Это оказывает на безопасность троякое воздействие. Во-первых, это многолетний дефицит инвестиций в развитие технологической инфраструктуры и стремление слишком сильно полагаться на старые системы. Во-вторых, снижение зарплат в большинстве государственных служб и организаций публичного сектора усложняет приглашение на работу высококвалифицированных специалистов, готовых и умеющих работать с инновациями, а также способных устанавливать и поддерживать работу современных технологий умного города. С важнейшими IT-системами города часто работают фрилансеры или специалисты внешних компаний. Это, с одной стороны, приводит к депрофессионализации штатных работников, а с другой – создает «рассеянную отчетность», когда большое количество «контрактников» (сервисы, работающие по договору, договоры с поставщиками, команды, работающие на разные агентства, «горячие линии», слабо связанные с поставщиками услуг) отвечают за безопасность системы. «Контрактники» часто плохо связаны между собой, нескоординированы и перекладывают ответственность друг на друга. Наконец, в-третьих, городские администрации не вкладывают деньги в развитие топ-персонала, занимающегося кибербезопасностью (например, в подготовку специалистов на должности главы информационной безопасности или директора по технологической безопасности, или групп быстрого реагирования на непредвиденные ситуации, связанные с компьютерными сетями (Computer Emergency Response Teams (CERTs).

Экспертизу кибербезопасности, как правило, способны провести очень немногие работники, а повышение квалификации в этой области либо ограничено, либо и вовсе недоступно, что увеличивает вероятность ошибок, связанных с человеческим фактором.

Любые программы кибербезопасности, которые все-таки есть в городах, относятся к конкретным системам и департаментам, поэтому межведомственные проверки и анализ практически невозможны[235]. Кроме того, у многих бизнесменов, продающих оборудование для умных городов, практически нет опыта внедрения программ кибербезопасности в свои продукты – несмотря на рекламные заявления, утверждающие обратное, – и поэтому во многих системах есть существенные недоработки и слабые места[236]. Более того, эти продавцы могут замедлять исследования в области кибербезопасности, ограничивая доступ в свои системы тестирования и продавая небезопасные продукты, не прошедшие необходимый контроль качества. В то же время многие города и не настаивали на строгой проверке безопасности в процессе установки нового сетевого оборудования.

В целом такое большое количество слабых мест в технологиях умного города способствовало постоянному увеличению числа кибератак на важные городские инфраструктуры, что, в частности, предполагает и заметный рост опасности для отдельных горожан, а не только для технологических структур.

Еще в 2016 году ответственный за кибербезопасность города Сан-Диего, например, заявлял, что их системы подвергаются кибератакам в среднем 60 000 раз в день[237]. Операторы сетей электропитания США объявляли, что находятся в ситуации непрекращающейся кибератаки, в среднем же каждый отдельный сегмент электросетей ежемесячно подвергается порядка 10 000 атак[238].

Israel Electric Corp. докладывала, что ее серверы подвергаются около 6000 кибератак каждую секунду, а другие сегменты инфраструктуры постоянно находятся под угрозой взлома. Многие из подобных атак в достаточной степени безвредны или неудачны. Тем не менее даже их небольшая часть может привести к серьезным нарушениям компьютерной безопасности. Между 2010 и 2014 годами Департамент энергетики США (который, в частности, контролирует поступление энергии к арсеналам ядерного оружия) зафиксировал 1131 кибератаку, 159 из которых были успешны[239]. В ряде случаев взломщики получали административный доступ к системам и похищали персональные данные и данные о функционировании систем. Согласно коллективному мнению экспертов, объемы и серьезность кибератак будут только увеличиваться. Более того, понятно, что пока хакеры сильно опережают разработчиков систем защиты.

Подобным же образом в последние годы увеличилось количество кибератак на системы управления городским транспортом, и не только собственно атак, но и полномасштабных «демонстраций» атак и тех последствий, к которым они могут привести. Сама идея парализовать город, разорвав транспортные потоки, воздействуя на компьютеризированную инфраструктуру, не нова: еще в фильме 1969 года «Ограбление по-итальянски» использовался подобный сюжет. Но сегодня такой «взлом» может быть осуществлен на расстоянии, и от него гораздо сложнее защититься. Например, кибератака на платную дорогу в Хайфе (Израиль) в 2013 году привела к закрытию магистрали на восемь часов, в результате чего произошел крупнейший транспортный коллапс. Кибератака на городскую железнодорожную сеть Сан-Франциско привела к тому, что автоматы по продаже билетов вышли из строя на два дня. Исследовательской группе из Университета Мичигана удалось взломать и захватить управление более чем тысячью светофоров, работающих на Wi-Fi. Для этого им понадобился только ноутбук, индивидуальное ПО и направленный радиопередатчик. Подросток из Лодзи (Польша) взломал систему управления трамвайными путями своего города, что привело к трагическим последствиям: четыре трамвая сошли с рельсов, и несколько пассажиров получили травмы. И конечно, современные автомобили также открыты кибератакам, так как новая машина содержит до двухсот сенсоров, связанных примерно с сорока беспроводными сетями.

Каждый тип технологических решений в системе умного города и специфические компоненты системы, включая диспетчерские системы SCADA (supervisory control and data acquisition) – промышленные системы, управляющие автоматизированными производственными процессами), сенсоры и микроконтроллеры интернета вещей, сетевые маршрутизаторы (роутеры) и телекоммуникационные переключатели открыты различным формам кибератак. Все важнейшие городские сервисы, включая электросети, водопровод и регулирование дорожного движения полагаются на системы SCADA, которые используются, чтобы управлять как функционированием предприятия, так и маршрутами перемещения материалов. Эти системы контролируют функционирование инфраструктуры в режиме реального времени и сигнализируют о необходимости вмешательства – как автоматизированного, так и с помощью операторов, – с целью изменить установки системы. Внедрение SCADA-систем началось еще в 1920‐е годы, однако широкое их использование развернулось в 1980‐е. Как следствие, многие системы устарели и содержат «вечные баги» (известные всем ошибки в программном коде, которые производитель не может или не собирается устранять). Функционирование многих SCADA-систем было нарушено хакерами, которые изменяли работу инфраструктуры, отключали обслуживание или воровали данные. Одна из последних наиболее печально известных хакерских атак была произведена сетевым червем Stuxnet в 2009 году, тогда система иранского завода по обогащению урана была заражена вредоносной программой, в результате чего несколько центрифуг были запущены с нарушением технических требований и сломались. К 2010 году о заражении своих систем Stuxnet сообщили 115 стран[240].

Понятие «интернет вещей» относится к процессам связи машинно-читаемых объектов с уникальной идентификацией через интернет таким образом, чтобы они могли «коммуницировать» в большой степени автономно и автоматически. Некоторые объекты пассивны: их можно только отсканировать или обнаружить с помощью сенсоров (как, например, «умные» карты с чипами для прохода в здания или транспортные системы). Другие представляют собой более активно действующие устройства, включающие микроконтроллеры или активаторы.

Все виды объектов, которые раньше были «неодушевленными» – термостаты, бытовая техника, камеры наблюдения, системы освещения, – сейчас становятся сетевыми и «умными», они производят информацию о том, как их используют, и ими можно управлять на расстоянии.

Безопасность интернета вещей может быть на очень разном уровне. В некоторых системах нет шифрования, логинов и паролей, другие открыты для вредоносных программ, а их встроенные программы можно легко модифицировать.

Сложная система взаимозависимостей в сетях интернета вещей приводит к тому, что IoT имеет большую поверхность, открытую кибератакам, и многочисленные уязвимые места (примеры см. в таблице 1). Чтобы продемонстрировать степень уязвимости интернета вещей, провокативный проект Insecam.org предоставляет доступ к видео тысяч небезопасных «камер безопасности» городов по всему миру, доступных в публичном интернете[241]. Эти камеры можно отключить без возможности дистанционного включения[242]. Другие исследователи показали, как взломать и взять под свой контроль системы «умного» освещения, создав этим потенциальную угрозу для личной безопасности горожан[243]. Наконец, инфраструктура интернета вещей может быть использована для совершения кибератак другого рода, как, например, случилось с Dyn (американская компания, предоставляющая сетевые сервисы. – Е. Л.-К.). Атака на нее осенью 2016 года привела к тому, что работа многих важных интернет-сайтов была нарушена из‐за Mirai (червь и ботнет), который захватил небезопасные устройства интернета вещей и использовал их, чтобы бомбардировать серверы Dyn[244].

Таблица 1. Потенциальные риски, связанные с технологиями интернета вещей

Технологии умных городов связаны друг с другом рядом коммуникационных технологий и протоколов, таких как 4G LTE (Long Term Evolution), GSM (Global System for Mobile communication), CDMA (Code Division Multiple Access), Wi-Fi, bluetooth, NFC (Near-Field Communication), ZigBee (открытый беспроводный стандарт) и Z-Wave (беспроводные коммуникации). Каждый их этих способов сетевого соединения и передачи данных имеет проблемы, связанные с безопасностью, из‐за которых данные могут быть перехвачены третьими лицами или открыт неавторизированный доступ к устройствам. Некоторые из этих протоколов настолько комплексны и замысловаты, что их использование сложно сделать безопасным. Подобным же образом телекоммуникационные переключатели, которые соединяют местную и дистанционную инфраструктуру интернета, печально известны слабыми местами и уязвимостями, среди которых возможность попасть в систему «с черного входа» (заложенная для производителей и операторов), а также коды доступа, которые редко обновляются[245]. Кроме того, из‐за превышения запланированной подписки, когда операторы беспроводной связи хотят максимально использовать возможности системы, не нарушая лицензию, сети способны обеспечить потребности лишь части подписчиков. Это значит, что в случае кризиса, когда волна спроса возрастает до размеров, которые система не в силах поддерживать, она не справляется с задачей связывать людей и вещи[246].

Делая умные города безопасными: превентивные меры и минимизация последствий

Очевидно, что технологии умных городов, применяемые сейчас, имеют многочисленные слабые места, которые будут использоваться с различными преступными целями. Поэтому ключевой вопрос касается того, как мы можем работать с этими уязвимостями, чтобы минимизировать угрозы и риски. На сегодняшний день общепризнанная стратегия предполагает широкомасштабные технические меры минимизации рисков, такие как контроль доступа, шифрование, стандарты IT-индустрии и протоколы безопасности, режимы внесения корректировок в ПО, а также курсы повышения квалификации для персонала. Хотя все эти меры имеют определенный положительный эффект, мы утверждаем, что безопасность умных городов становится делом первостепенной важности. Она требует широкого набора систематических мер, который включает как минимизацию последствий (уменьшение силы или интенсивности того, что уже случилось), так и предупреждение (недопущение, чтобы что-то случилось в будущем). Эти меры должны стать обязательными как для рыночных инициатив, так и для государственных исполнительных органов.

Как уже говорилось выше, технологии умных городов обычно создают обширные поверхности, открытые для кибератак, особенно в системах управления, которые содержат унаследованные от систем прошлых поколений компоненты и используют не обновляемое и не отлаживаемое старое ПО. Типичный подход к повышению безопасности систем умных городов всегда состоял в использовании комплекса хорошо известных технических решений. Это такие решения, например, как контроль доступа (логин/пароль, двухфазовая идентификация, биометрические показатели), поддерживаемые в хорошем состоянии качественно разработанные средства сетевой защиты (фаерволы), антивирусы и программы для обнаружения вредоносного ПО, качественное сквозное шифрование, регулярная отладка ПО, способность быстро реагировать с помощью «срочных» обновлений на случаи использования уязвимостей, аудиторские сквозные проверки, эффективные несетевые резервы и планы восстановления систем в случае ЧП[247].

Стандартные технические аспекты безопасности системы ПО

Доступ:

• Эффективное «от и до» шифрование всех коммуникаций.

• Использование сильных паролей и серьезный контроль над входом в систему.

• Средства сетевой защиты (фаерволы).

• Аудиторские сквозные проверки.

Обновление:

• Новейшее оборудование, обеспечивающее проверку на вирусы и вредоносное ПО.

• Автоматически устанавливаемое обновление системы безопасности на все компоненты, включая встроенное программное обеспечение, другие программы, каналы коммуникации и интерфейсы.

Функциональность:

• Отключение ненужных функций.

• Полное резервное копирование данных и механизмов восстановления системы.

Дизайн:

• Отделение надежных ресурсов от ненадежных.

• Отсутствия слабых звеньев между компонентами.

• Установка защиты от отказа и возможности перехода на ручное управление на все системы.

Цель использования этих мер – максимально уменьшить потенциальную площадь атак и максимально увеличить надежность и упругость той поверхности, которая остается видимой. Кроме того, важно сделать ее способной к быстрому восстановлению в случае успешной атаки. Доступность этого комплекса мер может отличаться в зависимости от используемых технологий и продавцов. Более того, будучи системами с большим количеством компонентов, эти комплексы мер должны работать одинаково хорошо в любой своей точке, так как в целом сила инфраструктуры/компании определяется силой самого слабого звена. И наконец, часто комплекс защитных мер накладывается уже после того, как сама система была разработана, а не является неотъемлемой частью ее дизайна.

Эти технические решения часто «дорабатываются напильником» бдительным IT-персоналом, чья работа состоит в том, чтобы контролировать ежедневную работу системы, включая мониторинг безопасности и быстрое реагирование на новые кибератаки и взломы. Дополнительно весь персонал, работающий с ПО, должен проходить обучение и осваивать навыки, обеспечивающие безопасность, такие как использование сильных паролей и их регулярная смена, привычка к обновлению ПО, шифрование файлов, избегание фишинговых атак. К сожалению, такое обучение часто проводится лишь один раз. В дальнейшем соответствие уровня знаний и компетенций персонала наиболее актуальным требованиям безопасности не проверяется.

Хотя все эти меры безопасности имеют очевидную пользу, они далеки от того, чтобы быть законченными решениями, особенно когда значимость «умных» технологий для нормализации функционирования городов беспрецедентно возрастает. Вместо этого более систематический подход необходим как в отношении технологий, так и переподготовки персонала. В особенности подход security-by-design (безопасность как неотъемлемая часть системы), проактивный и превентивный (в отличие от ответных мер и коррективных подходов), должен продвигаться городскими властями и организациями, ответственными за менеджмент городов и обеспечение их технологической инфраструктуры. Подход security-by-design предполагает встраивание сильных мер защиты в систему с самого начала, а не надстраивание их на уже готовую систему. Таким образом, оценка рисков становится фундаментальной частью процесса дизайна, и все аспекты безопасности системы тщательно тестируются до того, как продукт начинает продаваться[248]. Такое тестирование включает «пилотную стадию» в лабораторных и полевых условиях, которая предполагает проверку безопасности продукта в условиях реального мира, а также в качестве части большой технологической сети (чтобы убедиться в обеспечении безопасности «от и до»). Подход security-by-design также предполагает постоянный мониторинг кибербезопасности, включая механизм мониторинга продуктов на протяжении всего их жизненного цикла, процесс непрерывной технической поддержки и отладки и процедуру предупреждения клиентов об обнаруженных рисках в системах безопасности.

На существующие городские системы ПО и инфраструктуры управления у всех продавцов должен запрашиваться полный комплект документов по безопасности, и предприниматься тщательное тестирование, чтобы выявить слабые места, осуществить отладку и обновить услуги на будущее с учетом повышенной безопасности. Это в особенности касается унаследованных систем. В случае, если системы не могут быть исправлены в процессе работы и в них остаются постоянные уязвимости, которые могут нарушить работу более современных важных систем, должны быть составлены четкие планы по обновлению или замене старого оборудования.

Мы считаем, что для обеспечения контроля рисков, связанных с технологиями умного города, необходимо формирование отдельной команды, отвечающей за кибербезопасность. Эта команда должна быть частью городской администрации и обладать специальными навыками и обязанностями, которые распространяются выше и дальше пределов ежедневной работы IT-администрации.

Работа этой команды должна включать:

– моделирование самых разных угроз и рисков;

– активное тестирование безопасности технологий умных городов (в отличие от простого просмотра и доверия уверениям продавца);

– проведение постоянной экспертизы безопасности;

– подготовку и проверку детальных планов действий на случай различных видов инцидентов, связанных с киберрисками;

– связь с департаментами управления городом и компаниями, администрирующими программы умных городов;

– координирование обучения персонала по вопросам, связанным с безопасностью.

Эта команда должна также составить компьютерное аварийно-спасательное подразделение, которое будет активно устранять возникающие инциденты в области кибербезопасности[249]. Рутинной частью их работы должны стать консультации с продавцами оборудования, отвечающего за кибербезопасность, с тем чтобы обеспечивать понимание продавцами самых последних потенциальных угроз и направленных на их предупреждение технологических решений[250]. Кроме того, эта команда должна создать формальный канал для обратной связи по вопросам безопасности и проблемам этики, дающий возможность сообщать о багах и слабых местах в системе безопасности консультантам, ученым и представителям технологических компаний-партнеров. Первичная экспертиза безопасности должна проводиться как можно раньше, например на этапе выбора и комплектации оборудования, чтобы убедиться, что технологические решения соответствуют ожиданиям. Частью экспертизы должно быть определение возможности изоляции систем для уменьшения риска эффекта домино. Из-за ограничения затрат или отсутствия стратегического мышления лишь у небольшого количества городов в настоящий момент имеются команды, отвечающие за кибербезопасность, или компьютерные группы быстрого реагирования на чрезвычайные ситуации (computer emergency response team, CERT), и поэтому города плохо подготовлены к противодействию серьезным кибератакам. Кроме того, требуется качественное изменение в образовании и курсах по кибербезопасности для всех, кто вовлечен в программы создания умных городов. Профессиональное обучение в области кибербезопасности должно касаться всего штата городских администраций и поставщиков сервисов и инфраструктур, но в особенности тех, кто занимается поставкой, распространением и эксплуатацией технологий умных городов. Это важно, так как хотя система может обладать обширной и современной технологической защитой, эта защита может быть сведена к нулю социальными проблемами и человеческими ошибками. Подобным же образом такое обучение должно распространяться на разработчиков и продавцов, чтобы концепция security-by-design стала обязательной для стартапов, а также малого и среднего бизнеса, поскольку у них может не быть собственных возможностей для проведения экспертизы по кибербезопасности. В обоих случаях обучение должно стать частью постоянной программы профессиональной переподготовки, тогда штатные работники будут в курсе специфики работы современных технологий и их уязвимых мест и помогут ускорить распространение наиболее эффективных практик. Мы обнаружили очень мало свидетельств наличия таких широких программ переподготовки в области кибербезопасности городов, отличных от достаточно поверхностных ознакомительных курсов, которые проводятся только один раз при приеме на работу.

Заключение

В этом тексте мы представили детальный анализ сложившейся ситуации в области безопасности умных городов. Ирония в том, что технологии умных городов продвигаются как эффективный способ противодействия неопределенности и менеджмента рисков в современном городе, но парадоксальным образом создают новые риски для городских инфраструктур и сервисов, которые становятся «хрупкими», открытыми широким формам вандализма, дестабилизации и преступным действиям. Этот парадокс сейчас, как правило, игнорируется представителями коммерческих и правительственных организаций. Если же они и пытаются предупреждать негативные последствия распространения смарт-технологий в городе, то лишь старомодными способами. Возможно, в этом нет ничего удивительного. Мы выделили пять видов проблем и в деталях описали масштаб кибератак на городскую инфраструктуру и сервисы, представив примеры взлома смарт-систем. Тем не менее широко известно, что бóльшая часть кибератак в настоящий момент успешно отражается с помощью инструментов кибербезопасности и практик менеджмента, а разрушительные последствия локальны и не критичны в долгосрочной перспективе[251]. Действительно, несмотря на большое количество попыток, удачные кибератаки на системы города до сих пор явление относительно редкое, и когда они все-таки случаются, их последствия обычно длятся не более нескольких часов или связаны с кражами данных, а не созданием ситуаций, опасных для жизни. Но даже небольшие и непродолжительные нарушения, такие как отключение электричества на несколько часов или локальный транспортный коллапс, могут дорого стоить, быть причиной снижения продуктивности или утраченных возможностей, а потенциально – и представлять угрозу для жизни людей. Эти не столь масштабные сбои сигнализируют также о возможных в ближайшем будущем угрозах гораздо большего масштаба, поскольку злоумышленники постоянно совершенствуют методы взлома, а усовершенствование систем безопасности происходит гораздо медленнее.

Технологии умных городов сегодня уязвимы перед кибератаками и кибертерроризмом. Воспользоваться этой ситуацией можно разными способами. Более того, мы можем наблюдать своеобразную «гонку вооружений» между атакующими и защитниками, и возможно, серьезных взломов критически важной для города инфраструктуры пока удавалось избегать потому, что государственные структуры и преступные организации не хотят показывать, на что они способны, и боятся ответных действий со стороны противника[252]. В любом случае, слабость систем будет только увеличиваться в будущем. Мы убеждены, что существующие на данный момент стратегии борьбы со слабыми сторонами городских сетевых технологий удручающе не соответствуют времени и в основном полагаются на устаревшие стратегии предотвращения негативных последствий и решения, диктуемые рынком.

В качестве альтернативного решения мы предлагаем продвигать и расширять подход к предотвращению рисков, основанный на «встроенной безопасности» (security-by-design). Во-первых, этот подход должен распространяться на установку городом любых новых систем и ПО, включать многоуровневую проверку уже существующих городских инфраструктур и информационных систем, их профилактический ремонт и замену. Во-вторых, этот подход подразумевает создание в администрациях городов команд быстрого реагирования на угрозы кибер- и компьютерной безопасности, чьи профессиональные навыки и обязанности распространяются далеко за пределы общих обязанностей сисадминов. И в-третьих, должен произойти качественный скачок в уровне обучения и профессиональной переподготовки в области кибербезопасности для работников как общественного, так и коммерческого секторов.

Сейчас технологии умных городов регулируются в основном рынком. Необходимо разработать системы регулирования и менеджмента технологий умного города на уровне городских администраций, так как это поможет соединить одновременное внедрение новых технологий и новых стандартов безопасности, поддержать наиболее эффективные практики, контролировать муниципальную политику и контракты с третьими сторонами. Мы также считаем, что особое внимание должно уделяться превентивному подходу к безопасности, поскольку критически важные для города инфраструктуры имеют много «дыр» и к их безопасности не относятся серьезно до тех пор, пока не произойдет серьезный сбой или взлом.

Сегодня программы умных городов уже не свернуть, и большую часть городских сетевых технологий по всему миру невозможно изъять из практик муниципального управления. Тем не менее сейчас точно еще не поздно осознать масштаб новых рисков, разработать и внедрить стратегии и подходы для предотвращения угроз и смягчения негативных последствий, возникающих при создании умных городов. Мы уверены, что поставщики технических решений и муниципальные администрации не предпринимают должных мер, чтобы идентифицировать слабые места технологических систем города и разработать эффективные меры их защиты. Вандалы, преступники и террористы, без сомнения, продолжат совершенствовать свои методы поиска уязвимых мест в городских сетевых инфраструктурах, и поэтому мы должны не только наслаждаться удобствами умных городов, но и уделять гораздо больше внимания их безопасности.

Перевод Екатерины Лапиной-Кратасюк

Раздел 2

Связывая сетью: баланс власти в сетевом городе

Ничто не ослабляет и не парализует больше, чем представление о тотальности власти и невозможности противостоять ей. Ее могущество во многом поддерживается бинарным представлением о мире, разделяющим его на власть и горожан, угнетателей и угнетенных. Подобное упрощение приводит к восприятию власти как единственного агента действия, сконцентрировавшего в своих руках все возможные ресурсы. В этом случае стремление воспринимать мир как сложный и разнообразный, обнаруживать в нем множество действующих сил представляет собой не только увлекательную интеллектуальную задачу, но и имеет ощутимый практический эффект – освобождение через множественность. Восприятие города (и мира) как арены, на которой одновременно действует множество различных сил, не сводимых к традиционной оппозиции «народ и власть», позволяет самым разным горожанам и их объединениям искать союзников, заключать альянсы и в конечном счете усиливать свои позиции и менять баланс власти[253].

Поиску союзников и созданию альянсов горожанами в их противостоянии различным силам – городским властям, правоохранительным и государственным структурам, национальным и транснациональным корпорациям – посвящен этот раздел. Называя его «Связывая сетью: политики цифрового города», мы не стремились создать очередную антиутопию и описать нюансы цифрового господства и подчинения. Напротив, вслед за авторами текстов, мы хотели показать, что результат соединения разрозненных элементов в изменчивые сети зависит от того, кто, в каких целях и при каких обстоятельствах осуществляет связку. Создание сетей может многократно усилить цифровое господство и усугубить подчинение, если оно осуществляется влиятельными игроками с целью увеличения прибыли или поддержания власти. И, наоборот, соединение в сети может значительно укрепить позиции многочисленных непривилегированных игроков, позволяя им с помощью технологий объединяться и отстаивать свои интересы, вступать в конфликты и разрешать их в свою пользу.

Тексты, объединенные в этот раздел, виртуозно маневрируют между макро- и микромасштабами рассмотрения событий, переходя от отдельных горожан и городских сообществ к глобальному порядку, связанному с цифровым капитализмом или пандемией COVID-19. Например, наблюдение за уличными торговцами сим-картами становится для Рафаэля Аларкона Медины, автора одной из глав этого раздела, ключом к пониманию механизмов угнетения, приводимых в действие глобальным цифровым капитализмом. Переключение масштабов позволяет рассматривать конкретные города, о которых идет речь в разделе: бразильский «миллионник» Белу-Оризонти, маленькую итальянскую Ортону, Москву и Санкт-Петербург, – и как части глобальных и национальных сетей, и как самостоятельных игроков, и как объединения самых разных горожан и сообществ.

Изучая горожан как важнейшую действующую силу сетевых городов, мы отчасти привыкли к стандартным аналитическим схемам, включая пристальное внимание к городским/сетевым активистам как наиболее заметным участникам городской жизни. В этом разделе вопрос о действующих силах сетевого города – тех, кто создает и связывает сети в онлайн- или офлайн-формате, – является открытым, что обеспечивает самые неожиданные находки и подчеркивает необходимость принимать во внимание локальные контексты и конкретные обстоятельства. Внезапно обнаружившаяся значимость католической церкви и земельной аристократии в решении проблем береговой зоны в Италии сетевыми методами, их действенный альянс с местными жителями удивляет и читателя, и автора текста – Марию Д’Орсонью. Не менее удивительным и важным оказывается превращение переболевших коронавирусом горожан в одну из ключевых сил, противостоящих смартизации города во время пандемии COVID-19 в Москве, подробно описанное в тексте Галины Орловой и Джереми Морриса. Авторы обращают внимание на значимость разработчиков приложений, которые используются для контроля над заболевшими. Перевод в зону видимости создателей контролирующего софта усложняет представление о структуре власти в сетевом городе, добавляя в нее не очевидных, но крайне важных участников.

Этот раздел экспериментирует со стилями письма, объединяя автобиографическое эссе Марии Д’Орсоньи и классические статьи других авторов. На наш взгляд, такое сочетание необходимо, поскольку создание сетей происходит в том числе и вследствие случайностей и непредсказуемых совпадений. Именно их – благодаря своей методологической вольности – идеально передает эссе, но с трудом ухватывает скованный академическими ограничениями научный текст, призванный обращать внимание на регулярности и закономерности. Мы видим этот раздел как способ «освобождения через множественность», включая обнаружение множества действующих сил городской жизни, различных масштабов ее рассмотрения, разнообразия стилей письма о городе. Мы надеемся, что описание множественности способно изменить баланс власти, хотя бы на страницах этой книги.

Галина Орлова, Джереми Моррис

Пандемия в (без)умном городе: цифровые протезы и аффордансы московской самоизоляции[254]

В первую ковидную весну Москва изобретала «режим повышенной готовности» – гетерогенный способ существования в пандемию, сочетающий неполноту карантина и нарастание самоизоляции с точечной господдержкой, неолиберальным делегированием ответственности, разрушением повседневности и освоением новых технологических расширений. Цифровой труд в зуме изматывал. Социальное неравенство тех, кто (не) может оставаться дома, производилось через рутину доставки. Посещение публичных лекций и панихид виртуализировалось. Надзор за инфицированными гражданами осуществляло мобильное приложение. Транспортные карты москвичей 65+ были заблокированы. А распорядок прогулок домами напоминал работы московских концептуалистов с выставки «Ненавсегда», виртуально открывшейся в Третьяковке.

Но даже на этом нетривиальном фоне удаление с сайта мэрии «Умного города» – целевой программы цифровизации Москвы – не прошло незамеченным[255]. Исчезновение документа, где на ста страницах описывалось техносоциальное преображение мегаполиса в ближайшую декаду[256], связывали с появлением серии критических публикаций о готовности московского правительства «чипировать население»[257]. Так местные конспирологи трактовали те места «Умного города», где говорилось об использовании нанороботов, печати органов на 3D-принтере, редактировании генома и прочих трансгуманистических техниках улучшения качества жизни москвича до 2030 года. Другим объяснением стало несовпадение принципов «умной Москвы», провозглашенных в программе, и цифрового хаоса самоизоляции[258]. Ведь цифровые инфраструктуры, задействованные в «период повышенной готовности», не обеспечили «качественную, полноценную и счастливую жизнь для всех категорий граждан». И даже наоборот. Вместо сквозных данных и эффективной работы алгоритмов, позволяющих «избегать управленческих ошибок и принимать оптимальные решения», они породили сбои в протоколах администрирования. Вместо расширения «активного участия граждан в принятии решений по городским вопросам» они потребовали новых контролеров с полицейскими функциями[259]. Московский случай организации самоизоляции не походил ни на воплощение утопии кода, ни на киберпанковский кошмар[260]. Главным источником (дис)комфорта и социальной напряженности стала не безотказная работа искусственного интеллекта, а ее низкое качество – непродуманность информационно-технологических решений, поспешность их реализации и неготовность властей брать на себя ответственность за «(без)умный» в своей дисфункциональности цифровой город.

Тех, кто ожидал, что столичная концепция «умного урбанизма» будет скорректирована с учетом этого опыта, ждало разочарование. Когда через несколько месяцев программа вернулась на сайт мэрии, ее текст не претерпел существенных изменений. Изменился только сетевой адрес, а вместе с ним – статус «Умного города – 2030». Один из дюжины городских проектов (www.mos.ru/city/projects/2030) de facto обрел эксклюзивное качество – превратился в горизонт будущего для Москвы и ее правительства (www.2030.mos.ru). Этот и другие симптомы карантинного усиления информационных технологий[261] вдохновляют социального исследователя на критическое осмысление деформаций в цифровой ткани городской жизни, производимых здесь и сейчас. Мы обсудим их на примере интерфейсов московской самоизоляции.

«Будущее уже наступило»

Идет ли речь о запуске программы «Умный город», экспериментах МТС по внедрению 5G в утопических пространствах ВДНХ, переходе на электробусы или футурологической встрече мэрии со Сбербанком, о цифровых успехах столицы пишут, цитируя Уильяма Гибсона: «Будущее уже наступило»[262]. Общим знаменателем для этих дискурсивных событий становятся использование электронных сервисов в управлении городом и стремительное «изменение жизни к лучшему одним нажатием клавиш»[263]. Как правило, цитирование ограничено первой частью из фразы классика. Между тем и в 1990‐м, и в 1999 годах отец киберпанка не только провозглашал присутствие будущего в настоящем, но и подчеркивал неравномерность его распределения между киборгом из Беверли-Хиллс, потребляющим новейшие биомедицинские технологии, и обитателем Бангладеш, остающимся человеком с аграрной планеты[264].

В России с ее центростремительной географией и внутренней колонизацией есть простор для цифровых воплощений неравенства. Москва производит их через воображение и киберинфраструктуры. Пока в Таганроге «заменяют уличные светильники на энергосберегающие» и тестируют «умный домофон»[265], в столице монтируют многофункциональные опоры «цифровой экономики», обеспечивающие свет, связь и сбор данных[266]; экспериментируют с беспилотным уборочным транспортом в зонах 5G[267] и обещают заменить инвалидные коляски на экзоскелеты[268].

Утверждая, что «фантастическое будущее в цифровом мире давно уже наступило, во всяком случае в Москве»[269], мэр Собянин, который пришел на должность градоначальника в 2010 году с позиции вице-премьера и куратора национальной программы «Информационное общество», очевидно, имел в виду нечто более прозаическое. Например, налаживание коммуникации с гражданами через портал мэрии, электронную запись к врачу через единую информационную систему, цифровые дневники школьников или увеличение площади wi-fi-покрытия. Платформенное решение этих задач обеспечивали целевые программы «Электронная Москва» (2003–2011 гг.) и «Информационный город» (2012–2018 гг.). «Умный город» – третий виток в цифровизации столицы. С помощью технологий искусственного интеллекта, блокчейна и «интернета вещей» он должен придать масштаб и связность цифровым расширениям, уже встроенным в повседневность мегаполиса, или обеспечить встречу обещанного московского будущего с наступившим.

Пример тому – карта москвича, тестирование которой началось еще при Лужкове. Из средства получения субсидий и льготного проезда она превратилась в комплексный инструмент все более детализированной стратификации и цифрового гражданства. Теперь карта обеспечивает доступ разных категорий горожан к различным городским сервисам – от медицинского страхования и записи к врачу до школьных завтраков и прохода в музей. Для столичных властей, контролирующих доступ к услуге, карта становится технологией быстрого и адресного управления поведением горожан. Департамент информационных технологий (ДИТ)[270] уже назвал ее «ключом от умного города»[271].

С начала 2010‐х научное сообщество, власть и бизнес все чаще говорят об умных городах и все реже – о цифровых[272]. Оба понятия родом из 1990‐х. В нулевые на волне развития интернета и инфраструктурных инициатив IBM востребованы цифровые города и технооптимизм, тогда как поворот к умным городам, пришедшийся на следующее десятилетие, становится отсроченной реакцией на кризисные явления – экологическую повестку Киотского протокола и экономический кризис 2008 года. В условиях глобального усложнения сред существования был сформирован запрос на новую урбанистическую рациональность[273]. Теперь повышение качества жизни в мегаполисах связывают не только с технологическими инновациями, но и с креативным участием умных горожан и сообществ в жизни города и распределенном управлении им[274]. Для координации этих усилий нужны умные города. Их главное смысловое отличие от цифровых городов Аннализа Коккиа, сопоставившая употребление обоих концептов, видит в отказе от технологического детерминизма и движении к децентрализации[275].

На практике эти различия производить сложнее. Ведь самый умный в мире южнокорейский Сонгдо почти 20 лет остается недостроенным, полупустым, перенасыщенным технологиями и дорогим[276]. В умном Торонто освоение публичных пространств цифровыми корпорациями и ограничения на совместное использование данных вызывают протесты жителей[277]. А умная Москва движется в сторону технологического детерминизма и централизованного администрирования, а не прочь от них, как положено идеальному умному городу. Для того чтобы определить вектор этих трансформаций, мы сопоставили столичные целевые программы первого и третьего поколений.

«Электронная Москва», подготовленная в начале нулевых, была ориентирована на развитие конкуренции и демократических институтов, электронную демократию и прозрачность решений, совершенствование строительства и расширение доступа горожан к электронным технологиям[278]. 15 лет спустя в приоритете у программы «Умный город» – обеспечение сквозного централизованного управления, биополитического благополучия граждан (через развитие сетей медицинского мониторинга и автоматизированной диагностики) и контроля за населением (через перевод поведения москвичей в данные)[279].

Обитатели Москвы, которую к 2030 году обещают превратить в «город, управляемый данными», должны стать поставщиками сырья для искусственного интеллекта[280]. Агрегирование данных (в том числе биомедицинского характера) и их использование для обучения нейросетей-управленцев заложено в программу «Умный город». В документе есть упоминание об «умной одежде», которая будет передавать куда следует сведения об образе жизни московского обывателя[281]. Эти данные собираются использовать в работе страховщиков для определения размера страховых выплат. Возможность принимать автоматизированные административные решения с помощью искусственного интеллекта, минуя горожанина[282], оставляет все меньше места для «человека как источника воли»[283] и вызывает тревогу. На фоне кризиса, который переживают в наши дни электоральные институты и политическая сфера в целом, технологическая и технократическая представленность граждан через данные воспринимается как симптом утраты политической представительности[284]. Балансируя между обеспечением Wi-Fi покрытия[285] и автоматическим распознаванием лиц[286], между доступом и контролем, московское правительство делает свой выбор уже сегодня.

Сергей Собянин отказывается от позиции технологического детерминиста ровно для того, чтобы эту позицию утвердить: «Разумеется, цифровая трансформация – не панацея и не золотой ключик для решения всех городских проблем. „Цифра“ не отменяет необходимость строительства новых домов, дорог, школ и поликлиник. „Цифра“ лишь помогает, но не заменяет учителя и врача. Но именно благодаря „цифре“ во многих сферах мы можем добиться того, что раньше считалось невозможным, – обеспечить социальное равенство, когда все москвичи независимо от места проживания получают множество качественных услуг»[287].

Готовность выявить, измерить и искоренить сервисное неравенство с помощью новейших платформ и алгоритмов по своей сути является технократической[288]. Наряду с обертонами цифрового капитализма[289] или гибридного социального государства, не принимающего в расчет граждан, которые не пользуются цифровыми гаджетами, мы различаем в московской технократии след советских инженерных утопий. Начиная с плана ГОЭЛРО в СССР раз за разом решали важнейшие социально-экономические проблемы и строили коммунизм с помощью крупных научно-технических программ[290]. Да и технологически опосредованное светлое будущее уже наступало в стране победившего социализма в 1950–1960‐е годы, когда ожидания от новой техники были особенно велики[291].

В рапортах чиновников и журналистов об успехах российской столицы, по очередным цифровым показателям оставившей «Лондон и Нью-Йорк далеко позади»[292], проступают и глобальная конкуренция, и пропагандистская состязательность, доставшаяся новой Москве от времен, когда в Советском Союзе «догоняли и перегоняли Америку»[293]. В последние годы рапортуют все чаще. В 2017 году – о том, как Москва вошла в пятерку мировых лидеров по готовности к переходу к smart city, попала в топ-10 по скорости интернета и была на втором месте по его доступности. В 2018‐м – о том, как она лидировала в рейтинге ООН по уровню развития электронных услуг в столицах. В 2019‐м – как заняла первое место по использованию каршеринга и вошла в первую десятку по использованию систем видеонаблюдения, уступив дюжине китайских мегаполисов, Лондону, Атланте и Чикаго[294].

В августе 2020 года индийское консалтинговое агентство Tholons огласило еще один рейтинг, в котором Москва поднялась с 23‐го на 18 место и разместилась рядом с Лос-Анджелесом, Йоханнесбургом и Сантьяго[295]. Умный урбанизм измеряли, оценивая уровень цифровых трансформаций мегаполисов. Возвышению российской столицы на этот раз способствовал пересмотр критериев оценивания. В ковидный год существенно (с 25 до 40 %) возрос вес «цифровизации и инноваций», тогда как значение нетехнологических параметров (рисков, уровня жизни, развития интеллектуальной среды), столь значимых для идеологии «умного города», снизилось. Формулируя повестку для мира, переживающего пандемию, Tholons прямо назвал работу из дома и распространение технологий искусственного интеллекта «новой нормальностью»[296]. И косвенно – через пересмотр критериев – поддержал глобальный разворот от «умного города» к «цифровому».

Означает ли это, что в своем технодетерминизме и воле к централизации Москва не столько выпала из глобального тренда, сколько опередила его? Возможно ли, что в российской столице наступает не только свое, но и чужое будущее?

Столица эпидемии и ее интерфейсы

Вспышка новой коронавирусной инфекции в Китае, 30 января 2020 года признанная чрезвычайной ситуацией международного значения, напрямую не затронула Москву. Очаг находился далеко, а острое осознание планетарной биополитической связности еще не пришло. К 11 марта, когда ВОЗ официально объявила эпидемию нового коронавируса пандемией, зараза достигла российской столицы. С 5 марта здесь действовал «режим повышенной готовности», с 26-го – самоизоляция для новой группы риска – граждан 65+, с 30-го – самоизолировались все. В первой дюжине инфицированных, зарегистрированных на территории Российской Федерации, помимо москвичей, были транзитные пассажиры международных рейсов, жители Санкт-Петербурга, Нижнего Новгорода и Липецка[297]. Но первый удар пандемии приняла на себя Москва – главный транспортный узел страны и место скопления тех, кто путешествует за рубеж круглый год.

COVID-19, свирепствующий и в поселках вахтовиков[298], и в деревнях, где, оптимизируя здравоохранение, ликвидировали фельдшерские пункты[299], считается болезнью мегаполисов. Географы, которые по картам отслеживают распространение инфекции, фиксируют возникновение очагов заболевания в крупнейших городских агломерациях, а уже потом – просачивание вируса на периферийные территории[300]. Если в Китае центральной ареной COVID-19 стала Ухань, в США – Нью-Йорк, в Испании – Барселона, то в России эта роль предсказуемо досталась Москве, за пару недель превратившейся в столицу эпидемии. Здесь отправляли на двухнедельный карантин тех, кто прибыл из «неблагополучных стран»[301], а в регионах изолировали всех, приехавших из столицы[302]. К завершению первой самоизоляции в мегаполисе, где, по официальным данным, проживает 8,9 % населения страны, коронавирусом заразились 197 018 человек[303], или 41,3 % всех россиян с этим диагнозом.

По мере того как в условиях «вирусного федерализма» президент делегировал губернаторам ответственность за выживание регионов[304], столица превращалась в центр выработки алгоритмов борьбы с распространением инфекции. Пробовали разные схемы диагностики и лечения, закупали ИВЛ, развертывали и перепрофилировали ковидарии, мобилизовывали студентов-медиков. Экспериментировали – и не только в столице – с организационными мерами и с инвестированием технологий[305]. Так, Татарстан первым в РФ использовал QR-коды для отслеживания перемещений граждан[306]. Но именно московскому руководству, раньше других включившемуся в менеджмент эпидемии, премьер поручил помочь регионам «организационно и методически»[307]. Столичный сценарий стал модельным[308].

Чтобы не брать на себя экономические обязательства, московские власти избегали и самого слова «карантин», и объявления чрезвычайного положения. А потому изобретали непрямые, частично мобилизационные и не до конца чрезвычайные способы действия в «ситуации повышенной готовности». Градоначальник обращался к горожанам с увещеваниями в личном блоге, множились штрафы, на улицы возвращалась санитарная пропаганда[309]. Жанр самоизоляции был неопределенным, а ее границы – четкими. Без кода и штрафа выносили мусор, ходили за продуктами или лекарствами, выгуливали питомца в радиусе 100 метров от дома[310]. С 15 апреля ввели 16-значные QR-коды для поездок по городу[311]. Полицию и таксистов мобилизовали для проверки электронных пропусков[312]. К концу месяца инфицированных и контактных москвичей, находящихся на домашнем карантине, обязали установить приложение «Социальный мониторинг» (далее – СМ)[313]. С 12 мая действовал «масочно-перчаточный режим»[314]. С конца мая – прогулки по расписанию. В преддверии голосования по поправкам в Конституцию самоизоляцию (не)ожиданно отменили. Обещали контролировать соблюдение социальной дистанции на террасах кафе с помощью дронов[315], но так и не привели угрозу в исполнение. Впрочем, и без этой меры использование цифровых технологий для осуществления пространственного контроля за локализациями, перемещениями, дистанциями было приоритетным технополитическим выбором московских властей[316].

По данным Международного центра некоммерческого права (ICNL), 80 стран отреагировали на «первую волну» пандемии введением чрезвычайных мер[317]. Выбор тех, кто предпочел цифровые инструменты, не располагая надежными доказательствами их эффективности[318], не был очевидным[319]. Его сделали те, кто обладал технократическим воображением и инфраструктурами[320]. В их числе – московская мэрия.

От администрирования карантина в мегаполисах Европы и Северной Америки московскую систему отличало принуждение горожан и контролеров к использованию цифровых инструментов. В Нью-Йорке, где с 12 марта ввели режим чрезвычайного положения[321], специальные цифровые технологии не использовались, как и в Лондоне, где долго не принимали радикальных мер в расчете на британский путь и формирование естественного иммунитета. В Берлине, где к тотальным инфраструктурам датафикации относятся критически, разрешили прогулки на социальной дистанции и ограничились напоминанием о необходимости иметь при себе идентификационные карты с биометрическими данными[322]. В Париже, где ограничения были строже, изоляция длилась два месяца. Первое время ее поддерживали старыми методами – перед выходом из дома парижане от руки заполняли бланки с данными о маршрутах[323].

При выработке протокола цифровизации в 2018 году российская столица ориентировалась на опыт Сингапура[324]. Но не в ковидные времена. Московский цифровой менеджмент пандемии не походил на Сингапур, где мобильное приложение TraceTogether[325], использующее технологии горизонтального обмена данными через Bluetooth, по сути, работало как распределенная система ответственной гражданской навигации. И отличался от Сеула, где городские власти избежали введения карантина, избирательно фиксируя треки инфицированных граждан с помощью данных о геолокации от мобильных операторов, банковских транзакций и транспортных карт[326]. Судя по способам агрегации данных, их адресации и степени анонимизации, московские QR-коды обнаруживали дальнее сходство с китайским Alipay Health Code[327] – решением, разработанным группой компаний Alibaba в контакте с государственными структурами. С 11 февраля это приложение устанавливали жители Ханчжоу, а после отмены жесткого карантина – еще 200 городов Китая. На основе закрытого алгоритма Alipay генерировал индивидуальные «коды здоровья» и регулировал доступ горожан в публичные пространства[328]. В отличие от статичного электронного пропуска москвича «код здоровья» менял свой статус и цвет с разрешительного зеленого на запрещающий красный, а приложение обменивалось данными с полицией без ведома владельца смартфона[329].

Юнь Ван Сонн с коллегами считают Covid-19 первой эпидемией в истории человечества, к которой страны с развитой цифровой инфраструктурой подошли с готовыми инструментами сдерживания. Но только Южная Корея и Тайвань использовали в полной мере возможности новых технологий[330]. Китай, предлагающий свои электронные решения международному сообществу, соавторы не упоминают[331]. Россию – тоже.

О цифровом аспекте иностранные и российские авторы не упоминают даже в тех случаях, когда российский ответ на пандемию становится предметом специального анализа. Пишут о сохранности «государственной системы санитарно-эпидемиологического контроля», особенностях национальной медицинской статистики, советских паттернах мобилизации[332]. И только мэр Собянин продолжает доказывать, что Москва и в самоизоляции остается цифровым городом. На пике «первой волны» он говорит об эффективности цифровых технологий[333], а после ее завершения – о тысячах спасенных жизней, высокотехнологичных решениях, небывалом масштабе, уникальном опыте, не имеющем аналогов, и использовании «четко отработанных» инфраструктур, «поскольку с чистого листа такого не сделаешь»[334].

Электронные проблемы московской самоизоляции – в некотором рассогласовании с утверждением градоначальника – заключались в том, что технологии сработали нечетко, использовать имеющиеся инфраструктуры в полной мере не удалось, а ключевые решения разрабатывались в спешке с «грязного» листа. Программы, написанные и переписанные за несколько недель с потерей в качестве реализации, работали со сбоями. Реагируя на эти сбои, местная власть и горожане вступали в социальную реальность, которая не укладывалась в идеальные модели, и заново изобретали способы существования в ней.

Как это происходило, мы покажем на двух примерах. Сначала охарактеризуем экспериментирование московской власти с границами общества контроля в ходе создания системы мониторинга городских мобильностей. А затем прокомментируем, как разгневанные горожане заявили о своем праве на цифровое гражданство, когда оказывали сопротивление сырому и мучительному воплощению московской самоизоляции – приложению СМ.

Протезы контроля

Еще 30 марта «КоммерсантЪ» рассказывал, как мэрия Москвы планирует избежать карантина с помощью уже имеющихся технологических решений. За пределами своего района жителям понадобятся QR-коды. Перемещения будут контролировать с помощью камер, телефонного биллинга и транзакций. Штрафы – как в случае с нарушением правил дорожного движения – будут начислять автоматически[335], а пропуска пассажиров автоматически проверять при заказе такси[336]. Алгоритмическая Москва реагировала на вызовы пандемии, демонстрируя свою причастность обществу контроля, проблематизацию которого начал Жиль Делёз тридцать лет назад. Тогда отправной точкой стал кризис классических пространств заточения (школы, фабрики, тюрьмы, больницы)[337]. С чем-то похожим большие города – Москва в их числе – столкнулись в «первую волну» пандемии. Чиновники и эксперты разъясняли гражданам, что их поражают в праве на свободу перемещения и отправляют на домашний карантин (его сравнивают с домашним арестом) из‐за ограниченного числа коек в больницах и обсервациях. А в мае Роспотребнадзор назвал число свободных коек (не менее 50 %) одним из трех критериев для снятия эпидемиологических ограничений в регионах[338].

Характеризуя общества дисциплины и контроля через различия в порядках доминирования, Делёз настаивал на их «техносоциологическом» исследовании – описании аналоговых и цифровых механизмов власти. Сингулярной бюрократической подписи он противопоставлял универсальный код, а дисциплинарному телу – дивидуума, изготовленного из персональных данных в ходе их автоматической обработки[339]. И столичная мэрия с ее цифровым креном, и градоначальник, спрашивающий о положении дел не у бумаг, а у данных[340], и план борьбы с распространением инфекции силами искусственного интеллекта – все соответствовало протоколу общества контроля, в модели Делёза исполняемому без швов и сбоев.

Однако 15 апреля система электронного контроля за передвижением москвичей заработала иначе, чем планировалось. Горожане, отправляющиеся на работу, посещающие врача или реализующие свое право на две частные поездки в неделю, получали код на сайте московского правительства. Неизвестно, блокировал ли сайт выдачу электронных пропусков москвичам с диагнозом. Зато известно, что поначалу ресурс не справился с валом запросов[341]. А автоматическую систему проверки кодов так и не запустили из‐за того, что «агрегаторы пока не придумали, как это сделать»[342].

Для того чтобы проверять коды в полуавтоматическом режиме, мобилизовали полицию и бойцов Росгвардии, таксистов и контролеров общественного транспорта, вооружив их «Помощником Москвы». Это мобильное приложение, разработанное Департаментом транспорта в августе 2015 года, умело распознавать номера автомобилей, припаркованных в неположенном месте[343], а потому должно было справиться с QR-кодами. Для проверки электронного пропуска через приложение «помощник» должен был отсканировать код с устройства «мобильного гражданина». При этом помощник, гражданин и их смартфоны должны были находиться в старомодно-аналоговой близости друг от друга – то есть нарушать социальную дистанцию. В первый же день проверки QR-кодов на входах метро, где полиция заглядывала в гаджеты пассажиров, выстроились очереди. Контролеры признавались, что испытывают трудности с вхождением в электронную систему и не понимают, как себя вести при взаимодействии с гражданами. Неочевидными были и нормы, и процедуры: «Во всем этом есть неорганизованность: мы не понимаем, что мы делаем, чего от нас хотят. Людей, которых можно задержать, много, но у нас такой задачи нет. Мы звоним в дежурную часть – там тоже не понимают, что надо делать. Они знают, как оформить штраф, но не понимают, надо ли столько протоколов, хорошо это или плохо. Нам выдали служебные телефоны – по одному на двоих»[344].

Через неделю QR-коды привязали к транспортной карте «Тройка» и наладили их автоматическую поверку на турникетах. Однако полиция продолжила выборочно запрашивать электронные пропуска, а неопределенность ее действий сохранилась. Положение таксистов было еще более двусмысленным. Водители, обязанные проверять QR-коды пассажиров при посадке, жаловались на нестабильную работу приложения[345] и дискомфорт от выполнения полицейских функций[346]. Обращаясь к таксистам, чиновники мэрии взывали к их гражданской ответственности и инстинкту самосохранения, но на всякий случай угрожали штрафами всем, кто откажется помогать. Пост о злоключениях таксиста-контролера, размещенный в профессиональном блоге, заканчивался вопросом к «Яндексу» – главному национальному интернет-поисковику и агрегатору городских сервисов («Яндекс. Такси», «Яндекс. Еда»): «Единственное, что мне не понятно, почему такой гигант IT-индустрии, как Яндекс, не взял на себя канитель с проверкой пропуска? Могли бы добавить строчку в свое приложение, где пассажир вводит код. Конечно, я уже далек от этого, но мне кажется, это раз плюнуть!»[347]

Со временем и «Яндекс», и Get с этой задачей справились. Остался другой вопрос. Почему IT-гигант не принял участие в налаживании автоматизированной проверки QR-кодов москвичей без привлечения водителей и полиции? Ведь «Яндексу» удалось то, что не получилось у столичных властей, – обеспечить единство среды накопления и агрегации данных о Москве в карантине. Уже с 30 марта корпорация публиковала индекс самоизоляции, используя свою цифровую инфраструктуру и данные о геолокациях с мобильных устройств пользователей своих сервисов[348]. Однако в мониторинге «Яндекса» отсутствовало одно важное условие – право агрегатора действовать в техносоциальных средах московского карантина от имени администратора.

Избыток гетерогенностей в проверке QR-кодов возвращает нас к хрестоматийному тексту Кевина Хаггерти и Ричарда Эриксона об ассамбляжах надзора. В плавучих и неустойчивых множествах надзирающих, собранных из технических устройств, баз данных, информационных систем, сетей, институтов, тел, знаний, соавторы распознали индикатор усиления технологически опосредованной власти. Двадцать лет назад они писали об океаническом вале надзора, децентрированного и потому вездесущего, который не остановить ни запретом на самую вредную технологию, ни критикой бюрократического института, этот надзор инициировавшего[349]. Однако опыт московского карантина показывает, что связать элементы ассамбляжа и организовать обмен данными между ними не так просто, а гетерогенность надзора в сочетании с его техносоциальной рассогласованностью оборачивается коллапсом управляемости. Составленный из технократических фантазмов мэрии, заразных вирусов, непослушных тел, зависимых таксистов, рискующих здоровьем полицейских, масок и перчаток, смартфонов всех мастей, нестабильных приложений, электронных пропусков и их распечаток, зависающих платформ и штрафов, московский QR-ассамбляж демонстрировал скорее бессилие цифрового надзирателя, нежели его дееспособность и эффективность.

В дисциплинарном обществе, по утверждению Делёза, все начинается снова и снова – будь то обучение или забота о здоровье. А в обществе контроля ничто не заканчивается[350]. Непрерывность – траекторий, инвестиций и, главное, самого контроля – один из атрибутов новой техносоциальности. Однако в гетерогенной проверке электронных пропусков не было ни целостности, ни непрерывности. Технологические уязвимости вынудили администраторов отказаться от автоматизированного цикла сбора и агрегирования данных в пользу неловких сочетаний людей и цифровых устройств.

Противопоставляя автоматизацию паноптикону, а автоматический надзор – аналоговому, Марк Андреевич связывает общество контроля с появлением мониторинга, более не рассчитанного на участие субъекта[351]. Это история про индекс самоизоляции от «Яндекса», но не про проверку электронных пропусков. Там, где полицейский имитирует сканирование QR-кода в зависшем приложении[352], авторизация персональных данных грозит их долгосрочным коммерческим использованием[353], мошенники приторговывают электронными пропусками[354], а водитель, выехавший без пропуска, рассказывает, как избежать штрафа[355], об автоматизации и замене социальных процессов на технологические речи не идет. Только об их смешивании и сращивании. Пассажир, с заднего сидения такси протягивающий смартфон, тоже не похож на «дубликат из данных», полученных в ходе автоматизированного мониторинга. Его тело не изымается из среды[356], а остается деятельным участником ключевых взаимодействий.

В этом состоит одно из примечательных отличий московских проверок пропусков от китайского мониторинга «кодов здоровья». На фоне участия добровольцев-операторов в распознавании инфицированных граждан в потоках данных, которые поступают с камер наблюдения[357], содействие цифровому контролю в российской столице выглядят грубой аналоговой практикой – мобилизацией тел-ассистентов прямо на улицах города. Когда-то Маршалл Маклюэн определял медиа через диалектику расширения органов и их самоампутацию[358], видя в технологиях коммуникации протезы особого рода[359]. Во время первой самоизоляции столичные власти поставили формулу Маклюэна c ног на голову. Они использовали «помощников Москвы» для антропологического протезирования несовершенного и недоработанного искусственного интеллекта, не способного обеспечить непрерывность обмена данными без связующего участия полицейских тел.

Цифровизируя биобезопасность

Первый в мире электронный забор – систему слежения за тем, как инфицированные граждане соблюдают карантин на дому, – построили и апробировали на Тайване с помощью мобильных телефонов домашних пациентов, контрольных звонков и отслеживания геолокации. В Гонконге на граждан с вирусом надели электронные браслеты, обменивающиеся данными со смартфоном, и обязали делать селфи. В Польше создали приложение, задействующее алгоритмы распознавания лиц и определения геолокации. «Домашний карантин» устанавливали граждане, предпочитающие цифровой контроль аналоговому – внезапным визитам полиции[360]. Восхваляя отечественную разработку, российский еженедельник «Аргументы и факты» писал, что ДИТ «проштудировал 16 мировых практик», прежде чем предложил столице СМ[361].

С конца апреля инфицированных (COVID-19, пневмония, ОРВИ) или контактных москвичей, подписавших «согласие на получение медицинской помощи на дому и соблюдение режима изоляции», фотографировали[362] и принуждали устанавливать мобильное приложение, разработанное компанией «Гаскар Интеграция» по заказу ДИТ. Тем, у кого не было смартфона, обещали казенные устройства. СМ, «помогающий пациенту информировать город о добросовестном соблюдении карантина», нужно было активировать в течение суток после постановки диагноза. С утра до вечера приложение посылало пуш-уведомления, на которые в течение часа нужно было ответить селфи. В случае госпитализации домашний пациент освобождался от цифрового контроля. Тот, кто оставался дома, через две недели карантина мог удалить приложение, функционал которого не сильно отличался от зарубежных аналогов. СМ собирал координаты и телеметрию, отправлял их на сервер московского правительства, дожидался запроса на фото и оповещал о нем[363]. Для контроля самоизоляции использовались данные камер наблюдения, установленных во дворах и подъездах.

Автоматическая система начисления штрафов на основе данных о геолокации и фотофиксаций превращала приложение в репрессивное устройство, поддерживающее презумпцию вины и превращающее гражданина в дивидуума. Каждое нарушение правил пользования приложением расценивалось как нарушение правил обязательной самоизоляции и влекло штраф в 4 тысячи рублей. Так, москвичка Анастасия получила два постановления о нарушении самоизоляции и два штрафа за то, что не отправила свои фото в ответ на пуш-уведомления, пришедшие в 8:33 и 8:34 утра[364]. Штрафы суммировались, а счета, выставленные одному нарушителю изоляции, порой достигали 72–80 тыс. руб. Уже в мае Евгений Данчиков – руководитель Главного контрольного управления мэрии (Главконтроля), выписывающего штрафы и надзирающего за качеством госуслуг, – докладывал, что 54 тыс. москвичей оштрафованы на 216 млн руб. Казалось, оштрафовали каждого третьего, приговоренного к мониторингу, но власти уточнили – каждого девятого[365]. Росту оштрафованных способствовало то, что нестабильности и баги в работе сырого приложения – от неточностей в определении геолокации до неудачной системы оповещения – автоматически идентифицировались как нарушения карантина и заносились на счет пользователя.

Сочетание масштаба контроля, частоты технологических сбоев и автоматизированных санкций привело к тому, что вокруг СМ выросла разветвленная сеть по-разному вовлеченных участников. Помимо раздосадованных москвичей, пребывающих под цифровым надзором и жалующихся на приложение в инстанции, в нее встроились усталые медработники, безответная служба поддержки, городская администрация и Минздрав, правозащитники и товарищи по несчастью из интернет-сообщества «Оштрафованы за то, что заболели». Журналисты писали о терроре СМ, начисляющего штрафы супругам, вышедшим на балкон, оператору или москвичке, уже год как прикованной к постели[366]. Руководитель ДИТ Эдуард Лысенко говорил и о «социальной ответственности, которую инфицированные горожане несут перед обществом», и о приложении как помощнике в соблюдении «самодисциплины»[367]. В мэрии признавали «карательную функцию приложения», но считали использование СМ, который «нацелен исключительно на обеспечение безопасности людей»[368], оправданной. Горожане, готовые к мобилизации в «период повышенной готовности», предлагали то заменить самоизоляцию «для больных и заразных домашним арестом», то «надевать браслеты для домашнего ареста». А горожане, этой мобилизации сопротивляющиеся, возмущались и превращением «простых людей в преступников», и возложением на них вины за болезнь: «Сколько можно фоткаться и оправдываться?»[369]

На разных участках этой сети – в риторике московских чиновников, в алгоритмах приложения, в технологии начисления штрафов, в названии сообщества поддержки – заметны признаки усиления санитарной власти или реакция на него. Симон Кордонский связывает его с новой этикой[370]. А Екатерина Шульман с Натальей Беспаловой допускают в ближайшем будущем сращивание санитарно-эпидемиологических и силовых структур, встраивание санитарной безопасности в повседневность и даже превращение санитарного надзора в самостоятельную ветвь власти[371]. Возвышение санитарного надзора и превращение его институционального воплощения – Роспотребнадзора – в самостоятельную политическую силу в России символически закрепили, сделав видимым, к началу «второй волны». Получив свой флаг, эмблему и вымпел[372], санитарная власть превратилась в сеньора государственной службы.

Анализируя это усиление в глобальной перспективе и по горячим следам, Джорджио Агамбен называет его манифестацией биобезопасности – политического режима, приходящего на смену биополитике и описанного Патриком Зильберманом еще в 2013 году[373]. Зильберман, изучив эпидемии, грозящие человечеству пандемией в последние десятилетия, спрогнозировал превращение санитарно-эпидемиологического надзора в сферу стратегических интересов государства и международного сообщества. А заодно описал формирование политической рациональности, основанной не на регулировании рисков, а на исключении угроз – куда более жестком принципе[374]. Биобезопасность начинается с превращения заботы о здоровье из права в ответственность гражданина – вплоть до правовой[375]. Надо сказать, что использование СМ соответствует этой логике: для москвичей, виновных в том, что заразились COVID-19, надзирающее мобильное приложение, чреватое (не)обоснованными штрафами, стало наказанием.

Зильбермана интересуют эпидемиологические прогнозы и медицинская статистика. Агамбен упоминает о технологиях только тогда, когда говорит о последствиях вступления в режим биобезопасности – виртуализации социальной жизни или замене индивида данными. В биобезопасности он видит угрозу гражданским свободам и механизм перехода к перманентному чрезвычайному положению, для обоснования которого всегда найдется какой-нибудь вирус. Мы же фокусируемся на цифровых инструментах, переключающих горожан в режим перманентной ответственности за свой санитарно-эпидемиологический статус и удерживающих их в этом состоянии. В продолжительном технологически опосредованном пребывании под наблюдением мы видим не усиление биобезопасности, но условие ее возможности. И уже исходя из этого, соотносим биобезопасность не столько с чрезвычайным положением, сколько с формированием областей, приоритетных для долгосрочных инвестиций контроля. В том числе – с расширением электронного мониторинга здоровья, не ограничивающегося санитарно-эпидемиологическим надзором[376]. Наконец, мы выясняем, что происходит, когда режим биобезопасности приводится в действие с помощью сырого мобильного приложения.

Пользователи и разработчики по-разному задают вопросы к качеству СМ. Тот, кто умеет читать код и знаком с технологией разработки мобильных приложений, организует круглые столы и пишет аналитические обзоры для «Хабра», критикуя неоригинальность решения и его не подходящее к случаю происхождение («оно было взято из мониторинга отслеживания вывоза отходов»[377]). Его заботит, что приложение потребляет много ресурсов и имеет низкий уровень безопасности (данные без шифрования переправляются на сервера мэрии, а селфи – «через эстонский сервер распознания лиц на сервера Hetzner в Германии»)[378]. Он полагает, что отсутствие отчетов – логов – о входящих сообщениях и отправленных фотографиях делает власть «криворуких муфлонов» (разработчиков) над пользователем «полной и абсолютной». Но главное, IT-эксперт считает разработку слишком поспешной и сырой[379]. Тот, для кого СМ стал ненадежным посредником в домашнем карантине, подает иски в суд и жалуется в Главконтроль. Пишет о невозможности зарегистрироваться в системе и бесконечности мониторинга, нестабильной работе устройства и ошибках в определении геолокации. Эти дефекты, вписывающиеся в бесчеловечную концепцию СМ, воспринимаются как ее ужесточение в духе карающей биобезопасности или же как негативный аффорданс мобильного приложения.

Аффордансы московской самоизоляции

Неологизм «аффорданс» придумал Джеймс Гибсон, когда разрабатывал экологический подход к изучению восприятия. Его интересовали возможности – полезные или вредные, – которые актуализируются при контакте живого существа со средой и побуждают действовать в ней определенным образом[380]. Адаптируя термин к дизайну интерактивных систем, Дональд Норман сосредоточился на свойствах проектируемого объекта, помогающих или мешающих использовать его по назначению[381]. Функциональной помехой, создаваемой цифровой технологией – или ее негативным аффордансом, – могли стать и низкое разрешение экрана, и интуитивно не распознаваемые элементы графического интерфейса[382]. О том, какие из этих (не)возможностей актуализировались на практике, спрашивают у пользователя[383], что делает отношения разработчиков, пользователей и гаджетов нелинейными и переплетенными[384]. На ограничения, присущие рабочей инструментализации аффордансов в среде графических и UX-дизайнеров, и технологический детерминизм, встроенный в марксистскую критику цифровых инфраструктур[385], этнография социальных медиа ответила изучением социальных практик и инновационных возможностей освоения технологии. Мария Бакарджиева контекстуализировала аффордансы, исходя из различий – порой непредсказуемых – в распознавании и использовании цифровых технологий индивидами и группами[386]. А Джереми Моррис на российском этнографическом материале показал, как пользователь встраивает электронные ресурсы в свою аналоговую повседневность[387]. Петр Надь и Джина Нефф сопротивляются диктату технологии, перечитывая Гибсона с поправкой на аффект и материальность, – то есть возвращая аффордансам феноменологическое измерение[388]. Чтобы охарактеризовать возможности действия и существования в «умных» средах, алгоритмические логики которых не только не очевидны для пользователя, но и доступны ему только опосредованно, исследователи вводят концепт «воображаемые аффордансы». Используя его, они акцентируют ожидания пользователей и разработчиков, их аффекты и установки, рассматриваемые в неразрывной связи с материальностью и (дис)функциями самой технологии.

Обращение к воображаемым аффордансам позволяет нам сосредоточиться на опыте тех, кто видит источник своих страданий в СМ. Его идеальный пользователь – бодрствующий жаворонок, пребывающий в ясном сознании, без труда и устали концентрирующийся на функционале последней модели смартфона, – не очень похож на человека в ковиде, чье болезненное состояние беспокойное приложение «только усугубляет». Женщине на 29‐й неделе беременности СМ не дает выспаться. У ветерана здравоохранения с сорокалетним стажем от переживаний, вызванных неполадками в работе программы, подскакивает давление[389]. Инженер, сознательно подошедший к делу, взаимодействует с приложением в стилистике невроза навязчивых состояний. «Чтобы нормально им пользоваться», необходимо вести себя не вполне нормально: «Постоянно открывать его и поглядывать, что там», начинать и заканчивать день с СМ. «Я заглядывал в него, ложась спать. Первое, что я делал утром, еще в полусне, – открывал приложение и давал камере себя распознать».

Негативных аффордансов становится еще больше, когда москвич, находящийся на домашнем карантине, осознает, что мучения и усилия по овладению приложением не гарантируют ему защиты от штрафов, поскольку бесшумный запрос на селфи легко пропустить или вовсе не получить из‐за нестабильной работы СМ. Несоответствие собственных ожиданий и опыта использования приложения, навязанного мэрией, заставляет пользователя реконструировать ожидания заказчика и рассуждать о том, является ли приложение для московского карантина «глупым» (создающим проблемы из‐за своего низкого качества) или «вредным» (запрограммированным на причинение ущерба)?

«Глупое приложение, если болеешь и хочется спать – то это сделать нельзя, так как фото нужно сделать при получении запроса неизвестно когда. Оповещение беззвучно приходит, словно это приложение нацелено на сбор штрафов […] Аккумулятор на телефоне разряжается очень быстро, вечно к розетке привязан. Вред приносит приложение здоровью и финансам»[390]. Маша К. устанавливает неоднозначное соотношение вредного и глупого в СМ, допуская (дис)функциональность неслышных уведомлений, случайно или намеренно играющих на руку жадной и карающей (санитарной) власти. Привязка устройства и владельца к розетке, снижающая мобильность обоих, здесь оказывается чем-то средним между помехой для москвича и бонуса для московской мэрии. На фоне тех, кто дает более определенную оценку функционалу СМ – считает его «приложением для отбора информации и денег у населения»[391], разработанным «в интересах „хотелок“ группы чиновников, но не здоровья»[392], – выбор в пользу амбивалентности выглядит едва ли не более радикальным, поскольку допускает неэффективность действий цифровой власти.

Вредные – то есть направленные на причинение ущерба, – возможности СМ, о которых пишут в своих отзывах возмущенные пользователи, разграничить просто: Маша разделяет здоровье и финансы, а Дмитрий – издевательство и вымогательство[393]. Сохраняя этот пуризм, мы говорим об аффордансах страдания и дискомфорта, когда (дис)функциональность СМ вынуждает человека с COVID-19 переживать свою немощь или усугубляет ее. И называем аффордансами осложнения и дезориентации недоработки и неустойчивости в работе СМ, способные привести к штрафу. Эти негативности воспринимаются пользователями как необоснованные, несправедливые, оскорбительные действия (сервисной, цифровой, санитарной) власти.

С начала мая по середину июня вышло шесть официальных обновлений СМ (потом еще три)[394]. В их описании присутствует формальная ориентация на потребителя: «по просьбам пользователей» убрали вспышку при изготовлении фото (версия 1.2) или же «для удобства пользователей» добавили функцию отправки фото в техподдержку (версия 1.8). Однако дисфункции, вызвавшие наибольшие нарекания и дискомфорт – проблемы с оповещениями, разрядкой аккумулятора, нестабильностями, – остались без внимания. А добавление в функционал СМ истории идентификации само по себе стало историей.

На невозможность подтвердить факт оповещения или отправку фотографий – то есть на бесконтрольность приложения, – пользователи СМ жаловались с самого начала. Это отсутствие обещало быть фатальным для тех, кто оспаривал необоснованные штрафы в суде. Остальных оно тревожило и раздражало, оставаясь источником неопределенности. Через полгода после перехода на СМ – в версии 1.9 от 2 ноября – функцию добавили для iOS. Месяц спустя она стала частично доступна для смартфонов с Android. Но качество ее работы тут же вызвало нарекания, поскольку возникли задержки и сбои в регистрации времени отправки фотографий[395], чреватые штрафом. А история поступления пуш-требований – бывает, что штрафы начисляют за пропуск уведомлений, которые до пользователя так и не дошли, – по-прежнему отсутствует в числе функций приложения[396]. Один из ранее приговоренных к СМ, «ради интереса зашел почитать, что люди в комментах пишут. А пишут то же самое. Значит, изменений нет и не будет»[397].

Уже в конце первого месяца сосуществования москвичей с СМ глава ДИТ уклонился от публичного обсуждения негативных аффордансов приложения и официально заявил, что «ни один штраф не начислен из‐за ошибок» в его работе[398]. Государственная дума, по сути, поддержала позицию мэрии[399], отклонив предложение Совета по правам человека о проведении административной амнистии по этим штрафам[400]. Мэр Москвы заявил, что приложение будут использовать и впредь[401], оставив без внимания доводы председателя СПЧ о недопустимости использования приложения, не готового к внедрению. Михаил Федотов настаивал на том, что «такие» – репрессивные, действующие от имени государственного контролера, – системы «должны быть идеально отлажены» и «не вызывать раздражения»[402].

Раздраженный пользователь как (цифровой) гражданин

Между тем, как признается Irina P., «приложение вызывает только раздражение, если честно»[403]. Эту эмоцию, востребованную в ковидном году, поп-психологи связывают с бессознательным, а социологи, политологи и блогеры – с реакцией россиян на актуальное состояние государственной власти и (без)действие ее представителей. Раздражение проявляется как эмоциональная (негативная, острая, ситуативная, неструктурированная) реакция эго и гражданина на неразрешенный конфликт. Свою потребность в структурировании впечатлений от СМ и канализации аффекта москвичи выражают в отзывах, размещаемых в интернет-магазинах, торгующих мобильными приложениями. К 1 декабря СМ получил 8500 негативных отзывов и единицу – средний рейтинговый балл, минимальный из возможных, – на Google Play[404]. И 4200 отзывов (частью – на английском) со средним баллом 1,4 на AppStore[405]. Кому-то из пользователей не хватило шкалы для выражения чувств: «Если бы можно было поставить минус пять звезд!» В ситуации, когда адекватной реакции от мэрии не поступало, до Главконтроля было не дозвониться, а обращение в суд требовало времени и ресурсов, GooglePlay и AppStore превратились в пространства гибридного низового сопротивления[406], где раздраженные москвичи отстаивали свое право на достоинство и цифровое гражданство.

Этому превращению способствовала гетерогенность СМ, в котором цифровой продукт неотделим от инструмента надзора, а электронный сервис – от технологии биобезопасности. Не разводя администрирование и потребление, пользователи реагировали на неэффективные действия московской цифровой власти как на некачественные товары и услуги – рекламациями, размещенными в интернет-магазине. Эти претензии отличаются от жалоб в официальные инстанции не только адресатом, но и жанром коммуникации. Они имеют вид требований, поддерживают клиент-центрированный дискурс и агентность потребителя, уверенного в своих правах[407]. От GooglePlay и AppStore москвичи требуют удалить ненавистное приложение, «нарушающее основные права и свободы личности под предлогом борьбы с пандемией»[408]; от разработчиков – доработать; от заказчиков из мэрии – сменить разработчиков и проявить наконец уважение к людям.

Требования, сформулированные потребителями, полны гражданского негодования. Пользователей СМ возмущает необходимость и невозможность доказывать свою невиновность; раздражает дискомфорт, вызываемый программным кодом; смущает качество инструментария, предназначенного для цифрового администрирования; тревожат инкарцерация в собственном жилище («мы не в тюрьме и не в больнице») и ограничение гражданских свобод. Приложение называют «тоталитарным», а среду его использования – «электронным концлагерем». Для того чтобы сделать такие выводы, кому-то достаточно первых часов взаимодействия с СМ, а кому-то – полного цикла самоизоляции. При этом гражданин, если он пробуждается в пользователе СМ, уязвлен и затронут дисфункциональностью гибридного устройства куда сильнее, чем потребитель, откликающийся, пусть и не без раздражения, конкретными предложениями на отдельные дефекты: «Во-первых, это издевательство! Это ущемление прав человека! Вторжение в частную жизнь! Во-вторых, нельзя было продумать хотя бы какой-то отчет о принятой фотографии?!» В ходе контакта с дефективным приложением гражданская позиция актуализируется в неразрывной связи с позицией раздраженного потребителя, выступая в качестве ее расширения, дополнения, обобщения или эффекта политической возгонки: «Вставать к 9 утра, серьезно? И вот на это идут мои налоги? Не знаю, как вы, а я за действующую власть голосовать не буду»[409].

В тексте «Умного города – 2030» есть упоминание о том, что в 2018 году 5 тысяч жителей столицы приняли участие в опросе, приуроченном к разработке этой целевой программы: «Больше всего москвичи ценят цифровые технологии за экономию времени, доступность услуг с любых устройств в любое время и простоту навигации»[410]. Приоритетной сферой для интенсивного применения цифровых технологий 62 % опрошенных назвали медицину. И только 4 % высказали озабоченность влиянием технологий на свою жизнь, опасаясь «сбоев и ошибок в работе цифровых сервисов»[411]. Если бы этот опрос проводился в 2020 году, а его участников набирали из числа горожан, «оштрафованных за то, что заболели», результат, очевидно, был бы иным. И дело здесь не только в том, что негативные аффордансы самоизоляции вынудили москвичей в корне пересмотреть свои позиции по вопросу о цифровом городе. Сбои в работе СМ деавтоматизировали – и, как следствие, политизировали – взаимодействие горожанина с алгоритмически опосредованной властью.

Основанием для использования этого мобильного приложения стала асимметричная технократическая логика – недоверие администратора к недисциплинированным москвичам, сочетающееся с доверием к алгоритмам и данным с мобильных устройств. Сергей Собянин продемонстрировал ее в действии, когда сказал, что без СМ «реально заболевшие люди ходили бы по улицам, магазинам»[412]. Возможно, мизантропические предположения градоначальника о ненадежной природе московского человека верны. Не менее вероятно, что мечты технократов из мэрии могли бы сбыться, работай приложение без сбоев и безосновательных штрафов, будь его интерфейс адаптирован под человека, хворающего и скверно себя чувствующего. И тогда бы электронная технология обеспечила повышение качества жизни москвича, находящегося на домашнем карантине, скрыв за интерфейсом комфорта и недоверие власти, и процесс замещения индивида данными.

Незаметного превращения индивида в дивидуума не произошло из‐за неотлаженной работы СМ. Стремясь не пропустить тихое пуш-уведомление, пользователь не расставался с телефоном, постоянно заглядывая в приложение. Для человека с жаром, низкой сатурацией или берушами, без которых не заснуть, поскольку супруг(а) храпит, такое существование вряд ли будет удобным или фоновым. В отличие от дивидуума, возникающего в результате замены человека – его действий и идентичности – данными, москвич в самоизоляции восполнял и отсутствующие функции мобильного приложения, и недостающие данные: «Звонок в техподдержку на всякий случай записал, скриншот с установленным приложением сделал». Или: «Нет возможности сохранять фото (приходится делать скрины фото и подтверждение отправки, хотя бы так перестраховаться с временными метками и адресом)». Еще одним проявлением сознательного обращения москвичей со своими данными стали запросы записей с камер наружного наблюдения: «Сейчас, чтобы оспорить эти штрафы, я пытаюсь собрать записи с камер, установленных в подъезде. Я обратился в Единый центр фиксации видеонаблюдения, мне готовы предоставить видео за те дни, когда мне выписывались штрафы».

Результат этой деавтоматизации – политизация. Москвич, находящийся на СМ, действует, используя цифровые технологии для защиты себя от ненадежных инфраструктур электронного надзора. Он настаивает на том, чтобы UX-дизайн мобильных приложений, с помощью которых действует городская власть, был гуманным. Считает необходимой разработку софта, адаптированного под пользователей с особыми или ограниченными возможностями. Требует защиты от технических сбоев и нестабильностей. В спорных случаях предлагает использовать облегченные протоколы деавтоматизации[413]. Наконец, настаивает на прозрачности цифровой власти, ее открытости для оптимизации. В сумме этих требований и позиций мы видим заявку на цифровое гражданство.

Если где-то и происходит замещение человека алгоритмом, так это в коммуникации московских властей с раздраженными пользователями в интернет-магазинах приложений. Когда в майском интервью руководитель ДИТ говорит, что «на каждый отзыв, который публикуется в AppStore и Google Play, мы отвечаем, разъясняем»[414], важно понимать, что за административным «мы» стоят боты и типовые ответы на многообразие душераздирающих отзывов тех, кто пострадал от мобильного приложения. На AppStore действует бот под именем «Разработчик», а на Google Play – «Информационный город ГКУ». Это они благодарят за предложения; сообщают о постоянной работе по улучшению приложения; разъясняют необходимость проверки самоидентификации; просят не беспокоиться из‐за постоянной передачи данных о геолокации; переадресуют в техническую поддержку; а с недавних пор – информируют о том, что «в текущей версии данный функционал не предусмотрен». Судя по частоте появления этого ответа, боты из ДИТ все чаще видят в москвичах неудобных рационализаторов, которых следует исключить из техносоциальной коммуникации. Тогда как москвичи видят в ботах собеседников, регулярно вступая с ними в эмоциональный диалог:

«Благодарим за Ваш отзыв, мы постоянно работаем над повышением качества электронных сервисов для жителей. Команда разработчиков сервиса СМ рассмотрит Ваше предложение. НЕ РАБОТАЕТЕ вы!!! А вот еще новая отписочка: В текущей версии приложения такой функционал не предусмотрен, однако команда разработчиков сервиса СМ рассматривает возможность реализации подобного функционала в будущем. КАКОГО ХРЕНА вы ТАМ РАССМАТРИВАЕТЕ!!! ПРОСТО СДЕЛАЙТЕ!!! РАБОТЫ НА НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ!!! Самим слабо?»[415]

«Ваши ответы-отписки и отмазки! Пуш-уведомления не приходят с воскресенья с 17.05, сегодня 24.05 целый день у меня вообще не работает программа! Лучше ничего не отвечайте, чем бесить своими дурацкими штампами, самим‐то не стыдно?» Ответ разработчика: «Приложение СМ создано в соответствии с требованиями законодательства города Москвы. Время идентификации пользователя определяется в произвольном порядке и запросы идентификации приходят несколько раз в течение дня с 9:00–22:00 ежедневно. Когда Вам приходит PUSH-уведомление, нужно открыть приложение и в течение 1 часа пройти идентификацию по фотографии. Благодарим Вас за использование приложения СМ».

Соседство аффекта и типового отклика указывает на контраст и конфликт вовлеченностей гражданина и департамента-разработчика. Используя ботов в острой ситуации взаимодействия с раздраженными пользователями, ДИТ экономит ресурсы и формально соблюдает протокол интернет-платформы, но едва ли помогает москвичам справиться с проблемами социального мониторинга.

Ответ на вопрос об эффективности алгоритмических действий будет иным, когда речь зайдет о поддержке оштрафованных горожан интернет-сообществом «Оштрафованы за то, что заболели»[416]. В середине мая его создал москвич Владимир Громак, решивший защищать свои права в суде после начисления двух необоснованных штрафов[417]. К концу первой недели в сообществе было более 2 тыс. участников, к концу месяца – 6 тыс., к началу ноября – 10 тыс., сейчас – 12,5 тыс. Кто-то, выздоровев, остается, чтобы поддерживать новичков. Кто-то получает помощь и не вступает в сообщество. Громак начинал с опроса товарищей по несчастью. Кто-то из них предложил объединить усилия и перейти к коллективным действиям. Запросили поддержку юристов и правозащитников. Коллективные иски начали готовить летом. Чуть раньше в материалах сообщества разместили типовые пакеты документов для тех, кто обжалует штрафы в судебном порядке.

Анна Ратина, подготовившая большой материал о сообществе для портала «Такие дела», пишет о его шаблонах и алгоритмах: «В группе есть шаблоны заявлений „На снятие СМ“ – вернее, на отказ от предоставления персональных данных, которые использует приложение. Есть и алгоритмы, как действовать в том случае, если согласие на их предоставление и установку приложения было подписано, но теперь человек хочет отозвать его»[418]. Анна описывает ситуации, рассказы, эмоции и вопросы участников как «одни и те же». А модератор Светлана считает бездействие и молчание московских чиновников главной причиной серийного воспроизводства в сообществе недоумения и отчаяния. Ответом на одни и те же проблемы большого количества пострадавших от СМ – масштаб здесь имеет значение – стала выработанная этим сообществом стратегия алгоритмического сопротивления, построенная на преобразовании опыта и знаний участников в типовые решения без утраты вовлеченности и солидарности.

В большом интервью «Интерфаксу» председатель СПЧ коснулся вопроса о защите прав москвичей, пострадавших от СМ: «Мы никогда раньше не сталкивались с таким масштабом проблемы, едва ли не 100 тысяч оштрафованных, и огромное количество жалоб»[419]. Три месяца спустя «Forbes» рассказал о 57 тыс. случаях обжалования штрафов за нарушение режима самоизоляции: к 16 октября московские суды отменили более 14 тыс. постановлений, а 8 тыс. дел прекратили[420]. Этот масштаб требует алгоритмического сопротивления и солидарности.

Заключение. «Вторая волна»… гетерогенности

«Вторая волна» коронавирусной инфекции, пришедшая в Москву в конце сентября, оказалась сильнее первой. Однако столичные власти не стали вводить режим повышенной готовности или всеобщую самоизоляцию. Вместо тотальных решений в духе агрессивной биобезопасности они использовали точечные меры, затрагивающие отдельные категории горожан. Транспортные карты пенсионеров и школьников снова заблокировали. Старшеклассников перевели на дистанционное обучение. Руководителям фирм и организаций предложили отправить до трети сотрудников «на удаленку». В ночных клубах ввели QR-коды для посетителей, чтобы информировать их о фактах заражения. К СМ прикрутили историю операций. А на Google Play за изъяны СМ теперь изредка отвечают люди, а не только боты. Не отказавшись от цифровых инструментов администрирования пандемии, мэрия на этот раз использует их более гибко, создавая все более сложные комбинации рутинного и чрезвычайного. Означает ли это, что «первая волна» для цифрового города и его администраторов стала уроком гетерогенности?

Своеобразие цифрового менеджмента московской самоизоляции, как мы показали, состоит в умножении и разрастании гетерогенностей, возникших при лобовом столкновении технократической веры администраторов с усложняющейся, стремительно изменяющейся биотехносоциальной реальностью мегаполиса, вступившего в пандемию. Ошибки и сбои в работе цифровых технологий, приспосабливаемых под нужды биобезопасности, разрушили дис(у)топическую иллюзию непрерывности общества контроля и породили уродливые компенсации электронных дисфункций. Однако они же заставили горожан, вырабатывающих более осознанную, критическую и комплексную стратегию существования в мирах цифрового администрирования, перейти к изобретению гибридных форм действия, гражданственности и солидарности.

Интеллектуалы, связывающие эрозию политической сферы с утверждением гегемонии кода и формированием государства (био)безопасности, видят в алгоритмах и дивидуумах могильщиков гражданина и социального действия. Администраторы-технократы рассчитывают заменить нерадивых чиновников искусственным интеллектом, а недисциплинированных горожан – данными. Между тем в техносоциальных мирах московской самоизоляции, где разгневанные пользователи СМ задействуют алгоритмы и данные для защиты своих прав, а технологичным QR-кодам требуются живые ассистенты для превращения в машины контроля, все в очередной раз перемешалось. Осознание неустранимости гетерогенности, усиливаемое вечно сырым софтом и самим вирусом, требует ее осмысления – технологического, политического, экологического, этического – не как досадной помехи, но как условия существования и возможности установления более разнообразных и ответственных отношений с городом и миром.

* * *

У исследователей цифровых расширений современности принято сетовать на разрыв, всякий раз возникающий между долгим временем публикации их опуса и сверхбыстрой электронной темпоральностью. Следуя этой традиции, мы завершаем свой текст указанием на стремительное устаревание того, что было написано два месяца тому назад. Ведь сейчас – в феврале 2021 года – технополитическую повестку столичной жизни формируют уже не репрессивно-дефективные мобильные приложения для инфицированных горожан или электронные пропуска, а новые способы использования алгоритмов.

Их обсуждают в связи с громкими дата-расследованиями и первыми задержаниями участников январских протестов, произведенными «по камерам» – то есть с использованием технологии распознания лиц, которой так гордятся столичные власти. Говорят, что блогера, историка, мужа известного политолога и еще нескольких москвичей и москвичек, пожелавших остаться неизвестными, алгоритмы идентифицировали в качестве демонстрантов-рецидивистов, а сотрудники полиции – задержали дома, на выходе из подъезда или на входе в метро. Лояльные издания безотлагательно уведомили жителей больших городов о перспективе тотальной идентификации. Оппозиционные медиа проинструктировали, как такой идентификации избежать. А адвокат Бирюков заявил, что это первый случай использования российскими властями камер – точнее, алгоритмов, заменяющих работу полицейского по составлению рапорта, – «для назначения административных арестов участникам акций»[421].

И все же мы далеки от того, чтобы утверждать, будто в ситуации политического обострения карантин был списан со счетов и сдан в архив «Электронной Москвы». Он раз за разом возвращается и интегрируется в технополитический дискурс в качестве следа, контекста, механизма или условия возможности актуальных событий. Эпидемическая обстановка остается главным основанием для запрета массовых городских мероприятий. Организаторам акций протеста шьют «санитарное дело». А эпоха самоизоляции, риторически завершаемая в свежих политических комментариях, превращается в золотой век алгоритмической правительности и нейросетей. Интересно, что сторонники и противники власти в один голос подтверждают эффективность цифровых технологий, не суть важно охранительных или репрессивных, ссылаясь на опыт московского карантина. Говоря о тотальности, надежности и быстроте этой электронной настройки, они упирают на мощь столичного искусственного интеллекта, приумноженную в тренировках на больших базах данных горожан за время социального мониторинга. Для профилактики беспамятства о качественном своеобразии «умной Москвы» в самоизоляции можно использовать наш текст, где новой тотальности противопоставлена гетерогенность.

Рафаэль Аларкон Медина

Угнетенные[422] города в Латинской Америке: пространство, труд и цифровое подчинение в Белу-Оризонти (Бразилия)[423]

Раннее утро в Белу-Оризонти. Несмотря на ранний час, Изабелла, уличная продавщица сим-карт, уже стоит на рабочем месте – перекрестке в центре города – и во весь голос расхваливает свой товар: подключение к мобильной сети Oi и всевозможные тарифные планы. Немного позже к ней присоединяются продавщицы других сотовых компаний, обустраивающиеся возле книжного магазина. Вскоре на улице появляется торговец сигаретами. Он раскрывает коробку со своим товаром – парагвайскими сигаретами «Сан Марино», купить которые можно пачкой или поштучно. Перекресток становится все более оживленным. Вслед за продавцом сигарет на инвалидной коляске подъезжает торговец детской одеждой. Он ставит свой лоток у передвижного киоска с попкорном. Детские футболки, брючки, шорты с диснеевскими героями раскрашивают яркими красками небольшой уличный пятачок. Летом 2015 года персонажи фильма «Холодное сердце» – предмет мечтаний маленьких жителей Белу-Оризонти. Одновременно в эту разноликую уличную компанию вливается Вандерсон – молодой чернокожий продавец наушников, чуть притормозивший, чтобы перекинуться парой слов с торговцем сигаретами.

Внезапно лица торговцев меняются. Причина столь резкой перемены – патруль, появившейся из‐за угла, задача которого пресекать нелегальную уличную торговлю. Торговцы очень хорошо понимают, что им запрещено находиться на улице. Продавец сигарет тут же подхватывает свою коробку, прячет ее в сумке и исчезает из виду. Так же поступает и продавец наушников. В отличие от них, продавщицы симок нервно переглядываются. Их взгляды, обращенные к патрулю, полны страха и плохо скрываемой неприязни. Хотя они легальные работники – у каждой из них есть официальные контракты с компаниями сотовой связи, – но так же, как и их коллеги-нелегалы, они не должны находиться на улице. Однако, вопреки здравому смыслу, продавщицы симок решают остаться.

Эти сложные перемещения напоминают танец – повседневную уличную хореографию, участниками которой становятся торговцы и представители власти, заявляющие о своих правах на использование городского пространства. Хореография этого танца во многом задается экономическими и политическими агентами. Именно они стремятся определить, кто и для чего может использовать городское пространство, где должны проходить невидимые городские границы. Подобные попытки навязать пространству определенные сценарии пользования противоречат интересам простых жителей Белу-Оризонти, таких как Изабелла и Вандерсон, которые вынуждены ежедневно бороться за выживание. В приведенном описании уличной жизни отчетливо проступают контуры двух городских форм, образующих Белу-Оризонти. Это антагонистические пространственные формы, которые проявляют глубокие противоречия городской жизни – противоречия между торговцами и представителями власти, между трудящимися и государством. Далее я покажу как эти пространственные формы создают городскую жизнь, полную конфликтов и противостояний. Невидимые за кажущейся мирной и монотонной городской жизнью, они тем не менее воплощают и проявляют многочисленные социальные конфликты и схватки, в которых пространство становится базовым политическим посредником. То, что мы называем городом, очевидным образом является продуктом социальных конфликтов, разворачивающихся в пространстве и по поводу пространства. Внутренняя динамика этих конфликтов, на мой взгляд, образуется отношениями конфликтующих пространственных форм.

Своим текстом я хочу привлечь внимание к теме трудовой эксплуатации. Безусловно, дигитализация современного общества и городской среды не приводит к ее исчезновению. Однако в огромном потоке литературы о взаимодействии цифровых медиа и пространства эта тема представлена крайне слабо. Подобная ситуация характерна и для работ, продолжающих географическую традицию[424], и для текстов, анализирующих социальные и политические аспекты цифровых медиа[425]. Я уверен в необходимости исследования трудовой эксплуатации. Ее изучение становится для нас ключом к пониманию пространственной конфигурации современного капитализма и новых форм неравенства.

Пространственные формы и цифровые медиа

Городское пространство действует как ассамбляж, соединяя глобальные потоки стоимостей, символов и практик с повседневными стратегиями выживания работающих горожан. Такие стратегии далеко не всегда совпадают с политиками городского развития, реализуемыми государством в странах третьего мира. Основываясь на работах Анри Лефевра, Мишеля Фуко и Абдумалика Симона, я предлагаю провести различия между «городской формой» и «городом как формой». Будучи сторонником марксистского подхода, я утверждаю, что такое различие даст возможность обозначить роль пространства в качестве посредника в современных классовых конфликтах. Выделенные мной пространственные формы – это совокупность социальных отношений, являющихся частью материально-символических обменов между людьми и окружающим пространством. При капитализме упомянутые формы объективируются – воспринимаются как сами собой разумеющиеся, хотя в действительности они являются историческим продуктом человеческой деятельности[426].

«Городская форма»[427] представляет собой вполне конкретные способы реализации горожанами трудовых, досуговых и потребительских практик, сочетаниями которых образуется актуальная пространственная форма. Она связана с результатами деятельности горожан, присваивая которые капитал стремится извлечь выгоду[428]. В противоположность «городской форме» «город как форма» представляет собой синтез, создаваемый институциональными и академическими дискурсами, а также интервенциями государства. «Город как форма» действует как биополитический диспозитив[429], нацеленный на производство разнообразных дихотомий: легальное/нелегальное, формальное/неформальное, нормальное/ненормальное. Среди основных диспозитивов «города как формы» можно выделить правовые, институциональные, инфраструктурные, дискурсивные, и среди прочих – технологические, частью которых являются цифровые медиа. Таким образом, город существует между двумя измерениями – «городской формой» и «городом как формой», со всеми их противоречиями и противостояниями. Напряжение между ними создается классовыми различиями – отличиями повседневных практик различных классов и их конфликтами. Эти измерения обнаруживаются в противоречивых артикуляциях, являющихся частью политических противостояний.

В разломе между «городской формой» и «городом как формой» возникают и обозначаются противоречия капиталистической пространственности. В отдельных случаях эти противоречия открыто декларируются, благодаря чему борьба за пространство или борьба в пространстве становится видимой. «Город как форма» приводит в движение свои диспозитивы, чтобы противостоять сопротивлению трудящихся и извлечь выгоду из творческого неформального производства пространства. Задействование диспозитивов подтверждает наличие повседневного сопротивления и пространственного творчества трудящихся в их борьбе за выживание. Пространственные образования, которые обнажают противоречия капиталистического пространства и времени, проявляя антагонизм «городской формы» и «города как формы», я, вслед за Абдумаликом Симоном, предлагаю называть «поверхностными пространствами»[430].

В обозначенных антагонистических отношениях цифровым медиа отводится роль связующего звена[431]. С их помощью разобщенные трудящиеся встраиваются в капиталистические отношения в процессе труда или потребления. Медиа, и цифровые медиа в частности, противостоят свойственной капитализму тенденции к социально-политической фрагментации. Как и пространство, они являются материальными и символическими связками, обеспечивающими социокультурную и экономическую интеграцию различных классов.

Основываясь на своих исследованиях Мексики, Сальвадора, Никарагуа и Бразилии, я полагаю, что в странах третьего мира, к которым относятся перечисленные латиноамериканские страны, мы наблюдаем (вос)производство «цифрового подчинения». Цифровое подчинение – это процесс, в котором цифровые медиа включены в систему накопления капитала, участвуют в воспроизводстве трудовых ресурсов, реструктурируют производство и способствуют появлению пространственных форм, необходимых для циркуляции стоимости[432]. Цифровое подчинение указывает, что страны третьего мира интегрированы в глобальную капиталистическую систему на неравных и несправедливых условиях. Их вклад в глобальное накопление капитала происходит за счет использования дешевого труда сотрудников колл-центров, аутсорсингового/офшорного производства программного обеспечения[433], а также неквалифицированного труда на неформальных, прекарных информационных/коммуникационных рынках, ориентированных на малообеспеченных потребителей в странах третьего мира[434].

На мой взгляд, понятие «цифровое подчинение» гораздо точнее, чем цифровой разлом, передает происходящее в странах третьего мира и определенно меняет направление дискуссии. В этом случае уже бессмысленно задаваться вопросами, смогут ли отдельные страны преодолеть цифровой разлом, какие информационные политики приблизят их к этой цели, какие практические меры и институциональные структуры будут способствовать его преодолению. Если мы признаем иерархичность дигитализации, нам необходимо задаться более неудобными вопросами. Учитываются ли различия процессов дигитализации, которые вносят свой вклад в производство и циркуляцию капитала в глобальном масштабе?[435] Учитываются ли различия между высококвалифицированным и неквалифицированным информационным трудом в конкретных социальных условиях и национальных экономиках? Почему вместо того, чтобы повышать качество трудовых ресурсов, дигитализация производит неквалифицированный прекарный труд, являющийся неотъемлемой частью рынков цифровой коммуникации и производства цифровой информации?

Признание реальности цифрового подчинения заставляет задуматься о том, как цифровое неравенство воплощается в различных пространствах, в том числе и в пространстве города. Как города третьего мира делают видимыми различные измерения дигитализации? Как создание пространственных границ внутри города способствует тому, что Меццадра и Нильсон называют «умножением труда» – его интенсификации, диверсификации (увеличению видов трудовой деятельности) и гетерогенизации (увеличению юридически признанных форм трудовых отношений)?[436] Какие отношения существуют между конкретной городской средой и специфическими формами трудовой эксплуатации? В чем заключается разница между «городской формой» и «городом как формой» и в более широком смысле – как «город как форма» действует в качестве аппарата доминирования и принуждения?

Таким образом, «поверхностные пространства» как воплощение противоречий между «городской формой» и «городом как формой» невозможно описать, не уделяя внимания дигитализации. Последняя понимается мной как внедрение цифровой коммуникации и информационных технологий в повседневную жизнь. При этом важно не забывать, что дигитализация происходит в ситуации увеличивающейся прекаризации трудовой занятости, которая заставляет трудящихся использовать городское пространство как ресурс в их ежедневной борьбе за выживание.

В своем тексте я обращусь к опыту конкретной социальной группы и вполне определенному пространству – штату Минас-Жерайс в Бразилии. Основными действующими лицами моего рассказа станут продавцы сим-карт для сотовых телефонов, в просторечии – «торговцы симками», работающие в центре Белу-Оризонти, столице Минас-Жерайса. Я сосредоточусь на проблемах, которые считаю определяющими для критического осмысления комплексных отношений между цифровыми медиа, трудом и «городом как формой», возникающих в современном капитализме. Статья основана на материалах этнографического исследования, проведенного мной в 2015 году в Белу-Оризонти и включавшего интервью с пятнадцатью продавцами симок, двумя государственными служащими и четырьмя нелегальными уличными рабочими, а также множество неформальных разговоров и наблюдений за повседневной жизнью городского центра.

Продавцы сим-карт: пространственное и цифровое подчинение в Белу-Оризонти

К 2015 году город Белу-Оризонти насчитывал два с половиной миллиона жителей, а население агломерации достигало почти шести миллионов человек, что делало ее одной из наиболее крупных зон городской застройки в Бразилии, наряду с Рио-де-Жанейро и Сан-Паулу. Пространство города значительно сегментировано, в нем постоянно воспроизводятся внутренние социальные барьеры, дающие горожанам пространственный опыт экономического, политического и социокультурного неравенства. Хотя некоторые наиболее крупные муниципалитеты из тридцати пяти входящих в агломерацию имеют собственные центры и торговые кварталы, в которых разворачивается коммерческая, политическая, социальная и культурная жизнь, центр города Белу-Оризонти остается точкой притяжения для всего региона.

Площадь Сети-ди-Сетембру

Эта зона, известная как Гиперцентр, является воплощением поверхностного пространства. Гиперцентр помещен в координаты законного и незаконного, формального и неформального. Здесь горожане, принадлежащие к разным социальным группам и классам, взаимодействуют, договариваются, борются за выживание, то сопротивляясь власти государства и капиталистическому порядку, то приспосабливаясь к ним[437]. Гиперцентр объединяет ряд зданий, расположенных вокруг площади Сети-ди-Сетембру – символической оси общественной жизни в Белу-Оризонти. Как и в центральных районах других городов Латинской Америки и прочих стран третьего мира[438], в этом месте возникает ощущение организованного хаоса. В Гиперцентре разворачивается законная торговля, находятся бары, церкви, правительственные учреждения, культурные центры, торговые комплексы, парки, легальная проституция (в Белу-Оризонти находится один из крупнейших в Бразилии кварталов красных фонарей) и транспортные узлы (метро и автобусы). Однако внутри этого легального городского пространства («города как формы») существует низкодоходная неформальная (не)законная деятельность («городская форма»). Ремесленники, продающие свои поделки, распространители листовок, уличные проститутки и наркоманы, нелегальные уличные торговцы заявляют свои права на город, обнажая внутренние противоречия капиталистической организации пространства. Помимо прочего, Гиперцентр является важной площадкой для общественных выступлений, политических парадов и альтернативных культурных и политических акций молодежи, присвоившей его отдельные части.

Площадь Сети-ди-Сетембру

Уличные торговцы симками, низкоквалифицированные работники, занятые в информационной сфере, – одни из основных обитателей Гиперцентра. Их опыт позволяет рассмотреть сложные пересечения информационного капитализма, стихийной пространственности и классового воспроизводства. В Латинской Америке, как и во многих странах третьего мира, большинство пользователей подключаются к интернету с помощью мобильного телефона, а не компьютера[439]. Хотя доступность интернета в Бразилии за последние годы увеличилась: число пользователей интернета возросло с 54 % в 2015 году (времени проведения моего исследования) до 65 % в 2019 году, мобильный телефон остается основным средством онлайн-подключения[440]. В 2019 году в Бразилии количество пользователей интернета достигло 127 млн человек, из которых 123 млн выходили онлайн, используя мобильный телефон, а 71 млн бразильцев пользовались только мобильным интернетом[441]. Рынок мобильного интернета в Бразилии, как и в других странах третьего мира, я отношу к нестабильным информационным рынкам, на которых трудящимся предлагаются дешевые гаджеты и контролируемые услуги связи.

Рынок мобильной связи в Белу-Оризонти делят между собой четыре основных компании: Oi, Vivo, Claro и TIM. В Бразилии, как и по всей Латинской Америке, распространение мобильных телефонов связано с разнообразными практиками, при помощи которых транснациональные телекоммуникационные компании борются за свою долю этого прибыльного рынка[442]. В Белу-Оризонти компании сотовой связи используют различные маркетинговые стратегии для продвижения своего бизнеса. Пакеты услуг сотовой связи включают лимитированные тарифные планы, позволяющие пользователям контролировать свои расходы. Бóльшая часть этих планов предоставляет определенное количество мегабайт интернет-трафика, некоторый лимит времени для звонков абонентам других компаний и, как правило, неограниченную возможность звонить и отправлять сообщения абонентам той же компании по всей стране. Предоплатные тарифы более разнообразны, они постоянно обновляются в попытке привлечь больше клиентов. Рынок планов предоплаты выглядит динамичным и соревновательным, отражая преобладание этого типа услуг в Белу-Оризонти.

В Белу-Оризонти сим-карту можно купить в рассредоточенных по всему городу магазинах сотовой связи, в большинстве газетных киосков и, конечно, у уличных торговцев. Работая на аутсорсинге, они выбирают центр города как основное место работы. В опыте уличных торговцев сим-картами, занимающих промежуточное положение между законным и незаконным, формальным и неформальным, проявляется множество внутренних противоречий цифрового капитализма. Капиталистическое производство различных форм неформальной/нелегальной/прекарной занятости не обязательно ориентировано на создание стоимости посредством производительного труда. Скорее оно направлено на воспроизводство капитала как социальной формы – то есть на воспроизводство производственных отношений[443].

Хотя продавцы сим-карт заключают официальный трудовой договор с сотовыми компаниями, нахождение на улице превращает их в рабочих-нелегалов. Согласно нормативным актам Белу-Оризонти, деятельность розничных торговцев в общественных местах запрещена, если специальным постановлением не оговорено иное. Таким образом, продавцы сим-карт с точки зрения закона оказываются в том же положении, что и нелегальные уличные торговцы, периодически подвергаясь таким же наказаниям и притеснениям со стороны местных властей. Обычно к продавцам сим-карт относятся чуть терпимее, поскольку за их спиной стоят компании, которые, судя по всему, имеют негласные договоренности с местными властями. Подобная законодательная двусмысленность показывает, что «…существующая в настоящее время система нормативно-правового регулирования направлена, хотя формально это нигде не закреплено, на структурирование публичного пространства в интересах наиболее крупных городских собственников»[444].

Поставщики мобильной связи определенно извлекают выгоду из законодательных неопределенностей и противоречий, подтверждающих, что законодательные рамки могут быть более гибкими, когда служат интересам капитала и других господствующих институтов[445]: в частности, продавцы сим-карт могут работать на улицах, хотя фактически это запрещено законом. По сути, производство социальных барьеров внутри города зависит от гибкости закона, который создает пространства, являющиеся исключением из правил. В случае торговцев сим-картами и других нелегальных уличных работников именно законодательные уловки ведут к сверхэксплуатации их как прекарной рабочей силы. Двусмысленность закона подпитывается длительной традицией уличной торговли в Бразилии: от продавцов фруктов в колониальную эпоху до сборщиков мусора, лоточников, наперсточников и прачек после отмены рабства[446].

Продавцы сим-карт и другие уличные торговцы работают на самых оживленных улицах центральной части Белу-Оризонти. Они создают изменчивую пространственность, образуемую стихийными отношениями между людьми, вещами, информацией и спроектированной материальной средой города. Присвоение пространства центра города рождает жесткую конкуренцию и напряженные дискуссии. В разговоре с местными архитекторами я узнал, что последняя реконструкция площади Сети-ди-Сетембру, проводившаяся в 2003 году, принимала во внимание борьбу, ведущуюся за нее между официально учрежденными коммерческими предприятиями, уличными торговцами и другими заинтересованными группами. На первый взгляд кажется, что новые очертания площади и прилегающих к ней пространств служат интересам легальных коммерческих предприятий и других инстанций, заинтересованных в «возрождении» публичных пространств, – стратегии, ориентированной на пространственную сегрегацию различных классов[447]. Однако проведенная реконструкция явно дает возможность развернуться неформальной экономической деятельности, тем самым поддерживая незаконность.

Существование такого рода поверхностных пространств показывает, как государство с изрядным постоянством производит исключения из правил[448]. Исключения основаны на установлении границ – проведении политических или социальных демаркационных линий – которые позволяют разделить легальное и нелегальное в городском пространстве, хотя и весьма условно[449]. Статус нелегальных работников присваивается уличным торговцам Сводом нормативно-правовых актов Белу-Оризонти. Свод образует одно из оснований «города как формы», действуя как биополитический диспозитив. За счет неоднозначных правил он способствует прекаризации положения[450] уличных торговцев, ограничивая их возможность находиться в определенных городских пространствах, нередко лишая их правовой защищенности. Некоторые продавцы рассказывали мне о случаях, когда городские надзорные органы – печально известные «проверяльщики» – отбирали у них сим-карты, и о постоянном притеснении со стороны этих служб разной степени жесткости. Неопределенность положения, незащищенность погружают уличных продавцов в состояние, близкое к «голой жизни» – жизни, сведенной к выживанию, к поддержанию себя как биологического организма[451]. В случае продавцов сим-карт «город как форма» образуется и установками властей, которые исторически способствовали эксплуатации и пространственной сегрегации трудящихся. Особую роль в управлении городским пространством в Бразилии играет расовая логика, определяющая, кто имеет право находиться в определенных пространствах или свободно перемещаться по городу[452].

Расизм в Белу-Оризонти – жестокая реальность, проявляющаяся и выражающаяся в различных формах в обыденной речи и повседневной жизни. Как шутит Изабелла, двадцатисемилетняя чернокожая продавщица сим-карт: «В Бразилии волосы, развевающиеся назад, – это шаг вперед». Чернокожих бразильцев, среди прочего, выделяет курчавая шевелюра (которая не может свободно развеваться), столь отличающаяся от длинных прямых волос потомков смешанных браков. Эта фраза прекрасно выражает множественные основания для навешивания расовых ярлыков, посредством которых государственная власть и другие слои общества классифицируют и угнетают беднейшие слои чернокожего населения. Расовая логика пространственной исключенности ограничивает уличных торговцев в их перемещениях по городу, сокращает возможности пользования публичными пространствами. Жуан, продавец сим-карт тридцати с небольшим лет, вспоминает случаи расовой дискриминации со стороны властей:

Не помню, четыре или пять раз меня останавливала полиция… Они проверили по картотеке в участке и, слава богу, ничего не нашли на меня. Почему, на мой взгляд, так произошло?.. Большинство раз, когда меня задерживали, они делали это так, будто я бомж, они так и говорили: «Руки вверх, бомжара!» И я думаю, они это не просто так говорили… Я видел, как полицейские избивали людей на улице… И что-то мне подсказывает, что дело было в цвете (кожи).

Расовые дискурсы и юридические инструменты, усиливая прекаризацию отдельных групп трудящихся, создают условия «голой жизни». В этом процессе производство пространства и его внутригородских барьеров играет ключевую роль. Как отмечают Меццадра и Нильсен[453], создание границ и производство «голой жизни» напрямую отвечают капиталистическим потребностям в накоплении стоимости, способствуя умножению труда, от которого зависит извлечение прибыли. Исторически конкретный анализ отношений между новыми формами прекарной занятости и стихийными пространственностями внутри определенных социальных формаций – отношений между «городской формой» и «городом как формой» – составляют фундаментальное измерение изучения цифрового капитализма. В Белу-Оризонти цифровое угнетение образуется созданием новых видов трудовой деятельности, нестабильных информационных рынков и конкретных форм пространственной организации, необходимых для циркуляции стоимости.

В глобальном разделении труда разработка технологий, составляющих основу цифрового капитализма, неразрывно связана с североамериканскими странами, тогда как производство и различные формы низкоквалифицированного и второстепенного информационного труда рассеяны по всему миру в поисках более дешевой рабочей силы и менее строгого – или несуществующего – трудового законодательства. В этом контексте фигура продавца сим-карт воплощает противоречивую логику современного капитализма. Вполне вероятно, что жителям североамериканских стран деятельность продавцов сим-карт показалась бы бессмысленной. В мире высоких технологий, где торговля перенесена в виртуальное пространство, уличный зазывала, торгующий смартфонами, одним из наиболее продвинутых технических средств, является вопиющим противоречием. Специфические стратегии «народного маркетинга», придуманные продавцами сим-карт, – например, назойливые выкрики торговцев симками, громогласно предлагающих свой товар, – могут выглядеть как экзотическое проявление бразильской низовой культуры. Навязчивое визуальное и физическое присутствие продавцов сим-карт на улицах города выражает конфликт между доминирующим дискурсом, исходящим из представления о совершенно абстрактной реальности нематериального товара – информации, – и живой материальностью воспроизводства цифрового капитализма. Обнаруженное противоречие вскрывает капиталистическую логику разделения-сокрытия, лежащую в основе этой полной антагонизмов реальности.

Цифровые медиа играют важную роль в эволюции труда продавцов сим-карт, будучи инструментами, посредством которых они выполняют базовые информационные операции. Представляя специфические услуги, продавцы сим-карт пытаются привлечь внимание клиентов, громко рекламируя свой товар. Как только клиент заинтересуется сим-картой определенной компании и специальными предложениями, продавец должен ответить на все вопросы и развеять все возможные сомнения. Нередко торговец устанавливает или заменяет сим-карту в телефоне клиента. Как только симка вставлена, продавец должен зарегистрировать соответствующий ей мобильный номер в государственном Агентстве связи Бразилии, для чего требуется индивидуальный номер налогоплательщика. Хотя клиенты могут зарегистрировать его самостоятельно, большинство предпочитает, чтобы за них это сделал продавец (многим покупателям процесс регистрации кажется сложным и запутанным, а торговцы имеют большой опыт). Однако, как рассказали продавцы, иногда клиенты покупают сим-карту и по забывчивости не регистрируют ее или и вовсе теряют. Для торговца незарегистрированная симка – это проваленная сделка, которая не засчитывается компанией. Поэтому продавцы делают все возможное, чтобы зарегистрировать сим-карту при продаже и даже указывают свой номер налогоплательщика.

Регистрация сим-карты продавцом

Замена продавцом сим-карты

Прибыль компаниям сотовой связи приносит не продажа сим-карт, которые, учитывая стартовые бонусы и кредиты, достаются клиенту фактически бесплатно, а потребление услуг связи, с которых взимается «технологическая рента» (особенно принимая во внимание, что мобильная связь в Бразилии – одна из самых дорогих в мире). Наряду с официальной регистрацией продавцы должны ежедневно вводить информацию о проданной сим-карте в базу данных компании, сразу после продажи или в конце рабочего дня. Для этого им выдается смартфон, который остается у них на все время работы в компании. На него заранее устанавливается приложение, куда продавцы должны вводить основную информацию о сделке (номер телефона, тарифный план, статус активации, специальные предложения). Таким образом, продавцы сим-карт выполняют низкоквалифицированную работу, не требующую специального обучения. Им достаточно знаний, которые они приобретают как обычные потребители, пользуясь сотовой связью. Эти знания они фактически оплачивают самостоятельно, внося плату за услуги связи.

Продажа сим-карт – один из наименее квалифицированных типов информационного труда в эпоху цифрового капитализма, специфическая форма экономической активности, порождаемая нуждами воспроизводства капитала на периферии его неравномерного развития.

Цифровой Гиперцентр: поверхностные пространства и образование классов

Смартфон, предоставляемый компанией-нанимателем, с его коммуникационными и информационными возможностями функционирует как рабочее пространство, заменяя собой офис. Помимо этого, руководители низшего звена используют его как средство контроля уличных продавцов. Опыт торговцев показывает, что цифровая платформа, изначально задуманная для необременительного повседневного общения с друзьями и родными, может превратиться в пространство капиталистической эксплуатации[454].

В Белу-Оризонти в качестве базового коммуникационного инструмента, поддерживающего коммерческие операции, используется WhatsApp. В начале рабочего дня торговцы получают от своих непосредственных начальников определенное количество сим-карт. Если они заканчиваются, продавцы по WhatsApp сообщают об этом начальнику, который привозит на торговую точку новую партию симок. Начальники постоянно отслеживают деятельность продавцов через WhatsApp. Это касается продаж и регистрации сим-карт, а также присутствия продавцов на точке. В частности, продавцы обязаны сообщать по WhatsApp, когда уходят на обед и возвращаются на свое место, а контролер отмечает, сколько времени ушло на обед. Мне неоднократно доводилось быть свидетелем таких уведомлений в ходе моих уличных наблюдений. Продавцы также используют WhatsApp для общения друг с другом, делясь сведениями о продажах или обмениваясь шутками и сплетнями.

Таким образом, предоставляемый компанией смартфон создает особое пространство, позволяющее сотовым компаниям обойтись без существенных затрат на помещения и контроль работников. Тела продавцов усиливают эту возможность. Во-первых, тело представляет собой очень специфический центр продаж, способный перемещаться по самым оживленным пространствам города. Во-вторых, тело продавца оформлено как маркетинговый объект (как и у других людей, работающих «живой рекламой»), превращаясь в инструмент коммуникации капитала, материализованного в футболках и безрукавках с логотипом поставщика сотовой связи. И, наконец, тело продавца воплощает собой живой труд, на эксплуатации которого основана прибыль сотовых компаний.

Продавцы сим-карт в одежде с логотипом компаний сотовой связи

В ходе своего исследования я провел много времени, общаясь с продавцами симок на их рабочем месте – улице. Я наблюдал, как их спонтанные взаимодействия с коллегами, другими уличными торговцами, клиентами, бездомными, прохожими, представителями органов власти образуют организационные формы, которые используются во благо сотовых компаний. Тела продавцов становятся пространствами, торговыми точками, их взаимодействия образуют здания, рекламные щиты, и, конечно, рабочую силу. Этот организационный эффект Абдумалик Симон предлагает назвать «человеческая инфраструктура»[455]. Наличие человеческой инфраструктуры означает, что город как материальность, конкретность, как историческая форма образуется не только построенными зданиями, спланированными пространствами или регулятивами «города как формы». Он создается и спонтанными формами пространственной организации, которые возникают в повседневных взаимодействиях людей, объектов, пространств, технологий и институций. Получается, что усилия продавцов сим-карт и создаваемые ими пространства фактически образуют основание организационной структуры информационных/коммуникационных рынков.

«Торговый хаб» в Белу-Оризонти

Как правило, продавцы сим-карт располагаются на самых оживленных перекрестках делового центра Белу-Оризонти, при этом конкретное место выбирает компания. Перемещения торговцев сим-картами зависят от успешности их работы. Те, кто продает больше товара, занимают самые выгодные позиции. На расположение на улице влияют и другие факторы, такие как конфликты между продавцами или неформальные отношения с контролерами: последние могут отправлять на более выгодные точки продавцов, с которыми их связывают приятельские отношения. Перекрестки и тротуары смешивают различные логики городских взаимодействий, выступая одновременно и публичными пространствами, и рабочими местами. Нередко перекрестки, на которых размещаются продавцы, становятся своеобразным «торговым хабом», где собираются и поддерживают друг друга легальные и нелегальные уличные торговцы, стихийно производя пространства циркуляции труда и стоимости.

В ходе повседневных взаимодействий продавцы сим-карт выработали свод правил, касающихся занимаемого ими пространства, дружеских отношений и взаимопомощи, связанной в основном с продажами или мелкими услугами. Они могут принести товарищу воды, помочь зарегистрировать сим-карту, выяснить, работает ли мобильный телефон, а также следить, не приближаются ли представители надзорных органов. В Белу-Оризонти сотрудники четырех основных сотовых компаний всегда держатся вместе. Хотя маркетинговые компании и непосредственные начальники не требуют этого, кто-то из продавцов по взаимной договоренности остается «на посту», чтобы потенциальные покупатели всегда могли ориентироваться на эту точку. Например, они никогда не уходят обедать все сразу.

В зависимости от компании, на которую они работают, торговцы должны продавать от 300 до 372 сим-карт в месяц, тогда они начинают получать надбавку за хорошую работу. Они воспринимают коммерческие цели компании как личные, как зону личной ответственности, воспроизводя тем самым индивидуалистический неолиберальный дискурс. Неолиберальные принципы воплощаются и в их представлениях о том, что значит быть хорошим продавцом и как стоит этого добиваться. Однако было бы ошибкой полагать, что они безоговорочно следуют неолиберальным принципам. Работа на улице – это сложная реальность, в которой материализуются противоречия капитализма. Продавцы сим-карт представляют собой пример включения бразильского рабочего класса в глобальные процессы дигитализации, которые, однако, протекают специфическим образом и способствуют воспроизводству смешанных форм капиталистического развития в странах третьего мира. Как с точки зрения практических умений, необходимых для выполнения работы, так и с точки зрения организационных навыков, применяемых в формировании нестабильной пространственной организации труда, торговцы сим-картами являют пример воспроизводства сложных сочетаний низкоквалифицированного труда и высокотехнологичной материальной базы – неотъемлемых черт цифрового капитализма в таких странах, как Бразилия.

Продавцы сим-карт из Белу-Оризонти служат примером того, как возникновение низкоквалифицированной прекарной занятости в информационной сфере размывает прежнюю пространственно-организационную структуру, восходящую к фордистским заводам. В городском пространстве оказывается множество людей, труд которых некогда был сосредоточен в огромных зданиях и старых индустриальных анклавах, способствовавших формированию устойчивой идентичности рабочих вокруг определенных типов производственной деятельности[456]. В наши дни капитализм рассредоточивает производство по всему городу, и цифровые медиа играют в этом ключевую роль.

Как упоминалось ранее, взаимодействуя с другими торговцами, предметами, информацией и городской средой, продавцы сим-карт в Белу-Оризонти производят нестабильную пространственность. Эта сложная сеть взаимоотношений накладывается на спроектированный город, создавая поверхностное пространство, в котором движутся потоки труда и стоимости. В ходе своего исследования на основе трех наборов данных я насчитал 200 запрещенных законом уличных торговцев и 57 дистрибьюторов сим-карт: в общей сложности 257 уличных торговцев, работающих в Гиперцентре. Среди продавцов сим-карт было 23 мужчины и 34 женщины, что указывает на растущую феминизацию рынка прекарной занятости в Бразилии[457]. Отношения между уличными торговцами могут отличаться в зависимости от рода их деятельности, местонахождения и перемещений, например, торговцы подержанными телефонами неизменно занимают одну и ту же улицу неподалеку от квартала красных фонарей. И все-таки большинство уличных продавцов работают в районе Гиперцентра, формируя сложную сеть социальных отношений. Анализ множества групп уличных торговцев остался за пределами моего исследования. Однако нельзя не признать, что они вносят важный вклад в производство нестабильных пространственностей. Общаясь с другими торговцами, они способствуют формированию «торговых хабов». Кроме того, стереотипы в отношении отдельных групп уличных продавцов легко распространяются на их коллег, способствуя огульным обвинениям в криминальной деятельности. Например, считается, что продавцы подержанных телефонов связаны с преступной сетью, что продаваемые ими телефоны краденые, а сами они приторговывают наркотиками.

В Гиперцентре Белу-Оризонти поверхностные пространства образуются повседневными практиками выживания множества уличных торговцев. Втянутые в конфликт между государственными структурами, интересами транснационального капитала, официальными коммерческими предприятиями за право пользования городом, уличные торговцы в своих пространственных практиках воплощают борьбу рабочего класса, иногда противостоящего государственно-капиталистическому угнетению, иногда приспосабливающегося к нему. Их творческое сопротивление подпитывает «городскую форму».

Заключение. «Город как форма» как биополитический диспозитив

Появлению торговцев сим-картами, этой особой формы низкоквалифицированного труда в информационной сфере, предшествовала долгая история образования классов в Бразилии. Продавцы сим-карт сформировались как прекарная рабочая сила, не всегда признаваемая официально. В своем опыте неформального, (не)законного труда торговцы сим-картами впитали и развили эмоциональные и коммуникативные навыки, необходимые для успешной работы на улице. Можно утверждать, что капитализм в своем неравномерном развитии в странах третьего мира использует дигитализацию как инструмент регуляции труда и циркуляции стоимости, способствуя формированию новых типов занятости, таких как уличная торговля сим-картами. В других социальных формациях такой тип занятости не имел бы смысла, но в данном случае он приобретает стратегическое значение для воспроизводства рынков прекарной занятости в информационной сфере.

Прекарный низкоквалифицированный информационный труд существует внутри более устойчивых форм пространственной организации труда: например, в Белу-Оризонти есть продавцы сим-карт, которые работают в официально зарегистрированных торговых точках. Я не утверждаю, что работающие на улице продавцы сим-карт репрезентируют все разновидности низкоквалифицированной прекарной занятости в информационной сфере и все способы связанного с этим производства пространства в странах третьего мира или хотя бы в Бразилии. Однако я полагаю, что их опыт является одним из наиболее радикальных примеров вышеупомянутых процессов. Организационная структура, которую производят продавцы сим-карт во взаимодействии друг с другом, зависит от информационного пространства, создаваемого их смартфонами и приложениями. Это пространство расширяется, включая других торговцев, предметы и людей на улицах, и тем самым обретает политическую актуальность.

Пространственная формация, создаваемая повседневной трудовой деятельностью продавцов сим-карт, надстраивается над официальным, легальным пространством «города как формы». «Город как форма» использует набор биополитических диспозитивов – юридический, институциональный, инфраструктурный, дискурсивный и технологический для прекаризации рабочей силы. Капиталистические структуры обрекают большинство населения на непостоянную занятость. Они вытесняют людей на улицу и используют цифровые медиа, чтобы привить работникам необходимые навыки и включить их в различные формы низкоквалифицированного труда. Оказавшись на улице, трудящиеся продолжают вытесняться из городского пространства посредством различных стратегий: джентрификации, сноса фавел, законов, направленных на повышение визуальной привлекательности города путем исключения нежелательных элементов, расовой сегрегации публичных пространств. «Город как форма» приближает их к состоянию «голой жизни», удовлетворяя потребность капитала в накоплении за счет обесценивания рабочей силы. Из этих противоречий рождаются поверхностные пространства, вскрывающие роль пространства как медиатора классового воспроизводства в эпоху цифрового капитализма.

Я предлагаю осмыслить отношения города и цифровых медиа в Латинской Америке, учитывая эту противоречивость. Название моего текста указывает на два вектора развития цифрового подчинения. Во-первых, капиталистические структуры вместо того, чтобы способствовать повышению квалификации рабочей силы в регионе, создают новые виды прекарной низкоквалифицированной занятости – основополагающей для образования информационных/коммуникационных рынков[458]. Во-вторых, действующие глобальные механизмы биополитического контроля, в основе которых лежит капиталистическая североамериканская белая маскулинная утопия, предопределяют подчиненное положение латиноамериканских городов. И все же не будем забывать, что город может использоваться как средство отстаивания противоречивых надежд и чаяний трудящихся. Таким образом, латиноамериканские города создают противоречивую пространственность цифрового капитализма.

Перевод Оксаны Запорожец и Ксении Гусаровой

Мария Д’Орсонья

Борьба с «большой нефтью» в Италии: социальные медиа и гражданский активизм (история одной женщины)

12 октября, 2016 год

Нефтяную вышку в Омбрина Маре невозможно было не заметить: башня из красной и белой стали возвышалась над безмятежным Адриатическим морем в окружении шумных судов. Впереди лежал берег с бесконечными рядами сосен и цветущих олеандров, с редкими стоянками рыбаков и маленькими гостиницами, рассыпанными вдоль трассы 16. Буровая вышка в море и побережье Абруццо. Всего восемь километров между небом и землей.

Вышка бездействовала. Более того, она не произвела ни капли товарной нефти. Летом 2016 года ее окончательно вывели из эксплуатации и демонтировали – благодаря протесту местных жителей.

История о том, как произошло это редчайшее событие – как среди вечной итальянской коррупции разведанное и разработанное месторождение закрыли, а нефтяную скважину закупорили, не выкачав ни единого барреля, – подтверждает, что когда ученые и местные жители действуют заодно, когда социальные сети используются конструктивно, а сообщество проявляет упорство, они представляют собой значительную силу.

Борись с нами, Мария

Мои родители эмигрировали в Нью-Йорк из Италии еще до моего рождения. Вместе с братом и сестрой мы росли между хаотическим Бронксом восьмидесятых, где проводили летние каникулы, и пасторальным Абруццо, где учились в школе. Вокруг были горы фиолетовых оливок, инжир мы ели прямо с деревьев, а на заднем дворе бабушка резала кур. Это сбивало с толку и захватывало одновременно. После того как я получила PhD по теоретической физике в университете Лос-Анджелеса, я решила обосноваться в Калифорнии. Я поддерживала тесные связи с Абруццо. Иногда виды и запахи одного края напоминали мне о другом.

В 2007 году, когда я только начала преподавать в университете штата Калифорния в Нортридже, мой итальянский друг Рикардо позвонил мне с новостями о том, что в Ортоне, регион Абруццо, планируют построить береговой Нефтяной центр. План держался в секрете и выглядел неизбежным. На земле превосходных виноградников ENI[459], самая большая нефтяная компания Италии, собиралась бурить скважины, чтобы добывать высокосернистую сырую нефть, очищать ее от серы в загадочном Нефтяном центре и по проложенному трубопроводу переправлять через море, чтобы продавать неизвестно где.

Проект был неизбежным, поскольку все разрешения были получены, и секретным, поскольку местные жители не знали о нем ничего. Моему другу об этом рассказал политик из местного отделения Партии зеленых – тоже по секрету. Рикардо сообщил мне об этом между делом, будто говорил о том, что пара наших общих друзей начали встречаться, или о том, куда он поедет в следующий отпуск.

– Подожди-ка. Как это может быть? Кто принимал решение? Как они могли проигнорировать местных жителей? Что собирается делать Партия зеленых?

Что-то оборвалось во мне. Ортона была маленькой сельской общиной – это не могло закончиться хорошо. Вопросы оставались без ответов. Рикардо просто не знал. Он всего лишь передавал слухи. Но кое-что было ясно: Партия зеленых мало что может сделать. Хотя это и была партия меньшинства, она тоже являлась частью политической системы, и зеленые понимали, что дело это безнадежное. Зачем зря тратить силы и время на борьбу с нефтяным гигантом в маленькой Ортоне? Рикардо почувствовал мое возмущение.

– Не расстраивайся так, Мария, ты живешь в Калифорнии. Они давно это запланировали, ты ничего не можешь сделать.

Сделать я ничего не могла, но помню беспокойную ночь, в которую Нефтяной центр ряд за рядом уничтожал виноградники. Они не могли сильно отличаться от тех, по которым мы бегали в детстве, где гроздья покачивались над нашими головами. Было больно находиться так далеко и быть такой беспомощной.

На следующий день я нашла в интернете то немногое, что могла, о нефти в Абруццо. Я наткнулась на невразумительную публикацию, в которой рассказывалось, что три пробные скважины уже были пробурены. В ней выражалась обеспокоенность загрязнением, правомерностью добычи нефти на сельскохозяйственных землях, судьбой туризма, расходом воды и виноделием. В ней говорилось, что местная власть в Абруццо дала проекту зеленый свет с благословения мэра и профсоюзов. Упоминалось «детальное досье», обнародованное ENI, в котором ясно было показано отсутствие угрозы для окружающей среды. В то же самое время в статье говорилось, что никто не предоставлял научных данных и не обращался к широкой общественности. Вопросов оставалось больше, чем ответов.

Я поискала «детальное досье», выпущенное ENI. В интернете не было следов его существования. Но я нашла заявления инвестора и доклады SEC[460], подававшие Нефтяной центр как основной проект ENI в Италии в последние годы. Инвесторы знали о нем все уже в 2001 году. Я почувствовала, что ситуация чрезвычайная, и меня охватила злость. Я на самом деле была очень далеко. Что я могла сделать из своей спальни в Калифорнии?

Я начала действовать инстинктивно. Я мало что знала о тонкостях добычи нефти, но я знала, что Абруццо она ничего хорошего не принесет. Я поселилась в интернете, чтобы изучать нефтедобывающую промышленность и писать письма мэру Ортоны, духовенству, в чат выходцев из Италии, всем профессорам Абруццо, призывая каждого предпринять действия. Если бы в тот момент никто ничего не сделал, процесс стал бы необратимым. Действовать нужно было тогда – до того, как они начали качать и очищать нефть, до того, как большие экономические интересы пустили корни и щупальца, до того, как была запущена мощная нефтегазовая машина пропаганды. Не в следующем году или через десять лет. Именно тогда. В перерывах между перепиской я продолжала учиться: веб-сайты, книги, доклады по сероводороду, разливам нефти, повреждениям ДНК, взрывам и жизни в других «нефтяных» сообществах.

Практически никто не ответил на мои письма, за исключением группы виноделов, чьи фермы оказались рядом с предполагаемым Нефтяным центром. Они забили тревогу еще в тот день, когда ENI пробовала нефть, – они заметили черный дым, выходящий из-под земли и распространявший в воздухе неприятный запах тухлых яиц. Власти ничего не сказали им о нефти, только то, что ENI проводит газопровод, чтобы доставлять газ в жилые дома, для домашнего использования. Но жилых домов в окрестностях не было, так что фермеры им не поверили.

– Борись вместе с нами, Мария. Нам нужен кто-то с фактами и научным подходом. Кто-то, кому мы доверяем.

Я будто издалека увидела, как мои пальцы напечатали: «Хорошо». Я была самым неподходящим человеком, чтобы бороться вместе с ними, что бы это ни значило. Но больше никого не было.

Они попросили меня написать доклад. Работая над ним, я узнала об изначальном «ты мне – я тебе» соглашении между ENI и мэром Ортоны. Мэр должен был помалкивать о Нефтяном центре и гарантировать все разрешения для ENI; ENI, в свою очередь, должна была заключить контракт, передав часть работ только что образованному концерну по добыче нефти в Абруццо под названием «Буонефра». Мэр участвовал в сделке. С точки зрения ENI, это была легкая добыча: с нашей стороны – контракты, с вашей – молчание и разрешения. Мой брат и я прочесали сайты ENI и обнаружили по меньшей мере 1,1 миллиона евро, переданные «Буонефра» от ENI. Позднее мы узнали, что губернатор и другие политики региона Абруццо тоже поддерживали Нефтяной центр: они подписали все разрешения на региональном уровне и ждали, когда процентные отчисления наполнят казну Абруццо. Разумеется, региональные власти также держали общественность в неведении.

Я лихорадочно читала и узнавала, печатала и стирала. Я стремилась сделать свой доклад ясным, основанным на фактах и при этом легким для понимания. Я включала ссылки; мне хотелось, чтобы читатель сам составил свое мнение, основываясь на доказательствах. Мне быстро стало ясно, что примеров сообществ, процветающих в тесном соседстве с нефтью и газом, крайне мало.

Наконец я закончила. На мой 35‐й день рождения я отправила окончательный вариант по электронной почте в Италию, чтобы его напечатали и распространили. Я не знала, чего ожидать. Какая-то часть меня думала, что моя работа закончена и можно вернуться к своей жизни. Вопреки ожиданиям, доклад стал популярным. Жители распечатывали по несколько копий, раздавали друзьям, текст начал всплывать в онлайн-дискуссиях. Несколько человек написали мне по электронной почте. Казалось, у людей была потребность в такого рода информации. Отныне существовал не только таинственный Нефтяной центр, но и загадочная американская профессоресса, которая выступала против него и о которой раньше никто не слышал.

Жители попросили меня прилететь в Италию с небольшим «нефтяным туром» по городским ратушам и школам региона в январе 2008 года. Я боялась говорить перед не-академиками. Вдруг какой-нибудь настоящий нефтяной эксперт непостижимым образом придет и разоблачит мою некомпетентность по вопросам нефти. Я хотела, чтобы они нашли более опытного спикера – геолога? раскаявшегося инженера-нефтяника? медика?

– Мы хотим, чтобы Вы были с нами, Мария.

Что я могла поделать. Я знала, что должна иметь ответы для всех и уметь общаться с людьми из всех слоев общества на простом языке. Лучше всего я знала, что должна дать им надежду на то, что не все потеряно. Наука была катализатором, но спасти нас должно было именно прямое действие. Везде, где я была, я повторяла простую мантру: если мы все будем бороться в меру наших возможностей, мы победим. Да, все разрешения были даны, но у нас был моральный долг сопротивляться. За что еще бороться, если не за нашу землю?

Они поверили мне. Я дала им свои слайды, мы сделали видео и DVD-диски; со мной провели теле- и радиоинтервью. Еще несколько городов попросили меня о лекции. Это было изнурительным, но и во многом трогательным. Я прилетела обратно в США и открыла блог, полностью посвященный борьбе против строительства Нефтяного центра. Каждый день я пересказывала одну из историй о нефти и страданиях. Их было нетрудно найти. От того, как ENI обошлась с населением Нигерии, до воздействия сероводорода на здоровье человека. Я заботилась о том, чтобы в блоге были и оптимистические сообщения, публикуя истории борьбы местных сообществ, материалы об энергетическом потенциале солнца и ветра, о красоте нашей земли и необходимости защитить ее. Я предпочитала давать цифры и ссылки, а не только мнения. Требовательность к себе позволяла мне уверенно сказать, что, хотя я не обучена в качестве эксперта по нефти, я ссылалась на задокументированные наукой и журналистикой факты, все из которых подтверждали одну и ту же идею. Нефть не значила ничего хорошего для Абруццо – винодельческого, туристического, размеренно живущего края, что раскинулся между Адриатическим морем и Апеннинами.

Наше движение продолжало расти, координируемое с двух континентов. Возникла небольшая армия антинефтяных блогов. Я отвечала на вопросы в Facebook и приглашения на интервью по электронной почте. Жители организовывали встречи и митинги. Были звонки через Skype – в очень странное для меня время суток, учитывая девятичасовую разницу во времени. Иногда я вскакивала с постели и приводила в порядок голову и плечи – так, чтобы вписаться в экран компьютера, оставаясь при этом в пижаме. Они начали называть меня своей Эрин Брокович. Мои родители, живущие в Италии, были моими ушами и глазами на расстоянии. Они рассказывали мне истории о разговоре пожилых дам про Нефтяной центр в парикмахерской, про дебаты о нефтяных загрязнениях у механика. Это было хорошо. Люди говорили об этом, и медленно, но верно общественное настроение поворачивалось против Нефтяного центра. Мы просто были первыми – и наиболее объективными – в битве за сердца и умы людей. Нефтяники не утруждали себя вмешательством, а политики имели слишком слабое представление о деле, чтобы дать отпор моим научным выводам. У меня появлялось все больше уверенности не только в собственной научности, но и в выдвигаемых мною требованиях открытого и демократичного рассмотрения. Наши голоса должны были быть услышаны.

Наконец симпатизирующий нам политик предложил в качестве варианта временный мораторий на строительство Нефтяного центра – до тех пор, пока не выяснятся все его возможные последствия для здоровья людей. Мы организовали митинг в холодный мартовский день, когда должен был обсуждаться предложенный законопроект. Это была практически безнадежная затея: губернатор сам ранее заявлял о своей поддержке Нефтяного центра, и, в конце концов, те же самые политики ранее выдали все необходимые разрешения. Шансов было мало. Могут ли они действительно изменить свое мнение теперь? Я находилась в Калифорнии и периодически проверяла обновления и фотографии в электронной почте. Сколько людей пришло? Пройдет ли мораторий? Что ответил губернатор? Наконец, я открыла свою электронную почту и увидела срочное сообщение: собрались рекордные шесть тысяч человек с сельхозугодий Ортона в Аквиле. По многочисленным просьбам был принят девятимесячный мораторий на все загрязняющие производства «класса А» в Абруццо. Единственным загрязняющим объектом «класса А» в разработке был Нефтяной центр. Это была большая победа. Губернатор сказал, что никогда в его жизни так много людей не приходили под его окна, чтобы поддержать одну-единственную меру. Мы ликовали – от Калифорнии до Абруццо. Теперь у нас был мораторий до декабря 2008 года. Мы не имели ни малейшего понятия, что будет дальше, но и несколько месяцев передышки были к лучшему – все это время мы могли продолжать координирование, информирование, работу над стратегией.

В те выходные я совершила длительную поездку вдоль побережья Калифорнии – в уединении. Чтобы подумать, осмыслить победу. Я была счастлива, но где-то по пути чувство одиночества настигло меня. У нас было девять месяцев моратория, но у меня не было почти никого, чтобы отпраздновать вместе, вживую. Мне стало одиноко. Я прожила эти последние шесть месяцев активизма «почти» там, будучи подвешенной в виртуальном пространстве. Я хотела быть там и праздновать победу с моими новыми друзьями.

Снова бурение, на этот раз – в открытом море. «Идите домой»

А затем, в апреле 2008 года, нефтевышка внезапно возникла посреди моря. Это была испытательная установка, которая должна была простоять всего три месяца. Постоянная должна была появиться позже, если испытания подтвердят коммерческую окупаемость нефти. Годы спустя я понимаю – наивно было думать, что компания ENI ограничится Абруццо. Если они посчитали Ортону подходящим местом для бурения, то почему бы им не бурить и в другом месте? Действительно, поиск на неясных сайтах в ведении итальянского Министерства экономического развития показал, что все побережье Абруццо – все 80 миль на побережье и в прибрежных водах – было размечено под тот или иной вид нефтяной или газовой добычи. Эта разметка проходила прямо по виноградникам и оливковым садам. Это было не только в Абруццо. Предполагаемые под добычу нефти участки тянулись из Пьемонта, северной области Италии, вплоть до Сицилии. Страна провела нефтеразведку уже после Второй мировой, но все, что было выгодно или легко выкачать, выкачали в шестидесятых либо в девяностых годах. Остались небольшие залежи нефти, которые вдруг стали ценными из‐за непомерно высоких цен на нефть тогда, в 2008 году, – свыше $ 100 за баррель. При такой цене что угодно принесло бы прибыль.

Нефтяной центр и морское месторождение Омбрина Маре были лишь верхушкой айсберга. Я не имела ни малейшего представления о том, как выйти на остальную часть страны, и поэтому продолжала фокусироваться на Абруццо, постепенно открывая страницы на Facebook и расширяя свой блог через рассказы о проектах нефтедобычи в других регионах Италии. Я добавляла ссылки и документировала все действия, что мы совершали в Абруццо. День за днем я писала о нефтяных делах в Италии, пресс-релизах инвесторов и американских новостях, которые не обязательно что-то значили для итальянской прессы. Может быть, кто-то из других частей Италии обратит внимание. Я оптимизировала свой Facebook и Twitter под активизм при помощи броских изображений и прямых фактов. Я перестала говорить в социальных сетях о чем-либо, что не касалось нефти. Я хотела, чтобы люди сосредоточили внимание на этой теме, если хотят быть моими друзьями. Вскоре моя страница собрала немалую аудиторию, включающую несколько активистов и экологических пабликов, которые делились моими постами. Попутно я узнала, что ENI на 100 % владеет одной из основных пресс-служб Италии, Agenzia Giornalistica Italiana. Это удручающее открытие добавило мне решимости продолжать писать о нефти и газе, а также документировать нашу активистскую работу в интернете.

Омбрина Маре предполагала бурение на базе нефтяной компании из Великобритании – Mediterranean Oil and Gas. Это небольшая фирма была создана бывшими руководителями ENI, которые думали, что смогут работать в регионе Абруццо. Планировалось качать ту же самую «легкую» нефть, которую хотели получить в Ортоне, но на этот раз с моря. Они собирались удалять из нефти примеси серы на так называемом блоке FPSO – плавучей установке для добычи, хранения и отгрузки нефти. На этом корабле 24 часа в сутки должна работать печь, сжигающая отходы и выбрасывающая выхлопные газы в атмосферу. Плавучую установку планировалось ставить на якорь в 5 милях от берега. Теперь нам нужно было бороться с двумя нефтяными компаниями.

В мае 2008 года произошла утечка нефти из опытной скважины, и на песке были обнаружены тяжелые сырые пятна.

Близилось лето 2008 года, и ENI решила активизировать свою пропагандистскую машину, чтобы представить собственную версию происходящего. Она согласилась принять участие в дебатах в университете соседней Пескары. Меня пригласили, я прилетела из Калифорнии. Мое выступление значилось в программе последним. Мне предстояло очень большое испытание: я должна была выступить против – и подвергнуться ответной критике – нефтяников-руководителей, которые прилетели из Лондона и Милана; инженеров, которые проектировали эти нефтяные объекты; профессора химии из Университета Пизы, который работал на ENI в качестве консультанта. Они знали гораздо больше, чем я. Я должна была выглядеть дурой. Но я сделала то, что должна была делать в таких случаях: я подготовилась. Я изучила их инвесторские заявления и «подробные досье», которые Рикардо раздобыл для меня через свои связи с Партией зеленых.

В комнате было многолюдно. Наконец подошла моя очередь. Я была единственной женщиной среди спикеров. Я терпеливо выслушала все, что говорили предыдущие эксперты. Нефтяные боссы на самом деле не слишком заботились о производимом впечатлении. Они упомянули всего об одной точке выбросов в атмосферу, в то время как проект предусматривал до четырнадцати; они повторили, что речь не идет о нефтеперерабатывающем заводе и что сероводород не так уж химически опасен; что Италия нуждается в этой нефти. Я ловила каждое слово и, говоря с трибуны, смотрела им прямо в глаза. Необходимо было четко обозначить, что мы не собираемся идти на компромиссы; что мы осознаем: все это – попытки убедить нас в возможности сосуществования сырой нефти и виноградников, но нам было лучше знать, что делать. Я показала свои собственные фотографии проекта с четырнадцатью «точками выбросов»; заявления инвесторов, где Нефтяной центр был назван заводом; журнальные публикации, где сероводород был назван главным загрязнителем; заголовки журнала Nature and Science с подробностями об ущербе, наносимом окружающей среде нефтью и газом. Я сказала им, что, возможно, эта нефть нужна ENI, но не жителям Абруццо. Публика аплодировала несколько раз. Нефтяные боссы опешили. Один из них, одетый в элегантный костюм горчичного цвета, обронил сидящей рядом женщине, не зная, что это моя мать: «Эта женщина крута!» Моя мама просияла в ответ: «Мы знаем. Она наша дочь».

После обсуждения двое нефтяников-управленцев, в том числе Мистер Горчица, подошли ко мне с дружелюбным видом. Они сказали, что в глубине души они тоже сторонники защиты окружающей среды и ценят мое усердие, но эта нефть действительно стратегически значима для внутренних нужд Италии. Они протянули мне руки для рукопожатия. Я вяло подала руку в ответ, сказав, что не верила им ни секунды.

– Истинному стороннику защиты окружающей среды не понять выкорчевывания виноградников ради возведения нефтяных вышек.

Мне стоило усилий быть такой категоричной, такой суровой, такой закрытой с ними. В реальной жизни я не такая. Но я понимала, что любая попытка примирения будет использоваться как способ найти золотую середину, открыть переговоры, искать лазейки и компромиссы. Все эти вещи значили «да». Вместо этого должно было быть громкое и окончательное «нет», научное и личное. В конце концов, я улетала обратно в США, и они были намного сильнее меня. Нужно было дать понять им и местным жителям, что никаких компромиссов быть не может.

Лето после этого я провела, продолжая выступать на тему нефти, убеждая политиков принять меры и напоминая местным жителям о том, что мораторий рано или поздно истечет и что нам нужен больший план. Мы хотели отмены разрешений и гарантий того, что Нефтяной центр не будет построен. Я сделала упор на то, чтобы и далее не оставлять в покое местное духовенство. На протяжении всего года я продолжала писать им электронные и обычные письма, призывая к действию. Голоса епископов имели большой вес: было важно иметь их на своей стороне.

Наконец два самых видных епископа области согласились встретиться со мной в частном порядке. Я была благодарна им за предоставленную возможность; они осведомились о моем «католичестве», моих намерениях и компетенции. Я призвала их принять меры. Я дала им ссылки, мы подробно обсудили важность активной позиции. Как и в электронной переписке, на встрече я пыталась совместить науку с социальной справедливостью. Иисус гнал торговцев прочь из храма, потому что те оскверняли священное пространство; в каком-то смысле нефтяные бурильщики собирались сделать то же самое с нашей окружающей средой.

Я не была уверена в том, что последует за обещаниями, однако, к моему большому удивлению, 1 сентября 2008 года, в день, отведенный католической церковью для чествования окружающей среды, все собрание епископов Абруццо выступило с заявлением против Нефтяного центра. Все собрание. Для Италии это было беспрецедентно. Вся страна пестрела заголовками: никогда итальянская церковь не занимала такую решительную позицию по конкретному мирскому вопросу, более того – по вопросу, который затрагивал интересы крупнейшей нефтяной компании Италии и противоречил им. Одна из ведущих газет Италии озаглавила статью так: «Теолог Папы ведет войну против ENI». Как оказалось, один из епископов был личным советником Папы Иоанна Павла II по вопросам теологии.

Губернаторские выборы были назначены на декабрь 2008 года; примерно тогда же истекал мораторий. Лучшего времени выбрать было нельзя. Благодаря работе по информированию общественности, встречам в ратуше, публикациям в блоге и распространяемым видео Нефтяной центр был теперь большой темой в Абруццо. Можно только догадываться о том, что политики действительно думали о нефти в Абруццо, но на публике у них не было выбора: выступать в поддержку бурения нефтяных скважин было равносильно политическому самоубийству. Мораторий был продлен до конца декабря 2009 года. Еще один год. Это был не конец, но, по крайней мере, у нас прибавилось времени. Мне начали приходить электронные письма от политиков. Кандидаты от левых и правых хотели от меня поддержки в обмен на обещание не строить Нефтяной центр. Некоторые из них даже просили меня вернуться в Италию и работать с ними постоянно. От всех этих политических предложений я отказалась, но опубликовала их письма и обещания в своем блоге, чтобы все видели. Кампания нового губернатора не обошлась без Берлускони, в то время премьер-министра; он приехал в Абруццо и с лестницы на центральной площади города Пескара объявил, что мы не должны строить Нефтяной центр, чтобы не уничтожить красоту Абруццо. Конечно, это были лишь общие слова, но в них было обещание, и оно было дано публично.

Я знала этих политиков. Скорее всего, они думали просто переждать 2009 год – и срок действия моратория, – не предпринимая каких-либо действий, так, чтобы люди забыли, я удалилась, а они могли бы вернуться к Нефтяному центру позже. Поэтому я с особой последовательностью докучала политикам обращениями и распространяла свое послание. Я убедила президента торгового союза сделать несколько небольших плакатов и повесить в своих магазинах. О теме нефти в Абруццо сообщил BBC. Трое молодых киношников из Абруццо попросили разрешения сопровождать меня, чтобы сделать небольшой документальный фильм о наших нефтяных делах. Я согласилась.

Некоторые пронефтяные политики проводили свои собственные конференции, обычно в небольших горных городах, в надежде на низкую посещаемость и без особой огласки – разве что в окружении рабочих-нефтяников и их сторонников. Пресса рассказывала про поддержку местными сообществами бурения нефтяных скважин. Не имело значения, сколько людей участвовало и что говорилось на самом деле, это был лишь способ показать, что не все боятся нефтяных и газовых скважин, что многие поддерживают разработку. Материалы затем вбрасывались в прессу. Нас заклеймили как кучку нимбистов[461]. Летом 2009 года бывший нефтяник проинформировал меня об одной из конференций за день до ее проведения. На ней должны были быть экс-министр инфраструктуры и действующий губернатор, протеже Берлускони, который перед выборами написал мне о противодействии Нефтяному центру и попросил моей поддержки, но пальцем не пошевелил после занятия поста. К тому времени мы создали довольно большую сеть связанных по интернету активистов и смогли организовать свое присутствие на площадке на следующий день.

Они не ждали нас. Я села впереди. Они узнали меня. Нефтяной центр не упоминался. Говорилось, что Абруццо необходима энергия. ENI принесет прогресс, как это случилось в других частях Италии. Заявления о загрязнении преувеличены. Они даже процитировали слова Обамы о необходимости развития инфраструктуры в Африке.

Я продолжала смотреть. Вопросы из зала не были предусмотрены. После длинной речи губернатора несколько присутствующих робко зааплодировали, и я осторожно поднялась со стула. Я не была уверена в том, что делаю, но нельзя было позволить вечеру пройти без вопросов губернатору и ответов от него. Когда я шла к трибуне, все там сидящие казались ошарашенными. Я потянулась к микрофону настолько уверенно, насколько могла. Мне его передали.

– Господин губернатор, что вы думаете о Нефтяном центре? О текущих планах по превращению побережья региона Абруццо в гигантское нефтяное месторождение? Что вы собираетесь с этим делать?

Кто-то развернул гигантскую карту со всеми центрами добычи на территории Абруццо – данные, собранные Министерством экономического развития и найденные нами на официальных правительственных веб-сайтах. Я напомнила, что сейчас июль 2009 года и действия по Нефтяному центру не санкционированы. Мораторий истекает в декабре 2009 года. Бывший министр инфраструктуры вмешался.

– Идите домой. Даже коммунисты не хотят иметь с вами дела, зеленые.

К тому моменту толпа стала сердиться. Кто-то крикнул:

– Кто ты такой, чтобы говорить нам идти домой? Это наш дом.

Другие вскочили в раздражении. В передней части комнаты появились и стали группироваться люди. Губернатор и экс-министр быстро удалились, как только модератор попытался официально завершить встречу. Все снималось на камеру. На следующий день на блоги и онлайн-издания нахлынула волна комментариев. Ситуация складывалась явно не в пользу губернатора.

Я прилетела обратно в Калифорнию. Прошло два года активизма. Я устала, а история, казалось, не была завершена. По всей Италии люди медленно осознавали, что нефть подбиралась и к их земле. Они каким-то образом находили мой блог, мои тексты и видео. Тема становилась общенациональной. Я пыталась делать все возможное для эффективной работы и для помощи людям. Но все это работало на добровольных началах и на расстоянии. Было трудно координировать; я не всегда могла понять намерения людей. Кто был действительно обеспокоен нефтью, а кто просто садился на гребень волны в политических целях? Где границы моих обязанностей? Есть ли у меня моральный долг отвечать всем? Есть ли смысл стремиться защитить Абруццо и в то же время не вмешиваться в дела общин, находящихся на расстоянии нескольких десятков миль и не имеющих доступа к тем навыкам и научному инструментарию, что были у меня? Я пыталась завязать онлайн-дружбу с людьми, которые казались искренними и которые понимали необходимость долгосрочных усилий. Это не всегда удавалось, и было много случаев, когда мои труды и мое имя просто хотели использовать для продвижения своей собственной повестки. Иногда это было жестоко – меня обвиняли то в излишней открытости, то в наличии скрытых мотивов. Пополнялся длинный список оскорблений в мой адрес, которые я читала на пронефтяных сайтах. Меня называли экотеррористкой, сотрудницей ЦРУ, чьей целью было навязать Италии вместо ее собственных углеводородных ресурсов американскую сырую нефть. Возможно, я владелица большого количества солнечных панелей. Это было больно, но я старалась не концентрироваться на этом. Я не могла уделять обидам слишком много внимания; у нас было важное дело.

На самом деле, это был один из плюсов моего физического отсутствия там: я могла выключить свои нефтяные веб-сайты, побегать по калифорнийскому пляжу, вернуться к своей повседневной профессорской жизни (ненадолго отодвигая нефть на задний план) и подзарядиться для выполнения следующих задач. У меня были хорошие единомышленники. Мой брат был моей правой рукой, он слал мне заметки; советовал, когда стоит сердиться, а когда лучше отпустить; кто надежен, по его мнению, а кто нет. Амалия и Федерика стали прекрасными друзьями он- и офлайн. Одна из них была школьной учительницей, а другая – художницей и волонтеркой Всемирного фонда дикой природы (WWF). Со временем у нас сложилось взаимное доверие с адвокатом по имени Джованни, к которому я обращалась по юридическим вопросам, и с Роберто, который работал аналитиком в Лондоне и отвечал на вопросы о финансах, с геологом Франко, журналистом Эриком, и двумя Карло – ветеринарным врачом и морским водолазом. Мы стали гигантской онлайн-командой. Зыбкой, в которой не все знали, где остальные, но каждый играл определенную роль, и на всех можно было рассчитывать. Делить написание блога с кем-либо еще я отказалась. Это был мой единственный инструмент для ежедневного контакта с людьми, и я хотела быть уверена, что он под моим контролем. Это были мой голос и моя репутация, и я хотела оставить их кристально чистыми.

На уровень выше: от голосов местных к федеральному правительству

В ноябре 2009 года я была взволнована. Мораторий должен был вот-вот истечь, а никаких гарантий на будущее так и не появилось. У ENI до сих пор были все необходимые разрешения на Нефтяной центр. На горизонте замаячили другие нефтяные проекты, и я просто не могла понять, повторять ли всю эту работу для соседнего сообщества. Что еще я могла сделать после двух лет работы? Мы надолго задержали ENI. Мне удалось создать какой-то консенсус. Но я хотела большего – юридического закрепления этой истории, закрепления сказанного Нефтяному центру «нет», действенного и для других регионов.

Епископы. Это был единственный из оставшихся путей. Я обращалась к ним по электронной почте. У одного из активистов, с которым я подружилась в последние несколько месяцев, были личные связи с клиром – по крайней мере, он так утверждал. Его звали Антонио. Мы говорили по телефону. Я не слишком хорошо его знала, но он неоднократно утверждал, что близок к епископу, и обещал мне, что попытается вмешаться. Я попросила его терпеливо объяснить духовенству, что нам нужен целостный подход, что другие нефтегазовые проекты вскоре придут на подмогу и что нам необходимо юридическое разрешение вопроса. Я доверила Антонио говорить за нас всех.

Через несколько дней он связался со мной и сообщил, что епископ обещал поговорить с губернатором неформально и продавить кое-какое законодательство, которое остановит Нефтяной центр раз и навсегда. Я не знала, как расценить этот телефонный звонок, но меня заверили, что в ближайшее время я услышу о нем в новостях. Так и было.

Региональный закон был окончательно принят в декабре 2009 года, за несколько дней до истечения моратория. Закон защищал от добычи нефти определенные территории Абруццо: сейсмоопасные районы, охраняемые территории, районы виноделия и производства оливкового масла. Новости ошеломили меня, я не могла поверить в случившееся. Так или иначе, мы заставили их принять закон. Они хотели построить Нефтяной центр по-тихому, а два года спустя появился закон о запрете добычи нефти в Абруццо.

Я была абсолютно уверена, что на этом история не кончится. Самая большая лазейка была в прилагательном «жидкий» перед словом «углеводород». Закон действительно регулировал добычу нефти, но не распространялся на природный газ, то есть «газообразные» углеводороды. Значит, в принципе, нефтяные компании могли бы сказать, что хотели добывать природный газ, и… упс, случайно наткнулись на нефть. В конце концов, смеси нефти и газа явление распространенное. Политические аналитики и юристы ставили под сомнение конституционность закона: можно было выдвинуть аргумент, что лишь центральное правительство в Риме имело полномочия по регулированию добычи нефти «в национальных интересах». Но при всей своей хрупкости этот закон был еще одним шагом вперед, и он был принят лишь благодаря нашей активности. Фактически ENI не могла продолжать. По крайней мере, пока. У нас появилось еще какое-то время. Могу с гордостью сказать, что закон все еще в силе, а Нефтяной центр на территории Абруццо так и не построен. Сельскохозяйственный статус территории восстановлен. Молодая лоза снова растет вокруг заборов компании ENI.

Но тогда, в конце 2009 года, времени праздновать на самом деле не было. Примерно в то же время Министерство по охране окружающей среды в Риме сообщило, что компания Mediterranean Oil and Gas представила свое Заключение о воздействии нефтедобычи в акватории Омбрина Маре на окружающую среду с намерением начать морскую добычу нефти. В то время как бурение на суше, как в случае Нефтяного центра, было подведомственно местной власти, бурение на море регулировалось правительством в Риме. Так что на этот раз нам предстояло дискутировать не с Абруццо, а с Римом.

В те годы я наткнулась на так называемую Орхусскую конвенцию[462] – часть законодательства ЕС об участии общественности в принятии экологических решений. За опубликованием «Заключения о воздействии нефтедобычи на окружающую среду» должен был последовать комментарий общественности. За нами было право сообщить правительству наше – сообщества – мнение по этому вопросу. Они должны были знать, что мы против. Я решила: мы должны попытаться забросать Министерство по охране окружающей среды официальными заявлениями против нефтедобычи в Омбрина Маре. Я надеялась, что большое количество писем – желательно из всех слоев общества – убедит Министерство, что добыча нефти в море противоречит воле местного населения. Не смогут же они проигнорировать десятки, если не сотни писем и электронных сообщений. Ни одной онлайн-версии «Заключения о воздействии нефтедобычи» не существовало. Я попросила двух друзей, которые жили в Риме, пойти в Министерство лично и запросить его копию. Они подумали, что я сошла с ума, но пошли. Им потребовалось упорство: их отправляли из офиса в офис, от бюрократа к бюрократу, из одного конца огромного здания в другой. Но в конце концов у них получилось. Им дали несколько часов для копирования; отсканировав более трехсот страниц, мы наконец заполучили текст. В течение следующих двух месяцев я должна была прочитать его и разобраться во всех несоответствиях.

Как я и ожидала, местным политикам было особо нечего сказать про Омбрину Маре. Одна из крупнейших экологических организаций Италии – Live sea – даже заявила, что, поскольку действующее природоохранное законодательство силы не теряет, они не видят нужды демонизировать Омбрину, учитывая, что Адриатика все равно уже страдает от других видов загрязнения. То есть Омбрина будет лишь одним из многих источников загрязнения на море. Так что я должна была снова с нуля изучать о бурении в море все, что могло бы повысить осведомленность публики. Конечно, проделанная по поводу Нефтяного центра работа была отличной отправной точкой, но необходимо было сделать еще многое. Я боялась, что люди будут беспокоиться меньше, поскольку нефтяные вышки находятся далеко и загрязнение окружающей среды будет якобы где-то там же в море. Я также боялась активистской усталости и того, что мы будем восприняты как сторона, не имеющая отношения к делу. Тем не менее я не сдавалась и пыталась в меру своих способностей объяснять, почему морская добыча была не менее опасной, чем добыча на суше. Самое вопиющее из того, что я узнала: в Италии полностью отсутствовали законы, регулирующие пространственные аспекты морского бурения – никаких буферных зон, и, в принципе, можно было бы бурить даже в полумиле от берега.

Я читала «Заключение о воздействии проекта на окружающую среду» ночь за ночью, выходной за выходным, я до сих пор помню свое смятение. В этом документе вообще не упоминались ни жители, ни местные сообщества, ни рыбаки, ни охраняемые природные территории. В самом деле, прямо посреди участка нефтедобычи осуществлялось спонсируемое ЕС рыбоводство. Обычным судам не разрешалось входить в это пространство. Как мог этот район быть открыт для нефтяных бурильщиков? Как Mediterranean Oil and Gas могли игнорировать это ограничение? Они говорили, что буровые растворы «биоразлагаемы» и что инцидентов не ожидается. На веб-сайтах инвесторов было видно, что ранее ими использовались растворы наиболее агрессивного вида – фактически запрещенные в Великобритании, откуда велось управление этой деятельностью. Также предусматривались другие методы экстремального воздействия на скважины. Куда все эти жидкости будут удаляться – оставалось тайной; делалась лишь мимолетная ссылка на загадочные «специализированные учреждения».

Я решила попробовать методы, используемые американскими активистскими организациями. Подготовила простое письмо с основными аргументами против нефтедобычи, чтоб жители без опыта написания текстов могли скопировать-вставить и отправить в министерство от своего имени. Попросила всех сделать письма личными, рассказать, почему они любят Адриатику и почему, с их точки зрения, эта буровая установка в наших водах не нужна. Я ожидала, что такая работа решит две задачи: сделает процесс написания писем менее пугающим, а также позволит почувствовать бóльшую причастность тем, кто нашел время написать несколько строк и отправить их письмом в Рим. Вероятно, письмо в Министерство о том, почему они не хотят нефтедобычи в Омбрина Маре, сделает их более смелыми и активными в борьбе и привлечении семьи и друзей. Также я подготовила свой собственный документ – сто страниц с научными подробностями, опровержениями, ссылками. Наконец, я обратилась ко многим организациям, которые в настоящее время занимаются вопросами нефти, с просьбой написать свои заявления по делу. Мы должны были справиться.

Координация осуществлялась через интернет. Я досылала видео, запустила еще один DVD о морском бурении. Я писала о кампании с письмами в своем блоге, отвечала на вопросы, писала по электронной почте всем, кто ранее связывался со мной по вопросам нефти, прося их подключиться; я помогала, чем могла. Я привела историю о разливе нефти в Санта-Барбаре в Калифорнии – в 1969 году это событие привело к созданию федеральной буферной зоны с запретом на бурение в 100 милях от побережья; я сравнила этот случай с Адриатикой. Если бы мы заимствовали опыт Америки, то узкая Адриатика была бы полностью закрыта для морского бурения. Обладающая множеством контактов, школьная учительница Амалия лично разговаривала с родителями, а также владельцами магазинов и ресторанов на побережье, призывая всех присоединиться к борьбе против нефтедобычи в Омбрина Маре. Они с моим папой попросили директора местного музыкального магазина проехать по округе и по громкоговорителю призвать людей скачать в интернете заявления против размещения буровой установки в море. Другие активисты ставили уличные палатки. Не всегда было легко. Иногда люди думали, что это бесполезно, что шансов выиграть нет, что правительство на самом деле не будет нас слушать, что это пустая трата времени. Но я попыталась продвинуть идею, что мы должны хотя бы попытаться. Мы остановили Нефтяной центр, поэтому мы не должны сдаваться и сейчас. Некоторые просто просили меня написать письма за них. Так что я импровизировала и писала письма от имени старших священников, виноделов, спортивных ассоциаций. В конце концов, из‐за большого давления со стороны жителей даже провинция Кьети и несколько прибрежных муниципалитетов направили свои письма. В случае провинции бóльшая часть была написана мною.

Когда все было сделано, мне удалось организовать телефонный разговор со старшим руководителем в Министерстве, участником принятия решений по Омбрина Маре. Никогда еще они не получали так много писем от общественности. Их сервер был просто утоплен в письмах. Я сказала ему: мы ожидаем только отказа от проекта Омбрина Маре. Европейское право защищает наше право быть услышанными, мы детально описали нестыковки в проекте; нефти было очень мало, причем плохого качества. Он слушал. Я была крайне взволнована и сама не знала, верю ли в то, о чем прошу.

Нефть объявлена вне закона. Пока что

В апреле 2010‐го нефтяная платформа Deepwater Horizon взорвалась у берегов Луизианы. По мере того как картины нефтяного разлива наводняли итальянские новости, посты в Facebook и веб-сайты, дебаты о морской нефтедобыче в Италии получили новый импульс. Пригодились видео и подробные тексты из моего блога, которые я так долго делала: люди читали и узнавали больше не только о взрывах, но и об обычных эффектах загрязнения, связанных с нефтедобычей. Несколькими неделями позже я летела в Италию, чтобы привлечь внимание к делу Омбрины Маре и принять участие в новых встречах против нее в городской администрации. Одна из назначенных встреч была с Маркизом – пожилым аристократом с очень аристократическим именем. Он нашел меня и хотел поговорить. Мы договорились встретиться в кафе-мороженом. Ему с его проницательными голубыми глазами и полосатым костюмом было немного некомфортно в окружении детей, поедающих джелато. Он попросил у меня документацию по Омбрина Маре; мы немного поговорили о цифрах и фактах. Он сказал, что лично знает министра окружающей среды и хочет обратиться к ней с нашим случаем, особенно в свете произошедшего в Луизиане. Он уверил меня, что ему можно доверять. Маркиз был еще одним персонажем типа Антонио, появившимся из ниоткуда в нужный момент и обладавшим именно теми связями, которые были нужны для решения дела. Я много думала об этом позже. Эти двое были прекрасным примером решения вопросов в итальянской политике и политике вообще: за кулисами, через разговоры с правильными людьми и грамотно организованное лобби, через усиление популярного мнения таким образом, чтобы кто-то влиятельный прислушался и помог твоему делу добраться до самого верха.

В июне 2010 года Италия анонсировала новый закон об охране пятимильной прибрежной зоны, в которой нефте- и газодобыча запрещаются. Омбрина Маре оказывалась вне закона. Официальный запрет пришел спустя несколько месяцев. Поскольку авторы огромного количества писем, направленных в официальные инстанции, выражали обеспокоенность состоянием окружающей среды, перспективами туризма, рисками масштабного загрязнения, возможными потерями для рыбного промысла, проект был остановлен.

Мы выиграли. Пока что

Нефтяные боссы, конечно, не могли смириться с таким результатом. Они вложили слишком много, чтобы просто собрать вещи и уйти. Поэтому они шесть последующих лет пытались вернуть утраченное, уверяя политиков, что закон был принят ошибочно, в спешке, под влиянием взрыва в Мексиканском заливе в 2010 году. В 2012‐м они добились отмены закона. В 2013‐м было отменено и решение по Омбрина Маре. Было разрешено использовать вышку и плавучую установку для добычи, хранения и отгрузки нефти. Мы снова вернулись к началу.

Но это не было тем же началом. Я потратила на дебаты о нефти в стране годы, и тема приобрела национальное значение. Люди, узнав, что в их местности будут бурить, обращались к интернету, находили мои видео, блог и посты в Facebook, просили меня высказаться и помочь им бороться. Наконец-то стали подключаться крупные природозащитные организации. Пришло понимание того, что в случае утверждения проекта Омбрины утвердят и многие ему подобные.

Мы продолжали протесты. В 2013 году марш собрал невероятное число участников – 40 тысяч. Мы добились дополнительной двухлетней проверки проекта. В 2015‐м, когда правительство вновь подняло тему Омбрины, число протестующих выросло до 60 тысяч. Люди были рассержены. Протесты стали агрессивными и подчас жестокими. Губернаторы девяти прибрежных регионов решили потребовать общенационального референдума по вопросу нефтедобычи. Если бы Омбрине дали ход, с их регионами случилось бы то же самое. Угроза общенационального референдума убедила действующего на тот момент премьер-министра Маттео Ренци сдаться.

1 января 2016 года Италия восстановила запрет на нефтедобычу в прибрежной зоне, на этот раз в радиусе 12 миль вдоль всего побережья страны. Двадцать шесть договоров о нефтедобыче, включая проект Омбрина Маре, утратили силу в один день. В августе 2016‐го Омбрину полностью демонтировали.

Антинефтяное движение в Италии продолжает расти, поддерживаемое моим блогом, онлайн-активизмом и чистым упорством. За почти десять лет нам удалось остановить не меньше сорока нефтяных проектов; но главное в том, что мы изменили общую установку. В XXI веке добыча нефти – это не прогрессивно, а позорно.

Перевод Андрея Возьянова, Оксаны Запорожец

Анна Желнина

Инвентаризация городского пространства и эмоциональный менеджмент городских инициатив

Благодаря развитию цифровых технологий любой горожанин может стать генератором знаний и данных о городе, экспертом в оценке и осмыслении городской среды. Web 2.0 позволяет горожанам не просто потреблять, но и производить знание, участвовать в создании баз данных и других информационных ресурсов. На этой новой роли гражданина как эксперта и производителя знания основаны технологии краудсорсинга, которые активно используют многие общественные инициативы. Знание и экспертиза – важный ресурс в политическом действии[463]. В городском активизме одним из новых инструментов стала инвентаризация городского пространства, в результате которой генерируются как данные, так и представления о проблемных и «ценных» городских явлениях.

Инвентаризация, если составить собирательное определение на основании нескольких словарных статей, заключается в переучете и составлении описи имущества или объектов, находящихся на учете в какой-либо организации, с целью проверки их наличия, сохранности и соответствия заявленному описанию. Инвентарный лист фактически является списком ценностей, с которым сопоставляется материальная реальность. У городских активистов инвентаризацию проходят объекты городской среды – зеленые насаждения, исторические здания, пункты раздельного сбора мусора, – представляющие ценность для города или для определенной группы активных горожан.

Городской активизм – формат гражданского участия, в котором современные россияне сотрудничают со сравнительно большей готовностью и энтузиазмом, чем в политических действиях национального уровня (таких как участие в выборах или протестные действия по поводу федеральной повестки). Конкретные городские проблемы, которые горожане воспринимают как личное и «близкое к дому»[464], являются наиболее вероятным фактором гражданской мобилизации. Кроме того, в российских политических условиях формулировка движением своих задач как местных и конкретных позволяет отмежеваться от «политики»: сферы, которая не только вызывает тоску у обычных граждан, но и представляется опасной и бесперспективной.

Для городского активизма, как и для любого общественного движения, необходимо разделяемое участниками определение проблемы, общее видение идеального состояния среды и отклонений от него. Большой популярностью у городских общественных движений стали пользоваться ГИС, геоинформационные системы, с помощью которых активисты привязывают «проблемы» и «ценности» к городской карте (находящиеся под угрозой исторические памятники, велосипедные дорожки, ямы на дорогах и т. п.). Инвентаризации, таким образом, логичный инструмент, который может способствовать разработке четкого видения проблемы и ее документации; однако, как я постараюсь показать, не только это является результатом городских инвентаризаций, осуществляемых при помощи современных цифровых технологий и краудсорсинга. Инвентаризация также содержит идею контроля, проверки на соответствие заявляемого действительному, чем могут заниматься рядовые граждане. Основу для этой главы составил преимущественно петербургский материал: движения, инициативы, порталы в интернете и активистские действия, которые связаны с Санкт-Петербургом и его проблемами после 2012 года.

Я рассмотрю «инвентаризации» как принципиально новую практику, которая стала широко применяться именно благодаря развитию цифровых технологий и, таким образом, является одним из продуктов новой цифровой реальности, но при этом тесно связана с состоянием материальной городской среды. Кроме того, в практиках инвентаризации участвуют офлайн-сообщества, для которых сохраняет свою значимость коллективный эмоциональный менеджмент в общении лицом к лицу: появление принципиально новых инструментов активистской борьбы и изменение источников экспертного знания не изменило социальных механизмов, связывающих людей друг с другом и делающих мобилизацию ради общего дела возможной.

Цифровые технологии и общественное участие: дополнение или принципиальная трансформация?

Исследователи разделились в оценке роли цифровых технологий и открытых данных в социальном прогрессе: с ролью цифровых технологий в гражданском участии и формировании/разрушении сообществ связаны как большие надежды, так и страхи.

Надежды связаны с тем, что развитие технологий гипотетически может расширить возможности гражданского участия, снабжая рядовых граждан инструментами для борьбы и выхода в публичное пространство с целью изменения общественного мнения о волнующих их проблемах[465]. У ряда исследователей, однако, возникают подозрения, что цифровые технологии размывают социальный капитал и разрушают сообщества, которые жизненно необходимы для эффективного коллективного действия[466]. Левые критики «цифрового мира» добавляют к этой дискуссии свой традиционный аргумент: технологии и доступ к ним находятся во власти тех же социально-экономических механизмов, которые порождают и воспроизводят социальное неравенство в офлайн-мире и служат элитам, а не обычным гражданам, усугубляя социальное исключение и поляризацию[467]. К исключению в цифровой среде теоретически приводят два фактора: неравный доступ к цифровым технологиям людей с разным достатком и демографическими характеристиками, а также тот факт, что, как и в офлайн-публичной сфере, некоторые группы обладают большей «силой голоса», могут говорить и быть услышанными. Есть также скептики (или реалисты), которые считают, что технологии могут только усилить и развить те процессы, которые и так имеют место в обществе, – то есть создать новое или разрушить что-либо социально обоснованное они не могут[468].

Например, в деле развития демократии большие надежды возлагались на «открытые данные»: массивы информации о деятельности государственных институтов, которые постепенно стали публиковать для общественного изучения во многих странах. Гипотетически эта новая открытость могла принципиально изменить логику политических и управленческих процессов, допустив к процессу нового коллективного игрока – пользователей интернета, то есть практически всех желающих: невиданное ранее расширение круга осведомленных. Цифровые «оптимисты» видят прямой эффект публикации открытых правительственных данных в снижении уровня коррупции в некоторых странах[469]. С другой стороны, есть и свидетельства бесполезности открытых данных самих по себе, разобраться в огромных плохо структурированных массивах сложно. Это аргумент в копилку «цифровых пессимистов» и левых критиков: чтобы разобраться и использовать данные, которые выкладываются иногда в довольно запутанном виде, нужны люди с определенными компетенциями, свободным временем и другими ресурсами.

С точки зрения доступности технологий, согласно исследованиям динамики проникновения интернета, проведенном ФОМ[470], в российских крупных городах доля активной аудитории, то есть людей, выходящих в интернет хотя бы раз в сутки, составляет больше 70 % (в Санкт-Петербурге – почти 80 %). С точки зрения функционирования социальных сетей как пространства выражения и изменения мнений все выглядит не так радужно: многочисленные исследования дискуссий в социальных сетях демонстрируют, что люди не только практически не меняют своего мнения, но и утверждаются в нем по результатам дискуссий с оппонентами в социальных сетях; более того, столкновения с противоположными идеологическими позициями в социальных сетях кажутся маловероятными благодаря эффекту «стайности» (дружба и обсуждения с себе подобными)[471]. То есть доступность технологий не обеспечивает принципиальных сдвигов в функционировании публичной сферы.

Однако, как отмечают Беннет и Сегерберг[472], для коллективного действия граждан, объединенных солидарностью и общей идентичностью, а также достаточно высоким уровнем организованности – то есть для того, что обычно имеют в виду под общественными движениями, – появление цифровых технологий ничего принципиально не изменило, лишь облегчив выполнение некоторых задач по координации действий и обмену информацией, стоящих перед активистами (например, облачные технологии для хранения данных, мессенджеры для оперативного взаимодействия)[473]. Исследователи часто прибегают к понятию «гибридное сообщество», чтобы описать сообщества, использующие как цифровые средства коммуникации, так и личное взаимодействие[474]: даже группы, создаваемые на основе общих интересов в социальных сетях, часто организуют личные встречи – будь то любители программирования на языке R, пользователи торрент-трекеров или городские активисты, репертуар которых основан на использовании приложений или ГИС-сервисов для фиксации проблем и нарушений.

В то же время в последние годы появились движения и революции, развитие которых не было бы возможным без цифровых технологий: Арабская весна и Occupy Wall Street не были полностью подготовлены и срежиссированы «традиционными» общественными организациями и движениями, но стали результатом активного включения в политический процесс индивидов, объединенных цифровыми технологиями, а не общей идентичностью и солидарностью. Этот новый принцип общественного участия Беннет и Сегерберг называют логикой «коннективного действия» (connective action): в таком формате революции устраивают индивиды, подключенные к соцсетям, а не солидарные коллективы[475].

Коннективное действие прекрасно подходит как формат политического участия для «общества индивидов», живущих в мире слабых социальных связей и мало укорененных в локальных сообществах. При этом, по мнению Беннета, современные участники политического процесса мобилизуются индивидуально и на основании своих личных идентичностей и ценностей, а не принадлежности к солидарным группам и организациям: поэтому современные форматы гражданского участия можно охарактеризовать как «персонализированную политику»[476]. Популярными инструментами такой политики становятся те виды деятельности, которые можно практиковать индивидуально (поделиться записью в социальных сетях, придумать и распространить интернет-мем, подписать петицию и т. п.). Главное отличие «коллективного» действия от коннективного – в наличии специализированных организаций, которые обеспечивают связь индивидуальных активистов друг с другом и координацию их действий. Когда место организаций и специализированных активистских сетей занимают технологии, масштаб вовлечения меняется, иерархичность, вертикальность отношений становится не нужна, каждый участник может самостоятельно решать, что и когда ему или ей делать. Однако возникает вопрос об устойчивости и эффективности такого политического участия: первичная мобилизация и вступление в политическую дискуссию благодаря технологиям становятся проще, но продолжительная политическая борьба может потребовать более глубокого уровня вовлеченности и гораздо более широкого спектра тактик, чем то, что практикуется в интернете.

Для того чтобы выяснить, какова принципиальная роль цифровых технологий в изменении практик и правил функционирования гражданского общества, имеет смысл сконцентрироваться не на самих технологиях, а на тех новых формах и аренах коллективного действия, которые становятся возможными благодаря им.

Джеймс Джаспер, автор концепции стратегической интеракции в общественных движениях, предлагает рассматривать политическое взаимодействие как серию интеракций множества игроков на различных аренах. Под аренами Джаспер понимает пространства взаимодействия и связанные с ними наборы правил, коих придерживаются игроки, перед каждым из которых стоят свои цели[477]. Конкурирующие игроки редко взаимодействуют в рамках единственной арены – чаще они разворачивают свои стратегически продуманные действия на нескольких аренах с разными правилами, разной расстановкой сил и разными потенциальными приобретениями. Например, общественное движение, глобальной целью которого является принятие политики раздельного сбора мусора в конкретном городе, может принимать участие в городских выборах, поддерживать определенных кандидатов, выдвигать своих участников в качестве депутатов различного уровня; движение может действовать на медийной арене, продвигая определенное видение и идеологию; движение может также конкурировать с альтернативными экспертными точками зрения, проводя независимые экологические и экономические экспертизы, а также действовать непосредственно в пространстве города, организовывая точки раздельного сбора мусора, таким образом превращая в арену городское пространство. Действия на разных аренах должны быть скоординированы, и достижения и потери в каждом из них могут повлиять как на исход «битвы» в целом, так и на шансы движения приобрести что-то на «соседних» аренах.

Возникновение новых арен, новых инструментов влияния в политической игре, усиление «обычных граждан» в качестве участников политического процесса – это потенциальный вклад цифровых технологий. Подход Джаспера не уделяет должного внимания цифровым технологиям и тому влиянию, которое они оказывают на формирование игроков и арен: для него арены – это физические пространства, где происходит личное взаимодействие игроков. Тем не менее очевидно, что цифровые технологии как минимум создают новые инструменты взаимодействия игроков, облегчая им задачу поиска ресурсов и распространения своего видения социальных проблем. Необходимо проанализировать, в чем принципиальное отличие «коннективного действия» на микроуровне взаимодействия игроков на политических аренах, на каком этапе оно оказывается эффективным, какие арены позволяет создавать и остается ли оно единственным форматом действия на других, смежных аренах.

Одно из главных преимуществ такого подхода применительно к полю «цифрового активизма» заключается в том, что он позволяет нам рассмотреть деятельность цифровых активистов как серию интеракций на «цифровых» и смежных с ними аренах гражданского общества. Таким образом, мы можем избежать офлайн-онлайн дуализма и задаться вопросом, как именно цифровые технологии обогащают демократические процессы и, наоборот, к каким негативным последствиям они могут привести.

Инвентаризация и эмоции: гибридный результат гибридного сообщества

Прогулка-инспекция, экскурсия-инвентаризация – эти форматы взаимодействия с городским пространством приобрели новые оттенки благодаря развитию и распространению цифровых технологий. «Гулять» по многим городам теперь можно, не выходя из дома, перемещаясь как в пространстве, так и во времени: Google Street View позволяет «пройти» по улицам почти любого населенного пункта, а такие картографические архивные проекты, как «Старый Нью-Йорк»[478], сайты «Фотографии Старого Петербурга», «Ретро-фотографии стран и городов» погрузят пользователя в историю каждого уголка города – кликнув на точку на карте, можно увидеть, какой вид открывался с нее в разные периоды времени. По прошлому города можно прогуляться, даже выйдя из‐за компьютера: например, маршрут, который предлагали старинные путеводители по Нью-Йорку, был оцифрован и наложен на карту[479], которой могут воспользоваться современные туристы и горожане.

Многие подобные проекты создаются при непосредственном участии пользователей: краеведам предлагается узнать вид и привязать его к карте; краудсорсингом такого рода занимается и Нью-Йоркская публичная библиотека в своем проекте «NYPL Map Warper»: зарегистрированные пользователи участвуют в привязке оцифрованных исторических карт к актуальным картам Open Street Map. Городские активисты также активно используют такой краудсорсинг в своих проектах: горожане-эксперты учатся пользоваться открытыми данными, обрабатывать их и наносить на карту, а также сами становятся генераторами уникального знания о городе.

Российское гражданское общество, кажется, особенно выигрывает от наличия технологий, позволяющих быстро мобилизовать ресурсы большого количества географически удаленных людей: Григорий Асмолов приводит в пример ряд проектов, осуществленных в российском интернете для оперативной идентификации проблем и поиска ресурсов для их решения[480]. Так, например, проект «Виртуальная Рында» посвящен сбору и визуализации информации о распространении лесных пожаров, которую загружают сами пользователи; реагируют на нее они же. И хотя, по наблюдению Асмолова, разные интернет-проекты следуют разной логике (горизонтальная или вертикальная – в зависимости от роли администраторов платформы, где собирается и классифицируется информация), очевидно, что в основе всех подобных проектов лежит один процесс – классификация явления как социальной проблемы, определение индикаторов «проблемности», локализация проблемы и идентификация способов ее решения.

Второй важный аспект – это превращение генерируемых пользователями данных в инструмент борьбы. Активисты все больше внимания обращают на роль открытых данных и статистики: яркий пример такого подхода – портал «Заливает. СПб» (zalivaet.spb.ru), на котором аккумулируется информация о городских адресах, где зимой протекают крыши. Сопоставление собранных на портале данных с информацией об адресных программах капремонта позволило выявить случаи мошенничества (в одной базе капремонт заявляется как проведенный, а крыши продолжают течь, согласно информации от пользователей).

Похожий формат, который также основан на коллективном формулировании социальных проблем, – это «активистские прогулки», на которых горожане обходят вместе городские территории, а уже потом публикуют результаты своих походов на электронных ресурсах.

«Прогулки», экскурсии и народные инвентаризации можно рассматривать как реализацию принадлежности к месту, гражданство через коллективную практику. Изначально формат активистской прогулки использовался как протестными, так и краеведческими инициативами. Например, петербургские градозащитники использовали формат прогулок по «археологическим» местам в 2010 году, в ходе борьбы против строительства «Охта-Центра»[481]. В 2013–2014 годах гражданские городские инициативы чаще стали использовать методы краудсорсинга: движение «Красивый Петербург» использовало формат прогулок-инспекций для оценки состояния зеленых насаждений в городе[482] – при этом горожанам предлагалась составленная движением инструкция с критериями оценки; градозащитники, продолжая совместные прогулки-инспекции по городу, создали проект «Пространство Петербурга», куда желающие также могут загружать информацию об «объектах исторической среды», находящихся под угрозой («Пространство Петербурга», http://spbspace.com/).

Иногда «прогулки» сопровождаются инвентаризацией, оценкой состояния городской среды, фиксацией нарушений. В ходе таких прогулок и инвентаризаций формулируется и проговаривается определенная интерпретация городской среды, которая затем транслируется в социальных медиа. Каталогизация «бед» и «ценностей», например, заявлена в качестве одной из главных целей проекта «Пространство Петербурга»:

Нужно сформулировать, что означают наши «плохо», «портит город», и, наоборот, «ценно», «важно для города». И здесь речь может идти не только об исторических объектах, пространствах, видах, но и об инфраструктуре города. Сформулированные «ценности» и «беды» будут добавляться в категории инвентаризаций («Пространство Петербурга», http://spbspace.com/page/index/1).

Результат инвентаризаций «Пространства Петербурга» – каталог проблемных зданий, «хороших примеров» сохранения и реставрации исторических построек, а также каталог индикаторов проблемности (функциональное использование здания, искажение облика памятника, состояние окон и дверей, наличие посторонних элементов на фасаде, общее состояние памятника и т. п.). В результате работы над базой данных городских объектов разрабатывается язык описания объектов и проблем, что потенциально может стать основанием для программ и планов действия, переговоров с городскими чиновниками – то есть необходимой для коллективного действия стратегии; размышления о «духе» города, связанные с ним эмоции и идентичности, важны для мобилизации и поддержания у сторонников интереса к движению, однако для эффективности на других аренах нужны стратегии и понятный для других участников, в частности городских чиновников, язык.

Формат активистских прогулок не нов – международная Jane’s Walk (проводится с 2007 года), ежегодная всемирная прогулка памяти знаменитого урбаниста, также является коллективной практикой оценивания городского пространства с точки зрения его комфортности для пешеходов. Однако с развитием цифровых технологий, позволяющих пользователям самостоятельно проводить инвентаризации и загружать свой контент на тематические порталы и карты, использование этой традиционной активистской тактики изменилось, стало более горизонтальным и предполагает более активный вклад каждого участника. «Экскурсия» или прогулка под руководством эксперта дополнилась вариантом массовой децентрализованной инспекции, в ходе которой активистам раздаются инструкции, что и где искать, и они сами планируют свои походы, собирают данные и впечатления, которые потом загружают в общие базы. На практике в некоторых случаях основная информация для баз данных, посвященных городским проблемам, по-прежнему собирается в ходе централизованных коллективных прогулок, а не в результате самостоятельной организации индивидуальных пользователей. Так, «Красивый Петербург» и «Пространство Петербурга» технически дают возможность индивидуальной работы, но в дополнение к этому организовывают и коллективные действия по сбору информации.

Например, «Красивый Петербург» организует инспекции и «фотопрогулки», целью которых является фиксация «проблем» и загрузка их на имеющиеся в распоряжении движения электронные ресурсы[483] или коллективные прямые действия по изменению среды (закрашивание рекламы на асфальте[484]). При этом децентрализация и инициативность поощряется даже в этой практике: желающих приглашают организовать прогулки в своих районах при информационной поддержке движения. Так, инструкция «Красивого Петербурга» для инвентаризации городских зеленых зон подчеркивает прогулочный и социально приятный характер этого действия:

Помимо приятного времяпрепровождения на свежем воздухе предлагается инспектировать текущее состояние зеленых зон Петербурга. Советуем изучить наши рекомендации о проведении гражданских инспекций: 1. Выберите понравившуюся территорию из списка всех парков и садов города: ru.wikipedia.org/wiki/Сады_и_парки_Санкт-Петербурга и пригласите на прогулку друзей. Приятная компания не только принесет радость общения, но и поможет успешно решать одновременно несколько задач: замечать нарушения и проблемы, делать фотографии, ставить отметки на карте и т. д. (Красивый Петербург, 2014, 28 мая).

Такой подход хорошо объясняется описанной Беннетом и Сегерберг логикой коннективного действия: активистская группа выступает как сетевой брокер, при помощи цифровых технологий объединяющий в рамках единой стратегии индивидуальных граждан. Помимо обещания хорошо провести время, потенциальным активистам предлагается и четкий список проблем, с которыми они могут столкнуться в парках: качество уборки территории, наличие урн, сломанные скамейки, «места стихийных кемпингов, кострища» и т. п. Прогулка и «времяпрепровождение» становятся ареной идентификации проблем по общему «путеводителю», разработанному активистами заранее, участники учатся видеть и классифицировать проблемы. Каждый участник активно вовлекается в коллективное действие, а «Красивый Петербург» выступает как брокер, связывающий индивидов общей повесткой и общим списком индикаторов городских проблем. В таком формате их роль – не лидерство, а координация; статус «координатора» употребляется в таких движениях чаще, чем статус лидера. «Координация» не предполагает иерархических вертикальных отношений, как лидерство, подчеркивает горизонтальный характер движения и взаимозаменяемость конкретных людей, выполняющих координационные функции.

Публичные акции привлекают внимание не только сторонников, ищущих эмоций, но и прессы; однако утилитарная логика здесь является не единственным объяснением. В случае с городскими прогулками цель арены – не только собрать актуальную информацию о проблеме в большом объеме, но и сделать это вместе, стать видимыми в городском пространстве, создать базу для солидарности и «правильных» активистских эмоций[485], возмущения и коллективного ощущения силы (collective empowerment)[486]. Просто загрузка данных на сайт не дает того эмоционального эффекта, который необходим для привлечения и удержания людей в активистском проекте. Коллективная прогулка же, даже если она является дополнением к существующему цифровому механизму сбора данных, добавляет в картину социальные практики и эмоциональные переживания.

Интересно, что «инвентаризации» и попытки определить, что в городе хорошо, а что плохо, и разместить об этом репортаж в социальных сетях, в определенный момент превратились в инструмент предвыборной борьбы. Прогулочный формат был опробован в качестве популярного инструмента избирательных кампаний: в результате всплеска интереса к выборам после протестов 2011–2012 годов в предвыборные гонки разного уровня стали включаться новые оппозиционные кандидаты. Особенно ярко это видно на примере муниципальных выборов 2014 года в Петербурге. Кандидаты в муниципальные депутаты активно задействуют риторику благоустройства, и арена уличных прогулок и встреч с избирателями позволила сразу добиться нескольких целей: и констатации оппозиционными кандидатами своего видения «правильного города», и фиксации конкретных проблем муниципалитетов, и живого эмоционального общения со сторонниками (редкость в мейнстримной российской политике, но также и практика, показавшая свою огромную эффективность в предвыборной кампании Алексея Навального на выборах 2013 года).

Муниципальные выборы 2014 года в Петербурге – интересный гибрид личного интерактивного общения и цифровых активистских сообществ. Оппозиционные кандидаты были хорошо представлены в социальных сетях, высказывали свою поддержку ряду принципов городского развития, сформулированных в рамках проекта «Дорожная карта» (https://vk.com/roadmapspb), а также активно проводили уличную агитацию и встречи с избирателями на местах. Например, кандидат в муниципальные депутаты в Екатерингофском округе Санкт-Петербурга Александр Минаков подчеркивал важность личных встреч с избирателями: упор на личное взаимодействие, «доверие» – нововведение оппозиционных кандидатов на выборах пост-Болотного периода:

Встречи – важнейший этап нашей кампании. Личное знакомство, контакт глаз, тысяча рукопожатий – только так можно завоевать доверие и стать муниципальным депутатом. На встречах обсуждаются наболевшие вопросы людей и решение этих проблем[487].

При этом Минаков активно использует формат описания и представления городских проблем, появившийся за пару лет до этого в популярных блогах Ильи Варламова (zyalt.livejournal.com) и Артемия Лебедева (http://tema.livejournal.com/): фотографирование и проблематизация элементов городской среды с краткими комментариями. В отличие от упомянутых блогов, каталогизация и оценка у Минакова оказываются связаны с ареной выборов и трансформируются в пункты предвыборной программы. Исследования, экспертное знание жителей рассматриваются как политический ресурс и арена, которую действующие муниципалитеты никак не используют. Однако на предвыборной арене мало примеров использования «коннективного», то есть интерактивного и горизонтального, действия горожан: кроме фиксации нарушений на выборах и в ходе избирательных кампаний (знаменитый проект «Карта нарушений», https://www.kartanarusheniy.org/), остальные, даже «прогулочные», варианты построены вертикально, и в центре этой конструкции логичным образом стоит кандидат.

Такая «естественная» политизация формата говорит о том, что городское гибридное (материальное и медийное) пространство превратилось в арену противостояния разных видений города и платформу определения социальных проблем. Открыло эту арену и первоначально в ней доминировало именно гражданское общество, однако городские власти, в какой-то момент заметив значимость и популярность прогулок и инвентаризаций, стали также выходить на эту арену. Такое развитие показывает как важность и эффективность новой арены, так и интерактивность процесса: за результатами некоторых прогулок следят другие участники политической жизни и вырабатывают ответные ходы. Так, правительство Петербурга создало портал «Наш Санкт-Петербург» (http://gorod.gov.spb.ru/), который практически полностью копирует логику активистских проектов «Заливает. СПб» и «Красивый Петербург» по подаче жалоб, однако не предполагает обратной связи и возможности указать на несоответствие действительности статуса «Удовлетворено». По словам одного из активистов, это симуляция открытости:

Они отметили эти дома и все дома поставили в статусе «выполнено», все зелененькое. И нельзя ничего сказать, нет, я не согласен. Просто все дома выполнены, все хорошо. Ну там было несколько статусов – выполнено на 50 %, выполнено на 100. Но это ни проверить, ни понять невозможно. И вообще трудно понять, как они эти цифры брали… и не было обратной связи, не было возможности сказать нет, это не так, пожалуйста проверьте (интервью с городским активистом).

Прогулки-инспекции по-прежнему остаются ноу-хау и отличительной чертой «живых» активистских проектов, возможно, именно благодаря сложности генерации эмоционального ресурса в бюрократических начинаниях; хотя официальные лица также иногда пытаются «выходить в город» – например, публичная и медийно освещенная инспекция московского благоустройства мэром Сергеем Собяниным[488]. С точки зрения стратегической интеракции политических игроков на нескольких смежных аренах такие попытки городских властей «отметиться» на всех созданных и придуманных активистами аренах являются логичными – они не могут допустить доминирования своих оппонентов ни в одной из них.

Арена уличных прогулок-инспекций связана с другими аренами активистского действия, теснее всего – с базами данных, где собирается важная доказательная информация. Однако каждое общественное движение – еще и арена сама по себе: необходим тонкий внутренний менеджмент для того, чтобы поддерживать в людях эмоции, движущие коллективное дело вперед и удерживающие каждого индивидуального участника в его орбите. В отличие от чисто внутренней работы по поддержанию активистского состава (для этого обычно служат вечеринки и другие неформальные способы проводить вместе время), прогулки позволяют одновременно и обеспечивать интересный коллективный опыт уже активным участникам, и рекрутировать новых. Кроме того, уличная прогулка – медийный повод, дающий журналистам хорошую «картинку»: таким образом, прогулки связаны также и с важной для любого общественного движения ареной СМИ.

Эмоциональный ресурс – это основной козырь российской оппозиции, что продемонстрировали, например, протесты 2011–2012 годов и выборы мэра Москвы в 2013 году: работа заряженных энтузиазмом волонтеров, для которых было важны чувство сопричастности «правому делу» и коллектив единомышленников, часто оказывались эффективнее, чем работа оплачиваемых промоутеров[489]. Отдельный интересный вопрос – возможен ли «эмоциональный менеджмент» такого рода в полностью цифровом пространстве, без дополнения личными встречами и живым общением в ходе прогулок или встреч в избирательных штабах?

Политизация и эмоции в цифровом пространстве: вместо заключения

Эмоциональная жизнь пользователей цифровых медиа начинает привлекать все большее внимание исследователей политических дискуссий[490], предпринимателей, занимающихся продажей интернет-рекламы и продвижением в интернете[491], а также социальных психологов и журналистов, пытающихся разобраться в феноменах интернет-травли и троллинга в социальных сетях[492]. Политические дискуссии в интернете часто приобретают характер эмоциональных войн, где «рациональные» аргументы отходят на второй план. Эмоции также оказывают влияние на то, как быстро и какая именно информация распространится по сетям: в одном из опубликованных исследований, основанном на анализе 165 тыс. твитов на политические темы, авторы приходят к выводу, что эмоционально «заряженные» твиты привлекают больше внимания и репостов, чем эмоционально нейтральные сообщения[493]. Таким образом, потенциал и значимость эмоций в социальных сетях перекликается с ролью эмоций в личном общении.

Хорошо описана роль возмущения и праведного гнева как мобилизующих эмоций. Именно эти эмоции, высказанные и умноженные в социальных сетях, выводили людей на улицы в 2011 году (и в серии событий Арабской весны, и на российских протестах против фальсификации выборов). Однако коллективная эмоциональная работа в социальных сетях не всегда происходит только в таком формате. Например, одним из важных ресурсов для городских общественных движений является привязанность к городу, которая также генерируется и коллективно закрепляется в ходе обсуждений в тематических группах. Один из интересных случаев – группы, посвященные старым фотографиям городов. В частности, «Петербург| Фото из прошлого» (https://vk.com/oldenspb) – сообщество «ВКонтакте», где регулярно выкладываются старые фото, а пользователи опознают места и дискутируют о «ценностях» и «бедах», ушедших или появившихся в городе. Например, под фотографией Малоохтинской набережной в Ленинграде 1988 года развернулась дискуссия о пробках, современной транспортной архитектуре и ее приоритетах, о плюсах и минусах советского образа жизни. С другой стороны, наиболее распространенный формат комментариев в группе – совместное разгадывание, в какое время и в каком месте была сделана та или иная старая фотография, и этот процесс обычно сопровождается коллективным ностальгированием и признаниями в любви к Петербургу.

Любопытно, что элементы инвентаризации как формата активного пользовательского участия «прорываются» даже в таком проекте, как петербургский сайт Citiwalls.ru: это подробнейший каталог зданий Санкт-Петербурга, перечень городских объектов, разбитый на категории («театры и кинотеатры», «учебные заведения», «культовые здания», «утраченное» и т. п.). Каждому объекту посвящена страница, где администраторы и пользователи сайта размещают фотографии и базовую информацию о здании (архитектурный стиль, годы постройки и реконструкций, исторические факты). Однако даже каталог превращается в арену размещения актуальной информации о состоянии зданий – в комментариях к основной странице пользователи публикуют новые фотографии объектов, информацию об их нынешнем состоянии и использовании, пожарах, надстройках и прочих изменениях, которым часто сопутствует и моральная оценка (например, нашумевший случай дома № 24 по Лахтинской улице, с фасада которого в 2015 году неизвестными был сколот барельеф с изображением Федора Шаляпина в образе Мефистофеля).

Что политического в этих обсуждениях, помимо нередко возникающих критических комментариев о состоянии городской инфраструктуры? Горожане совместно инспектируют город, сравнивают его прошлое и настоящее, наносят городские объекты на коллективную карту города, существующую в пространстве интернета, придают им коллективно разделяемое значение и оценку. Таким образом, практически любой пользователь может выступить в роли эксперта и источника знания о городской среде. Память, смыслы и эмоции, возможность экспертного суждения, доступ к публичной дискуссионной площадке, а также формирование солидарностей на почве обсуждения и формулирования общих проблем – важные ресурсы для политического коллективного действия.

Интерактивные онлайн-технологии позволяют создать дополнительную инфраструктуру для координации действий горожан и для участия их в политическом процессе; горожанин может выступить в качестве источника данных и в качестве «проверяющего», инспектора, оценивающего соответствие материальной среды города разделяемым им ценностям. Постоянная включенность в деятельность активистских групп в таком формате не требуется: границы между активистами и неактивистами размыты, вхождение в «тусовку» не нужно, как и выработка постоянной активистской идентичности, что позволяет привлекать большее число граждан. При этом роль активистских сообществ и организаций несколько видоизменяется: они выполняют важные брокерские функции и деятельность по координации действий индивидов, а не руководство солидарным сплоченным коллективом активистов. В то же время эмоции и идентичности сохраняют свое значение и в таком новом формате «коннективного» действия и, более того, являются важными ресурсами гражданских инициатив. Идентичность петербуржцев, любовь к городу, обсуждение его будущего и настоящего происходят и на аполитичных, на первый взгляд, онлайн-платформах, а радость общения и встречи с единомышленниками совмещаются с практической инвентаризационной деятельностью в ходе активистских прогулок.

Таким образом, цифровые технологии изменяют принципы функционирования общественных движений, предоставляя им новые возможности и ресурсы, позволяя открывать новые арены деятельности; однако эти новые арены дополняют уже существующие, традиционные арены (выборы, подача жалоб в городскую администрацию, судебные разбирательства), на которых действуют прежние правила и необходимы привычные форматы гражданского участия.

Раздел 3

Перехватывая сети: люди в пространствах города

Один из героев современной киноклассики – фильма «Москва слезам не верит» (1979), – оператор телевидения, произносит одну и ту же фразу с разницей почти в 15 лет: «Ничего не будет: ни кино, ни театра, ни книг, ни газет, будет одно сплошное телевидение». Первый раз герой говорит об этой безоговорочной победе в начале 1960‐х. И хотя нам, зрителям, видна вся иллюзорность его позиции, мы не можем не поддаться романтике и энтузиазму пионера отечественного телевидения. Второй раз мы слышим эту фразу, когда действие перемещается в конец 1970‐х, и уже предельно ясно, что газеты, книги, театры благополучно выжили и даже усилили свои позиции. В этом контексте она вызывает лишь иронию и сочувствие к человеку, который отказывается принимать действительность, не соответствующую его мечте.

Цитата из фильма 40-летней давности напоминает нам о современной дискуссии, связанной с большими данными, генерируемыми горожанами. Рассуждения, звучащие в самых разных сферах – управлении, экономике, образовании, социальных исследованиях, – о том, что онлайн-взаимодействия скоро станут аналогом социальных взаимодействий, а производимые человеком данные – точной реконструкцией его поведения, тревожат нас как социологов и медиа-аналитиков. Наше беспокойство связано с происходящим обесцениванием отдельного человека или группы через приписывание им роли генераторов данных. В этом случае информация о мнениях заменяется сведениями о действиях, которые, как правило, содержат большие данные, а способность людей использовать технологии непредусмотренным образом, управлять своим онлайн-присутствием не принимается во внимание. Призыв не замечать людей тревожит нас, но одновременно заставляет улыбнуться, вспомнив классическое: «будет одно сплошное телевидение», и убедиться, что значимость горожан не отменяется чьими-либо планами и предпочтениями.

Этот раздел объединил тексты, лейтмотивом которых является ценность самых разных горожан и их объединений. Любовь Чернышева и Эльвира Гизатуллина рассказывают о жителях новых городских районов, Ольга Бредникова – о мигрантах, Алиса Максимова – о посетителях музеев, Александр Кондаков – о гомосексуалах. Написанные с большим уважением к своим героям и их историям, тексты показывают, как горожане с помощью цифровых технологий пересобирают отдельные пространства, город и даже мир, чтобы они соответствовали их интересам и надеждам. Называя раздел «Перехватывая сети: люди в пространствах города», мы вместе с авторами текстов хотим обратить внимание, что своими самыми обычными действиями: общением по телефону, созданием тематических онлайн-групп, спорами с соседями в социальных сетях, освоением музейных технологий, – горожане перехватывают инициативу у самых разных сил: властей, институций и просто жизненных обстоятельств и создают собственные правила городской и частной жизни.

Мы, как и авторы текстов, а также огромное число исследователей, работающих в области Users Studies (исследования пользователей), убеждены, что люди не используют технологии запланированным способом. Причин у этого множество – наличие неучтенных создателями ресурсов и интересов пользователей, продвинутость юзеров или, наоборот, незнание технологий. Именно эта убежденность, наряду с обычным гуманизмом, заставляет нас обращать внимание на то, как и для чего люди пользуются онлайн-технологиями. Представленные в разделе тексты показывают, как виртуозно современные горожане балансируют между онлайн и офлайн; как умело используют виртуальные пространства в качестве укрытий от притеснений «реального» города; как с помощью цифровых технологий расширяют пространство, виртуально проживая одновременно в разных городах и странах. Тексты напоминают, что не только горожане создают технологии, но и технологии меняют горожан. Во взаимодействии с ними горожане приобретают новые телесные навыки, такие как балансирование с телефоном на ходу или в транспорте, прикосновение к экранам, переходящее в привычку касаться поверхностей. Приобретаются и навыки сетевого общения или нового восприятия мира, ставшие особенно важными во время пандемии.

В этом разделе мы хотим зафиксировать значимость горожан и невозможность нивелировать их роль до уровня генераторов данных. Мы уверены, что не стоит ждать годы, чтобы еще раз убедиться в нереалистичности и нецелесообразности «одного сплошного телевидения» – замены разговора о сложной и противоречивой жизни города и его обитателей обобщенными потоками данных. Работа с ними неизбежна в мире постоянно увеличивающихся объемов информации. Однако оценка роли горожанина в качестве пассивного генератора данных или активного участника городской жизни лежит не в области исследовательской или управленческой необходимости, а в изначальных ценностных установках ученых, властей и самих горожан. О значимости горожанина и горожан, их возможности менять мир на своих условиях и пойдет речь в этом разделе.

Любовь Чернышева, Эльвира Гизатуллина

Русские сезоны: «тротуарный балет» на новых городских улицах в эпоху цифровых медиа

Введение

«Живые» тротуары – это неотъемлемая составляющая комфортного, разнообразного и безопасного города. Из далекого 1961 года об этом рассказывает Джейн Джекобс – наверное, одна из самых известных сегодня урбанистов. Ее книга «Смерть и жизнь больших американских городов»[494] популярна среди городских исследователей и практиков, занимающихся трансформацией городского пространства по всему миру. Некоторые тезисы этой работы плотно вошли в арсенал критиков российского градопланирования: например, общим местом стало представление о «настоящем», «хорошем» тротуаре – он должен быть не узкий и не широкий, окруженный невысокими зданиями со смешанным типом использования, не пустой и не слишком перегруженный людьми. Хороший тротуар – это сцена, на которой происходит «тротуарный балет», состоящий из повседневных событий городской жизни: люди пьют кофе и заходят в небольшие магазинчики, тут же рядом играют дети, слышны приветствия и смол-токи. Во всем этом участвуют и за всем этим наблюдают прохожие, местные жители, владельцы и сотрудники местных заведений и тем самым не только избавляют себя от скуки, но и обеспечивают безопасность всех участников «балета», в том числе детей.

«Хороший» тротуар – это социальная категория, но его основание, с точки зрения нового урбанизма, вполне материально. Джекобс описывает нью-йоркский Гринвич-Виллидж, район с квартальной планировочной структурой, низкоэтажной застройкой, частой сеткой улиц, небольшим количеством скверов на перекрестках и отсутствием общих открытых дворов. В такой ситуации тротуар – практически единственное публичное пространство района, и именно на нем разворачиваются всевозможные спонтанные взаимодействия между людьми. Планировка улицы с подобным «хорошим» тротуаром четко разграничивает публичное и приватное пространство и, с точки зрения Джекобс, способствует «развитию более формальной, организованной общественной жизни»[495], позволяя быть включенным в местное сообщество, но одновременно держать дистанцию и сохранять приватность.

И напротив, высотные микрорайоны модернистских жилых домов, построенные в духе Лучезарного города Ле Корбюзье, это «улицы, поставленные „на попа“, чтобы упразднить улицы на земле»[496]. Они «высасывают» активность с улиц, лишая последние глаз и тротуарной жизни. Критики модернистского жилья подхватывают эту идею Джекобс: новостройки 1950–1970‐х, хоть и обеспечивают потребности растущих послевоенных городов в жилье, зачастую получают репутацию «рассадников преступности», пространств социального беспорядка, где жителям нет дела друг до друга, а среда неминуемо деградирует[497]. Сторонники нового урбанизма утверждают, что материальность тротуара и его окружения крайне важна для воплощения «идеальной» тротуарной жизни, столь ценной для города и горожан. И спорить с этими базовыми принципами непросто, особенно оглядываясь на яркие примеры провалов модернистского подхода к созданию новых районов[498].

Но в современных российских городах (в частности, в Санкт-Петербурге) строят новые крупные жилые массивы, во многом схожие с модернистским жильем середины XX века. На них и направлена критика, основанная на опыте «западного» города эпохи государства всеобщего благосостояния. Их называют бетонными «гетто» и сулят деградацию, указывая на то, что материальная организация пространства и зданий не способствует безопасности, построению прочных соседских отношений и заботе о пространстве за пределами собственной квартиры[499].

Так критикуют, в частности, ЖК «Северная долина», строящийся на окраине Петербурга с 2009 года и заселенный уже более чем 40 тыс. человек. Он представляет собой микрорайонную застройку высотой в 29 этажей на 270 га с огромными пространствами дворов, в которых обочины внутридворовых проездов полностью отведены под парковку и постоянно используются для автомобильного транзита. Снаружи зданий, вдоль широких улиц, располагаются широкие тротуары, исключительная функция которых – это маятниковый транзит: с утра в сторону метро, вечером – обратно. Первые этажи отведены под коммерческие помещения, но во многих домах подняты на стилобат (цокольный этаж, объединяющий несколько зданий) и не примыкают к тротуарам.

Такая планировка мало напоминает Гринвич-Виллидж. В «Северной долине» тротуар работает как отдельная часть улицы, предназначенная для движения пешеходов. И он является только одним из типов публичных пространств наряду с другими: прогулочными променадами внутри огромных дворов, детскими и спортивными площадками и соединяющими их сетями дорожек и др. Несмотря на то что общественные пространства в «Северной долине» организованы иначе, а события, доступные взгляду стороннего наблюдателя, мало похожи на зарисовки Джекобс, в этом тексте мы покажем, что «тротуарный балет» возможен – и существует – в тех местах, которые канон нового урбанизма не признает социабельными.

Метафора «тротуарного балета», использованная Джекобс, – это попытка найти методологический подход к анализу городской жизни, подчеркивающий важность взгляда снизу, с улицы (а не привычного планировщикам взгляда сверху, с высоты птичьего полета), движения, спонтанности и импровизации, чувственного опыта, разнообразия и вклада множества участников в конечные формы переживания улицы[500]. В анализе «Северной долины» мы берем эти принципы на вооружение, с той лишь поправкой, что мы находим «балет» не в зоне между проезжей частью и домами и даже не совсем в публичном пространстве. Если у Джекобс пространство – это «контейнер» и физический тротуар является сценой, вместилищем для социальных процессов, то в нашем случае нет готовой сцены. Жители района ежедневно сами (вос)производят это пространство в своих онлайн- и офлайн-практиках, разворачивающихся в тех или иных локациях района и вокруг них.

Представим себе такую картину: ребенок играет на площадке во дворе, а его мама сидит рядом и смотрит на экран смартфона. Может показаться, что смартфон разрушает ее связи с окружающем пространством и людьми[501], она будто «выпадает» из жизни района и не участвует ни в каком «тротуарном балете»: она не знает никого из прохожих и даже не наблюдает за тем, что происходит вокруг. Но стоит иначе подумать о самом понятии «тротуара», чтобы ситуация предстала в ином свете. В данном тексте мы заглянем через плечо этой женщине (и другим жителям района) и увидим, что через свой смартфон она здесь и сейчас наблюдает за жизнью района и сама принимает в ней участие.

«Тротуарный балет» в «Северной долине» достоин внимания, поскольку отражает процессы от периодического пересечения до полного слияния пространственных и человеческих процессов с цифровыми технологиями[502]. Исследования показывают, как онлайн- и офлайн-практики горожан переплетаются, формируя гибридные формы вовлечения в жизнь соседства[503] и новые формы территориальных сообществ[504]. Смартфоны становятся интерфейсами гибридного городского пространства, формирующими коммуникации и отношения людей[505]. Город предстает пространством, в котором горожане одновременно являются действующими лицами и занимают позицию наблюдателя, обладающего тотальным взглядом благодаря цифровым технологиям[506]. В перспективе подобных изменений городской жизни в эпоху цифровых медиа «тротуарная жизнь» – основанная на физическом соприсутствии, перспективе «снизу» и сиюминутном взаимодействии лицом к лицу – также трансформируется. Мы попробуем продвинуться дальше простой аналогии онлайн-активности горожан в социальных сетях и картины, созданной в книге Джекобс. Наша задача – вдохновившись метафорой «тротуарного балета», – детально рассмотреть, как социальные процессы, связанные с переживанием разнообразия городской жизни, спонтанностью и импровизацией, социальным контролем и упорядочиванием публичной жизни района, происходят в новом жилом комплексе в Петербурге. Опираясь на серию из 21 интервью с жителями «Северной долины», собранных с 2017 до 2019 года, цифровую этнографию[507] соседских онлайн-групп, созданных местными жителями на платформе «ВКонтакте», а также на 10 часов наблюдений за офлайн-пространствами района, мы покажем, как в этом жилом комплексе возникает «гибридный тротуар» и какие возможности и ограничения он задает в сравнении с идеально-типическим тротуаром, описанным Джекобс.

Гибридный «тротуарный балет»

Читая, как Джейн Джекобс описывает «тротуарный балет» в нью-йоркском районе Гринвич-Виллидж, невольно испытываешь легкую тоску и зависть. Российский читатель обращается к своему опыту и едва ли обнаруживает в памяти что-либо подобное[508]. Людские потоки красочно пульсируют в замысловатых ритмах, знакомые и незнакомцы на тротуарах образуют хитросплетение слабых социальных связей и нитей взаимопомощи и поддержки, внимательные глаза жителей устремлены на улицу и осуществляют контроль за безопасностью в районе. Эта идиллическая картина до сих пор не дает покоя городским экспертам и проектировщикам наших дней. У специалистов, читающих книгу Джекобс, может возникнуть соблазн смешать причину и следствие, приняв городскую архитектурную форму, описанную в самом привлекательном свете, за причину возникновения «позитивного» городского опыта. Иными словами, вера в то, что если строить по аналогии с Гринвич-Виллидж, в районе появится такой же насыщенный «тротуарный балет».

Рассуждая в такой логике, критики новых российских районов настаивают, что построенная не по канонам нового урбанизма и чрезвычайно далекая от нарисованной Джекобс картинки «Северная долина» не способна производить «качественную» уличную жизнь, так как «безличные улицы больших городов порождают людей-анонимов»[509]. Это практически монофункциональный жилой район с немногочисленными социальными объектами. Высотные безликие дома жилого комплекса похожи друг на друга и монотонны. В каждом таком «человейнике» проживают примерно от 3 до 7 тыс. человек, по большей части ежедневно покидающих свой район для поездок на работу. В коммерческих помещениях на первых этажах трудятся работающие посменно наемные сотрудники, а не приветливые, знакомые всем жителям хозяева передаваемых по наследству лавочек и заведений. Да и сами бизнесы в ЖК порой сменяют друг друга так быстро, что сложно уследить за всеми трансформациями, а не то что знать владельцев по именам. В ежедневную рутину жителей такого района не входит приветствие соседей на улице или перемигивание с кондитером и продавцом овощей.

Но давайте вспомним, что у горожан нашего времени, в отличие от современников Джекобс, в арсенале есть не только физическое пространство сцены реальных тротуаров и улиц (какими бы «хорошими» или «плохими» ни были эти архитектурные формы с точки зрения нового урбанизма), но и цифровые медиа. В сети «ВКонтакте»[510] существует более чем 100 групп и публичных страниц различного масштаба, посвященных жизни в «Северной долине» и сформированных по интересам (о детях, домашних питомцах, благотворительности, обмене вещами и др.) и по принципу территориальной близости/удаленности[511]. На страницах этих групп разворачивается богатая и разнообразная социальная жизнь. Взгляните на нашу этнографическую зарисовку.

На сцену «Северной долины» имеет смысл выходить около 8 утра, активность здесь начинается примерно в это время. Иногда первыми действующими лицами становятся люди, озабоченные ремонтом в своих квартирах. Они интересуются, нет ли у кого из соседей проверенных мастеров по установке стиральных машин или укладке кафеля. Иногда помимо добытых контактных номеров телефонов они уносят еще и куски отданного другими местными жителями линолеума, обоев, лишней плитки или на время одолженную стремянку. С началом рабочего дня тротуарная жизнь не только не утихает, но интенсифицируется: вот Ольга[512] едет в вагоне метро и одновременно с гордостью показывает соседям по району своих кошек и раздает комплименты чужим питомцам. «Балет» середины дня можно наблюдать, находясь в любой точке планеты с подключением к интернету. На сцену «Северной долины» выходят жители, которые испытывают сложности с использованием инфраструктуры ЖК. Марина интересуется актуальным местом расположения новой пекарни. Александр уточняет, сколько же на самом деле стоит содержание и обслуживание паркинга в районе. В любое время дня на этом «тротуаре» можно с легкостью встретить самых активных публичных персонажей: их знают по именам, они всегда тут как тут, готовы отпустить колкие комментарии или дать дельный совет, в зависимости от жанра разворачивающейся сценки или своего амплуа. К вечеру жители начинают возвращаться в район и на гибридном тротуаре, где весь день не затихала жизнь, появляется больше свидетельств их присутствия в ЖК. Вот Мия увидела около дома машину с невыключенными фарами и спешит отыскать и предупредить владельца. Вот Сергей в сердцах ругается на шумных соседей и ищет способы воздействия на них. Иногда встречаются и «характерные танцоры»[513]. Чудаковатый Александр показывает общественности свое бородатое лицо и предлагает желающим прогуляться вечером. Иногда «тротуарный балет» не затихает до глубокой ночи, а танцоры собираются на отдельных «пятачках» этой сцены – в тредах под особо занимательными постами, – где не смолкает беседа и всегда можно найти того, кто не спит, а устремил свои глаза на голубое «окно» экрана, выходящее на живой «тротуар» «Северной долины».

Эти наблюдения, сделанные на страницах социальной сети «ВКонтакте», позволяют нам утверждать, что «тротуарный балет» здесь не только возможен, но и существует в довольно интенсивных, разнообразных и порой необычных формах. Такую возможность создает наличие определенным образом задействованных цифровых медиа и локальных практик их использования, встроенных в повседневность жителей исследуемого района. Подобная инфраструктура социальной сети и персонажи «тротуарного балета» взаимно влияют друг на друга: танцы приобретают определенные формы, а пространство и инфраструктура обживаются и подстраиваются под потребности танцоров.

Есть соблазн решить, что «тротуарный балет» российской новостройки существует только онлайн, хотя на физических улицах «Северной долины» также не пустынно: бóльшую часть суток тротуары заполнены транзитными прохожими, есть немало коммерческих заведений, а на детских площадках в определенные часы не протолкнуться[514]. Но без онлайн-составляющей эти общественные пространства чаще не работают как тротуар в понимании метафоры Джекобс, то есть не производят интересующие нас социальные процессы, а становятся пространствами анонимности.

Присмотревшись внимательно, можно увидеть, что описываемый «тротуарный балет» сочетает в себе неразделимо спаянные онлайн- и офлайн-компоненты. «Тротуарные разговоры»[515] и взаимодействия создают гибридный тротуар везде, где они происходят: в общественных пространствах или на страницах социальных сетей. При этом они чаще случаются не на физических улицах, но имеют прямое отношение к событиям, происходящим на самих этих улицах и во дворах жилого комплекса. Кроме того, они выливаются в офлайн-активности: обмен вещами, акты взаимопомощи, совместный активизм и заботу о физическом пространстве района/двора/дома, встречи и совместный досуг и многое другое. События на физических улицах не просто находят свое отражение на страницах социальной сети, но частично обусловлены онлайн-взаимодействием – и наоборот.

Цифровые медиа позволяют осуществлять социальные взаимодействия и разворачиваться «тротуарному балету» тогда, когда его персонажи не находятся в одном физическом пространстве, и даже – до самого возникновения физического офлайнового тротуара. Так, собственники жилья в «Северной долине» создают группы и страницы в социальной сети «ВКонтакте», посвященные своим домам и/или очереди жилого квартала в момент начала их возведения. Там они обмениваются новостями о ходе строительства и поддерживают друг друга морально (так как участники долевого строительства в России до сих пор не полностью защищены). То есть первые акты «тротуарного балета» «Северной долины» начинают разыгрываться еще до заселения дома.

Из интервью мы знаем следующую историю. После того как дом информантки Анны был сдан (но ключи еще не передали владельцам), с него сняли охрану. Начались акты вандализма в новых квартирах. Некоторые собственники стали регулярно приезжать и проверять ситуацию. Но часть владельцев проживали в других городах и не могли делать то же самое. Иногородние через группу попросили петербуржцев проверить и их квартиры тоже. Анна с мужем ходила по чужим квартирам и отправляла в личных сообщениях отчеты об их состоянии другим собственникам. После заселения с ней на улице начали здороваться незнакомцы. Для них она была важным публичным персонажем: они знали ее в связи с этой историей взаимопомощи.

Итак, цифровые медиа не только не разрушают, но помогают устанавливать связи в «стеснительных» в плане общения новостройках (communication-shy)[516]. Поскольку интернет приобретает повседневный характер[517], а онлайн- и офлайн-практики переплетаются, становятся неотделимы друг от друга[518], тротуарная жизнь нового района тоже меняет свою форму существования. «Тротуар» в «Северной долине» – понимаемый как событийное пространство разнообразия, взаимодействий и взаимных наблюдений – не существует как заранее заданная физическая единица. Он создается и поддерживается в онлайн- и офлайн-практиках жителей, которые разворачиваются в тех или иных физических локациях и вокруг них. Среди прочих – это практики, связанные с обеспечением порядка и поддержанием публичной жизни. Рассмотрим их подробнее.

«Глаза» района: обеспечение порядка и безопасности

Джейн Джекобс, наблюдающая со второго этажа своего дома в Гринвич-Виллидж за конфликтом между девочкой и мужчиной, пытающимся увести ее с улицы, детально показывает, как актуализируется сложная, почти не воспринимаемая сознательно сеть контроля и слежения, сотканная самим населением[519]. Вышедшие на улицу владельцы магазинов и высунувшиеся из окон соседские головы предупредили мужчину о том, что на этой улице он находится под наблюдением. А значит, у него не было шансов сделать что-то предосудительное и остаться незамеченным.

Через подобные тонкие этнографические наблюдения Джекобс поднимает очень важный вопрос уличной безопасности, интересовавший социологов еще с момента зарождения Чикагской школы. Тогда, развивая теорию социальной дезорганизации, исследователи стремились определить формы социогеографического распределения девиантного поведения людей и изучали с этой целью, как различные характеристики социальной среды проживания оказывают влияние на уровень преступности в том или ином соседстве[520]. В истории, рассказанной Джекобс, с одной стороны, сама материальная конфигурация улицы помогала предотвращать происшествия: ее характеризовали «четкое разграничение между публичным и частным пространствами», а также здания, обращенные окнами к улице, полной событий, за которыми интересно наблюдать. С другой стороны, сложившиеся связи между жителями Гринвич-Виллидж также сыграли свою роль. Согласно исследованиям, наличие сильных социальных связей между соседями способствует более успешному решению социальных проблем на городских территориях[521], в частности – обеспечению безопасности. Р. Сэмпсон предложил понятие «коллективной эффективности» (collective efficacy) для того, чтобы объяснять, как разнится уровень преступности в соседствах со схожими структурными социодемографическими условиями[522]. Это понятие отражает уровень сплоченности и доверия между жителями, общности понимания того, что такое беспорядок и как следует с ним поступать[523], а также готовности участвовать в жизни соседства для достижения общего блага[524], подавления отклоняющегося поведения и поддержания социального порядка[525]. Исследования показывают, что высокий уровень коллективной эффективности связан с низким уровнем преступности, а также с низким уровнем воспринимаемого беспорядка и страха виктимизации[526].

Можно предположить, что если бы Джекобс измерила уровень коллективной эффективности у жителей Гринвич-Виллидж, он оказался бы высоким, чего на первый взгляд не скажешь о жителях петербургских новостроек. Высотные дома, по выражению исследовательницы, «высасывают» жизнь с улиц, лишая ее глаз и тротуарной жизни. Следуя этой логике, один из критиков российских новостроек спрашивает: «Вы можете представить, что в Кудрово или на Парнасе [то есть в „Северной долине“] кто-то пожалуется, что в их двор или подъезд зашел кто-то чужой?»[527] – предполагая, что ответ на этот вопрос очевиден. Действительно, о каких плотных соседских связях можно говорить применительно к жителям двадцатидевятиэтажных домов, на каждой лестничной площадке которых размещается до двадцати квартир, а с верхних этажей едва можно рассмотреть людей внизу? Жители плохо знают своих соседей: в «Северной долине» большинство из них знакомы лишь с максимум пятью из них в подъезде, 42 % и вовсе не общаются с соседями по этажу[528].

А теперь обратимся к происходящему в «Северной долине». Как мы знаем из постов в социальной сети, в одном из высотных домов кто-то вывесил на лоджии красное полотенце. Это событие могло так и остаться незаметным повседневным моментом, если бы житель дома напротив не опубликовал в группах «ВКонтакте» обращение к соседям с вопросом о том, что означает красная материя в окне: «Подскажите, на [адрес дома], на верхних этажах постоянно вывешивают красную простынь, что это значит? Там что, кто-то ветрянкой болеет?»[529]

День ото дня «красное полотенце» притягивало все больше внимания. Соседи размышляли, не является ли это просьбой о помощи, и еще несколько раз интересовались в постах и комментариях тем, что происходит с полотенцем – «Кто рядом живет, сходите, посмотрите, полотенце еще висит???» – и тренировались в остроумии, отвечая друг другу, например, что это «призыв голосовать за коммунистов». Хотя повод для мобилизации соседского интереса был смехотворный, среди шуток в комментариях оставался подвешенным вопрос: что же происходит? В конечном счете появился еще один пост, в котором хозяин полотенца сообщил, что обсуждения во «ВКонтакте» накалили ситуацию настолько, что вмешалась администратор дома: сотрудница управляющей компании определила номер сомнительной квартиры и решила разобраться в ситуации. Снабдив пост фотографией полотенца, сделанной изнутри квартиры (для подтверждения своего статуса хозяина полотенца), автор поста настоятельно требовал оставить его в покое, поскольку полотенце в окне – вопрос сугубо частный:

«Анонимно. Уважаемые и не очень, бдительные соседи, будьте любезны оте****** от моего полотенца которое висит на [адрес дома], уже не смешно, звонит УПРАВДОМ и интересуеться причиной, почему оно висит! Потому что я так захотел! Следите за своими окнами… идиоты!»

Подобные частные происшествия постоянно становятся известны всему району, появляясь в форме постов и комментариев на страницах соседских групп. Если появление красного полотенца в окне едва ли может показаться захватывающей историей о безопасности в районе новостроек, другие касаются более серьезных вопросов. Так, например, у автомобилиста, задевшего при парковке соседнюю машину и сбежавшего с места аварии, мало шансов остаться незамеченным, поскольку о нем уже знает сеть соседского контроля, включающая глаза, камеры смартфонов и группы «ВКонтакте». Когда Сергей стал свидетелем подобного ДТП, он сразу написал в соседскую группу: «Криворукий водила на Шевроле Лачетти [госномер] притёр правую переднюю дверь белому Мицубиси ASX [госномер] во дворе [адрес] запаркованному в середине». В комментариях он поясняет, что «сидел спокойно машину грел, смотрел на этот цирк и пару раз сфоткал. […] Цель исключительно помочь поймать сбежавшего рукожопа». Однако пост привлек внимание не только хозяина машины, но и соседей, которые стали обсуждать правила парковки во дворе и обсудили потерпевшего, который парковался «посередине дороги», то есть нарушая правила и мешая проезду других автомобилей.

Другая история – опубликованное на стене онлайн-группы соседства наблюдение Алины за тем, как компания детей играла на газоне и испортила разбитую кем-то клумбу. Жительница сделала серию фотографий из своего окна на одном из верхних этажей высотки и написала пост: «Не знаю чьи потрясающие дети разобрали клумбу и топча газон били бутылкой деревья, но одного из них зовут Максим. На замечания взрослых окружающих не реагировали: прятались, а потом продолжали снова». В комментариях нашлись соседи, которые узнали Максима и его товарищей, определили, в какой квартире он живет, и обсудили, как следует воздействовать на ребенка и его родителей.

Расследование детской атаки на зеленую зону – это пример того, как гибридный тротуар в «Северной долине» выполняет и другую важную функцию – социализации детей. Подобно истории Джекобс о том, как ее сын оказался под временной опекой соседа по улице, слесаря мистера Лейси, Максим из «Северной долины» оказался под наблюдением взрослых, которые не только сделали ему замечание, но и коллективно обсудили нормы поведения детей на улице. К сожалению, не известно, сообщил ли кто-то родителям Максима о его проделках или этот эпизод по выработке общих правил поведения остался лишь на страницах группы в социальной сети.

В течение дня на территории района происходит постоянная фиксация ситуаций, которые жители расценивают как нарушение порядка. А те, кто не смог в полной мере воспользоваться инструментами гибридного контроля, сожалеют: «Жаль что спешила и не сделала фото», – пишет Наталия о том, как ее сосед выгуливал огромную собаку на придомовом газоне. Она разделяет точку зрения многих: онлайн-практики «опубличивания» и обсуждения офлайн-происшествий могут быть вполне эффективными в борьбе за сохранение «порядка».

Джейн Джекобс, вероятно, была бы удивлена, узнав, что подобные этнографические зарисовки мы собрали в районе высотной модернистской застройки. Но как мы показали выше, даже в таком месте существует сеть «контроля и слежения, сотканн[ая] самим населением»[530]. Однако ее гибридный аналог в «Северной долине» не только поддерживает «общественное спокойствие», но имеет и оборотную сторону в виде широчайших возможностей для односторонней деанонимизации и шейминга. Инфраструктура социальной сети позволяет как опубличивать, так и анонимизировать тротуарных персонажей. Действия любого могут быть зафиксированы глазами и камерами смартфонов и выставлены на всеобщее обозрение, доску позора: здесь могут оказаться и лица, и номера машин и квартир «виновников» происшествий.

Публичная жизнь района

Притягательные тротуары Гринвич-Виллидж, наполненные сервисами и событиями, выполняют и другую важнейшую функцию: они «сводят вместе людей, не знающих друг друга частным, интимным образом и в большинстве случаев не желающих знать»[531]. Тротуары создают доверие между со-присутствующими на них через множество повторяющихся мимолетных контактов. Они становятся пространством «публичного равенства между людьми»[532] и позволяют достичь «чудесного равновесия между желанием жителей оберегать свою частную жизнь и их потребностью в том или ином объеме общения с окружающими, совместного веселья и помощи с их стороны»[533]. Эти параметры становятся базой для формирования насыщенной общественной жизни района.

Гибридный «тротуар» «Северной долины» отлично справляется с задачами, которые ставит Джекобс перед «хорошим» городским тротуаром. Так, здесь встречаются и «мимоходом» или целенаправленно помогают друг другу незнакомые и малознакомые люди. Застрявшая с утра в лифте Анна просит у соседей совета: «Всем доброго утра)) Застряла в лифте на [адрес]. Что делать? И были ли у вас такие случаи?))» и получает в комментариях номер диспетчера и предложения, как не грустить взаперти. Ее соседка Наталья, автомобиль которой застрял в сугробе, публично благодарит того, кто откликнулся на просьбу о помощи: «Разыскивается молодой человек, который помог откопаться и выехать красной KIA из нашего ужаса на [адрес] в районе 14.00! Без Вас я бы пропала! Если Вы тут есть напишите в личку пожалуйста». Полина, которая собирается в поход, просит соседей одолжить ей рюкзак в обмен на местную «валюту» – то есть шоколадку: «Соседи! Может кто одолжить, пожалуйста, с 10 по 12 июня туристический рюкзак на 50 л? В поход. За валюту, естественно». Подобные случаи взаимопомощи происходят постоянно: на страницах соседских групп «ВКонтакте» жители «Северной долины» «между делом проявляют заботу о жизни улиц… обращают внимание на все, что происходит. Если надо принять меры, они и их принимают»[534].

«Уличная новостная сеть»[535] жилого комплекса работает без перебоя, с той лишь разницей, что ее узлы находятся не в магазинах и заведениях, как это было в Гринвич-Виллидж, а (по большей части) на стенах районных групп «ВКонтакте». Ежедневно соседи обмениваются новостями о том, что происходит в «Северной долине», советуют друг другу материалы для ремонта и обсуждают, в каком магазине не стоит покупать хлеб, потому что одна из жительниц «только что в окно наблюдала картину, как мужчина выгружал лоток с хлебом. Опрокинул его на пол машины и весь хлеб руками положил обратно».

Наблюдаемая в социальной сети коммуникация часто носит шутливый характер, отсылает к сформировавшимся локальным мемам, приправлена остротами, анекдотами и ответными просьбами относиться к сообщениям серьезно: «Ребята, мы прекрасно знаем, какие вы „шутники“, не стоит упражняться в этом умении. Пост по делу. Котик в опасности. Прошу реальной помощи», – то есть удовлетворяет потребность в легком, ни к чему не обязывающем общении с окружающими, совместном веселье, о котором говорит Джекобс. При этом ощущение анонимности или полуанонимности, создаваемое в ситуациях коммуникации, опосредованной цифровыми медиа (а также «необозримый» размер соседства новостройки), создают условия для проявления и расцвета таких жанров общения, как ирония, стеб, сарказм и троллинг.

Хотя «Северную долину» регулярно ругают за отсутствие границ между публичным и приватным пространством, а жителей считают безразличными к жизни района анонимами[536], социальные сети позволяют добиться баланса между вовлеченностью в общение с окружающими и сохранением частной жизни. Говоря словами Джекобс, на базе инфраструктуры «ВКонтакте» происходят мимолетные публичные контакты, «в большинстве своем случайны[е], в большинстве своем связанны[е] с заботами дня, неизменно дозируемы[е] самими участниками, которым никто ничего не навязывает»[537]. То есть социальная сеть позволяет гибко настраивать уровень вовлеченности в публичные соседские взаимодействия. Можно безмолвно наблюдать за происходящим на гибридном тротуаре, можно выражать поддержку и ставить лайки, можно писать комментарии, встраиваться в существующую дискуссию или создавать свою постами, можно переходить от онлайн-обсуждений к офлайн-действиям. Можно отвечать в удобное время, поскольку социальная сеть предполагает асинхронную вовлеченность участников дискуссий. Разговор можно переносить в личные сообщения, игнорировать собеседников и даже блокировать их, внося в черный список. Кроме того, устройство социальной сети с ее возможностями смотреть профили людей и оставленные ими ранее цифровые следы, позволяет «какое-то отношение сложить [о соседях] по группе» (Наталья, интервью), то есть сформировать ожидания и доверие. «Примелькавшийся» онлайн-персонаж, активный пользователь форума, «больше вызывает доверия» (Евгения, интервью). В итоге контакты выходят за пределы онлайн: соседи встречаются для обмена вещами или услугами, на улицах района люди «узнают, подходят, здороваются» (Евгения, интервью). Гибридный тротуар, таким образом, поддерживает социабельность и публичную жизнь района.

И в Гринвич-Виллидж, и в «Северной долине» тротуар выполняет важнейшие функции упорядочивания общественной жизни, но является ли он пространством, способствующим возникновению гражданского и политического действия? Джекобс не дает конкретных примеров политического вовлечения жителей района, но, как отмечает Эш Амин[538], концептуально она стоит в одном ряду с В. Беньямином, Г. Зиммелем, Л. Мамфордом, А. Лефевром, Р. Сеннетом, Ш. Зукин и другими, кто указывает на то, что соприсутствие и свободное общение людей в общественном пространстве учит терпимости и уважению по отношению к другим, а также способствует развитию интереса к поддержанию общего блага и участию в гражданской и политической жизни. В то же время Эш Амин проблематизирует положение о том, что «физические и социальные динамики публичных пространств играют центральную роль в формировании публик и публичной культуры»[539]. Общественные пространства, заявляет он, не связаны с политическим действием напрямую: городские места встреч – это только одна из многих точек формирования политического. Городские планировщики неоднократно предпринимали попытки строить и управлять общественными пространствами так, чтобы они способствовали социабельности и гражданскому вовлечению, производными от столкновений между незнакомцами. Но проектировать подобные непредсказуемые процессы весьма сложно, поскольку они слишком сильно зависят от опыта, поведения и ожиданий людей. Более того, даже насыщенные взаимодействиями незнакомцев инклюзивные улицы – недостаточное условие для развития гражданского и политического участия, утверждает Амин, – равно как и уровень коллективной эффективности соседства не всегда напрямую связан с реальным коллективным действием[540].

Эти рассуждения релевантны и для «Северной долины». Уличные общественные пространства здесь не становятся местами «свободного общения», зато гибридный тротуар участвует в организации множества инициатив, связанных с улучшением качества жизни в районе, – от поддержки формальных институтов управления общим имуществом до спонтанных посадок цветов и субботников. В каждом доме есть активисты, которые используют соседские группы для того, чтобы вовлекать жителей в решение общедомовых и районных вопросов. Так, например, Оксана призывает всех жителей позаботиться о чистоте тротуаров и парковочных мест: «Кому не безразлична не убранная от снега наша улица Дудина, призываю всех позвонить в комитет по благоустройству […]. Звоните все!!! чем больше жалоб, тем быстрее начнут шевелиться!!!» Ее соседка Елена под одним из постов на тему зеленых насаждений находит Тамару, с которой хочет кооперироваться для посадки растений: «Тамара, напишите мне весной. Я хочу купить след. весной несколько кустарников». Другие активисты, например члены Советов домов, используют группы «ВКонтакте» для того, чтобы осуществлять самоуправление и бороться с управляющей компанией, размещая информацию о состоянии домов, завышенных сборах за услуги ЖКХ, призывая людей приходить на собрания и голосовать по различным вопросам. «ВКонтакте» и другие социальные сети – единственное пространство, в котором они автономны: по мнению активистов, управляющая компания контролирует помещения домов и саботирует самоуправление, поскольку не заинтересована в эффективной работе этого института[541]. В «Северной долине» одни жители ищут единомышленников для подачи судебных исков или обмениваются (не)успешным опытом переписки с чиновниками: «Судя по нынешнему ответу, пешеходный переход появится не скоро», – пишет Артур, прикрепляя отсканированный бланк с ответом соответствующей инстанции. Другие собирают подписи под петициями за строительство социальной инфраструктуры в районе и организуют офлайн-сбор подписей, мобилизуя местные кафе и сервисы: «Дорогие соседи, кто еще хочет подписать петицию об ускорении строительства поликлиники в нашем микрорайоне, Вы можете сделать это по следующим адресам: [адреса]». Во всех подобных сюжетах важно отметить, что именно наличие «живого» гибридного тротуара, полного мимолетных контактов жителей района, предшествует вовлечению в общественные дела, связанные с управлением районом. Активистские онлайн-группы, в которых нет такого разнообразия событий, новостей, взаимопомощи, сплетен и незначительных шутливых разговоров, привлекают очень маленькую аудиторию заинтересованных жителей.

Исследования показывают, что социальные медиа работают как мобилизаторы в политических протестах[542] и различных пострепрезентативных формах демократии[543], создавая новые репертуары коллективных действий[544]. В «Северной долине» при участии социальных медиа гибридные тротуары становятся не только пространством насыщенной общественной жизни района, но также базой для гражданского участия и формирования urban commons, или городских совместностей[545], а также встраиваются в городские политические процессы.

Заключение: возможности и ограничения гибридного тротуара

Мы никогда не были и, увы, уже не побываем в Гринвич-Виллидж образца 1960‐х годов. Мы не видели оживленных городских улиц, о которых писала Джекобс, а значит, относимся к тем, кто «в любом случае будет представлять их себе не совсем верно – как авторы старинных изображений носорогов, сделанных по рассказам путешественников»[546]. С этим не поспоришь. В свою очередь, Джекобс вряд ли могла бы себе представить жилой район вроде «Северной долины», а уж тем более поверить, что в нем может разворачиваться своеобразный «тротуарный балет».

При этом по сравнению с картиной, нарисованной Джекобс, в исследуемом нами районе изменилась сама сущность тротуара. Если рассматривать материальность города, технологии и инфраструктуру как неотъемлемые элементы человеческого существования, а не незначительный фон[547], станет ясно, что именно цифровые медиа играют важнейшую роль в организации соседской жизни в «Северной долине»[548]. «Тротуар» в этом районе – не физическое пространство, вмещающее социальные процессы, а гибридное, создаваемое жителями в онлайн- и офлайн-практиках. Те социальные процессы, которые Джекобс назвала «тротуарным балетом», получили возможность разворачиваться в малоподходящей для этого среде модернистского жилья именно благодаря цифровым медиа.

Гибридная «тротуарная жизнь» района, сочетающая онлайн- и офлайн-практики, поддерживает разнообразие, событийность, взаимодействия жителей района и тем самым обеспечивает порядок и формирует богатую публичную жизнь. Однако устройство цифровых медиа в какой-то мере определило специфические черты, возможности и ограничения функционирования подобной «тротуарной жизни». Обобщив приведенные выше примеры, рассмотрим эти особенности подробнее.

Гибридный тротуар может заменять физическое место встречи и случайного разговора, взаимодействия незнакомцев, то есть способствовать формированию слабых социальных связей там, где офлайновые общественные пространства отсутствуют или не справляются с этой функцией. Более того, пример «Северной долины» показывает, что с использованием социальных сетей может возникать как единый общий гибридный тротуар, где могут встретиться все подряд (одна открытая онлайн-группа района), так и множество параллельных тротуаров (закрытых или тематических онлайн-групп, групп отдельных домов), где в результате пересечения людей, технологий и практик возникают разные сетевые публики[549].

Гибридный тротуар не имеет физической емкости, то есть может вместить любое количество персонажей и танцоров. Инфраструктура позволяет каждому гибко настраивать (кастомизировать) уровень вовлеченности в районную публичную жизнь и «тротуарный балет»[550], то есть предоставляет небывалый для времени Джекобс набор возможностей для достижения столь ценного для нее баланса между частной и общественной жизнью.

Такой тротуар, с одной стороны, предоставляет больше равенства. Для подключения к новостной сети района не нужно знать конкретных тротуарных персонажей, завсегдатаев и владельцев заведений или обладать хорошими коммуникативными навыками. Достаточно лишь иметь выход в интернет, где в группе социальной сети собирается огромная база данных знаний о районе и локальных происшествиях, доступная 24/7. Доступ к информации становится деперсонифицированным, а сами освещаемые события при этом – не просто видимыми, но и доступными для поиска[551]. Каждый подписчик группы в соцсети имеет равную видимость онлайн и равную возможность опубликовать свою новость или комментарий на стене группы, то есть высказаться по любому поводу и о любой ситуации без угрозы своей физической безопасности. Это, однако, часто ведет к тому, что общение становится менее нейтральным, осторожным и бережным, но более провокационным, иногда даже жестким и агрессивным, широко распространяется коммуникативный жанр иронии, сарказма и троллинга.

С другой стороны, эта сцена не так инклюзивна[552], как может показаться. Здесь автоматически не появятся те, кто не пользуется социальными сетями, кто ограничен в доступе к интернету или в целом не знает о существовании конкретной группы «ВКонтакте». Если тротуар Джейн Джекобс – это место встречи местных жителей и любых зашедших на него незнакомцев, то тротуар «Северной долины» – это, прежде всего, пространство взаимодействия соседей-незнакомцев. Сюда забредают редкие случайные не-жители, но это, скорее, исключение из правила. Место «входа» на этот тротуар не всегда очевидно, и для его поиска требуется определенное «предзнание» о его существовании, которое может передаваться в том числе традиционным способом – в личной офлайн-беседе.

«Сеть контроля и слежения» и «новостная сеть» в «Северной долине» состоят не только из человеческих глаз (к которым прибавляются руки и пальцы), но также включает технологии и цифровые элементы: смартфоны, компьютеры и саму инфраструктуру интернет-сетей и платформы «ВКонтакте». Эта сборка позволяет обращаться не только к присутствующим здесь-и-сейчас на физическом тротуаре, а сразу ко многим, находящимся в другом пространстве-времени. Частью цифровой инфраструктуры становится человеческий элемент – администратор группы или страницы, который обладает очевидной властью устанавливать правила и модерировать посты и дискуссии, то есть в определенной мере «дирижировать» «тротуарным балетом».

Инфраструктура социальной сети позволяет как опубличивать, так и анонимизировать тротуарных персонажей. Есть возможность закрывать свой профиль, заполнять его вымышленными данными, просить администратора группы публиковать посты анонимно. Но возможности для деанонимизации и шейминга становятся оборотной стороной функционирования «сети контроля и слежения», которую в своей книге романтизирует и однозначно позитивно оценивает Джейн Джекобс. Цифровые следы на гибридном тротуаре остаются надолго, их не смыть и не подмести, а устройство социальной сети позволяет смотреть профили людей (если они открыты) и обращаться к их прошлым высказываниям. Это дает возможность делить персонажей на тех, кому стоит или не стоит доверять, выделяя «адекватных» и «проверенных» на фоне остальных.

Гибридный тротуар позволяет масштабировать события и происшествия: для сохранения порядка (и при этом – приватности) важным становится не столько пресекать попытки его нарушения здесь-и-сейчас, но и устанавливать общие правила, на примерах показывая какие действия приемлемы, а какие нет. Гибридный тротуар, таким образом, социализирует не только детей, но и взрослых. Он также стимулирует возникновение дополнительных эффектов, о которых не писала Джекобс, а именно гражданского участия и коллективного действия[553].

«Хороший» тротуар, описанный Джейн Джекобс, – это своего рода «мобильная политика»[554], то есть успешная практика, форма, рожденная в одном социально-политическом контексте и переносимая планировщиками и управленцами из одного города в другой с целью решать насущные задачи создания живых и безопасных улиц[555]. В этой статье мы попытались оспорить представление о том, что насыщенная тротуарная жизнь может существовать только в среде, отвечающей стандартам нового урбанизма. Однако описанный нами гибридный тротуар, обладающий целым спектром возможностей и ограничений, возникает не во всех городских районах и кварталах, даже при условии, что доступ к социальным сетям открыт им в равной степени. Вопросы о том, почему так происходит и возможно ли создание и поддержание такого тротуара извне (чем обычно заняты городские планировщики с помощью внедряемых ими архитектурных решений), мы оставим открытыми[556].

Ольга Бредникова

«Жить в телефоне»: мобильная связь мобильного субъекта

Мы наконец идем на взлет. Стюардессы обходят салон, просят пристегнуться и отключить мобильники. Непристегнувшихся и тех, кто пользуется телефонами, очень много, практически в каждом ряду. И это уже после всех объявлений! Сидящий рядом со мной молодой мужчина с кем-то разговаривает по телефону. Мне очень хочется сказать ему, что вообще-то сейчас пользоваться мобильной связью нельзя, что он подвергает всех опасности. Но я почему-то молчу. Наверное, боюсь сделать замечание. Стюардесса подходила к парню вот уже три раза, говорила ему что-то по-таджикски. В последний раз даже дотронулась до плеча, дабы он обратил на нее внимание. Тот в ответ покивал и продолжил говорить. Закончил разговор, когда уже самолет взлетал. И то еще некоторое время продолжал нажимать на кнопки – писал смски или играл – не знаю. Мой сосед был не единственный, кто так открыто нарушал правила (28 мая 2015 года, на борту самолета компании «Тадж Авиа», рейс Санкт-Петербург – Душанбе).

Около шести вечера, час пик в метро. На станции Маяковская люди идут медленным непрерывным потоком. На переходе на станцию «Площадь Восстания» на лестнице толпа притормаживает, фактически встает в пробке – узкое место. Когда подхожу поближе, вижу, что люди тормозят еще и в месте уборки. Мусор большой кучей лежит на ступенях. Сама уборщица стоит и разговаривает по телефону. Толпа буквально обтекает ее. Разговор по телефону идет на кыргызском языке. Вокруг все раздражены из‐за толчеи. Женщина рядом довольно зло говорит своей спутнице: «Работнички… Сколько вижу – все по телефону трепятся. Просто все и всегда! Ну зачем они нам?!» (ноябрь 2015 года, метро, переход со станции «Маяковская» на станцию «Площадь Восстания», Санкт-Петербург).

Эти две зарисовки я изначально писала в свой полевой дневник с мыслями о вольном обращении с правилами и о природе бытовой ксенофобии. Однако объединяет их и более очевидная тема, точнее, вещь, ставшая «темой», – мобильный телефон. Я выцепила эти цитаты из своих записей, когда получила приглашение поучаствовать в этом сборнике. Мобильные технологии никогда специально не были в фокусе моих исследований трудовой миграции из Средней Азии в Россию. Однако совершенно неожиданно для меня оказалось, что мобильный телефон активно присутствовал в собранном материале, он нередко сопровождал различные наблюдаемые ситуации, зачастую выступал важным контекстом разных событий. И оказалось, что достаточно было изменить фокусировку, поменяв местами «текст и контекст», как мобильный телефон собрал вокруг себя множество сюжетов и предложил свежие идеи и интерпретации наблюдаемому. В данной работе я хотела бы продемонстрировать, какие тематические и концептуальные возможности дает исследование мобильного телефона мигранта.

В фокусе статьи – мигранты из Кыргызстана, Таджикистана и Узбекистана, прибывшие в Санкт-Петербург в качестве гастарбайтеров. Такие мигранты – воплощенный мобильный субъект, для которого, согласно Шеллеру и Урри[557], движение – это норма жизни, та отправная точка, которая конституирует биографию и определяет социальные траектории. Мобильный субъект – современный номад, который носит с собой все – дом, вещи, сети, идентичности и прочее[558]. При этом, на мой взгляд, именно мобильный телефон становится для него «клетчатой челночной сумкой», где хранится и всегда готова для дальнейших перемещений фактически вся жизнь мигранта.

Вокруг перекрестка двух больших тем – миграции и новых коммуникативных технологий – появилось множество исследований и публикаций, сформировался дебат, обзор которого требует отдельного исследования. Подавляющее большинство этих работ посвящены анализу того, как мобильные технологии преодолевают расстояния и помогают мигрантам поддерживать связь с домом и с семьей, в частности интенсивности этой связи, насыщенности, плотности, агентности, эффективности и прочему[559]. Следует сказать, что появление этого нового исследовательского направления вызвано, с одной стороны, тотальным распространением мобильной телефонии и других новых коммуникационных технологий, с другой стороны – концептуальным и методологическим поворотом в миграционных исследованиях, связанным с развитием транснационального подхода. Согласно концепции транснационализма, мобильный субъект живет в нескольких местах одновременно – и дома, и в месте миграции. Происходит своего рода расширение или удвоение/умножение социальной реальности вопреки и поверх национальных границ[560]. Единое социальное пространство конституируется благодаря постоянно возобновляющимся связям между отправляющим и принимающим обществами. Безусловно, новые коммуникативные технологии играют здесь важнейшую роль – они, по сути, обеспечивают и даже воплощают в себе транснациональные сети и связи.

В своей работе я бы хотела, с одной стороны, «пошатать» доминирующий концептуальный фрейм транснационализма, акцентируя внимание не только на связи, но и на разрывах мигранта с отправляющим обществом, а также на значении коммуникации внутри диаспорального сообщества. С другой стороны – предложить иные фокусы и направления анализа. С этой целью я рассматриваю телефон не столько как функцию, но как вещь, а также предполагаю сфокусироваться на практиках пользования телефоном мигрантами: как, когда, с какой целью используется мобильный телефон и его приложения. По сути, данная статья – это собранные воедино различные полевые наблюдения, материалы интервью, случайно услышанные и записанные разговоры и прочее, в которых так или иначе речь идет об использовании мигрантами мобильной телефонии. Вокруг этих наблюдений вырастают отдельные идеи и направления анализа, требующие дальнейшей разработки. Эту работу следует рассматривать не столько как разворачивание и доказательство того или иного тезиса, но как демонстрацию того, что может раскрыть социологическое прочтение телефона, какие перспективы оно открывает.

В работе используются материалы проектов, реализованных Центром независимых социологических исследований, Европейским университетом в Санкт-Петербурге и НИУ «Высшая школа экономики» за последние 10 лет в Петербурге[561]. Все исследования выполнены в рамках качественной методологии; они включали интервью с мигрантами из Средней Азии (в основном – из Таджикистана и Узбекистана, отчасти Кыргызстана, общий массив интервью – около ста транскриптов), а также наблюдения за жизнью информантов[562].

Мобильный телефон как «хорошая вещь»

Не знаю, случайность ли это, но каждый раз, заходя в какой-либо салон связи, я практически всегда встречаю там мигрантов, которые или оплачивают связь, или переводят домой деньги, или рассматривают новые гаджеты. Возможно, так проявляет себя пресловутая профессиональная деформация. Недавний визит на блошиный рынок подтверждает наблюдения – вокруг лотков, где торгуют подержанными телефонами, толпились люди, которых я своим взглядом человека, вовлеченного в тему, определяю как гастарбайтеров из Средней Азии. Можно отметить и обратную связь – сами салоны связи зачастую сопровождают «мигрантские места». Достаточно вспомнить площадку перед петербургской миграционной службой, где ежедневно сотни мигрантов ожидают своей очереди на оформление документов. Площадка огорожена высоченным забором, а на входе дежурят вооруженные охранники. Вся богатая инфраструктурная жизнь места кипит вне площадки – мигрантам за забором предлагают еду, консультационные услуги, какие-то дешевые товары и прочее. Однако киоскам салонов связи «Теле2» и «Билайн» каким-то фантастическим образом удалось проникнуть внутрь огороженного периметра, на саму территорию этого, в общем-то, дисциплинарного пространства, что отражает статус салонов и, более широко, самих мобильных технологий для мигрантов. На мой взгляд, эти примеры хорошо иллюстрируют востребованность мигрантами мобильной телефонии, что, впрочем, легко объяснимо – номад, покинувший дом, быстро и регулярно меняющий места своего жительства, нуждается не просто в связи с близкими, но именно в мобильной связи, соответствующей его образу и стилю жизни. При этом для исследуемой среды характерно особое отношение к телефону, он не только имеет большое значение, но и выступает в качестве ценной (во всех значениях этого слова) вещи.

Рахмонбеку двадцать пять. Он не был дома, в Таджикистане, больше года. За это время у него там родилась дочь, и сейчас он наконец едет ее навестить. Самолет уже завтра, и Рахмонбек предвкушает встречу. Он рассказывает, какие у дочки нежные и сладкие щечки – он видел по скайпу – и как соскучился по жене. Я спрашиваю, везет ли что-то в подарок своим женщинам. «Ну, как всегда. Маме платок новый, жене тоже платок купил. Хочу еще „Эйвона“ (косметика фирмы Avon) что-то взять». «Ну а дочке, дочке?!» – спрашиваю я. Рахмонбек задумался. Наконец с сомнением произносит: «Мобильник, наверное, рано?» (заметки из полевого дневника, Санкт-Петербург, декабрь 2016, интервью с Рахмонбеком).

В этом нарративе телефон выступает в качестве ценной вещи, универсального подарка, который может порадовать всех, независимо от возраста. Его ценность несомненна, он нужен всем, а цена вписывается в пределы возможного и достаточного, что обеспечит вероятную реципрокность, сопровождающую дар[563]. Информант, правда, засомневался-таки в возрасте получателя подарка, но его реакция демонстрирует своего рода очевидность – если дарить «стоящее», так телефон. Отказ от столь универсального подарка может быть связан лишь с малым возрастом, другие социальные и личностные характеристики адресата подарка не важны.

В рассказах о транснациональных вещах, о том, что чаще всего путешествует через границы и что привозят домой мигранты, речь, как правило, шла именно о телефонах. Обычно это смартфоны средней ценовой категории, которые, с одной стороны, дают возможность пользоваться интернетом, с другой – имеют приемлемые для этой социально-экономической группы цены. В самолете, направляющемся в Душанбе, я сидела рядом с молодым человеком примерно 25 лет. Во время перелета он достал три коробки новеньких смартфонов. На мой праздный вопрос любопытствующего спутника, зачем ему так много телефонов, сосед ответил, что это подарки маме, папе и брату. И он сразу хочет ввести в память гаджетов свой номер.

В качестве дара телефон может совершать глобальные путешествия. Зачастую за телефоном стоит целая история перемещений и смены хозяев. Как пример приведу историю телефона, рассказанную мне Наргиз, мигранткой из Таджикистана. Мы не виделись с ней пару месяцев, и первая новость, которую сообщила Наргиз: «А у меня новый телефон!» Выяснилось, что телефон сначала купил себе брат, который, как и Наргиз, живет и работает в Петербурге. Потом этот телефон был отвезен в Таджикистан и подарен маме, но та не смогла им пользоваться, потому как, по словам Наргиз, «не разобралась или не захотела такой новый», и отдала телефон дочери. Наргиз размышляет далее: «Поднакоплю на новый, а этот сыну подарю, когда поеду домой, ему понравится. Они в школе хвастают, какие телефоны им привозят». Подобные нарративы о перемещении телефона и о смене хозяев, по сути, конституируют самостоятельную биографию вещи[564], которая, постоянно перемещаясь и переходя из рук в руки, живет своей жизнью.

Значимость телефона прочитывается и в том факте, что у информантов практически всегда существует собственная история телефонизации, сформулированный нарратив о появлении первого телефона. И хотя многие из них не помнят год, когда это произошло, но сам гаджет остается в памяти. Люди вспоминают марку или возможности первого мобильника, связанные с ним истории открытий, потерь, казусов и прочее. Как правило, такие нарративы насыщены эмоционально, в них присутствуют нотки ностальгии. При этом практика пользования телефоном настолько нормализовалась и стала рутинной, что срок давности обладания им уже и не столь важен. Однако сам факт появления первого телефона интерпретируется как значимое биографическое событие, во многом изменяющее и переконфигурирующее коммуникационные практики «неофита» – обладателя мобильного телефона.

Телефон не только ценная, но и статусная вещь. По мнению одного из наших информантов, престижное потребление – одна из характерных черт культуры Центральной Азии и Узбекистана в частности:

У нас сейчас в Узбекистане увлекаются: у кого самый дорогой телефон, у кого много функций. Я вот удивляюсь разнице нашей культуры с европейской культурой, даже включая русскую. У русских нету… так себя вести пафосно или как сказать… Русские, ну, европейцы, они не будут свои вещи там показывать… демонстрировать, да, вот мобильник, машину новую купил, вот. А в нашей культуре это совсем по-другому. Вот у меня новый телефон, который стоит там тысячу долларов или что-то такое, или вот новую машину купил, посмотрите, тюнинг сделал, что-то такое (муж., 23 года, студент, СПб., 2012).

В исследуемом случае статус вещи, точнее ее обладателя, определяется не только ценой и качеством, уникальным функционалом или местом производства. Особое значение вещь приобретает тогда, когда она привезена мигрантом домой. Достаточно вспомнить процитированные выше слова Наргиз о том, что в школах хвастаются телефонами, что, в общем-то, не новость и для российских школ, однако сам факт трансграничного путешествия вещи повышает ее ценность и статус его обладателя.

Телефоны перемещаются не менее часто, чем их хозяева-мигранты. Приобретенные в миграции, они в конечном счете оказываются в стране исхода мигрантов, совершают путь, противоположный движению самих современных номадов. При этом цепочка обладателей телефона отражает социальные иерархии: изначально будучи подарком родителям, старшим братьям и прочее, впоследствии они оседают у детей с тем, чтобы постепенно утратить свое изначальное функциональное назначение. Мне представляется важным, что в начале этой цепочки стоит мигрант, который посредством дара обеспечивает связь с домом. По сути, он тот, кто задает «правила игры», что, безусловно, изменяет сложившиеся социальные структуры и институты власти. По мнению исследователей, современное среднеазиатское общество можно характеризовать как модернизированный патриархат[565], где еще силен традиционализм. В то же время феномен миграций, столь распространенный и уже глубоко укоренившийся в обществе, значительно трансформирует ранее устойчивые и стабильные институты и структуры. Мобильность, оторванность от повседневного контроля, принятие на себя роли «кормильца» и прочее изменяют статус мигранта, как правило молодого человека, что в итоге трансформирует не только возрастные, но и гендерные иерархии. И мобильный телефон, в частности практики его использования, манипуляции и установка правил коммуникационного режима (о чем речь пойдет ниже), с одной стороны, отражает социальные трансформации, с другой – способствует им.

«Улица Рублиштейна…» или все-таки «плохая вещь»

Мобильные телефоны, столь востребованные и важные для исследуемой среды, иногда все же становятся «плохими». Как и другие вещи, они обладают собственной агентностью[566], могут сопротивляться, действовать вопреки, подводить в самый нужный момент и прочее. При этом могут «вести себя» совершенно отвратительным, недопустимым образом, как, например, в клипе группы «Ленинград» (реж. Анна Пармас, 2016), когда приложение мобильного телефона проявляет ксенофобию и не хочет слышать речь мигранта, говорящего на русском языке с акцентом, отказываясь прокладывать навигацию. Водители-мигранты сталкиваются со множеством проблем, связанных с тем, что они не социализированы в местной топонимике и у них могут отсутствовать локальные компетенции. При этом еще их подводит и навигатор – техника, призванная помогать. Я уже перестала собирать истории друзей и коллег, в которых они делятся своими приключениями в такси, когда акцент таксиста не опознавался навигатором. Извоз для гастарбайтеров стал популярной экономической нишей[567], однако пока еще несовершенные технологии отнюдь не помогают мобильному субъекту. В таких ситуациях проявляется «национальность» вещи вопреки ее глобальному характеру, что для транснационального мигранта может составлять значительные проблемы.

Я довольно часто пользуюсь так называемым мигрантским такси – обращаюсь в таксопарк, где на своих машинах работают преимущественно мигранты. Помимо дешевизны, эта структура привлекает тем, что с водителями всегда можно поболтать, найти потенциальных информантов или пополнить коллекцию мигрантских «баек» и историй. Одна из последних поездок была фактически в ночи, и когда я обратила внимание на то, что мы едем в противоположную от места назначения сторону, мы уехали довольно далеко. В ответ на мои возражения таксист не стал привычно ругать несовершенную и непослушную технику и защищать свою компетенцию и профессионализм. Он решил выстроить и представить себя как номадического субъекта, который «побывал везде»: «Знаете, я только вчера из Лиссабона. Перед этим в Амстердаме и Стокгольме работал, Питер еще не знаю совсем», – и его номадичность выступила индульгенцией непрофессионализма. Он обратился к моей компетенции в знании города и полностью делегировал навигацию мне. При этом мобильный телефон с непослушным приложением тоже был реабилитирован: «Телефон тоже со мной только что из Португалии. Он, наверное, еще не очень адаптировался…» Таким образом, гаджет тоже был представлен номадическим субъектом, не локализованным и неукорененным, с собственной волей и характером, под стать своему хозяину.

«Крышу отремонтировали, двор подмели?»: мобильная связь с домом

Файзали, мигранту из Таджикистана, уже 60 лет, и он в миграции давно, с начала 2000‐х. Его жена несколько лет жила вместе с Файзали в Петербурге, но потом вернулась домой помогать детям и нянчить внуков. Он из тех мигрантов, кто «домой не спешит», – слишком давно он в миграции и уже почти отвык. Последний раз приезжал в Душанбе года четыре назад – дорого и хлопотно. Тем не менее он любит свою семью и каждый день общается по телефону и с женой, и с детьми, и с внуками. Они созваниваются по скайпу по несколько раз в день: с утра Файзали узнает планы на день, потом обсуждает, что же произошло днем, вечером желает всем спокойной ночи. И такого давно заведенного порядка они придерживаются уже много лет. При этом Файзали фактически ничего не рассказывает о своей жизни в Петербурге. Так, его родные не знают, что он уже полтора года как сменил место работы, не знают, где и с кем он живет, сколько зарабатывает и прочее.

Самая востребованная и очевидная функция мобильного телефона – это, собственно, коммуникация, точнее говоря, разговоры[568]. Большинство публикаций, посвященных исследованиям использования мигрантами мобильной телефонии и разных интернет-приложений, фокусируются на их звонках домой, что, в принципе, неудивительно. Появление мобильной связи изначально обещало важные изменения в жизни мигрантов, прочило преодоление пространства и сохранение тесных связей с семьей вопреки дистанции. Безусловно, связь мигрантов с домом стала более доступной, однако она имеет свою специфику, и «помехи связи» все-таки существуют. Здесь я бы хотела порассуждать о том, какого рода связь обеспечивает мобильная телефония мигрантам и членам их семей, оставшимся дома, о специфике такой связи и о том, как такая связь переопределяет социальные отношения.

Связь мигранта с членами семьи, оставшимися дома, по мнению исследователей, предполагает прежде всего обмен информацией и новостями. София Касымова пишет о том, что разговоры трудового мигранта из Таджикистана с домом строятся преимущественно на информации, которую мигрант получает из дома. На основе этих новостей выстраиваются просьбы о деньгах, обосновывается их необходимость и оговариваются суммы денежных переводов[569]. Разговоры о финансовой поддержке вполне ожидаемы, ибо сама идея трудовой миграции вырастает из запросов семьи на зарубежный заработок мигранта. Однако, как показывают исследования, денежные переводы идут не чаще одного раза в месяц, а общение мигранта с домом происходит значительно чаще. Кроме того, представляется, что мобильные коммуникации выстроены несколько сложнее и выполняют множество функций, а не только выступают в качестве запроса на финансовую поддержку, который, безусловно, существует. Мой интерес сосредоточен скорее на производстве новостей. Даже простая болтовня, бессодержательный «треп», который мы все время от времени практикуем, требует поиска общих оснований для успешной коммуникации. Долгая разлука с родными, разорванная повседневность, существование в разных информационных контекстах зачастую лишает мигрантов и их трансграничных визави совместных тем. В этой связи мигранту и членам его семьи приходится постоянно изобретать новости, которые, с одной стороны, были бы интересны и понятны всем сторонам общения, с другой – не требовали бы большого объема вводной информации, который, в свою очередь, разрушил бы легкость повседневной коммуникации. Изобретение новостей затруднено постепенно уменьшающимся количеством общих контекстов.

Согласно наблюдениям, разговоры мигрантов с членами семьи посвящены в основном обсуждению новостей, приходящих из дома, в то время как повседневность мигрантов на новом месте жительства обсуждается гораздо реже. Можно говорить об одностороннем потоке новостей, и причины такого перекоса в коммуникациях требуют дополнительного исследования. Мне представляется интересным и важным, что разговоры мигранта с членами семьи выстраиваются вокруг домашней повседневности. Обсуждения ремонта крыши, уборки двора, приготовления обеда и прочее довольно часто встречались в наблюдениях. Я полагаю, что именно такие разговоры включают мигрантов в жизнь семьи, формируют их сопричастность. Через такие разговоры идет формирование единого транснационального пространства, о котором писал Л. Прис[570]. Однако это социальное пространство распределяется неравномерно по обе стороны границы, ибо поток информации в обратную сторону (из места миграции в сторону дома) значительно менее насыщен. Жизнь мигранта для его трансграничных визави оказывается более закрытой и оттого отчасти мифологизированной. Я полагаю, что однонаправленность информационного потока оказывает влияние на изменение властных отношений в семье и способствует формированию новых внутрисемейных социальных иерархий[571].

Через разговоры с домом реализуется одна из функций семьи – эмоциональной поддержки и взаимной заботы. Режим ответственности и заботы о близком предполагает избегание разговоров о мелких неприятностях: в частности, и мигранты, и их близкие, оставшиеся дома, рассказывали мне о табуированных темах – болезнях, мелких проблемах и прочее, которые не вызывают значимых, видимых последствий, но могут расстроить родных и близких. По признанию информантов, все участники коммуникаций старательно сортируют информацию, что, на мой взгляд, можно рассматривать в качестве одной из специфических черт дистанционной заботы. Забота мигрантов о семье, включенность в нее и сопричастность всему происходящему дома особенно ярко проявляется в практиках воспитания детей «на расстоянии», осуществляемых с использованием современных технологий[572]. Один мой информант, мигрант из Кыргызстана, рассказывал, как жена регулярно привлекает его к воспитанию сына, когда тот провинится. «Мужское воспитание» идет через скайп. Однако, по признанию информанта, такая мера воздействия не очень работает: «Конечно, это совсем не то, как бы я был рядом. Он не боится меня совсем по скайпу. Знает, что ему ничего не будет…»

Как известно, забота – обратная сторона контроля, и в ситуации миграции контроль идет в обе стороны. Несмотря на то что сила дистанционного воздействия через цифровые коммуникационные технологии не столь велика, однако контроль при помощи мобильной телефонии все-таки действует. В качестве примера хочется привести рассказ коллеги о молодом человеке из Таджикистана, который, будучи в Петербурге на заработках, решил покататься на машине приятеля, не имея водительских прав. Звонок из дома раздался буквально минут через пять после озвучивания этой идеи. Отец, находящийся в это время в Таджикистане, отругал сына и строго-настрого запретил садиться за руль. Информация мифическим образом достигла дома и вернулась в качестве запрета очень быстро, и молодой человек был вынужден прекратить рискованные эксперименты. При этом сопротивление такому мобильному контролю вполне возможно. Прежде всего следует отметить, что именно мигрант задает режим общения с домом, выступает инициатором звонков, выбирает, кому и когда позвонить. Такой выбор объясняется информантами экономической целесообразностью, ибо звонки из России дешевле. Однако эта практика позволяет также избегать контроля и производить различные манипуляции: самому выбирать абонентов, время и частоту звонков. Мои информанты рассказывали, что зачастую игнорируют входящие звонки, отключают телефон, меняют сим-карты и, соответственно, номера и прочее. Я неоднократно наблюдала обмен сим-картами среди мигрантов, регулярно сталкивалась с «выпадением из эфира», когда мигранты, видимо, избегая навязчивого исследователя, отключали телефоны, а спустя время снова появлялись «в зоне действия сети».

Мигранты в ситуации миграции получают возможность превратиться в автономный субъект и, несмотря на сокращение дистанции посредством мобильных технологий, уходить из-под контроля семьи и более широко – отправляющего общества. Вопреки устоявшимся общественным паттернам мигранты не только уходят из-под контроля, но и переворачивают властные иерархии, управляя информационными потоками и коммуникационными сценариями.

«Как дела, как сама?»: мобильная связь в миграции

Я вместе с Асей – мигранткой из Кыргызстана – сижу в узбекском кафе на Васильевском, пытаюсь взять интервью. Ася в Петербурге уже почти пять лет. Приехала сюда после травматичного развода, оставив родителям десятилетнего сына и пятилетнюю дочь. Разговор идет тяжело, Ася все время прыгает в своих воспоминаниях от сюжета к сюжету. Кроме того, Ася крутит в руках телефон и регулярно прерывает наш разговор: «Извини, я позвоню?» Все ее телефонные разговоры похожи друг на друга. Ася набирает номер, здоровается, а потом из раза в раз повторяет стандартную фразу: «Как дела? Как сам/сама?» Разговоры длятся недолго. Иногда у Аси возникает еще один вопрос: «Ты где?» Я расстроена, ибо интервью фактически сорвано, однако понимаю, что такие разговоры отчего-то важны для информантки. Через неделю Ася с изрядной долей регулярности начинает точно так же звонить мне.

Казалось бы, интервью не состоялось, однако именно оно дало мне новые знания о миграции. Позднее я поняла, насколько важными были эти, на мой поверхностный взгляд, бессмысленные разговоры. Своими звонками, по сути, Ася проводила рутинную работу по поддержанию своих социальных сетей. В ситуации миграции основным ресурсом мигранта становятся его социальные связи и сети в принимающем обществе, благодаря которым он получает свежую информацию и новости, ищет работу и жилье и прочее. Существует соблазн разделить домашнюю и миграционную сети на эмоциональную и инструментальную[573]. Здесь все очевидно и в то же время все сложнее. С одной стороны, мигрант получает из дома не только эмоциональную поддержку, но также и практическую информацию, например о вакансиях или о съеме жилья, потому как транснациональное пространство, включающее в себя и отправляющее сообщество, позволяет подобного рода информации циркулировать свободно. И мигрант, который не имеет еще опыта миграции, не наработал собственные диаспоральные сети, пользуется информацией о месте миграции, полученной из дома. В то же время, как оказалось, диаспоральные социальные сети успешно выполняют функции эмоциональной поддержки. Как я уже отмечала выше, информанты, включая режимы ответственности в отношении близких, зачастую замалчивают свои проблемы, но делятся этими проблемами с друзьями, которые находятся рядом и у кого есть опыт переживания тех же проблем. Кстати, связи с друзьями, с которыми мигранты знакомятся в миграции, нередко поддерживаются и после возвращения. Такие связи эмоционально насыщены, прежде всего в силу поделенного опыта. В списках контактов телефонов мигрантов вполне ожидаемо преобладают номера людей, с которыми мигрант общается «здесь и сейчас», но не номера телефонов близких, кто остался дома.

Регулярные звонки мигрантов вызваны не только необходимостью сетевой работы. Я полагаю, что постоянный мониторинг связан еще и с высоким уровнем мобильности мигрантов. Как ни очевидно и даже банально это бы ни звучало, мобильный субъект действительно очень мобилен. Мои информанты, с которыми я стараюсь поддерживать долговременные связи, чтобы проследить за их жизненными траекториями, постоянно двигаются: в поисках лучших условий и большего заработка они регулярно меняют место жительства и место работы, уезжают домой «насовсем» и возвращаются обратно в миграцию, меняют сексуальных партнеров, жен и мужей и так далее. Нестабильность и постоянное движение самих мигрантов и участников их сети требует регулярной локализации ее участников. Постоянные звонки Аси были нацелены на своего рода маппирование участников сети, она вынуждена была все время очерчивать круг присутствующих в миграции и уже уехавших, наблюдать и фиксировать другие изменения, связанные и с освобождением жилья, и поиском более выгодных мест работы, и возможностью организовать передачу подарков или каких-либо вещей домой или из дома и прочее. Именно поэтому устойчивая фраза «Как дела, как сам/а?», зачастую, сопровождалась вопросами «Ты где?» и «Что нового?» (вопрос, предполагающий ответ об изменениях и перемещениях). «Заземление», локализация мобильного субъекта в данном случае понимается достаточно широко, он позиционируется не только в пространственной, но и в социальной системе координат.

Отдельно следует отметить значимость устной информации для исследуемой среды. Как показывали мои наблюдения, мигранты из Средней Азии более ориентированы на практическое знание, полученное из уст «опытных людей». Примером этому может служить наблюдение в помещении паспортного стола, куда мы пришли с Аброром (мигрант из Узбекистана, 22 года), чтобы узнать время приема начальника. В самом офисе мы с Аброром разошлись. Я направилась к стендам, на которых была вывешена письменная информация, а Аброр к посетителям, ожидающим своей очереди. Он предпочел получить информацию из уст людей, которые вовлечены в сам процесс, а также практическое знание, включающее не только режим работы конторы, но и специфическую информацию о скорости течения очереди, о ненормированных перерывах в работе конторы, о «строгости начальства». Ему среди прочего было важно узнать неформальные правила институции. С подобными ситуациями доверия к устной информации в среде исследуемых я сталкивалась не раз. Возможно, это связано с их социализацией в другой культуре или с нынешним положением, когда мигранты существуют в неопределенной правовой среде, где правила либо не установлены, либо меняются так быстро, что за ними невозможно уследить иначе, нежели получая конкретную, практически ориентированную информацию[574]. Именно поэтому информация, пришедшая по телефону от участников диаспоральной сети, которые разделяют такой же опыт миграции и владеют практическими знаниями, значит много больше, нежели информация из других источников.

Исследователи мигрантских сетей чаще всего рассматривают этнические или земляческие сети мигрантов[575]. Работа со списком контактов телефона, на мой взгляд, позволяет отказаться от этнизированного и даже земляческого подхода к пониманию сетей, но реконструировать и проанализировать реальные социальные связи и сети поддержки. Как показывает мой опыт знакомства со списком контактов мобильных телефонов информантов, такие сети достаточно широки, они включают в себя не только и не столько представителей одной и той же этнической группы, но и мигрантов из других стран, и местных жителей. Сеть контактов – это сеть поддержки, основой капитал мигранта, который он накапливает с увеличением стажа миграции. Чем шире такая сеть, тем бóльшим ресурсом обладает мигрант. И можно надеяться, что в затруднительной ситуации один из контактов обязательно сработает.

Список контактов мобильных телефонов мигрантов представляет отдельный интерес в исследовании их социальных сетей. Даже поверхностное знакомство с номинациями, используемыми в списках, дает некоторое представление об их особенностях. Записи «Люда. Молдованка, киоск овощей», «Сергей-склад», «Фархад. Азер с Сенного», «Света. Бургер Кинг» демонстрируют нам особую систему социальных координат, в которой разворачивается жизнь мигранта. Имя, место исхода или этничность, место работы или знакомства, источник блага («дешевые овощи») и прочая информация складывается в особую констелляцию социальных категорий, которые как контейнеры содержат социальную информацию и конституируют социальную реальность среды. При этом именно связка социальных характеристик, а не препарирование сетей по разным признакам (а в миграционном дебате можно увидеть сконцентрированность внимания на этничности и землячестве) дает представление о разнообразной картине мира мигрантов, в которой они существуют. Анализ сетей и номинаций участников, очевидно, требует более глубокого изучения, и понять специфику возможно при сравнении с другими средами. Тем не менее, я полагаю, что специфика существует и связана, с одной стороны, с прагматикой сетей, с другой – с бóльшим акцентом на мигрантский бэкграунд участников сети, ибо, как показывают последние исследования, наиболее крепкие и актуальные связи выстраиваются на основании поделенного опыта и с теми, кто разделяет общие стили жизни[576]. Возможно, показателем интегрированности мигранта может стать включение в сети большого количества местных жителей.

Так или иначе, представляется, что для мигрантов важна не только и не столько мобильная связь с домом, позволяющая преодолевать пространства и границы. Мобильная связь формирует и поддерживает сеть, которая создается уже на месте миграции. Эта сеть выступает своего рода капиталом мигранта и выполняет прагматические и эмоциональные функции. Правда, здесь стоит заметить, что эта же сеть зачастую принимает на себя функции общественного контроля. Достаточно вспомнить упомянутый звонок отца сыну о запрете садиться за руль автомобиля. Совершенно очевидно, что в этой истории существовал по крайней мере еще один участник событий, который, используя доступные ему ресурсы для контроля над ситуацией, просто сообщил отцу приятеля о нарушении порядка.

Приложение телефона: камера и галерея

Пожалуй, самым популярным приложением для исследуемой среды, после приложений, обеспечивающих связь, становятся камера и фотогалерея. Так, во время интервью или обычной «болтовни», которую мы регулярно вели с моими информантами, они довольно часто обращались к фотографиям из своего мобильного телефона – иллюстрировали рассказы о семье и о доме, о жизни в Петербурге и т. д. Как показывают мои наблюдения, большинство снимков, накапливающихся в галерее, – это семейные фотографии. Такие фотографии – отнюдь не вариант семейного альбома, где постепенно собираются картинки с семейных событий и путешествий или же специально оформленного под семейное событие альбома. Фотографии мигрантов, как правило, делаются накануне отъезда в миграцию или во время коротких визитов домой, что само по себе становится значимым семейным событием для семьи, где есть мигранты. Мигранты фотографируют детей, родителей, жен и мужей, братьев и сестер. По сути, набор фотографий отражает не столько границы семьи – кто в нее включен, но самых близких людей, воспоминания о которых дороги при долгой разлуке и которые можно поддерживать с помощью фотографий.

Эмоциональная составляющая миграции в последнее десятилетие становится все более популярной темой в миграционных исследованиях[577]. Анализ фотографий в смартфоне, на мой взгляд, открывает новые возможности для исследования этой темы. Мигрант переживает эмоции или демонстрирует их вовне, рассматривая фотографии из дома или показывая их заинтересованной аудитории. И здесь необходимо отметить гендерные различия. Мужчины, рассказывая о доме и семье, зачастую обращались к фотографиям. Показ фотографий сопровождался нарративами, в которых прочитывалась прежде всего гордость за семью и успешность собственной жизни. Мужчины рассказывали о достижениях детей в учебе, показывали фундаменты будущих домов и прочее. Посредством фотографий они демонстрировали легитимность собственного пребывания в миграции. Для женщин фотографии семьи и детей сопровождались рассказами о чувстве одиночества, об утратах, которые несет с собой миграция. Такие разрывы в нарративах, на мой взгляд, демонстрируют разные миграционные сценарии мужчин и женщин, а также разные механизмы легитимации их присутствия в миграции, что, по сути, конституирует разные феномены миграции для женщин и для мужчин.

Помимо фотографий семьи, мигранты везут с собой в телефонах фотографии дома или родного поселения. Такие фотографии уже ориентированы не только и не столько на эмоциональное переживание миграции, но они имеют свою аудиторию – их демонстрируют коллегами и друзьям, кто не бывал в Средней Азии. Зачастую такие фотографии специально делаются по их заказу. Острота переживаний уходит, а воспоминания о доме, воплощенные в фотографиях, постепенно экзотизируются и сувениризируются, ибо в них уже специально акцентируются культурные различия. Подобная экзотизация, на мой взгляд, отдаляет и отчуждает дом. Как показывают исследования, такие фотографии, как и вещи, привезенные из дома и подаренные друзьям в качестве сувениров, производят и/или усиливают разрывы в отношениях мигранта с отправляющим обществом[578].

Не меньшую исследовательскую ценность, на мой взгляд, несут фотографии, которые мигрант везет домой из миграции. Как показывают наблюдения, что бы ни происходило во время пребывания в новой стране и новом месте, домой передается образ успешного, реализовавшего себя человека – будь это фотографии туриста, в свободное время гуляющего по туристическим местам, или же фотографии человека работающего, например сделанные на фоне стройки, ремонтируемой квартиры или рынка. Эти фотографии демонстрировали мне со словами: «Вот какую красоту мы делаем», «Смотрите, я высотку строил». Такие растиражированные образы делают вклад в формирование представлений о миграции как о месте, где приобретаются новые компетенции и уникальные жизненные опыты. Благодаря им миграция не только нормализуется в отправляющем обществе, но и рассматривается как обязательная часть жизненного проекта и шаг на «пути к успеху».

Можно выделить еще один вид мигрантских фотографий, которые хранятся в приложении мобильного телефона, – это «фотографии мечты». Бекзод – девятнадцатилетний юноша, приехавший в Петербург из сельского Узбекистана. В миграции он уже полтора года и очень скучает по дому. Бекзод работает на стройке и живет в строительном вагончике, вместе с ним живут девять человек – его земляками. За полтора года жизни в Петербурге у Бекзода не было возможности заговорить на русском языке. Однако юноша с удовольствием согласился на интервью, ему очень хотелось поговорить, рассказать про свою жизнь. Мучительно подбирая русские слова, он то и дело обращался к своему телефону. Бекзод показывал фотографии родителей и племянников, фотографии своего дома в Узбекистане и фотографии стройки, где он работает. Когда разговор зашел о его планах на будущее, Бекзод неожиданно для меня стал показывать фотографии лошадей. Это были красивые картинки, которые он нашел в интернете. Его мечта – лошади. Я не очень поняла, хочет ли он быть фермером, ветеринаром или еще как-то связать свою будущую жизнь с животными. Я только смогла понять, что это мечта, которая совпадает с планами на будущее. И когда Бекзоду грустно, он, по его словам, смотрит на картинки лошадей и понимает, зачем он здесь. Так в конце разговора перевел слова Бекзода его друг Аброр.

К «фотографиям мечты» можно отнести пасторальные картинки домов или дизайнерских апартаментов. Для мигрантов, годами живущих вне дома, и для которых сама концепция дома подвергается ревизии[579], оказывается важным иметь ориентир на будущее, связанный со стабильностью и автономией, когда ни от кого не зависишь, живешь с близкими тебе людьми и не надо постоянно двигаться и думать о завтрашнем дне. Мечта оказывается в буквальном смысле утопией, ибо дом будущего, существующий в виде красивой картинки из интернета, детерриториализован. Он не связывается с каким-либо конкретным местом, и даже не связан с возвращением. Для мобильного субъекта важна сама идея будущего дома, который в настоящее время есть лишь в мечтах и среди фотографий смартфона.

Итак, представляется, что фотоальбом в мобильном телефоне мигранта для социолога очень информативен. В нем можно прочитать не только состав семьи, реконструировать важные события в жизни человека, но и прочитать нормализованные для исследуемой среды эмоции, выявить множественные образы и идентичности, проанализировать проекты будущего и так далее.

Вместо заключения

В завершение мне хочется вспомнить еще об одном моем информанте – молодом мужчине, мигранте из Узбекистана, который просил не называть его имени. Мужчина в Петербурге уже около года. Он снимает комнату, в которой живут еще пять человек – таких же мигрантов. Но несмотря на то что он делит с ними жилье уже несколько месяцев, мужчина не знает имен своих соседей. Он рассказывает: «Я возвращаюсь с работы. Ну что? Умоюсь и сразу спать ложусь. Перед сном в телефоне сижу. Посмотрю сериальчик какой-нибудь. Про ментов. Или еще турецкие хорошие. И спать. Так-то я ни с кем и не общаюсь больше. Не разговариваю». Складывается картинка какой-то герметичной закапсулированной жизни. Кажется, что молодой мужчина бежит от реальности и «в свободное от работы время» сворачивает свою жизнь до маленького экрана телефона. Я полагаю, что этот юноша являет собой пример мобильного субъекта в его максимальном проявлении. Можно говорить о фактической детерриториализации – он нигде и везде одновременно, но существует лишь в неразрывной связке со своим мобильным телефоном, куда в ситуации удаленности или отсутствия близких людей, дома, личных вещей и прочего упакована, свернута вся его жизнь.

Алиса Максимова

Музей как школа новых технологий: современные интерактивные объекты и практики их пользователей[580]

Городские жители обитают в мире, где постоянно приходится сталкиваться с новыми технологиями. Использование технологически продвинутых устройств не только является результатом индивидуального выбора, но и навязывается извне. Кассиров заменяют терминалами самообслуживания, контролеров – электронными валидаторами, коммунальные платежи перемещаются из банков и отделений почты в мобильные приложения. Пандемия коронавируса подтолкнула этот процесс: дистанционные и опосредованные компьютером контакты стали безопаснее, чем человеческие. Вызывают ли такие изменения проблемы у пользователей? По данным 2019 года, только 24 % взрослых жителей России владеют цифровыми навыками на базовом уровне и 12 % – на уровне выше базового; большинство же демонстрирует слабое владение навыками или вовсе не пользуется цифровыми технологиями[581].

В последние годы появляется все больше проектов, направленных на изучение научной и компьютерной грамотности населения, отношения к технологическим инновациям и уровня интереса к научно-техническим разработкам, доверия ученым и представлений об их деятельности[582]. Практики взаимодействия с различными устройствами интересуют маркетологов и исследователей пользовательского опыта (UX). В то же время практически не существует научных работ, которые детально описывали бы повседневное использование и процесс освоения технологий. Это важный элемент, необходимый для достраивания полной картины. Абстрактные представления и установки нужно дополнить тем, как обыватели применяют знания об устройстве окружающего мира, в какой социальной среде происходит обучение управлению техникой, как организованы практики пользования. С этой точки зрения интерес представляет изучение пространств, которые провоцируют взаимодействие с мультимедийными технологиями, превращают решение технологически продвинутых задач в игру. Например, такой средой, где активно происходит освоение новых технологий, может быть музей.

Музей оказывается не просто особой материальной средой, но пространством, насыщенным новыми технологиями, взаимодействие с которыми – интересная и не самая простая задача. Аудиогиды уже давно не кажутся чем-то необычным; появляются и распространяются видеоинсталляции, интерактивные панели, устройства дополненной и виртуальной реальности, цифровые арт-объекты. Эти и другие инновации внедряются в музеях, помогая показывать разнообразное содержание: вымерших животных, космические просторы, воображаемые открытия и биографии знаменитых людей. В нашем исследовании мы сосредоточимся на взаимодействии с интерактивными экспонатами в современном музее науки и техники: мы проанализируем наблюдения, сделанные в экспозиции Политехнического музея «Россия делает сама»[583]. Научно-технические музеи представляют особый интерес из‐за своей насыщенности механизмами и возможностями для экспериментов: в них посетители сталкиваются сразу с двумя уровнями технологий – с теми, которые являются предметом демонстрации, и с теми, которые служат средством демонстрации. Музеи используют технологии, чтобы показывать на своем примере высокотехнологичное, интерактивное, «умное» будущее.

Как правило, активность музеев в виртуальном пространстве и насыщение экспозиций новыми технологиями связывают с привлечением новой, молодой аудитории. Считается, что молодежь, привыкшая к интерактивному формату получения информации и впечатлений, будет приобщаться к искусству, истории и науке через музеи, если они обратятся к соответствующим средствам. Но результатом привлечения компьютерных технологий становится то, что с многообразными интерактивными объектами сталкиваются разные люди и поколения. Залы научно-технического музея отличаются тем, что здесь, например, посетители приспосабливаются к интерфейсу мультимедийных столов и экранов или дети могут знакомить родителей с тачскринами. Роль посетителя располагает к тому, чтобы рассматривать, пробовать, разбираться, обсуждать; посетители не только действуют сами, но и выступают в роли зрителей. Взаимодействие с технологиями свободно и добровольно. Посетитель может выбирать любую стратегию осмотра и покинуть экспонат в любую минуту.

Наш интерес направлен на объекты, которые дают возможность испытать размытие границ между реальным и виртуальным. Мы рассмотрим два кейса – так называемые видеогиды и интерактивную инсталляцию «Биосфера». Эти экспонаты объединяет то, что их строение не отражено во внешнем виде и не очевидно для наблюдателя. В обоих случаях для управления устройством человек использует собственное тело и внешние предметы, а результатом манипуляций пользователя становится видимое изменение мультимедиа. Сфокусировавшись на уровне взаимодействия посетителей музея друг с другом, с экспонатами и их физическим окружением, мы проанализируем, как люди справляются с новыми для себя ситуациями, включающими компьютерные технологии. Будет рассмотрено два аспекта:

1) на какие инструкции и образцы действия ориентируются посетители;

2) как пересекаются реальное пространство экспозиции, тело пользователя и трансформируемая визуальная поверхность мультимедийного объекта и какие проблемы при этом возникают.

Преображение музея

Для того чтобы понять, как функционируют интерактивные технологии в современном музее, необходимо более детально рассмотреть, в какую логику они вписаны. Как произошло, что за несколько десятилетий музеи по всему миру преобразились до неузнаваемости? Стеклянные витрины и ограждения встречаются все реже, так же как и хронологический или «энциклопедический» порядок экспозиции. Таблички, сопровождающие экспонаты, отличаются простотой и живостью языка, представляют любопытные, запоминающиеся факты и целые истории. Наряду с рисунками, схемами и диаграммами появились мультимедийные устройства, видеоинсталляции, компьютерная графика и анимация. Экспонаты стали доступны не только глазам, но и рукам, ногам, ушам и носам посетителей. Залы музеев наполнились звуком и движением. Раньше достаточными были навыки смотрения и чтения, но сейчас этого мало для получения «полноценного» опыта посещения музея – для реализации тех сценариев, которые были придуманы дизайнерами экспозиции. Посетителю предписано не только рассматривать предметы, но и трогать, переставлять местами части, разбирать, нажимать на кнопки и т. д.

Процесс трансформации модели музея – многомерный и сложный. Здесь невозможно обозначить одну тенденцию и указать конкретный фактор, который способствовал началу изменений. Во-первых, изменилась политика экспонирования: значимую роль сыграли кризис идеи национального государства и критика колониализма, отказ от представлений о единой культуре и переход к «культурам», каждая из которых обладает ценностью и достойна репрезентации; музеи стали работать с местными сообществами и освещать социальные проблемы. Во-вторых, музеи лишились государственной поддержки и были вынуждены искать новые пути выживания. Ключом к их дальнейшему развитию стало внимание к аудитории, изучение интересов и предпочтений разных категорий людей, ориентация на актуальные темы, обращение к внешним агентам – коммерческим организациям и фондам, образовательным учреждениям. В 1960‐х годах Дункан Кэмерон представил деятельность музея как коммуникацию[584] и инициировал дискуссию о том, чего требует успешная коммуникация. Очевидно, чтобы сообщение достигло адресата, необходимо знать что-то об адресате, быть чувствительным к его свойствам и к тому, что происходит с сообщением при передаче и восприятии. «Музеи должны вступать в коммуникацию или умереть», – ультимативно заявляет Айлин Хупер-Гринхилл в заключение текста о причинах изменений в музеях, заставляющих их быть ближе к аудитории[585].

Не все изменения происходили успешно, быстро и без проблем. Возникали споры и конфликты. Традиционный музей предполагает, что посетителя необходимо образовывать, и выступает в роли «законодателя»; в новой модели происходит переориентация на посетителя и его интересы[586]. Вследствие этого новый, более открытый формат музеев вызвал неодобрение сотрудников и музееведов, был расценен как «диснеизация», профанация и потакание капризам публики. До сих пор многие остаются приверженцами «консервативной» модели. Противоречия сохраняются, и продолжается обсуждение образа музея, его функций, подходящих способов работы с посетителями.

Переход от классического музея к музею нового типа подробно описала Шэрон Макдональд в своем этнографическом исследовании[587]. В конце 1980‐х годов она была свидетелем разработки в лондонском Музее науки первой экспозиции, основанной на принципах доступности и развлекательности, и имела возможность документировать рабочие встречи, отзывы руководства, реакции прессы и так далее. Цель Макдональд – проследить за тем, как транслируется и воспринимается наука, кто в этот процесс вовлечен и какие представления о нем существуют у разных агентов. Она рассказывает историю о том, как после кардинальной реформы работы музеев – после введения платы за вход – команда из нескольких человек сконструировала новый способ презентации научных тем.

С нашей точки зрения, особый интерес представляет описанный Макдональд процесс смены представлений о том, как должен быть устроен музей науки. Что именно поменялось? Вместо «специализированной» организационной структуры музея была создана современная «бизнес»-структура с отделом маркетинга и внешних связей. Если раньше сотрудники делились по научным тематикам, присутствующим в музее, то после изменений организация отделов отразила ориентацию на посетителя. Для разрабатываемой экспозиции выбрана близкая публике тема – она называлась «Пища для ума» (Food for Thought) и была посвящена питанию. Экспонироваться стали не только ценные объекты, но и повседневные вещи, представленные в новом контексте и заставляющие задуматься о проблемах, которыми занимается наука. Раздел «Пищи для ума», «Пусковая площадка» (Launch Pad), был полностью интерактивным. В открытии выставки активное участие принимали спонсоры, что повлекло за собой критику и обвинения в коммерциализации, но в принципе задало новый тип взаимодействия музеев с внешним миром[588].

Исследователи Кристиан Хит и Дирк фом Лен утверждают, что современное стремление популяризировать науку через открытие лабораторий, образовательных центров и музеев сходно с тем, что происходило на Западе и, в частности, в Великобритании в середине XIX века[589]. Результатом того всплеска внимания к научному и технологическому прогрессу стало появление многих музеев и выставок, посвященных науке, промышленности. Отличие ситуаций авторы видят в том, что если раньше приобщение масс к науке происходило за счет формирования новых музейных коллекций, то сегодня акцент ставится на принципиально новых способах демонстрации. Ключевым элементом в плане популяризации науки становятся новые технологии, увлекательные истории и оригинальные логики организации музейного пространства.

В отличие от России, где специалисты по-прежнему проводят жесткую границу между музеями и другими учреждениями, зарубежные исследователи включают в одну категорию разные «места научного опыта», от музеев и эксплораториумов до ботанических садов и зоопарков[590]. Интерактивность является важным и распространенным элементом этого опыта. Обучение в музее отличается от традиционной модели школьного класса, оно свободное и неупорядоченное – не в смысле случайности и хаотичности, а в смысле выбора тем, объектов, порядка освоения. Возможность привлечь широкую аудиторию делает интерактивный музей более открытым и демократичным, а его посетители получают свободу и некоторую власть: им доверяют управление экспонатами и на их усмотрение отдают способ взаимодействия с экспозицией.

В миссии музеев происходит движение от удивления к образованию (во времена модерна) и теперь обратно к удивлению: сегодня научно-технические музеи в высокой степени ориентированы не на передачу информации, а на то, чтобы вызвать у посетителей изумление, восторг и любопытство, вдохновить на дальнейший поиск информации и самостоятельные исследования. Музеи возвращаются к экспериментальному знанию, доступному человеку через собственные действия и тело[591].

Музей, который не выстроен по принципу всезнающего архива, а рассказывает истории[592], отсылая к опыту посетителей и формируя новые опыты и переживания, активно задействует в своей работе современные технологии. Они не только могут обеспечить более наглядные или зрелищные иллюстрации, помочь вообразить невообразимое и сохранить то, что трудно сохранить. Это средство, которое позволяет провоцировать зрителя, закладывая в повествование многослойность. Так, Борис Дубин пишет: «Значение каждого отдельного экспоната – не в том, что он шедевр, а в том, что он значит для тебя. Так вот, задача музея здесь и сейчас, мне кажется, в том, чтобы с использованием различных медиальных технологий инсценировать такого рода экспозицию»[593].

Подчеркивание значимости посетителя и событий, которые с ним происходят в музее, – обучения в социальной среде, общения, воспоминаний, коллективного опыта, – сделало музейные исследования частью социологического поля. Интересно, что в работе 1985 года Лин Лофланд приводит музей, наряду с библиотекой, в качестве примера городского пространства, где социальное взаимодействие маловероятно – это обстановка, в которой общение незнакомцев «неуместно»[594]. Посещение музея предполагало тогда уединение и сосредоточенность на объектах экспозиции. По прошествии тридцати лет взгляд на то, как устроена социальная жизнь в музее, кардинально поменялся: сейчас рассуждают о том, как нужно организовать пространство, тематику и экспонаты, чтобы поддерживать и стимулировать общение, в том числе между прежде незнакомыми посетителями[595]. Сегодняшний музей рефлексивен и открыт для участия. Нина Саймон, автор популярной концепции партисипаторного музея, выделяет пять стадий контакта учреждения с посетителем, от восприятия содержания индивидуальным посетителем до превращения всего учреждения в социальную среду, где происходит активное взаимодействие людей[596].

Музей сложных вещей: что исследования говорят о взаимодействии с интерактивными экспонатами

Модель музея, основанная на принципах открытости и доступности, предполагает наличие в экспозиции интерактивных объектов. Что мы представляем, когда говорим об интерактивности? Окаменелость, которую можно повертеть в руках, набор деревянных блоков для сборки арочного моста? Или мультимедийный экран, позволяющий виртуально разобрать двигатель внутреннего сгорания? В английском языке существует различение hands-on (интерактивных) и computer-based (основанных на компьютерных технологиях) экспонатов. Арочный мост или кусочек камня входят в первую, более широкую, категорию. Но при этом они являются «обычными вещами»: «Смысл обычной вещи представлен через ее внешние свойства и возможности оперирования с ней»[597]. Принципиальное отличие категорий «просто» интерактивных и основанных на компьютерных технологиях заключается в том, что устройство вторых предполагает наличие интерфейса – пространства взаимодействия с пользователем, не связанного и не репрезентирующего внутренние функции машины. Именно они и будут нас интересовать.

Описывая роль новых технологий в музеях, особенно важно обратиться не к характеристикам аудиторий или свойствам экспонатов, а к самому опыту посещения. Мы опираемся на предпосылку о том, что чрезвычайно важно рассматривать ситуацию взаимодействия людей и объектов как происходящую здесь и сейчас. Социологи, работающие в данном направлении, следуют традиции, заданной работами Э. Гоффмана, Г. Гарфинкеля и Х. Сакса[598]. Материалами для их исследований обычно служат данные наблюдения, аудио- или видеозаписи, а сведения, полученные от самих посетителей (например, в формате интервью), играют вспомогательную роль. Предполагается, что действующий не может дать отчет о собственной обыденной практике, а любое описание, предоставленное им, будет post hoc рационализацией.

Далее мы обсудим, в чем заключаются особенности современных технологий в музее, на какие противоречия и характерные черты взаимодействия с интерактивными объектами указывают существующие исследования.

A. Интерактивные экспонаты призваны сделать музей более доступным, вовлечь посетителя. При этом с их использованием часто сопряжены проблемы и непонимание.

Долгое время музейные исследования опирались на основной показатель – продолжительность времени, проведенного посетителем около определенного экспоната. По мере их развития стало очевидно, что редуцировать опыт посетителя к количественному показателю «удерживающей силы» музейного объекта недостаточно и необходимо смотреть еще и на «качество» вовлечения.

Сегодня технологии в экспозиции должны сделать впечатления посетителей более яркими, а образовательный эффект – более явным. Общение, развлечение и обучение – три аспекта посещения, которые интерактивные объекты, основанные на компьютерных технологиях, призваны усилить и упростить. Как пишет Илья Утехин, «умные вещи», к которым относятся интересующие нас экспонаты, создаются для того, чтобы облегчить жизнь, и во многих смыслах они ее улучшают – им делегируются разнообразные задачи, о которых после этого пользователь может даже не задумываться, – однако они же создают новые задачи и проблемы[599]. Часть трудностей является следствием природы современной техники: разрыва между внешним и внутренним устройством подобных вещей.

Эту проблему подробно разбирает Люси Сачмен в своей работе «Реконфигурации отношений человек – машина: планы и ситуативные действия»[600]. Она анализирует основную предпосылку, на которой основывается дизайн взаимодействия человека и компьютера или искусственного интеллекта: предполагается, что люди перед тем, как совершить действие, строят план – последовательность шагов, и далее действие разворачивается как постепенное осуществление плана. Сачмен приходит к заключению о том, что действие ситуативно и его невозможно описать при помощи планов, поэтому во взаимодействии человека и цифрового устройства неизбежны сбои. Пользователю не доступны внутренние процессы компьютера, а компьютер, в свою очередь, считывает только введенную пользователем информацию, не обладая доступом к другим деталям ситуации. Компьютер не в состоянии сообщить о непонимании. Соответственно, невозможно создать достаточно детальную или понятную инструкцию, которая бы обеспечила беспроблемное взаимодействие человека и компьютера.

Один из наиболее значимых современных трендов в музейном деле – внедрение цифровых технологий, опосредующих взаимодействие с пространством и экспонатами. Аудиогиды появились давно, но сейчас их возможности расширяются, а кроме них «усилить» музейный опыт призваны специальные приложения для смартфонов, система QR-кодов, технологии дополненной реальности[601]. С одной стороны, считается, что различные девайсы помогают получить больше информации об экспозиции и обеспечивают свободный выбор этой информации, стимулируют взаимодействие между посетителями, увеличивают время нахождения в музее. С другой стороны, результаты исследований показывают, что пользователи таких технологий чувствуют себя изолированными как социально, так и физически – они, например, должны постоянно возвращаться к экрану мобильного устройства или отгорожены от внешних звуков наушниками[602].

Несмотря на то, что предельная задача интерактивной экспозиции – сделать науку ближе широкой аудитории и, соответственно, музей должен быть как можно более доступным, есть противонаправленное движение – стремление разграничить музей и посетителей, оградить содержание первого от урона, который способны нанести ему вторые. В повседневной работе музея посетители расцениваются как проблема. Им приписывается склонность к разрушительному и не слишком умному поведению, вандализму и изобретению различных хитростей для обхождения правил. Отчасти это происходит из‐за несовпадения вписанного в дизайн экспозиции образа человека и реальных действий приходящих туда людей. Поведение посетителей не соответствует ожиданиям, сконструированным теми, кто планировал пространство и создавал экспонаты[603].

Б. Использование интерактивных экспонатов разнообразит опыт и дает возможность экспериментировать, а также стимулирует коммуникацию между посетителями (или нет!).

Экспонаты, основанные на компьютерных технологиях, должны стимулировать воображение и предоставлять возможность для открытия нового не только самостоятельно, но и совместно с другими. Однако анализ поведения посетителей показывает, что сценарии использования таких объектов вовсе не предполагают свободного экспериментирования, а, напротив, задают довольно строгую схему и последовательность действий[604]. Как правило, экспонаты-задания выстроены по принципу «вопрос – ввод ответа – оценка ответа». Кроме того, так как их дизайн предполагает индивидуального пользователя, коммуникация между несколькими пришедшими затруднена: спутники вынуждены занимать пассивную позицию наблюдателя или просто ждать своей очереди, не желая заранее узнавать правильные ходы или ответы. Даже многопользовательские устройства, рассмотренные исследователями, структурируют действия так, что они оказываются одновременными, но не взаимосвязанными. Как в некоторых компьютерных играх, посетители музея играют в одно и то же, но не друг с другом. Кристиан Хит и Дирк фом Лен связывают выявленные сбои во взаимодействии с интерактивными экспонатами с тем, что их создатели полагаются на распространенную в информатике и исследованиях искусственного интеллекта модель пользователя.

Но есть и свидетельства того, что вопреки дизайну, рассчитанному на индивидуального пользователя, иногда люди в музеях обходят заданные сценарии, избегая напряжения, сбоев и конфликтов, и действуют в соответствии с собственными представлениями. Они легко превращают взаимодействие с экспонатами в игру и включают в нее своих спутников. Дитте Лаурсен рассматривала, как школьники обращаются с экспонатом, явно предназначенным для одного посетителя[605]: велотренажером с экраном, повернутым к сидящему[606]. Она заметила, что около объекта постоянно находились несколько человек, и анализ видео позволил понять, как организовано взаимодействие. Здесь можно проследить ситуации разной степени включенности. Возможен вариант минимального совместного участия, когда один сидит на велосипеде и вводит ответы, но читает с экрана вслух, вопросы и ответы обсуждаются всеми. При частичном совместном пользовании действующие сменяются: один ребенок вводит ответы за другого, обращаясь к нему с вопросами, потом говорит ему сесть на велосипед. Примером полной включенности является создание игры по своим правилам: девочки крутят педали по очереди, пытаясь ехать как можно быстрее и как можно быстрее уступить место следующей на манер эстафеты. Кажется, что такое «неправильное» знакомство с экспозицией препятствует получению заложенной в экспонат информации, однако вполне вероятно, что оно все равно позволяет считать смысл объектов и заинтересоваться в теме, которую объект иллюстрирует.

В. Взаимодействие с интерактивными экспонатами происходит в присутствии других.

Создатели экспозиций стремятся сконструировать пространство, которое бы располагало к активному взаимодействию с экспонатами. При этом парадоксальным образом часто игнорируется тот факт, что посещение музея предполагает ситуацию соприсутствия. Принятие этого во внимание дает возможность учитывать два эффекта:

1. Позитивный: все вокруг являются участниками. Нужно пересмотреть определение участия: оно может практиковаться не только в форме действия, но и в форме наблюдения. Интерактивные объекты способны вовлечь не только непосредственных пользователей, но и зрителей, наблюдающих за ситуацией. Они удерживают внимание и вызывают реакции как тех, кто может ими манипулировать в данный момент, так и тех, кто проходит мимо и замечает действие или ждет своей очереди. Все присутствующие «обретают своего рода статус участника»[607]. Учитывая это, важно рассматривать «экологию участия», под которой подразумевается расположение участников в ситуации взаимодействия с экспонатом: доступно ли другим посетителям наблюдение за человеком, который сейчас пользуется экспонатом, какое место в пространстве занимают присутствующие, есть ли очередь, выстраивает ли пользователь свое поведение как представление для окружающих или же он(а) полностью поглощен(а) занятием[608].

2. Негативный: неоднозначность ситуации приводит к отказу от контакта с объектом. «В отсутствие опоры в виде привычных правил и инструкций по поведению ситуации недостает контроля и предсказуемости, и риск „неправильно“ исполнить перформанс на виду у критичных очевидцев воспринимается как более существенный»[609]. Сьюзи Скотт и ее соавторы показывают, как интерактивные арт-объекты, созданные с применением новых технологий, которые должны побуждать зрителей становиться участниками, активно экспериментировать, творчески подходить к заданиям, в действительности вызывают смущение. И это смущение имеет не психологическую природу, это не личностное качество человека, проявляющееся в музее. Напротив, обращаясь к работам Эрвина Гоффмана, авторы демонстрируют, что смущение – продукт социальной ситуации, драматургического действа, заданного неясностью сценария и (незримым) присутствием других. Современное искусство намеренно использует стратегии вовлечения людей и ориентировано на выстраивание диалога; однако оно опирается на нереалистичную модель посетителя, готового с легкостью включиться в импровизацию, и забывает о том, что изолированного взаимодействия арт-объекта и человека не существует – оно всегда происходит на глазах значимых аудиторий.

Г. Экспонаты, основанные на компьютерных технологиях, производят виртуальный опыт, который, однако, тесно укоренен в телесности и материальности.

Мы сфокусируемся на кейсах, которые не предоставляют посетителям опыт виртуальной реальности, но проблематизируют материальность, «дополняя» реальность виртуальным измерением. Когда говорят о цифровых технологиях и виртуальной реальности, часто предполагается, что они означают отличный от обычного, иной опыт и способ действия. Как отмечают Хайндмарш, Хит и Фрейзер, исследования новых технологий «противопоставляют физическое и цифровое, материальное и нематериальное, телесное и бесплотное»[610]. Однако, по мнению авторов, эти различения переоценены. Их собственные наблюдения взаимодействия людей в виртуальной реальности показывают, что эти технологии насквозь пронизаны материальностью, а взаимная ориентация, пространственные представления и манипуляции завязаны на телесной организации социального взаимодействия. И дело не в том, что виртуальный мир пока не настолько совершенен, чтобы перестать быть связанным с материальным, и со временем это будет исправлено. Дело в том, как в принципе упорядочены действия пользователей дополненной или виртуальной реальности. Примечательно, что многие технологии непосредственно прикрепляются к пользователям (так называемые носимые технологии), тем самым привлекая внимание к своим материальным свойствам, пространственному устройству, движению тела.

Как мы видим, внедрение различных интерактивных устройств в экспозицию музея обещает посетителям более полный, впечатляющий, разнообразный опыт. Но такие устройства задают особый порядок действий, предписывая определенный сценарий использования, неспособность следовать которому ведет к сбоям, – не всегда понятный, гибкий и простой. Экспонаты способны изолировать людей от их спутников, допуская к непосредственному участию только одного пользователя, но этот процесс участия становится предметом наблюдения для всех окружающих. Взаимодействие человека и экспоната основано на искусной координации действий, и, несмотря на то что предметом демонстрации могут быть виртуальные объекты, практика укоренена в ситуативных деталях: телесности пользователя, материальном окружении и пространственной организации.

Люди и технологии в Политехническом музее. Анализ наблюдений

Политехнический музей (который часто называют просто Политехом) является старейшим и крупнейшим музеем науки и технологий в России. Он был основан почти 150 лет назад членами Общества любителей естественной науки, антропологии и этнографии[611]. Все это время музей служил популяризации науки: он известен своим Лекторием, где выступали выдающиеся ученые и проводились научные демонстрации, постоянная экспозиция была нацелена на просвещение широкой аудитории и привлекала самые разные категории людей, предоставляла наглядные иллюстрации для школьных экскурсий. Здание музея со времени его основания находится в историческом центре Москвы, на Новой площади, и занимает целый квартал между выходами из метро «Лубянка» и «Китай-город».

Как в старом музее появились новые технологии? За последнее десятилетие в жизни Политеха произошли фундаментальные перемены. В 2010 году было принято решение о его модернизации, был инициирован масштабный проект по обновлению здания и окружающей территории, а также трансформации постоянной экспозиции. Сейчас коллекция вывезена из основного здания музея, оно закрыто для публики с 2013 года. Открыть музей после реставрации на старом месте планируется в 2021 году, и его формат существенно изменится. Тем не менее в период закрытия главного здания музей не прекращал своей деятельности. На разных площадках в Москве, других городах России и за границей проводятся выставки и прочие мероприятия. Открытие экспозиции, которая должна была временно заменить основную, состоялось в мае 2014 года в павильоне «Транспорт» на ВДНХ. Она была посвящена достижениям российских ученых и инженеров и называлась «Россия делает сама». В организации этой экспозиции были воплощены новые принципы работы музея. В ней не было смотрителей, но были экраны дополненной реальности, интерактивные экспонаты, Wi-Fi, аудиокресла и видеогиды. Смотрителей сменили волонтеры и охрана (которые, однако, не находились в залах постоянно) и система видеонаблюдения. До закрытия постоянной экспозиции в музее на Новой площади было несколько работающих экспонатов-моделей, которые можно было включать, однако это было исключительно прерогативой экскурсовода или, реже, инициативного смотрителя. В отличие от этого, экспозиция на ВДНХ давала посетителю возможность самостоятельно запустить искусственную молнию, механическую руку, холодную плазму и множество других устройств. «Россия делает сама» прекратила работу в начале 2020 года в связи с планами открытия основной экспозиции в историческом здании музея.

Далее мы рассмотрим два кейса взаимодействия посетителей с интерактивными экспонатами. Мы сфокусируемся на элементах, составляющих опыт посетителя музея (организация пространства, различные практики и сценарии пользования), и сбоях во взаимодействии с объектом. Мы проанализируем, на что люди ориентируются в своих действиях (наблюдают ли они за другими, читают ли инструкции, пробуют ли сначала наиболее знакомые способы управления), что происходит при неудачных попытках и невозможности правильно считать сценарий использования экспоната, какие детали ситуации дают посетителям противоречивые сигналы. Также мы обратим внимание на телесную и пространственную координацию действий, роль материальных объектов, включенных во взаимодействие.

Стоит заранее подчеркнуть одну идею, которая определяет наше отношение к рассматриваемым кейсам: нельзя списать возникающие у посетителей затруднения на несовершенство экспозиции, на то, что ее создатели не все продумали. Сколь тщательно бы ни был разработан экспонат, сбои во взаимодействии неизбежны. Они являются следствием модели пользователя, невозможности с достаточной степенью детализации сформулировать инструкции, учитывать ситуативные характеристики и предсказать все доступные сценарии действия.

Данные, послужившие материалом для анализа, были получены в ходе включенного наблюдения – работы в качестве волонтера в экспозиции «Россия делает сама» в августе и сентябре 2014 года. Естественно, точка зрения волонтера позволила увидеть одни проблемы и помешала заметить другие: в силу своих обязанностей волонтеры то и дело вынуждены вмешиваться в действия посетителей, сосредоточены на наиболее «проблемных» экспонатах, их взгляд натренирован на то, чтобы распознавать ситуации, когда людям нужна помощь.

Как покормить бактерии при помощи смартфона? Инсталляция «Биосфера. Модель искусственной жизни»

«Биосфера» – пример сайнс-арта, объект на стыке технологий, науки и искусства: за ним не стоит конкретного научного принципа или закона, эстетический опыт аудитории важен так же, как и образовательный. Он представляет собой круглый экран, расположенный куполом над посетителями. По экрану беспорядочно передвигаются пузырьки, меняющие цвет и способные образовывать скопления-колонии. Датчики считывают потоки света, направляемые снизу, и световое пятно отображается на экране. Наведенный на пузырьки свет заставляет их двигаться более активно, ускользать, менять цвет.

Посетителям предлагают самим воздействовать на изображенную на экране «колонию микроорганизмов». Для этого нужно подключиться к интернету на своем смартфоне и зайти на определенную страницу, позволяющую выбрать цвет луча, либо включить встроенный фонарик. Это альтернативные сценарии, и посетители, исходя из наблюдений, в основном выбирают первый способ. Он сопряжен с некоторыми трудностями. Пользователи испытывают затруднение с подключением к сети Wi-Fi – как правило, до этой точки в экспозиции они не пользовались интернетом, и нужно настраивать смартфон. Кроме того, часть пользователей – дети, им нужна помощь с тем, чтобы подключиться к сети и найти нужный сайт. Пиктограммы, изображенные на стене под экраном «Биосферы», считываются не всеми; большинству, чтобы понять принцип работы экспоната, необходимы письменные инструкции.

Посетителям не всегда понятно, откуда нужно светить на экран. Здесь материальное оснащение и конфигурация пространства диктуют противоречивые действия. Около инсталляции находятся диваны. Сценарий, предписанный ими, – сесть и отдохнуть. Сценарий, предписанный экспонатом, – встать под ним и светить телефоном. Сидеть и одновременно светить не получается. Диван является зоной отдыха и наблюдения, но не действия; для действия необходимо подняться. Здесь происходит разделение ролей: часть посетителей становятся зрителями, часть – непосредственными участниками. В то же время, когда экран «Биосферы» не используется, диван перестает быть зрительным залом и служит обычным местом отдыха.

Кроме того, интуитивно пользователям кажется, что чем выше ты поднимаешь руку с девайсом, стоя под инсталляцией, тем лучше экран принимает сигнал, и многие поступают именно так. Они предполагают, что свет «отражается» прямо на экране, а не считывается датчиками, и чем меньше расстояние до поверхности, тем точнее будет попадание. Однако на самом деле датчики установлены по бокам и «не видят» свет вблизи экрана.

«Биосфера» – экспонат, который вызывает сильные эмоции у многих из тех, у кого получилось добиться какого-то эффекта. В то же время это объект, актуализирующий цифровое неравенство. Для того чтобы испытать опыт взаимодействия с ним, нужен телефон с определенными возможностями. В компаниях, где есть дети, именно они, как правило, управляют инсталляцией. Часто при этом они пользуются телефонами старших родственников (у них нет своего или он старой модели). Автору не приходилось наблюдать ситуаций, когда родители отказали бы ребенку, не одолжив свой телефон. Тем не менее многократно посетители разного возраста обнаруживали, что их девайс не приспособлен для данного экспоната (отсутствует фонарик, не подключается интернет, не открывается сайт). Это не приводит к существенному разочарованию, но некоторые осознают, что «не вписываются» в экспозицию[612]. Предельный пример представляет пожилая женщина, которая, отойдя от «Биосферы», сказала около другого экспоната: «Вряд ли я смогу это понять, это слишком сложные технологии, а у меня даже мобильного телефона нет».

Описание экспоната на сопровождающей его табличке гласит: «Инсталляция поможет вам стать движущей силой изменений в виртуальной экосистеме. С помощью подсветки экрана своего мобильного (или встроенного фонарика) вы сможете контролировать поведение агентов экосистемы, которые могут следить за движением светового пятна». Далее инструкция сообщает, что «вы создаете цветовой импульс, который заражает ближайшие микроорганизмы». Текст на сайте музея, рассказывающий об интересных экспонатах экспозиции «Россия делает сама», предлагает «покормить искусственную жизнь. На потолке зала „Аналоги природы“ в музее располагается искусственная колония бактерий. Они питаются светом мобильных телефонов посетителей, которые гуляют по музею»[613]. «Биосфера», таким образом, оставляет своих пользователей в замешательстве по поводу того, что именно они делают. Участники взаимодействия склонны воспринимать инсталляцию как игру: но тогда им неясен «успех» действий, которые нужно совершить (разбить все скопления или, напротив, при помощи света построить колонию, перекрасить пузырьки, вырастить их). Как видно из сопровождающих текстов, задача пользователя не до конца определена: фигурируют варианты «покормить», «заразить», «контролировать» или «быть движущей силой изменений». Но любой из этих случаев предполагает некие индикаторы успеха, которые посетители музея не в состоянии зафиксировать, что бы они ни делали; например, питание могло бы привести к росту, контроль – к явному изменению направления движения. Тем не менее обнаружить порядок в изменениях, «движущей силой» которых является человек со смартфоном, не удается.

«Биосфера» – один из тех экспонатов, которые позволяют пережить коллективный опыт в экспозиции. Когда под экраном собирается достаточно посетителей, они взаимодействуют, переговариваются, находятся в непосредственной близости друг от друга и разделяют фокус внимания. С другой стороны, из‐за туманности основной идеи экспоната нет адекватной смысловой связки их действий: нет содержания, по поводу которого они могли бы коммуницировать, есть лишь эмоции по поводу успешных манипуляций и эстетических эффектов инсталляции.

Экскурсовод за стеклом. Видеогиды

Видеогиды – пример экспоната, который служит дополнением к экспозиции. Он дает возможность узнать больше о ее теме и отдельных экспонатах и в то же время сам по себе представляет необычную технологию и интересный опыт. В экспозиции их несколько, они распределены по залам. Это крупный, заметный объект: вертикальный белый короб с высоким экраном, перед которым на полу обозначен круг с желтым крестом посередине. На экране изображена определенная обстановка – школьный кабинет, лаборатория ученого, помещение космической станции, – в которой находится человек в натуральную величину, словно это комната за стеклом. Виртуальными экскурсоводами для посетителей служат известные актеры: например, Екатерина Васильева предстает в образе бабушки-смотрительницы, которая дремлет и просыпается при появлении посетителя. Таким образом, в «пассивном» состоянии актер отвлечен и не смотрит на посетителей, когда же посетитель становится на круг с желтым крестом, он обращает внимание на него.

Видеогид – это алгоритмизированная видеозапись, которая запускается датчиком движения и способна реагировать на действия пользователя. В частности, поднятием руки можно выбрать язык (русский или английский). Вытянув руку вперед, можно вызвать меню и выбрать дополнительные опции. Видеогид «вживую» рассказывает о своей теме, это продолжается несколько минут. Можно покинуть зону, в которой датчик «видит» движение, и через какое-то время он перезапустится. Создателями экспоната очерчено не только пространство «видимости», но и пространство слышимости: динамики расположены сверху, над стоящим в круге пользователем, и направлены на него, чтобы не мешать людям в других частях экспозиции. Такая система направленного звука называется «звуковым душем» (sound shower).

Видеогиды не снабжены табличками, поясняющими порядок их использования. Несмотря на простоту сценария действий, вписанных в экспонат, возникают неопределенности. Каждый шаг потенциально означает решение практических проблем, и вариации в поведении посетителей показывают, что не все решают эти проблемы быстро и одинаковым образом. Первая команда, получаемая от говорящего персонажа, – поднять правую или левую руку для выбора языка. Но поднять правую руку – как? Вытянуть ее вверх или достаточно согнуть в локте так, чтобы ладонь находилась на уровне головы? Долго ли нужно держать руку в таком положении, чтобы компьютер распознал конфигурацию тела пользователя? Некоторые посетители продолжают стоять с поднятой рукой уже после того, как началось повествование на выбранном языке. Иногда спутники помогают пользователю занять правильную, по их мнению, позицию, из‐за границ круга корректируя положение его или ее поднятой руки. Другие действия и вовсе не регламентируются экспонатом. Неясно, можно ли совершать другие движения в пределах круга или это приведет к сбою? Можно ли переговариваться? Также не задается количество и размер пользователей. Ряд проблем поэтому связан с изменениями «габаритов», когда экспонат пытается включить ребенок, чей рост не позволяет машине распознать движение, или когда вместо одного человека в круг встают четверо. Места под динамиком хватает для нескольких человек, но в ходе практических действий выясняется, что одновременно управлять экспонатом может только один.

Вид экспоната ассоциируется с технологией тачскрин. Поэтому некоторые, не обращая внимания на круг перед видеогидом, приближаются вплотную к экрану. Отсутствие интерфейса с кнопками заставляет посетителей музея искать возможность управлять содержимым при помощи прикосновения: такой контакт стал для большинства привычным, и наличие экрана является быстро распознаваемой возможностью (affordance).

Что касается обыденных представлений об устройстве экспоната в целом, показательным является вопрос одной из посетительниц: «А они нас видят?» Речь идет о том, что, по ее догадкам, специальные люди могут находиться в другом пространстве и взаимодействовать с посетителями музея, используя веб-камеру. В некотором роде женщина переоценивает возможности создателей экспозиции: было бы непросто организовать постоянную прямую трансляцию с МКС. Тем не менее ей проще представить ситуацию разговора, опосредованного веб-камерой, чем смешать естественный порядок повседневного взаимодействия и алгоритм, включающий команды, улавливаемые датчиком движения. Другое, более «материалистическое» объяснение происходящего могло принадлежать, например, ребенку, который бы решил, что ученый и космонавт действительно сидят за стеклом, как в коробке (здесь можно вспомнить известный эпизод про Карлсона и телевизор).

Заключение

Приходя в Политехнический музей, люди узнают новое о научных законах и открытиях, принципах работы разных механизмов. Они получают информацию из видеороликов, прочитанных подписей и более или менее внимательно изученных схем и моделей. Но они также узнают что-то о технологиях, которые используются в музее, для того чтобы демонстрировать другие технологии. Посетители могут не понимать, как работают интерактивные цифровые устройства и что стоит за интерфейсом, но они осваивают их практически: фиксируя, что происходит в результате определенных движений, испытывая новые стратегии, совершая и исправляя ошибки.

В проанализированных примерах заметно, что посетители склонны относиться к интерактивным объектам в музее так, как если бы они были «простыми» вещами. Люди ориентируются на внешние свойства экспоната, принимая их за индикаторы той или иной возможности (affordance). Как пишет Дональд Норман, «способность человека распознавать и использовать аффордансы позволяет ему эффективно действовать даже в новых для него ситуациях, когда он имеет дело с неизвестными предметами»[614]. Ошибки в манипуляциях, которые совершают и замечают пользователи «Биосферы» или видеогидов, изменяют их представления о том, как работают технологии. То, что могло казаться видеороликом или даже имитацией «естественного» взаимодействия, по результатам практических действий оборачивается алгоритмизированным процессом. Или экран, как бы отражающий свет смартфона, оказывается действующим посредством датчиков, расположенных по бокам.

Экспонаты, подобные тем, которые были описаны, не просто меняют представления публики о технологиях. Они также заставляют людей иначе думать о себе и своих возможностях: например, иначе представлять свое тело и движения, которые могут быть задействованы для работы с цифровыми устройствами. Описанные экспонаты помогают трансформировать представления о доступных способах действий. Они открывают новые функции телефона, привычного устройства, почти всегда теперь сопровождающего человека: он производит свет, которым можно воздействовать на незнакомые вещи в новом пространстве и добиваться видимых эффектов. Они расширяют область, в которой пользователю доступны манипуляции, способствуют «расширению» тела в пространстве[615]. Управление при помощи кнопок, тумблеров и рычагов уже сменилось непосредственным контактом руки с поверхностью объекта (тач-технологии): музей и интерактивные экспонаты формируют и укрепляют идею о том, что движение тоже может выступать в роли команды для компьютера.

Взаимодействие с интерактивными экспонатами учит посетителей подстраиваться под другой ритм, контролировать свои телодвижения и соотносить их с реакциями компьютера. Как и другие основанные на компьютерных технологиях устройства, видеогиды или инсталляция не видят всех действий пользователя и не могут сделать видимыми и понятными ему собственные сбои. Однако этот процесс взаимодействия является практикой, в ходе которой посетители адаптируются к особенностям машин. К этому располагают условия музея: новизна ситуации, установка на получение информации и открытие нового, возможность пробовать разные способы действия.

Посетители музея покидают экспозицию с изменившимся, пусть даже и незаметно для них, представлением о том, как устроен окружающий мир. Музей простирается в современный город – грандиозную выставку социальных и технологических достижений, предлагающую новые и новые практические задачи. Люди подходят к этим задачам с навыками, знаниями и техниками тела, часть из которых может приобретаться именно в рамках музейного опыта взаимодействия с интерактивными объектами.

Александр Кондаков

Трансформации сексуализированного городского пространства в эпоху новых медиа: от «плешки» до VKontakte[616]

В 2013 году нью-йоркский художник Евгений Фикс опубликовал книгу «Москва»[617], которая состоит из фотографий общественных пространств столицы, заснятых художником: парков, кафе, площадей. Однако на этих фотографиях публичные пространства представлены пустынными – на них совсем не видно людей, несмотря на то что они там все-таки присутствуют. Эти московские места лишь кажутся безлюдными, поскольку их главные обитатели – невидимые граждане СССР: исключенные из публичности, сделавшиеся призраками и растворившиеся в городском ландшафте советские гомосексуалы. В этой главе я предлагаю посмотреть на то, каким образом эти субкультурные городские пространства, облюбованные геями, бисексуалами и лесбиянками, превращаются в политические, то есть в такие, где разворачивается угнетение властью и сопротивление ей. Советское прошлое дает в этом отношении почву для понимания нюансов политической борьбы и активного гражданства, а постсоветская повседневность – примеры противоречивых трансформаций городских пространств. Одна из важнейших трансформаций, которая происходит уже сегодня, – это быстрая виртуализация города, касающаяся и тех мест, о которых пойдет речь. Как виртуальность, в этом случае понимаемая как превращение городских мест встреч для ЛГБТ в онлайн-группы и приложения, влияет на политическую составляющую таких постсоветских «плешек»?

Точка отсчета для настоящего рассуждения – это также точка столкновения двух утопических проектов. Один проект касается строительства нового будущего равных граждан, которое актуализируется в порой уродливом, а порой прогрессивном советском проекте гражданства. Второй – это повседневная утопия городской субкультуры, которая конструируется участниками взаимодействия по их собственным законам и актуализирует их личные представления об утопичной жизни. В этом смысле субкультурные городские места, которые были населены гомосексуалами в СССР, представляют собой одну из альтернативных форм сексуализированного гражданства, где человек не страдает от подавления властью, но выстраивает личные отношения с другими, в конечном счете имеющие политический эффект. Загадкой, однако, остается влияние виртуализации на политический процесс, протекающий в городе. Осмыслять эти темы я предлагаю через призму социальной теории гражданства, представляемую в следующей части главы.

Альтернативные утопии и параллельные города

Гражданство является, прежде всего, юридической категорией анализа и правовым последствием деятельности национальной бюрократии, обеспечивающей гарантии прав и свобод гражданина в рамках своей юрисдикции. Однако оно активно используется и в социальных науках, чтобы анализировать механизмы исключения некоторых граждан из больших политических общностей[618]. В отличие от юриспруденции, социальные науки осмысляют гражданство в качестве сложного процесса переговоров, характеризующегося участием разных сил и актуализирующегося в конечном счете в исторически конкретной форме режима гражданства[619]. Таким образом, не только государственный бюрократический аппарат определяет гражданство, но и другие участники переговоров, наиболее значимыми из которых являются сами граждане. В рамках настоящей работы я не буду останавливаться подробно на том, как действуют многообразные механизмы исключения из гражданства и как ведутся переговоры по поводу его основных характеристик. Я сконцентрируюсь на одном частном случае таких переговоров – процессе политического участия граждан в определении гражданского режима через уличную, а затем и локализованную в интернете публичную политику.

Улица – часть городского ландшафта, публичное место. Это пространство может использоваться для разных целей. Так, рыночное использование публичного пространства будет подчинено экономической логике, а его организация будет способствовать безопасности потребителя тратить финансовые ресурсы для участия в экономических отношениях[620]. Государственная бюрократия потребует использования публичного пространства для осуществления власти над гражданином в соответствии с распространенной в конкретном государстве идеологией[621]. Граждане могут попытаться сопротивляться обеим этим формам пользования публичного пространства, в том числе в рамках конвенционального понимания политики – путем требования прав и демонстрации недовольства[622], а также переопределяя способы использования городских пространств для своих нужд и целей[623]. Так, физические места города становятся ареной для переговоров между этими субъектами, чтобы определить в конечном счете некоторый общий модус использования города в повседневности[624]. Этот процесс представляет собой материализацию гражданства, в котором «основным гражданским правом является доступ в публичное пространство и право на использование определенных типов мест в рамках установленной территории»[625].

Заранее определенные сценарии использования городских пространств делают их не-местами в том смысле, в каком инструкции по ожидаемым действиям ограничивают набор возможных альтернатив[626]. Однако такие инструкции, как и любой дисциплинарный порядок, предполагают возможности сопротивления в разных формах политики[627]. Люди могут практиковать их, не ограничиваясь лишь уличными протестами, но при этом рассматривая городской ландшафт как пространство возможной борьбы. Сопротивление (и, следовательно, производство активных субъектов-граждан в его результате) может ассоциироваться с локальными измерениями борьбы, свойственными городам[628]. Города являются одновременно пространствами сопротивления и депривации; опыт жизни в них может включать как угнетение, так и коллективный ответ на давление власти. Дэвид Харви называет такие практики сопротивления антикапиталистическим выражением недовольства, хотя советские города могут также предоставлять их жителям схожие основания для негативных чувств.

Сопротивляясь власти, ограничивающей доступ к пользованию городским пространством, люди осуществляют свое право на город, выстраивают параллельные города в рамках одного и того же материального пространства. В этих параллельных городах право на город реализуется вопреки власти государственных или рыночных структур[629]. Фил Хаббард полагает право на пользование городским пространством основным гражданским правом, указывая, что в нем так часто отказано неугодным гражданам – в частности, гомосексуалам[630]. При этом городские пространства дают возможности для сопротивления репрессивному давлению сексуальных норм. Это сопротивление практикуется через оккупацию городских мест и зарабатывание «права на пространство для субкультурных стилей жизни» в рамках общего для всех города[631]. Такая оккупация реализует индивидуальные утопии угнетенных через работу воображения и креативности по избеганию власти, а также через ежедневную актуализацию собственных утопических проектов и задумок по использованию города[632].

Джек Джудит Хальберстам описывает транс- и гомосексуальные городские пространства как контрдоминантные места, в которых локализуется квир, а также сопротивление монопольной власти гетеронормативности; их изучение позволяет увидеть скрытые механизмы подчинения[633]. Эти места обладают способностью производить квир-субъектность[634], преодолевая нормализированные формы использования общественных пространств[635]. Кроме того, они по определению представляют собой экспрессию политических действий, поскольку сопротивление власти предполагает выработку альтернативных политических проектов, в которых само место потеряло бы сопротивленческий потенциал ввиду реконфигурации гражданства в сторону требований граждан. Эти требования не артикулированы напрямую, они выражаются в актах неподчинения нормам права, идеологическим предписаниям и в противодействии репрессивной монополии власти.

Анализ советского периода, который предлагается дальше, покажет, что власть превратила каждое пространство в публичное не-место, включая квартиры и комнаты граждан[636]. Но именно таким образом личное было сделано политическим, то есть вопросом, интерес к которому является достоянием общественности. Советское государство все вокруг превратило в политику через уничтожение приватного и внедрение механизмов контроля граждан друг за другом[637]. Это, однако, стало основанием для расщепления публичного пространства на части[638], и только те из них, которые локализовали сопротивление, станут материальным условием ведения переговоров о гражданстве. Конвенциональные формы политики оказались совершенно нерелевантными в советских городах, зато последние вместили в себя квир-политику, о которой и пойдет речь далее.

В 1917 году началась альтернативная история России с ее альтернативным способом модернизации[639]. Эта история трансформировала пространство города, обеспечив основания для депривации и возможности для особого типа политического действия в три акта. Первый акт – превращение всех материальных пространств в публичные места. Реформы революционного правительства были сродни эксперименту. Все, что было сделано ранее, отвергалось для внедрения новых, небуржуазных институтов. Сексуальность в коммунистическом обществе понималась как эгалитарные по своей сути отношения между товарищами[640]. В законе эти идеи отразились в виде отмены уголовного преследования за гомосексуальность, что было частью осознанной политики сексуальной революции[641]. Городская гомосексуальная субкультура, населявшая парки, скверы, кафе и бани, тем не менее подверглась реконфигурации, когда все заведения перешли под руководство государственной администрации, а общественные места стали патрулироваться[642]. Хотя гомосексуальные отношения и были легальными, сопутствующие некоторым из транзакций финансовые операции, а также неготовность правоприменителей признать легальность гомосексуальности, существенно осложняли положение дел. В итоге парки и бани, облюбованные гомосексуалами, становились местами «антисоциалистического» поведения, не-местами. Точная и строгая инструкция пользования городским пространством внедрялась в полной мере.

В этот период закладываются основания для превращения любых пространств в общие. Так, коммунальные квартиры и дома-коммуны стали первыми публичными квартирами, в которых тела незнакомцев оказывались помещенными в одно пространство. Здесь начинается «роман с коллективом, характеризующийся неверностью и коммунитаристской идеологии, и традиционным семейным ценностям одновременно»[643]. Конечно, сексуальные отношения были возможны и осуществлялись в коммунальных квартирах, однако на их практику влияли постоянно присутствующий взгляд наблюдателя и невозможность уединения. Публичность любого социалистического пространства, таким образом, свидетельствует о двух протекающих там процессах: специфической форме социального контроля, с одной стороны[644], и осуществляемых в нем переговорах и обмене идеями, с другой[645].

Государственнический подход к определению режима гражданства[646], характеризующийся безразличием к требованиям самих граждан и прекращением всяческих попыток исследовать положение на местах[647], сделал возможным следующий, второй акт. В середине 1930‐х годов гомосексуальные отношения вновь стали уголовным преступлением, были произведены массовые показательные аресты гомосексуалов[648], а затем поток советских геев влился в этапы ГУЛАГа[649]. Если в первом акте городское материальное пространство полностью стало публичным, то во втором акте – публичность как сфера обмена идеями превратилась в монолитное политическое не-место. В это время сексуальность подвергается «анорексии»: «как излишним жиром становится любой жир, беспорядочными связями стали любые сексуальные отношения, излишним удовольствием – любое удовольствие»[650]. Публичные пространства не могли более содержать сексуализированных компонентов. Государственная бюрократия взялась полностью определять степень и характер проявлений сексуальности в публичности, каковой ранее стало любое пространство, при этом была взята минимальная планка стандартов допустимого.

Однако тотальность в определении модусов использования городских пространств сомнительна на практике. Так, бóльшая часть мест локализации городской гомосексуальной субкультуры в Москве и Ленинграде сохранились в качестве таковых и в 1930‐е[651], и в 1950‐е и 1960‐е годы[652]. Тем не менее их значение из чисто сексуализированных трансформировалось в более комплексное политическое, поскольку само их существование предполагало сопротивление официальной позиции власти. Третий акт осуществляется в позднесоветский период, когда сопротивление становится частью повседневности, в которую включены все граждане СССР. Но это сопротивление не выражается в конвенциональных формах гражданской борьбы – маршах, демонстрациях и требованиях правительству. Оно приобретает форму скрытого гражданского неповиновения – политического игнорирования продвигаемым в праве и правительственных программах образцам действий[653]. Субкультурные городские пространства, которые использовались советскими гомосексуалами, являются именно такими местами.

В позднесоветский период города обзавелись параллельными пространствами, куда входила и инфраструктура гомосексуальных мест для встреч, «плешек»[654]. В этот период государственные служащие и сотрудники милиции уже были вовлечены в производство параллельных пространств наравне с прочими гражданами, также сопротивляясь применению закона. Институты права в их конвенциональном понимании были разрушены, чтобы обеспечить применение ситуативного политического закона. Так, применять закон полагалось в официальном публичном пространстве, но в параллельных пространствах действовали свои правила[655]. Это обеспечивало повседневную жизнь вне рамок уголовного преследования за гомосексуальность. Владимир Козловский предоставляет тому свидетельства, основывающиеся на рассказах его информантов в 1970‐е годы, повествующих о том, что сотрудники КГБ и МВД всегда присутствовали на гомосексуальных «плешках» (в парках, на площадях и кафе), но не вмешивались в происходящее и не осуществляли арестов[656], хотя порой и пользовались уязвимым положением геев для внеправового давления и шантажа.

Городская гомосексуальная субкультура переопределяла ландшафт города, используя конкретные места для встреч гомосексуалов; причем в этих местах не применялось законодательство СССР и тем самым становилось возможно политическое сопротивление. Эта политика – результат альтернативной советской модерности: люди, собиравшиеся на городских площадях, игнорировали наличие уголовного наказания за гомосексуальные связи и тем самым завоевывали право на город без выставления требований правительству не только потому, что оно все равно не услышало бы их, но и потому, что они игнорировали власть государства над их жизнями. Таким образом, гомосексуальные «плешки» становились местами, где право на город не требовали, а брали; эти места внесли вклад в разрушение той формы государства, что сделала их возможной.

Коммерциализация постсоветского города и переход в виртуальное пространство

Монополия государства на определение гражданства была подорвана в постсоветский период – рынок предложил коммерческую альтернативу государственническому взгляду на гомосексуальность: «квир-субъектности проявились на поверхности российской публичности в форме дискотек, издательств, мест встречи, театров и даже ресторанов»[657]. Иными словами, нужда в параллельных пространствах отпала, как и нужда в политике и борьбе. Мир альтернативной утопии включился в общий городской ландшафт, однако на способы использования пространства в нем влияла экономическая логика, сопротивляться которой бывшие граждане СССР не умели. В собранных в рамках моего исследования биографических интервью перемены приветствовались:

…поменялось то, что, во-первых, с приходом, когда открыли гей-клубы, то есть официально можно было встречаться в определенных местах. То есть это было сделано официально, за это их… вот если там все проходило нормально, без драк, без скандалов, то все, все, нормально, вот, официально было разрешено показывать порнуху. Вот эти вот появились залы вот небольшие, где показывали, можно было посмотреть и такую, и показывали мужскую порнуху (1947 г. р.).

Под влиянием рынка постсоветское городское пространство было заново сексуализировано. Если в СССР помимо сексуальности оно вмещало в себя политический компонент, то в современной России политика улетучилась из этих пространств. Внедрение рыночных правил игры понимается информантами как улучшение ситуации. Однако эти правила также несут в себе важные ограничения, поскольку отдают приоритет потенциально маркетизируемым субъектам и коммерциализируемым идентичностям в ущерб всем прочим, исключая неугодных рынку граждан (прежде всего бедных и не соответствующих эталонам «продаваемой» красоты). Те из информантов, кто почувствовал классовое исключение на себе, рассказывали об этом в интервью. За гламурными и яркими вывесками гей-клубов и обложек журналов скрывались новые нормативности[658]. Эталонные образцы рыночного обмена определили гражданина и пользователя городского пространства в качестве потребителя.

Капиталистический город предоставляет некоторые возможности для политики. По логике теоретиков, в нем должны проводиться переговоры по поводу гражданства – конвенциональные политические уличные акции, в процессе которых правительству выставляются конкретные требования, чаще всего артикулированные в терминах прав человека. Тем не менее вместе с инерционной госбюрократией, использующей цензуру для контроля публичности (в полной степени мы испытываем этот эффект с середины 2000‐х годов), инертными оказались и постсоветские граждане, скептичные в отношении уличной борьбы за права[659]. Информанты видят в политических уличных акциях ЛГБТ все ту же демонстрацию, ритуально выражающую верность партийной линии:

Отношение, в общем, в обществе скорее нейтрально-отрицательное, в силу непонятных и шокирующих действий ЛГБТ-сообществ… попытки провести гей-парады, протесты по поводу признания гомосексуальных браков и так далее. Мне как гею абсолютно наплевать на гомосексуальный брак и прочее, что добивались сообщества, для меня ЛГБТ-протесты неактуальны! (1971 г. р.).

Они предпочитают другую форму политики, политику параллельных пространств. Однако рынок решил задачи КПСС в том смысле, что превратил городские пространства в не-места, не оставив альтернатив. Новые капиталистические отношения вкупе с государственной политикой сексуальной анорексии, вновь актуализированной законом о запрете «пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений», трансформировали постсоветский город так, что политике в нем места почти не находится – в том числе привычной гражданам «тихой» политике. И тем не менее есть место, где политическое участие обеспечивается в некоторой степени: советская «плешка» стала виртуальной. В современной России параллельное политическое пространство ЛГБТ – это пространство интернета.

Виртуальная «плешка»

Квир-политика в современной России перемещается из города в интернет из‐за доминирования властных институтов в городской среде: цель при этом – вести политику в безопасном параллельном мире. Политический конфликт в интернете осуществляется и разрешается проще, чем в непосредственных интеракциях на улице. Так, информант, настроенный против «гей-парадов», отчетливо выражает политическую позицию в своих идеологических спорах во «ВКонтакте»:

Лишь только одна православная семья у меня сохранилась. Православных мне… я вынужден был «отстрелить» всех, ну, то есть они первые начали на меня нападать, и я по большому счету ничем не занимался, кроме того, что очередные акты нашего правительства перепащивал в социальные сети на свою страничку, но тут же получал их гневные комментарии, да, и горячие слова поддержки, и «отстрелил» всех (1974 г. р.).

В данном случае «отстрел» – это удаление из списка «друзей» в результате острой политической дискуссии. Логика развития гомосексуальных интернет-пространств схожа с историей субкультурных городских пространств в том смысле, что они появились как возможности для поиска сексуальных партнеров: «Со мной не особо знакомились. Ну вот, ну, а потом появился интернет, и жизнь зацвела в радужном цвете. Знакомства и отношения разные» (1980 г. р.). Известное правило – «если никого не знаешь в городе, ступай к бабе Лене» (1978 г. р.), – означающее, что на любой постсоветской площади вокруг памятника Ленину организована гомосексуальная «плешка», действует теперь и для онлайн-«плешек». В новом городе – открывай «ВКонтакте» или «Гриндр». Даже если сегодня их политические возможности заключаются скорее в потенциале, чем в актуально происходящей политической борьбе, логика использования интернета разворачивается в сторону к политическому; так и на заре СССР городские места для гомосексуальных встреч были политизированы. Возобновление анорексичного режима сексуализированного гражданства только усиливает эту тенденцию.

Предлагаю подробнее рассмотреть потенциал политизации «плешки» в интернете на примере одной группы для гомосексуалов в социальной сети «ВКонтакте», назовем ее «Мачо и медведи» для соблюдения анонимности. Группа выбрана ввиду ее нарочитой аполитичности, хотя более политизированные интернет-сообщества, безусловно, тоже существуют. Я хочу провести параллели между виртуальной дискуссией и тремя актами политизации в Советском Союзе, сделавшими возможной квир-политику как особую форму участия граждан в социальных трансформациях; для этого в качестве примера требуется заведомо неполитическое локальное сообщество. В СССР произошла монополизация материальных пространств административной властью, затем апроприация трактовки пространств, то есть установление жестких правил пользования, и, наконец, появление параллельных пространств, в которых граждане сами определяли свои жизни и которые привели к краху бюрократии. Эти три акта сыграны вновь в современной России.

Группа «Мачо и медведи» существует в социальной сети «ВКонтакте» с 2008 года. В нее допускаются люди старше 18 лет, сообщество модерируется администратором. Согласно актуальной версии правил, «[г]руппа создана как клуб для общения и знакомства людей, желающих обрести счастье в личной жизни, найти новых друзей и знакомых, объединенных общим желанием взаимно обогащающего, разностороннего, доброжелательного и искреннего обмена взглядами на жизнь». Сообразуясь с этими целями, в разделе «Обсуждения» сообщества заведены темы для знакомств в разных городах. Это позволяет безопасно договориться о встрече за пределами виртуального мира или продолжить «обогащающий обмен взглядами» прямо в социальной сети.

Стена группы, на которой публикуются сообщения участников, также полностью подчинена задаче знакомства. Здесь размещаются бесхитростные объявления типа: «Привет! Мне 24, полный, уни, познакомлюсь с парнем для общения, секса, дружбы)»; «Привет! Знакомлюсь! Питер и область. Ты позитивный, активный по жизни, целеустремленность, не шлюшка, не манерный, и тд) За общение в живую. Фото мои)»; «Жду сегодня в гости актива, Красное село». Подобные сообщения повторяются от одного и того же, а порой и разных пользователей, что скорее свидетельствует о коммерческой подоплеке публикаций. Впрочем, видимого интереса других участников группы они не вызывают – комментариев и отметок «мне нравится» на них часто не бывает. Участники распознают реальные объявления и именно им уделяют чуть большее внимание. Например, сообщение «Познакомлюсь с парнем ТОЛЬКО ИЗ МОСКВЫ! мне 22 185 69 хочу найти друзей, в приоритете отношения! ради секса не знакомлюсь!» с прикрепленными фотографиями получило три отметки «Нравится».

Основное содержание группы все же не в предложениях знакомства. Бóльшая часть контента посвящена визуальным сообщениям. К ним, во-первых, относятся откровенные фотографии мужчин – в одежде и без нее, поодиночке и в группах, на рабочем месте, на пляже или в фотостудии. Фотографии распределены по альбомам, сообщающим желающим, что именно они могут там обнаружить – какие-то конкретные части тела, одиночные портреты или же приближенные к реальности сцены. При этом классификация фотографий может вызывать вопросы относительно экзотизации представителей отдельных этнических сообществ или расовых групп. Часто все эти изображения – профессиональные фотографии, заимствованные на других интернет-ресурсах. Это «нравится» участникам группы в большей степени, что отражается в увеличении количества комментариев и соответствующих отметок до нескольких сотен в отношении многих фотографий. Помимо комментариев «я тоже так хочу», участники обсуждают фото, выясняя, из какого фильма они взяты, насколько задействованные в нем актеры были хороши в своих ролях, а также отвлеченные от непосредственной темы.

Во-вторых, в группе подписчикам предоставляется доступ к видео. Кинофильмы тоже разделены на альбомы. Нельзя сказать, что фильмы из альбома «Художественное кино» не получают внимания вовсе – группа готовит переводы фильмов с ЛГБТ-тематикой на русский язык, то есть часто предоставляет относительно уникальный контент. Все же среди участников группы кино категории «XXХ» значительно популярнее, чем все остальные. Здесь просмотры достигают цифр в тысячи, а отметки «Мне нравится» – в сотни. Комментарии вторят тем, что оставлены под фотографиями. Однако иногда возникают и более специфические дискуссии. Например, обсуждая одну из серий фильма «Чешский охотник», выполненную в стиле found footage, участники выясняли, насколько это постановка, а насколько игра, предполагали примерную стоимость сексуального контакта с «натуралом» и осуществляли краудфандинг на поддержку перевода следующей серии.

Хотя сами по себе рассуждения авторов комментариев под откровенными снимками и видеофильмами могут заслуживать отдельного исследования, участники группы, скорее всего, просматривают визуальный контент не за этим. Количество просмотров фильмов, регистрируемых социальной сетью, указывает, что именно само содержание фильма привлекает во много раз большее количество участников, чем киноведческие дискуссии.

Это описание группы в интернете во многом соответствует по характеру деятельности субкультурным материальным пространствам для гомосексуалов, описанным ранее. Жизнь городской «плешки» в своем обычном модусе – это общение, знакомства, продажа сексуальных услуг, а в качестве основного содержания – одноразовые сексуальные связи, не ведущие к какому-либо продолжению. На «плешках» могут образоваться семейные пары, дружеские контакты. И все же сам характер устройства «плешки» указывает на иные задачи участников: организованные вокруг укромных мест (кустов, общественных туалетов), такие пространства предполагают, прежде всего, мгновенный секс. Новые виртуальные «плешки», примером которых служит группа «Мачо и медведи», в полной мере соответствуют этому описанию. Здесь тоже возможны знакомства, покупка сексуальных услуг, общение по вопросам искусства и прочим темам. Но главное их использование состоит в том, чтобы получить моментальное сексуальное удовлетворение, желание которого возбуждает фото- и видеоконтент. Разница в том лишь, что партнер этого сексуального акта в буквальном смысле виртуальный.

Суть превращения советской «плешки» в политический проект – возможность поменять правила игры, передоговориться с властными силами таким образом, чтобы обезвредить их. Политика советского гомосексуального городского пространства заключалась в игнорировании авторитета власти. Какая политика осуществляется на виртуальной «плешке» в социальной сети? Прежде всего, следует отметить, что конвенциональная политика отвергается разом, поскольку правилами сообщества запрещается «[и]спользование группы для ЛЮБОЙ агитации, в том числе призывы на гей-парад, на борьбу с гомофобией и т. п.». Это, как отмечалось выше, достаточно распространенный взгляд на политическую активность ЛГБТ в постсоветской России.

Тем не менее кажущиеся аполитичными пространства не должны обмануть опытного наблюдателя. В группе, где никогда не случалось политических дискуссий, а бóльшая часть постов и обсуждений посвящаются мужским гениталиям, в ночь с 27 на 28 августа 2014 года разразился политический скандал. Попытки администрации социальной сети ограничить доступ в группу вызвали гнев ее администраторов, опубликовавших на стене политический призыв к объединению. За 24 часа сообщение администраторов удостоилось почти сотни комментариев, в которых цензурные ограничения приписывались лично президенту России. В итоге призыв был удален, а группа продолжила функционировать в прежнем режиме. Изменились лишь правила группы. Основное из них теперь гласит:

1 сентября вступает в действие закон «О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию». В связи с этим в группу будут приниматься лица, достигшие 18-ти лет, у которых в профайле указан возраст. Также не будут принимаются в группу лица с несовершеннолетними на аватаре и в альбоме «Фотографии с моей страницы».

Политическим акциям уделено особое внимание в разделе «запрещается»: «политическая агитация, педоистерия в любом проявлении», «[о]бсуждение законопроектов и иной нормативно-правовой базы, ограничивающих свободу выбора секс-меньшинств, а также личные выпады в адрес гос. партий и органов государственной власти», «[р]азмещение информации, нарушающей законодательство РФ». Несмотря на запретительную форму, эти высказывания – политика сами по себе. Под угрозой закрытия группы управленцами социальной сети администрация группы вступила в переговоры, которые увенчались успехом. Платой за успех стали эти правила: соблюдение формы, видимости уважения закона.

Таким образом, данный короткий эпизод демонстрирует, что виртуальные «плешки» во многом функционируют схожим с материальными «плешками» образом. Это пространства для сексуального обмена, которые власть делает политическими и которые таят потенциал квир-политики. Репрессивная реакция, связанная с применением «закона о пропаганде нетрадиционных сексуальных отношений» (в посте выше – закон «О защите детей…»), вызвала открытый протест. Этот протест свидетельствует, что множество участников группы готовы действовать политически. Их свободное пространство было определено как предмет политической деятельности – пропаганды. Власть осуществила попытку завладеть пространством, апроприировать способы пользования им – два акта из советской истории гомосексуальности были совершены. Затем администрация группы создала ширму – текст правил, – за которой деятельность продолжилась в прежнем режиме. Тем самым акт третий – расщепление пространства и образование параллельного для игнорирования власти – также осуществился. Это и есть политическое действие, которое разрушает неэффективную систему подчинения и контроля, хрупкую, несмотря на мнимую жесткость.

Виртуальные пространства становятся удобным местом для политических дискуссий не только в ранее нетронутых политикой гей-пабликах, но и на специально для этого организованных платформах (вспомним популярный онлайн-проект «Дети-404», а также многочисленные интернет-ресурсы политических организаций и инициативных групп ЛГБТ). Эти пространства безопасны для граждан и потому пригодны для начала переговоров по поводу гражданства, для формирования и выражения политической позиции. В этих пространствах государственное право игнорируется в том же порядке, в котором оно было подвергнуто сомнению в субкультурных городских местах для гомосексуалов в СССР: виртуальное пространство становится местом для сопротивления монополизации публичности, доминирующей государственной власти и экономике рыночных отношений. Параллельный мир утопии угнетенных виртуализируется: проект гражданина реализуется в нем через неконвенциональный политический поступок.

Заключение

В этом тексте рассматривалось участие граждан в определении такого режима гражданства, в рамках которого перераспределяются права, включаются и исключаются определенные социальные группы, а также происходит борьба за реализацию утопических проектов. Конвенциональное понимание политики предполагает, что главный механизм участия граждан – это уличные акции протеста, на которых выставляются требования правительству. Однако советское прошлое и актуальная российская ситуация показывают, что стремление государства монополизировать публичность вносит в этот процесс переговоров серьезные коррективы. Пространства города, которые могли бы включать протест, превращаются в не-места, в которых только разработанные властными инстанциями инструкции определяют возможности пользования городом. Так обеспечивалось слабое участие граждан в уличной политической борьбе в СССР; этот же механизм применяется в современной России. Он, однако, затуманивает реальное положение дел, увидеть которое зачастую можно лишь в спорадических проявлениях неконвенциональной политики.

Механизмы регулирования, внедряемые государством и рынком, заставляют граждан включаться в процесс завоевания права на город, переопределяя сценарии пользования городским пространством в своих целях. Так, в советское время субкультурные гомосексуальные места становились пространствами сопротивления власти, в которых государственные законы переставали действовать и определять поведение граждан. Хотя рыночные отношения в постсоветской России ослабляют политический потенциал субкультурных городских пространств, политические процессы в них не исчезают вовсе. Виртуальное пространство принимает на себя роль места для сопротивления и реализации утопических проектов гражданства. В то время как конвенциональные формы политической борьбы все же находят новых сторонников на улицах российских городов, невидимая, но не менее действенная борьба с доминированием и подавлением уже ведется угнетенными в параллельных пространствах социальных сетей.

Раздел 4

Визуализируя городские сети

Многие разделы этой книги показывают, как из разнородных элементов – людей, технологий, пространств и многого другого – создаются цифровые сети города. Задача этого раздела сделать такие сети видимыми. В каких-то случаях видимость позволяет определить границы сети, обозначенные пределами конкретного города, в каких-то – признать их отсутствие.

Этот раздел, пожалуй, больше других открывает для нас исследовательскую кухню цифрового города и знакомит с инструментами, позволяющими изучать город, который, как отмечает Лев Манович, «„разговаривает“ с нами с помощью данных». Тексты, входящие в этот раздел, показывают и очарованность исследователей новыми техническими возможностями, которые предоставляют онлайн-платформы и большие данные, и сдержанно критическое отношение к ним. Так, Бенджамин Коуп в своем тексте напоминает о базовых принципах социального знания, действующих и в отношении исследования сетевого/цифрового/умного города: всякое знание производится определенным актором (как человеком, так и нечеловеком) с определенных позиций, в том числе и пространственных; используемые методы исследования не являются нейтральными, они политически ангажированы. Задача исследователей заключается в рефлексии связки «метод – идеология», ведь изменение метода может привести если не к изменению идеологии, то к ее обнаружению и критике.

Одни из наиболее популярных методов, используемых сегодня социальными аналитиками для изучения сетевых/умных/цифровых городов, связаны с визуализациями. В этом разделе речь пойдет о культурной аналитике (анализе больших объемов изображений городской жизни – фотографий и видео) и критической картографии. Текст Льва Мановича, впервые опубликованный в 2015 году, во многом определил траектории исследовательских поисков для ученых всего мира. Методами Мановича и его лаборатории было во многом вдохновлено изучение Алиной Контаревой, Николаем Руденко и Николаем Рыжаковым фотографий, сделанных пользователями Эрмитажа. Этот текст ценен не только методологией, но и выводами о новых практиках использования музейного пространства, которое постепенно утрачивает ореол «храма высокой культуры» и приобретает человеческое измерение.

Текст Бенджамина Коупа о критической картографии как способе исследования сетевого/цифрового/умного города и негородских пространств призывает осторожно относиться к открывшимся возможностям, последовательно вскрывая политическую и коммерческую ангажированность новых данных – разнообразных цифровых карт города и инструментов работы с ними. Одним из объектов критического рассмотрения автора становится нейтральная, на первый взгляд, техника масштабирования. Показывая манипуляции с масштабами, осуществляемые в интересах национальных государств, крупных интернет-корпораций и рядовых экономических игроков, Бенджамин Коуп напоминает о необходимости критического отношения к имеющимся аналитическим инструментам, а также важности понимания принципов действия цифровых онлайн-систем. Критика существующих инструментов – важный этап в создании новых, более совершенных. Встраивание их в систему образования, обучение им широкого круга исследователей, рефлексивное использование в интересах местных жителей и сообществ дает надежду на превращение критической картографии в инструмент политической борьбы и отстаивания интересов непривилегированных социальных групп и незамечаемых территорий.

Бенджамин Коуп

Критическая картография как ответ цифровым городам

Несмотря на то, что перспектива в живописи насчитывает четыреста лет, проекционная геометрия триста лет, автоматизированное компьютерное проектирование пятьдесят лет, мы до сих пор неспособны собрать воедино, симулировать, материализовать, приблизить, полностью смоделировать, масштабировать вещь во всей ее сложности[660].

Бруно Латур

Приход цифровых технологий сопровождался радикальными изменениями в создании карт, умножив число масштабов, скоростей, временных измерений, акторов, методов, технологий, стилей и медиа, задействованных при их производстве и просмотре[661]. Сегодня карты, основанные на геолокационных технологиях, составляются водителями, бизнесами, государствами, активистами, экологами, городскими планировщиками и многими другими. Различия между картами и не-картами постепенно размываются[662]. Доступность инструментов создания карт и диверсификация картируемого контента вдохновляют меня в преподавании курсов по критическому картографированию, благодаря которым и возникла идея этой главы[663]. Мой опыт показывает, что студенты зачастую демонстрируют бóльшие, чем я, способности к производству карт, которые расшатывают доминирующие режимы репрезентации и по-новому показывают города.

Однако увеличение количества карт и числа картографов вызывает множество вопросов. По мере развития возможностей для отслеживания пространственных данных растет и сомнение в том, является ли видимое нами на картах реальностью и чем-то действительно важным. Помимо сомнений, усиление значимости геолокационных технологий вызывает еще и беспокойство, поскольку мы сами становимся частью карт, создаваемых неведомыми другими. Одновременно способность национальных государств сохранять необходимый контроль над потоками людей, товаров и информации становится важным политическим вопросом.

В этой главе я, отталкиваясь от работ исследователей архитектуры, социологов, критических географов, размышляю о надеждах и тревогах, связанных с современным картографированием. Я полагаю, что их причину можно обнаружить в изменении пространственных масштабов, в которых мы воспринимаем мир и на которых основана наша повседневность. Этот текст показывает, как изменения в способах картографирования влияют на место городов и их значение. Такие перемены дают веские основания полагать, что критическая картография действительно нужна. И все же высказывание Бруно Латура, служащее эпиграфом к этой статье, напоминает, что несмотря на достижения технологий визуализации, мы находимся только в начале этого процесса.

Карты и репрезентация

Чтобы понять контекст изменения роли карт и картографирования, я предлагаю последовать за исследователем архитектуры Марком Доррианом и разделить его беспокойство при посещении лондонского Сити-холла[664], построенного для Администрации Большого Лондона и проведения заседаний Лондонской ассамблеи. Важно отметить, что Городской совет Лондона был распущен в 1986‐м правительством Маргарет Тэтчер, воспринимавшим его как оплот левого активизма, а значит, как препятствие на пути выстраивания британской политики вокруг рыночной, предпринимательской и в конечном счете глобалистской повестки. Спроектированный Фостером и партнерами и открытый в 2002 году, Сити-холл соответствовал новым реалиям, ведь в 2000 году Новые лейбористы сочли необходимым вернуть Городской совет. Дорриан стремится найти символизм в форме здания, авторство которого принадлежит тем же архитекторам, которые в 1999‐м завершили реконструкцию берлинского Рейхстага, воплотив в нем свое представление о прозрачности демократии.

Однако стеклянное здание, в которое Марк Дорриан наведывается в Лондоне, труднее поддается дешифровке. Его наклонная овальная форма (которую мэр Лондона того времени, Кен Ливингстон, окрестил «гигантским яичком») не обладает прозрачностью. Здание взвивается вверх и устремляется вниз. Прилегающая к нему территория представляет собой ступенчатое углубление, позиционируемое как место для проведения мероприятий на модном южном берегу Темзы. Внутреннее пространство здания задается огромной спиралевидной лестницей, вьющейся вокруг зала заседаний Лондонской ассамблеи. Учитывая представительскую функцию Сити-холла как резиденции управляющего органа Лондона, Дорриан пытается понять, с чем связано впечатление нестабильности, производимое зданием. Размышляя об этом, он обращает внимание на два изображения. Первое – Google Earth-репрезентация Лондона, расположенная на полу в холле при входе в здание; второе – панорама Лондона, открывающаяся с галереи на верхних этажах под названием «гостиная Лондона».

Поскольку спутниковый снимок Google Earth размещен на нижнем этаже, Дорриан воспринимает его как основание, на котором зиждется здание. Впечатляет, что лондонский парламент расположен на репрезентации пространства, которое он представляет на политической арене. Такая конструкция не беспроблемна. Спутниковые снимки, покрывающие весь пол вестибюля, создают ощущение господства, основанного на способности охватить взглядом огромное пространство. Но эта способность достигается за счет упрощения реальности и упущения из виду различных ее элементов. С Google Earth ситуация еще сложнее, поскольку новаторство сервиса заключается в возможности перемещаться между масштабами – от панорамных видов земного шара до фотографически точных изображений улиц. Для Дорриана эта картографическая технология способна порождать бесконечное множество репрезентаций пространства в зависимости от позиции наблюдателя и выбираемого им масштаба. Легкость перемещения сбивает наблюдателя с толку: невозможно понять, где остановиться в этом скольжении от макро к микро, чтобы получить реальный вид происходящего.

Размещение лондонского Сити-холла на репрезентации города рождает у Дорриана вопросы, связанные с неопределенностью отношений между картой, зданием и городом, где они находятся. Какие масштабы пространства особенно важны для визуальной и политической репрезентации современного города? Второе изображение – панорама города с его знаковыми местами и строениями, наблюдаемая из «Лондонской гостиной», – только усиливает его беспокойство. Перспективу, открывающуюся с террасы, можно уподобить углу обзора при просмотре телевизора с дивана в гостиной. Оформление террасы по образу и подобию гостиной создает эффект интимности, эмоционального вовлечения при рассматривании панорамы города. Вместе с тем разглядывание с дальнего расстояния напоминает телетрансляцию, растягивающую и искажающую параметры пространства, образующую дистанцию и тем не менее являющуюся основой нашего восприятия повседневности. Вид из Сити-холла – это вид с южного берега Темзы, места, где в шекспировские времена дозволялось собираться актерам и другим возмутителям спокойствия. Эта историческая деталь укрепляет сегодняшний образ Саут Бэнка как района интенсивной культурной жизни города. Вид через реку на небоскребы Сити, важного международного хаба и торгово-финансового центра, дает возможность ощутить глобальный масштаб города – его включенность в международные потоки информации и капитала.

Дорриан воспринимает ощущаемый им дискомфорт от нестабильных форм здания как доказательство, что изменение масштабов меняет города. Период 1990–2000‐х стал временем радикальных перемен, обусловивших кризис репрезентации, переживаемый городами. Под кризисом понимается умножение и усложнение картографирования, то есть визуальной репрезентации пространств, а также состояние политической репрезентации – усложнение управления сегодняшними городами вследствие увеличения числа масштабов, важных для их жизни[665]. Я считаю критически важным совместное рассмотрение этих аспектов: нынешний интерес к картографированию тесно связан с новыми вызовами установления связи и организации городской жизни и жизни городских сообществ. В продолжение этих рассуждений я предлагаю связать шаткость и уязвимость, переживаемые Доррианом, с предположением Латура о том, что вызов нашего времени состоит в переосмыслении основ модерна[666]. В своей статье «Визуализация и познание: изображая вещи вместе»[667] Латур анализирует роль картографирования в установлении модерного мирового порядка. Для иллюстрации своего тезиса Латур приводит пример французского исследователя Лаперуза, отправленного Людовиком XVI в экспедицию с целью совершенствования карты тихоокеанского региона. По прибытии на место, которое он называет Сахалином, Лаперуз задает местным жителям – китайцам – вопрос: является ли Сахалин островом или полуостровом? Местный житель постарше рисует на песке у кромки моря карту с нужными Лаперузу масштабом и уровнем точности. Заметив надвигающийся прибой, местный житель помоложе копирует карту в блокнот Лаперуза, чтобы он смог вернуться с ней ко двору Людовика. Для Латура эта история показательна тем, что разница между китайскими и европейскими географами – не в научном знании или техниках репрезентации. Она в том, что китайский географ не нуждается в фиксации своего знания, поскольку он всегда может воспроизвести его: оно лишь часть его разнообразных знаний о месте, где он провел всю жизнь. Лаперуз, в отличие от местных жителей, нуждается в фиксации для сохранения знания, поскольку это место – лишь одно из множества на пути его экспедиции. Он фиксирует знание, чтобы переправить его во Францию, где оно станет решающим аргументом в диспутах и последующих завоеваниях. Для Латура приведенный пример свидетельствует, во-первых, об усовершенствовании техник фиксации, во-вторых, о связанных с ними возможностях перемещения и мобилизации, которые позволили картам – хрупким кусочкам бумаги – запустить доминирование над землями из удаленного центра власти. Поэтому Латур называет карты «неподвижными движимостями» (immobile mobiles)[668] – принцип их работы заключается в перемещении неподвижного изображения, чтобы сделать возможными новые перемещения. Таким образом, с одной стороны, мы имеем латуровскую характеристику европейской модерности как способа удаленного доминирования посредством перемещения карт; с другой – дорриановское восприятие современной власти, отношения которой с подвластным пространством разрушаются головокружительной мультипликацией карт (и сходных изображений). Я предлагаю объединить эти аргументы и поговорить о роли картографирования в пересмотре масштабов современного мира[669].

Умножая масштабы картографирования

Для Дорриана фильм Чарльза и Рэй Имзов «Десятые степени» (Powers of Ten, 1979) являет собой веху в умножении и пересмотре отношений масштаба, лежащих в основе картографирования[670]. Как замечает Дорриан, с конца XIX века развитие технологий, особенно микроскопа и авиации, значительно изменило способы видения пространства, позволив фиксировать недоступные ранее земные поверхности и очень маленькие объекты. Созданный Имзами для IBM фильм стал радикально новым этапом в истории картографирования и усилении способности видения. Вместо того, чтобы показывать пространство в одном масштабе, фильм представляет нам радикально меняющийся масштаб: в течение всего времени мы видим одно и то же пространство – один квадратный метр, на котором пара наслаждается пикником у озера в Чикаго, – только каждые десять секунд мы поднимаемся от исходного положения камеры в десять раз выше. С помощью камеры зрители отправляются в вертикальное путешествие: сначала изображение пары быстро исчезает, и мы видим Чикаго, потом Северную Америку, потом земной шар, другие планеты, другие галактики, пока через 10 минут не переходим к масштабу 10^24 – размеру наблюдаемой в то время Вселенной. Затем происходит обратное движение, и мы путешествуем сквозь кожу руки, различая уменьшающиеся изображения клеток, молекул и атомов и завершая движение на кварках атома углерода. Сопровождая нас в путешествиях внутрь и вдаль, голос за кадром проводит параллели между ритмами плотности и пустоты, повторяющимися на интергалактических и внутрителесных уровнях.

Будучи кинематографической иллюзией, фильм тем не менее показывает реальные изменения. Во-первых, он резонирует с деконструктивистской критикой картографии, начатой в 1980‐х Джоном Харли, который предположил, что объективная репрезентация пространства, ожидаемая от карты, не что иное, как социальный конструкт, создаваемый отношениями власти[671]. По мнению Харли, решения об отображаемой на карте информации, способах ее изображения и описания подчиняются доминирующей эпистеме. Отмечаемая Харли связь власти и определенных способов репрезентации пространства нередко закреплялась государственными институциями; в частности, карты для Соединенного Королевства до сих пор производятся Управлением геодезии и картографии – органом, сформированным для целей военной обороны Великобритании[672]. С позиции Харли фильм «Десятые степени» показывает, как смена масштаба меняет восприятие определенного пространства. Если масштабы, значимые для существования одного квадратного метра пространства, варьируются от межгалактических до внутриклеточных, то как может претендовать на истинность любая конкретная и фиксированная репрезентация пространства? Немаловажно, что фильм Имзов создавался для IBM, «Международных машин для бизнеса» (International Business Machines) – корпорации, чей послевоенный рост, по мнению Дорриана, ознаменовал новый этап связей между информационными технологиями и интернационализацией бизнеса. «Десятые степени» как фильм-картографирование, обнажающий нестабильность масштабов любого пространства, перекликается с меняющейся ролью международных компаний в производстве информации о мире.

В последующие годы постоянно растущее влияние сервисов Google Earth («Google Планета Земля») и Google Maps («Google Карты») лишь усилило обозначенную тенденцию[673]. Сервис Google Earth сделал изменение масштаба доступным любому интернет-пользователю: можно смотреть на земной шар из космоса, а затем устремиться вниз, к просмотру улиц. В данном случае всевидение – это обманчивая иллюзия, ведь при функционировании программа сшивает воедино изображения и наборы данных из разных источников. Еще одной иллюзией является представление сервисов исключительно как картографических – они выстраивают информацию о пространстве вокруг точек потребления, размывая границу между картой и рекламой. Учитывая постоянно растущую востребованность сервисов, значок Google становится гораздо более важным символом современного картографического дизайна, нежели государственные картографические системы. Международный охват Google значим и одновременно представляет угрозу для автономии государств. Опасения по поводу влияния компании на национальные государства иногда выходят на передний план в налоговых разбирательствах. Сама компания также обвиняется в излишне тесных связях с государствами, например, из‐за различающихся границ Крыма в русскоязычном и польскоязычном вариантах карты и из‐за спора о связи (либо несвязанности) Google с деятельностью Агентства национальной безопасности США по слежению, выявленной Эдвардом Сноуденом. Благодаря широкому спектру и популярности услуг, предлагаемых Google, сервис был назван «расширением личности». Однако производимая им персональная информация с новой силой обозначает противоречие между потребностью в государственной и личной безопасности и демократическими свободами, ведь доступ к персональным данным может использоваться как во благо, так и во зло.

В целом Google-сервисы не обеспечивают тотальную видимость мира. Создаваемые ими изображения похожи на лоскутное одеяло, на внешний вид которого влияют и поставщики изображений, и интересы международной геополитики. Появляются новые принципы отображения, когда пиксели размыты в степени, которая, по непонятным причинам, считается достаточной для поддержания национальной безопасности и конфиденциальности личных данных, а представление геопространственной информации совмещается с коммерческими интересами.

Сегодня данные могут отслеживаться в немыслимых ранее микро- и мегамасштабах, в невозможных ранее объемах и с невероятной скоростью. В результате вместе с технологиями картографирования меняется институциональная инфраструктура производства карт. Можно говорить о полюсах картографирования. На одном находятся гегемоны – корпорации, на другом – группы добровольцев, создающих свои карты. Существует множество примеров партисипаторной картографии, когда карты создаются заинтересованными непрофессионалами. К ним относится проект Open Street Map, в котором волонтеры загружают и осуществляют взаимоконтроль геопространственной информации, или общедоступные приложения GIS, позволяющие делать карты на основе бесплатных геопространственных данных и открытого кода[674]. Еще одним примером могут служить звуковые карты мира, такие как Aporee, помещающие личные и мимолетные опыты в глобальный масштаб, загружая звукозаписи на международную платформу. Экоактивисты используют геолокационное отслеживание, чтобы наблюдать миграцию птиц, выкладывая последние новости о ее ходе в социальных медиа[675]. Где-то между этими полюсами находятся всевозможные картографические мэшапы, мапхаки (приложения для просмотра карт в компьютерных играх на более выгодных, чем для рядовых игроков, условиях) и арт-проекты, производящие разного рода онлайн- и офлайновые репрезентации пространств[676].

Переход геолокационных устройств в приложения для смартфонов только добавляет динамики в изменение обсуждаемых нами масштабов картографирования. Мобильные приложения, например те, что измеряют качество воздуха, сердцебиения или сна, меняют значимые для повседневности масштабы: они предоставляют микроинформацию о нас самих и окружающей среде и одновременно расширяют границы экономической логики – эффективность сна рассчитывается в процентах, качество воздуха становится фактором конкуренции на рынке недвижимости. Похожим образом возможность отследить при помощи приложения «Геолокационные данные» во время пробежки и поделиться ими в социальных медиа превращает бег в рисование карты и запускает медиаподдержку в реальном времени, делая физическое самосовершенствование одновременно обязанностью, забавой и очередным элементом провоцируемого социальными медиа соперничества между индивидами. Другие приложения и сети, основанные на геолокационной информации, например для альтернативных такси, малобюджетных видов транспорта и туризма (бэкпэкинга) или общения в городах, развивают персонализированную организацию сервисов. Такие приложения перестраивают отношения между потребителями и бизнесом, нередко предлагая участникам поощрения за добровольно предоставляемую информацию, а также бросая вызов локальным регулятивным системам, на основе которых функционируют такие индустрии.

Растущая точность геолокационных технологий вызывает опасения, порой кажущиеся фантастическими. Существует беспокойство, что технологии отслеживания траекторий движения персонажей и поражающего цель оружия в игровых уличных боях (urban warfare) могут получить вполне реальное применение в городах будущего[677]. Для противодействия растущему контролю, основанному на геолокационных технологиях, в активистских кругах создают альтернативные децентрализованные инфраструктуры – беспроводные сети с множеством коммуникативных функций для каждого узла или устройства против слежения, например чехлы для телефона «Kill Your Phone», блокирующие сигнал[678]. Что это невиданное прежде разнообразие режимов картографирования (и избегания карты) говорит нам о меняющемся месте и роли городов? Ответ на это даст сравнение случая перемещения карты – этой «неподвижной движимости», о которой нам рассказывает Латур, и проекта London City Dashboard («Информационная панель Лондона»), о котором пишет Роб Китчин в своей статье «Город в реальном времени? Большие данные и умный урбанизм»[679]. Информационная панель Лондона, разработанная Центром передового анализа пространства (CASA) Университетского колледжа Лондона, позиционируется как способ ориентации в основных потоках современного города[680]. Она представляет город не как фиксированное изображение физического пространства, а как набор постоянно меняющихся данных о погоде, транспортных сетях, уровне нагрузки на электросеть, состоянии фондовых рынков. Этот набор дополняется изображениями с дорожных камер, открытой уличной картой и сведениями об интригующей категории mappiness – контаминации английских слов map (карта) и happiness (счастье), – предлагающей количественные показатели настроения лондонцев «здесь и сейчас». В чем состоит отличие проекта «Информационная панель Лондона» от перемещения латуровской карты из Китая в европейскую столицу? Первый очевидный пункт – то, что сегодня картографируется не отдаленная территория, а европейская столица. Это она представляется чужой и неизведанной. Во-вторых, информационная панель показывает, что город – это не изолированная сущность, он включен во множество сетей (погоды, рынков, электричества, медиа), которые простираются за пределы города и крайне важны для его непрестанного воспроизводства. В-третьих, представляемая информация крайне разнородна: от настроения и твитов до уровня воды в реке и доступности бесплатных велосипедов. Подразумевается, что все эти элементы обеспечивают нас какой-то частью информации, необходимой для ориентации в Лондоне. Наконец, информационная панель далека от неподвижности, она постоянно обновляется в реальном времени.

Информационная панель Лондона – хотя это и не карта – может рассматриваться как картографический проект. Она привязывает множество режимов измерения (рынков, электричества, метро и т. д.) и другую опосредованную информацию (твиты, камеры, новости и т. п.) к конкретному пространству – Лондону – и демонстрирует нам, что основная сложность работы с такой информацией заключается в постоянном сопряжении множества разнородных, постоянно меняющихся данных. Если вернуться к сахалинскому примеру Латура, можно заметить, что сегодня пески, на которых создается карта, постоянно движутся, переносимые всеми видами высоко- и низкотехнологичных ветров и течений. Эта подвижность не связана с Тихим океаном, она происходит в сердце европейской столицы. В результате возникает двойная сложность: потребность в карте для того, чтобы понять происходящее в изменчивых современных городах, и невозможность обрести такую карту вследствие динамичности и разнородности сетей, производящих эти города.

Контекстуализируя знание

Сегодняшняя ситуация в области картографирования отличается от эпохи деконструктивистского энтузиазма, связанного с работами Джона Харли, ведь основные усилия аналитиков направлены не на разоблачение властных отношений, стоящих за созданием карты, а на поиск способов сборки многообразной информации, необходимой для ее создания. Обескураживает, что карты становятся необходимыми именно в тот момент, когда они оказываются невозможными. Додж, Китчин и Перкинс полагают, что создавшееся положение требует переосмысления карт[681]. По их мнению, карты стоит рассматривать не как отражающие или представляющие реальность, а как продуцирующие ее. Именно поэтому научный анализ карт должен включать процессы и практики их создания и чтения, в ходе которых производятся сцепки знания и контекстов его производства. Это наблюдение созвучно идее Донны Харауэй о необходимости замены перспективы всевидящего ока (неидентифицируемого, лишенного телесности), лежащего в основе картографии, как и научного знания в целом, феминистской перспективой[682], – основанной на идентификации производителя знания, его (или ее) позиции (в том числе и размещения в пространстве), его (или ее) телесности. Харауэй настаивает, что результат знания никогда не является конечным и объективным – это не «экран, поверхность или ресурс, но […] агент действия»[683]. Какова роль критической картографии в понимании соотношения знания и контекстов его производства?

Я покажу проблемность такого соотношения на примере антиинтернет-проекта Бруно Латура и фотографа Эмили Эрман «Париж, невидимый город» (1998). В этом проекте картографируются траектории движения информации и ее превращения, необходимые для функционирования Парижа[684]. Работа различных систем жизнеобеспечения Парижа зависит от неполной видимости города. Именно игнорирование определенных аспектов реальности позволяет собрать, записать, передать и внести данные в сети, в которых становятся возможными новые события, в свою очередь, создающие возможность появления новых данных. «Париж, невидимый город» превозносит рутину, превращая обыденную городскую жизнь в приключение, где каждая передача информации представляет собой что-то вроде паса в спортивной игре, который можно поймать и передать или пропустить. От паса можно намеренно увернуться, создавая системный сбой и запуская какие-то новые процессы. Критическая картография Латура и Эрман основана на неполной видимости, скачкáх и превращениях информации. Для нее все становится достойным включения.

Я называю «Париж, невидимый город» антиинтернет-проектом, поскольку, будучи размещенным в сети, он явно противоречит ее логике, ибо дает доступ лишь к фрагментированным изображениям, которые в свою очередь рассыпаются на другие фрагментированные изображения. Постоянно распадающиеся изображения убеждают нас, что не существует информации без трансформации[685], что противоречит одному из базовых принципов интернета, согласно которому доступ ведет к получению информации. Структура сайта включает множество карт, начинаясь со стилизованной под схему метро, расположенной в левой части экрана, с пронумерованными остановками-«планами». Клик по любому из планов открывает в правой части экрана фотоколлаж из изображений мониторов, диаграмм, листов Excel, моделей, рецептов, измерительных приборов; где-то между ними прячется текст. Сайт требует навигации точно так же, как город нуждается в нанесении на карту. Отслеживание всех переходов, скачков и превращений информации и действий в городе миметически воспроизводится в процессе чтения сайта (как карты). Именно через нанесение на карту переходов между фрагментарными изображениями разных видов мы создаем нашу повседневность, а город функционирует. В картине мира Латура дигитализация – это не радикальное изменение. Она лишь делает более заметным тот факт, что повседневность – это ориентация в разнообразии[686].

Проект Латура и Эрман – впечатляющий мультимедийный экскурс в разнообразие города. Однако Латур и Эрман не задаются вопросом, почему именно на уровне города происходит перекомпоновка институций, технологий, инфраструктур, объектов и людей. Они просто представляют Париж вполне самодостаточным городом, что значительно отличает его от репрезентации Лондона на Информационной панели, благодаря которой проявляется его включенность в международные сети и потоки. Фрагмент статьи Латура, которую я выбрал эпиграфом к этому тексту, говорит о невозможности представить модель «вещи во всей ее сложности» и относится и к парижскому проекту, неполному при всем его богатстве. Несмотря на пристальное внимание к различным масштабам и отношениям между высокими технологиями и ощутимой материальностью мира, проект не ставит под сомнение город как точку (и масштаб) осуществления сборки. Потенциал парижского проекта для обнаружения и проблематизации множественных пространственных порядков современного мира остается не вполне понятным.

Другой способ работы с соотношением знания и контекста предлагает проект «Контр-картографическое действие: картографирование как радикальное активистское исследование» Коллектива контр-картографий (Counter-Cartographies Collective или 3Cs) из Университета Северной Каролины в Чапел-хилл[687]. Радикальное активистское исследование (militant research) в данном случае предполагает включенность исследователя в протестные или другие радикальные активистские действия. Задачей такого исследования является «внутренняя рефлексия конкретных форм социальной борьбы, которая позволяет вскрыть и предать огласке вызвавшие ее антагонизмы и одновременно вести и усиливать саму борьбу»[688]. 3Cs принимал участие в протесте против организации Дня труда в университете, который был выходным для администрации и рабочим для студентов и персонала, и провел исследование, задавая различным группам сотрудников и учащихся университета вопросы об их понимании и переживании опыта работы. Результатом проекта стала карта работы университета, а также описание методологии картографирования как способа установления новых отношений между научным исследованием и активизмом. Разработка методологии признавалась особенно важной, поскольку производство знания в эпоху когнитивной экономики признается влиятельным политическим инструментом[689]. Коллектив определяет картографию как процесс социального вовлечения, образуемый двумя слагаемыми. Во-первых, картографировать для 3Cs означает поместить местное сообщество (Университета Северной Каролины) в контекст глобализации. В этом случае картография – это методология, которая позволяет описать формирование конкретного локального контекста из общих структурных условий современного мира. Во-вторых, картографировать означает проблематизировать и критически осмыслить отношения, в которых картографы состоят с картографируемой социальной группой, а также место группы с позиции социальной справедливости. Подразумевается, что результаты картографии будут в дальнейшем полезны для сообщества и картографов.

Проект «Контр-картографическое действие: картографирование как радикальное активистское исследование» объединяет множество разнородных данных о работе университета и локальных традициях социального сопротивления. Эти данные используются, чтобы заявить об эксплуатации в сфере образования и необходимости политического участия. Но, несмотря на все несомненные достоинства проекта[690], его результаты кажутся предопределенными политическими взглядами и поэтому несколько ограниченными, особенно на контрасте с интригой и ощущением увлекательного приключения, возникающими при знакомстве с проектом Латура и Эрман. Можно ли взять лучшее у обоих подходов? Задачей объединенного проекта критического картографирования могла бы стать фиксация сложной асимметрии масштабов, связанных с производством отношений между знанием и пространством. Этот гипотетический проект бросил бы вызов как стилистическим ограничениям картографии, так и политике непрозрачного и неравномерного развития пространства. Он привлек бы внимание к подмеченному Латуром сохраняющемуся колониальному доминированию карт в эпоху головокружительного умножения их количества, а также способствовал бы обострению вскрытого Доррианом кризиса политического управления, вызванного различием масштабов, в которые включен город.

Стили картографирования

В своей статье «Осторожный Прометей? К философии дизайна»[691] Латур утверждает, что ответом на растущую экологическую угрозу должно стать изменение дизайна[692]. Дизайн, по его мнению, всегда является ре-дизайном – тщательным анализом и переработкой того, что уже существует. Такая переработка – действие более радикальное, чем любая из революций. Изменение дизайна означает пересмотр и изменение всех аспектов человеческого существования, поскольку дизайн работает с неразрывно связанными компонентами целого – значением и функцией продукта, материальностью и стилем. Дизайн создает тотальную среду. Изменения дизайна неизбежно затрагивают создание и дальнейшее использование карт, способствуя переосмыслению традиций и практик картографирования. Тотальность изменений, связанных с дизайном, ставит вопрос: сделает ли картография возможным другой мир?

Традиции создания карт – богатый ресурс для осмысления альтернативных способов описания реальности. Исследовательские методологии и техники, лежащие в основе картографирования; материалы или медиум, на котором демонстрируется карта; стили, масштабы, цвета, относительные позиции и прочие элементы визуальной формы карты – все это образует смысл карты. Статья-комикс Джона Кригера и Денниса Вуда[693] с юмором показывает, как развитие дизайна карт влияет на восприятие отображаемого мира. Заодно она бросает вызов высоколобым академическим текстам вроде этого. Книга этих же авторов «Делая карты»[694] затрагивает широкий круг тем – от цели создания карты и типа используемых данных до оформления, классификации, селекции, подбора символов и типографии. Все аспекты карт и визуализаций данных[695] обладают внушительными традициями, влияющими на их считывание. Более глубокое понимание этих традиций и подходов позволяет критической картографии фиксировать сложные конфигурации современных пространств, поскольку многообразие карт – их форм, функций и практик использования – может представлять собой как проблему, так и ресурс.

Моя работа со студентами дает возможность обнаружить неявные допущения цифровой картографии и связанные с ними представления о мире. Во-первых, в основе визуального языка цифровых карт – их иконографики – лежат формы, отсылающие к городской среде. Фактически режимы репрезентации сливаются с городским опытом и идеей городского. Мне вспоминается неудачная попытка студента использовать значки с цифровых карт для создания карты отдаленной деревни в озерном крае. Эта неудача вскрыла невозможность отображения природного, сельского ландшафта с помощью визуальных форм, отсылающих к городской жизни. Для изображения деревни и природного ландшафта гораздо больше подошли бы картографические эксперименты со знаками, характерными для традиции бумажных карт. Однако, как справедливо отмечает Крэмптон, господствующие в текущий момент техники картографии влекут за собой забвение былого картографического разнообразия[696]. Во-вторых, визуальный язык цифровых карт позволяет смешивать и делать неразличимыми фантазии и реальность. Даже самые хорошие студенты нередко поддаются соблазну цифрового дизайна, не замечая его влияния на представление сложных социальных проблем. В итоге на картах, призванных передать острые социальные вопросы, появляются веселые фантазийные картинки из комиксов или детских мультфильмов, меняющие тональность обсуждения и обесценивающие проблему. Тенденция размывания границ между фантазией и реальностью, помимо прочего, является трюком, который широко используется в визуализациях девелоперских проектов. В-третьих, цифровые картографические проекты нередко связаны с интерактивными платформами, которые позволяют оценивать качество мест, где могут быть пережиты или, скорее, потреблены определенные опыты и услуги. Потребление нормализуется и закрепляется как неотъемлемая часть повседневности.

Карты нуждаются во внимании. Вскрыть нерефлексивные допущения цифровой картографии поможет использование карт негородских пространств, например для охраны окружающий среды[697], или обращение к альтернативным картографическим проектам, подобным упоминавшемуся 3Cs. Критически картографировать – значит экспериментировать со способами разметки разнообразия, которое придает форму нашей повседневности. Я представляю себе критическую картографию в виде ре-дизайна (в понимании Латура) методологии карты. Я имею в виду эксперименты с разнообразными режимами фиксации данных, диаграммами, планами, инструкциями, визуализациями, моделями, скриншотами, приложениями, устройствами виртуальной реальности, подобные тем, которые в свое время проводили Латур и Эрман. С этими формами и против них необходимо работать.

Вместо заключения

Замысел этого текста возник благодаря текстам Латура и Дорриана, обративших внимание, что увеличение типов карт и их создателей, усиленное возможностями цифровых технологий, сопряжено с дестабилизацией масштабов карты и политического управления. Сегодняшние карты не обладают устойчивым масштабом. Они не производятся исключительно в рамках национальных государств. Актуальные карты создаются международными корпорациями – производителями платформ и приложений для цифрового картографирования. Они легко меняют масштабы и персонализируют маршруты перемещений. Одновременно цифровые технологии расширяют возможности коллективного создания карт. В этом тексте я стремился передать двойственность сложившейся ситуации. С одной стороны, бесконечное умножение карт расшатывает связь между политическим управлением и пространством. С другой стороны, изменившиеся возможности производства карт позволяют формировать новые властные отношения, отличные от тех, на которых строилась картография колонизированных колонизаторами. Международная нестабильность убеждает нас, что развитие техник картографирования представляет серьезный вызов как для науки, так и для политики.

Между эволюцией карт и городами нет обязательной связи: геолокационные технологии привносят огромные перемены в различные сферы жизни, мобильные медиатехнологии меняют природу отношений между сельским и городским, а режимы критического картографирования могут быть применены за пределами городов с не меньшим успехом, чем в городе. Тем не менее цифровое картографирование – феномен, показательный в плане меняющейся роли городов. Новые паттерны цифровой видимости Google Earth или новые обозначающие место знаки более плотно связаны с городами, причем крупнейшими городами планеты. Цифровая картография представляет города как пространства увеличивающейся значимости, чья важность определяется преимущественно через потребление, ведь на современных картах городов названия брендов гораздо более различимы, чем названия локаций.

Диверсификация масштабов и режимов не только сужает, но и расширяет возможности картографирования. Ключом к расширению возможностей может стать идея mesure – «чувство меры». Это французское существительное переводят на английский как «мера» (measure) и «бит» (beat). Анри Лефевр использует это понятие как основание «ритманализа» – будущей науки о городах[698]. Ритм-аналитики должны анализировать ритм и аритмию, совершенно различные городские ритмы. Ритм-аналитики ставят вопрос о «чувстве меры», стремясь создать методологию для связывания разных ритмов. Когда цифровое картографирование приносит нам все больше информации, критическая картография занимается вопросом меры: она рассматривает отношения между масштабами, между качественным и количественным, между дизайном, практичностью и значением, между картографом и картографируемым. Она заставляет нас задаться вопросом: как передача информации посредством карты может производить трансформацию в ритмах мира?

Перевод Андрея Возьянова, Оксаны Запорожец

Лев Манович

Изучая городские социальные медиа: проекты Selfiecity и On Broadway

Визуальный контент социальных медиа, такой как, например, изображения и видео, загружаемые пользователями в Instagram, YouTube, Sino Weibo, «ВКонтакте», Flickr и другие популярные социальные сети, открывает замечательные возможности для изучения современной визуальной культуры и городской среды. Анализируя информацию, которой сегодня делятся друг с другом миллионы пользователей, мы можем понять, что занимает воображение и служит источником вдохновения для творчества людей со всех концов света; как они представляют себя и других; какие темы, стили и визуальные приемы наиболее распространены или уникальны, и как эти темы и приемы отличаются в зависимости от места, пола, возраста и многих других демографических характеристик. В нескольких проектах, реализованных с 2012‐го по 2015 год, мы изучили миллионы изображений, которыми поделились в Instagram жители городских районов. В моем тексте рассматриваются два из этих проектов: Selfiecity (2014) и On Broadway (2015). В Selfiecity мы сравнивали способы представления себя на фотографиях-селфи, которые загружали в Instagram жители пяти городов мира. В проекте On Broadway наше внимание было сосредоточено на одной улице Нью-Йорка – точнее, участке Бродвея в 13 миль, пересекающем Манхэттен; мы анализировали изображения, загруженные пользователями в этом районе в Instagram и Twitter, «чекины» в Foursquare, а также информацию о поездках на такси и отдельные социально-экономические показатели по данным переписи населения США. В тексте представлены наши методы, результаты и уникальные интерактивные интерфейсы для исследования собранных данных, которые мы разработали для каждого из проектов.

В 2005 году я ввел в научный лексикон термин «культурная аналитика» (Cultural Analytics), которым обозначил «анализ больших массивов и потоков культурных данных с помощью компьютерных технологий и техник визуализации», и в 2007 году мы основали исследовательскую лабораторию Software Studies Initiative (softwarestudies.com), чтобы перейти непосредственно к научным проектам, в которых мы могли бы использовать эту методологию. Разработав и опробовав наши методы и программное обеспечение на небольших пакетах данных, таких как 4535 обложек журнала The Time (выпущенных c 1923 по 2009 год), в 2012 году мы приступили к работе с социальными медиа.

Начав с общего сравнения 2,3 миллионов изображений из Instagram, которые опубликовали сотни тысяч людей в 13 мегаполисах мира (проект Phototrails, 2013, http://phototrails.net/), мы последовательно переходили к изучению более специфических категорий изображений, отбирая их по типу контента (Selfiecity, 2014, http://selfiecity.net) или местоположению (On Broadway, 2015, http://on-broadway.net).

Учитывая, что все пользователи приложения Instagram работают с одними и теми же интерфейсом, фильтрами и даже размером и квадратным форматом картинки, мы задались вопросом: насколько будут отличаться изображения, сделанные в разных городах? Создают ли сетевые приложения, такие как Instagram, и их инструменты новый глобальный визуальный язык, эквивалент визуального модернизма, возникшего столетие назад? К большему или меньшему эстетическому разнообразию приводит легкость создания, редактирования и публикации фотографий, когда у всех пользователей в телефонах – одни и те же приложения и глобальные социальные сети? Возможно, результатом является постоянное повторение, однообразие, визуальная и социальная мимикрия, ведь еда, котики, селфи и другие популярные темы могут вытеснить все остальные.

Использование больших объемов контента социальных медиа и компьютерных технологий и инструментов визуализации позволяет нам применить количественный подход для ответа на подобные вопросы. Анализ, проведенный в рамках проекта Phototrails, выявил существенное сходство между городами с точки зрения базовых визуальных характеристик, таких как оттенки и цветовая палитра изображений, а также использования фильтров. Но эти результаты были отчасти следствием применявшегося нами метода. Мы не учитывали содержание фотографии, разницу в композиции и другие аспекты эстетики фотоизображения, степень популярности различных типов снимков и многие другие возможные измерения различий. Вместо этого мы рассматривали фотографии лишь как ассамбляж цветных пикселей.

Пытаясь преодолеть некоторые ограничения нашего первого начинания, в 2013 году мы начали новый проект – Selfiecity (http://selfiecity.net). Мы отказались от использования произвольной выборки изображений из социальных медиа с любым контентом, и сфокусировали наше внимание на одном типе фотографий – популярных среди пользователей селфи (автопортретах, снятых камерой мобильного телефона). В следующей части этого текста я расскажу, как мы сформировали базу данных селфи, какими методами для этого пользовались и как представляли свою работу с помощью визуализаций и веб-сайта. Я также поделюсь некоторыми из полученных нами научных результатов.

1. Selfiecity

Создание Selfiecity

Команда проекта. Для работы над Selfiecity мы собрали большую междисциплинарную команду. Она включала в себя теоретиков медиа, историка искусств, специалистов по обработке и анализу данных (дата-исследователей), визуальных дизайнеров и программистов из Нью-Йорка, Калифорнии и Германии. Я был координатором проекта, а Мориц Штефанер отвечал за творческую часть и создание визуализаций.

Сайт проекта включает три раздела: результаты (Findings) – информацию о демографических характеристиках людей, делающих селфи, их позах на фотографиях и выражениях лиц; ряд медиавизуализаций (Imageplots), объединяющих тысячи фотографий, и интерактивное приложение Selfiexploratory, позволяющее посетителям сайта изучить всю коллекцию из 3200 селфи, сортируя и фильтруя их в поисках новых паттернов. Кроме того, на selfiecity.net можно найти три эссе об истории фотографии и феномене селфи, функциях изображений в социальных медиа и методе создания медиавизуализаций.

Сбор данных. Первый этап работы над проектом заключался в создании базы селфи. Этот процесс проходил в несколько этапов. Когда вы просматриваете Instagram, вам на первый взгляд может показаться, что в нем большое количество селфи. Однако при более внимательном изучении выясняется, что многие из этих изображений не селфи, а фотографии, снятые другими людьми. В своем проекте мы хотели использовать лишь «настоящие селфи», где фотограф и модель – одно и то же лицо.

Мы привлекли к сотрудничеству Gnip – компанию, которая на тот момент была крупнейшим в мире поставщиком данных социальных сетей (gnip.com). Разработав программное обеспечение, совместимое с сервисами Gnip, в сентябре 2013 года мы начали скачивать instagram-фотографии, сделанные в разных городах мира. Опробовав многочисленные варианты, мы сосредоточились на центральных районах пяти городов, расположенных в Северной Америке, Европе, Азии и Южной Америке. Размер территории, использовавшейся при отборе изображений из Instagram, был одинаковым в каждом из городов.

Мы хотели, чтобы изображения и данные были собраны в одинаковых условиях, поэтому ограничились одной неделей 5–11 декабря 2013 года. Ниже приведено количество фотографий с геотегами, которые загрузили в Instagram пользователи в выбранных нами районах пяти городов за эту неделю, по данным, предоставленным Gnip (в порядке убывания количества снимков, округленного до тысячи):

Нью-Йорк – 207 000,

Бангкок – 162 000,

Москва – 140 000,

Сан-Паулу – 123 000

Берлин – 24 000,

Всего: 656 000 фотографий.

Следующим шагом было создание случайной выборки, включавшей 140 000 фотографий из 656 000 (по 20 000 или 30 000 на город). Затем мы воспользовались услугами интернет-платформы Amazon Mechanical Turk, чтобы взять из этой выборки селфи. Несколько работников Amazon Mechanical Turk изучали каждую фотографию, чтобы определить, селфи это или нет. Мы экспериментировали с разными формами вопроса, на который они должны были отвечать, и обнаружили, что самая простая форма – «Представляет ли собой это фото селфи одного человека?» – дала наилучшие результаты.

Затем мы выбрали несколько тысяч фотографий для каждого города (то есть фотографии, которые по меньшей мере два работника определили как селфи с изображением одного человека). После этого мы снова передали эти фотографии в Amazon Mechanical Turk, попросив трех «контролеров» не только удостовериться, что снимок представляет собой селфи одного человека, но также указать пол и примерный возраст автора селфи.

На заключительном этапе все эти фотографии вручную просматривал как минимум один из членов команды проекта. Хотя большинство снимков были определены правильно (очевидно, все работники Mechanical Turk знали, что такое селфи), мы обнаружили несколько ошибок. Мы хотели сохранить размеры баз данных одинаковыми, чтобы анализ и визуализации были сопоставимы, поэтому в итоге, устранив ошибки, мы отобрали по 640 фотографий для каждого города – в общей сложности 3200 снимков.

Компьютерный анализ. Эта выборка из 3200 селфи была проанализирована с использованием новейшего на тот момент программного обеспечения для распознавания лиц rekognition.com. Программа измеряла и фиксировала более чем 20 параметров лица на каждой фотографии, включая его размер, поворот головы, эмоции, наличие очков, наличие улыбки, открытые или закрытые глаза и т. д.

Мы использовали эти параметры двумя способами: сравнивая по выявленным характеристикам лиц города, возрастные и гендерные группы, а также включив некоторые из показателей в интерактивное приложение Selfiexploratory, чтобы посетители сайта могли отбирать селфи из базы, задавая любую комбинацию характеристик.

Программное обеспечение также определяло пол и возраст человека на каждой фотографии. Мы обнаружили, что эти данные в целом совпадали с интерпретацией снимков работниками Mechanical Turk.

Визуализация селфи

Обычно визуализация данных показывает простые данные, такие как числа. Однако число не может передать всего, что содержит в себе фотография. «Фотография – это не просто данные, а целый мир, насыщенный значениями, эмоциями и визуальными знаками» (Мориц Штефанер, художественный директор и дизайнер визуализаций для Selfiecity). Поэтому ключевой стратегией проекта является представление на визуализациях всех фотографий (вместе с графиками или без них). Мы называем этот подход «медиавизуализацией». Как объяснил Мориц Штефанер, «показать крупномасштабные конфигурации данных – картину целого – наряду с возможностью увидеть отдельные изображения было важной задачей нашего проекта. Мы искали способ визуализировать большие массивы данных, сохранив при этом внимание к индивидуальностям и не утратив ни одной из интересных деталей. Это стало для нас центральной проблемой, и не только в отношении селфи».

Штефанер создал для этого проекта несколько различных типов визуализаций, которые описаны ниже.

Видеомонтажи[699]. Каждое видео включает все 640 селфи, сделанные в одном городе, но не в простой последовательности. Несколько селфи накладываются друг на друга на экране в каждый момент времени: новые появляются поверх старых. Лица выравнивались по положению глаз и распределялись по углу наклона головы.

Эта визуальная стратегия позволяет выразить напряжение между индивидуальностью каждого селфи и тенденциями, наблюдаемыми в массе снимков. Мы не показываем каждое лицо по отдельности. Но мы и не накладываем друг на друга все изображения, что дало бы только «шаблон» лица, типичный для каждого из городов. Вместо этого мы показываем нечто иное: общую тенденцию и индивидуальные детали одновременно.

Медиавизуализации (Imageplots). Перебирая фотографии вручную, можно заметить много интересных деталей, но наш мозг не может представить эти наблюдения в количественных паттернах. Мы создали визуализации-гистограммы, на которых показаны распределения данных о поле, возрасте, а также улыбках в разных городах. Как в обычной визуализации данных, наши гистограммы позволяют вам мгновенно по форме графиков увидеть ключевые тренды. Но поскольку эти столбцы составлены из отдельных фотографий, они также дают возможность по-новому взглянуть на отношения между частным и общим.

Исследовательская лаборатория селфи (Selfiexploratory). Это ключевой раздел проекта – интерактивное приложение для визуализаций, позволяющее посетителям сайта изучить базу селфи различными способами. Можно отобрать фотографии по городу, полу, возрасту и ряду характеристик внешности, замеренных и зарегистрированных программой анализа лиц.

Приложение позволяет посетителям сайта изучать фотографии, используя данные, полученные и в результате оценок, сделанных людьми, и компьютерного анализа – двух разных способов смотреть на фотографии. Графики возраста и пола, расположенные слева, созданы с использованием оценок, данных работниками Amazon’s Mechanical Turk. Все графики справа сделаны с помощью программ анализа лиц. Каждый раз, когда пользователь выбирает новые критерии, фильтры обновляются в режиме реального времени и внизу отображаются все фотографии, отвечающие параметрам поиска. В результате мы получили инновационный гибкий способ просмотра и обнаружения закономерностей в больших массивах медиаданных.

Помимо представления базы селфи с помощью визуализаций, видео и интерактивного приложения Selfiexploratory, мы также решили показать некоторые из результатов в более конвенциональном формате – как статистические данные. Из большого количества полученных выводов мы отобрали и представили следующие.

1) Всего 3–5 % изображений, которые мы анализировали, оказались селфи (разница в показателях зависит от города). Почему так мало? Чтобы проанализировать фотографии с помощью систем компьютерного зрения, мы должны были использовать только те селфи, на которых лица были запечатлены полностью. Кроме того, как я отметил выше, под определение «селфи» в этом проекте подходили только фотографии себя, сделанные пользователями Instagram. И все же было удивительно обнаружить, что в тот период, когда мы собирали данные, процент таких селфи среди всех фотографий Instagram был очень мал.

2) В каждом из рассмотренных нами городов было существенно больше женских, чем мужских селфи (от разницы в 1,3 раза в Бангкоке, до разницы в 1,9 раз в Берлине). Москва же оказалась уникальным примером: здесь женских селфи в 4,6 раза больше, чем мужских (хотя мы не располагаем подобными данными для других стран, в США, по результатам исследования Pew Internet survey, соотношение женщин и мужчин, пользующихся Instagram, примерно 1:1).

3) Большинство людей на наших фотографиях – молодые (средний возраст приблизительно 23,7 лет). Бангкок представлен как «самый молодой город» (21,0), в то время как возраст авторов селфи в Нью-Йорке – самый «почтенный» (25,3). В каждом городе средний возраст мужчин выше, чем возраст женщин. В то же время любопытно, что в возрастной группе 30+ мужчины чаще, чем женщины, выкладывают селфи в Instagram.

4) Компьютерный анализ лиц выявил, что больше всего улыбающихся лиц в Бангкоке (средний показатель 0,68) и Сан-Паулу (0,64). Люди, делающие селфи в Москве, улыбаются меньше всего (0,53 балла по шкале улыбок). Компьютерная система, которую мы использовали, измеряла присутствие улыбки на всех фотографиях по шкале от 1 до 100. 0 значил отсутствие улыбки, а 100 – самую широкую улыбку, которую компьютер зарегистрировал на этих фотографиях. Числа, представленные здесь, показывают среднее значение этих измерений для селфи в каждом городе.

5) Женщины на селфи принимают более выразительные позы; например, в среднем степень наклона головы у них на 50 % больше, чем у мужчин (12,3 % против 8,2 %). Жительницы Сан-Паулу превзошли всех: средний угол наклона головы у женщин здесь составляет 16,9 %!

Эти результаты представляют лишь некоторые из выявленных нами тенденций. В целом, рассматривая все закономерности, мы обнаружили, что каждый из пяти городов обладает уникальными отличиями. Какой бы показатель мы ни выбрали, один из городов обязательно стоял особняком. В то же время, когда мы совместили все параметры измерений, оказалось, что Москва и Бангкок обладают наиболее уникальными показателям по сравнению с другими городами.

Возможно, самое интересное из наших открытий следующее: хотя люди используют одно и то же приложение для фотографий (Instagram), которое позволяет им с легкостью увидеть, как другие люди в разных частях света фотографируют себя, проанализированные нами селфи имеют ярко выраженную местную специфику. Тип поз меняется от города к городу, а также в зависимости от пола и возраста пользователей. Поэтому хотя Instagram, возможно, вносит свой вклад в возникновение единообразного «глобального визуального языка», в то же время он выявляет культурные и социальные различия в том, как репрезентируют себя представители разных групп.

2. On Broadway

В проекте Phototrails мы сравнивали фотографии из 13 городов мира, не фильтруя их по типу или геолокации. В Selfiecity мы отбирали фотографии, чтобы сопоставить снимки единственного жанра (селфи), но сделанные в разных городах. Для нашего следующего проекта, On Broadway, мы решили уменьшить масштаб, углубившись во вселенную социальных медиа и сфокусировав наше внимание на постах, сделанных на одной улице города. В то же время мы увеличили количество источников данных, добавив к Instagram Twitter, Foursquare, Google Street View («Просмотр улиц»), данные о пассажирах, садящихся и выходящих из такси, и экономические показатели, предоставляемые Бюро переписи населения США (US Census Bureau).

Представляя Город

Современные писатели, художники, фотографы, кинорежиссеры и цифровые дизайнеры создали множество оригинальных изображений городской жизни. Картины парижских бульваров и кафе кисти Камиля Писарро и Пьера Огюста Ренуара, фотомонтажи берлинских дадаистов, «Буги-вуги на Бродвее» Пита Мондриана, комиксы о Человеке-пауке Стэна Ли и Стива Дитко, фильм «Время развлечений» Жака Тати и информационные карты Эрика Фишера «Местные и туристы» (Locals & Tourists) – вот несколько классических примеров взаимодействия художника и города. Произведение, которое непосредственно вдохновило наш проект, – «Каждый дом на Сансет Стрип» (художник Эдвард Рушей, 1966). Этот альбом представляет собой сложенную гармошкой страницу 25 футов (8,33 метра) в длину, на которой напечатана фотопанорама обеих сторон Отрезка бульвара Сансет протяженностью в полторы мили.

Сегодня город «разговаривает» с нами с помощью данных. Многие города открывают базы данных и организуют хакатоны, чтобы вдохновить разработчиков на создание полезных приложений на их основе (например, сайт «Открытые данные Нью-Йорка» (NYC Open Data), спонсируемый мэрией города, предоставляет более 1200 пакетов данных, охватывающих любые темы: от деревьев до велосипедов). Местные жители и туристы обмениваются огромными массивами визуальной информации, снабженной геотегами, используя Twitter, Instagram и другие социальные сети. Такие сервисы, как Foursquare, сообщают нам, куда люди ходят и какие места предпочитают.

Как мы реконструируем XXI век, используя эти богатые источники данных и изображений? Существует ли иной способ визуализировать город, кроме графиков, цифр и карт?

Конструируя Бродвей

Первым шагом в нашем проекте было точное определение участка, который мы будем использовать в своем анализе, и сбор данных с этой территории. Бродвей, изгибаясь, проходит посредине Манхэттена. Мы хотели включить несколько более обширную территорию, чем сама улица, чтобы иметь возможность фиксировать протекающую по соседству деятельность. Чтобы отграничить этот участок, мы выбрали точки в центре Бродвея, отстоящие друг от друга на 30 метров, а из этих точек, как из центра, мы отметили прямоугольники 100‐метровой ширины. Получилась фигура, очертаниями напоминающая позвоночник, длиной 21 390 метров (13,5 миль) и шириной 100 метров.

Мы использовали координаты этого участка, чтобы отобрать данные Instagram, Twitter, Foursquare, Google, компаний такси и экономической статистики. Ниже подробнее рассказано о специфике наших данных.

Instagram. При помощи сервисов Gnip мы скачали из Instagram все размещенные в открытом доступе изображения с геолокацией, которые были загружены на территории Нью-Йорка в период с 26 февраля по 3 августа 2014 года: в общей сложности 10 624 543 изображений, из которых 661 809 были сделаны в районе Бродвея.

Twitter. В рамках Twitter Data Grant, полученного нашей исследовательской лабораторией Software Studies Initiative, у нас появился доступ ко всем твитам с изображениями и геотегами, выложенным в открытом доступе во всем мире в 2011–2014 годах. Мы проанализировали эти данные, оставив только твиты, сделанные на Бродвее за тот же период, который мы использовали, отбирая фотографии из Instagram (158 дней 2014 года).

Foursquare. Мы скачали данные из Foursquare за период с марта 2009‐го по март 2014 года (1826 дней) с помощью API этого приложения. Всего мы насчитали 8 527 198 чекинов по всей длине Бродвея.

Фотографии из Google Street View. Мы экспериментировали с видео и фотографиями Бродвея, снятыми нами самими, но то, что у нас получилось, выглядело не так здорово, как изображения, предоставляемые функцией «Просмотр улиц» Google (Google Street View). Поэтому мы решили включить эти изображения в наш проект в качестве еще одного источника данных. Мы написали программу, при помощи которой загрузили фотографии из «Просмотра улиц» Google (по одному изображению на каждую из 713 точек, которые мы отметили на Бродвее), ориентированные в трех направлениях: на восток, запад и вверх. Первые две картинки демонстрировали здания на обеих сторонах улицы. Вид снизу вверх особенно интересен, так как он показывает, какая часть неба видна между зданиями при той ширине угла объектива, которая используется Google для фотографий Google Street View. В Нижнем и Среднем Манхэттене бóльшая часть фотографий снята вблизи высотных зданий, и виден только маленький кусочек неба. Но в северной части Бродвея здания ниже, благодаря чему на снимках можно увидеть большие участки неба.

Сервисы такси. Крис Уонг получил данные о поездках пассажиров за 2013 год от NYC Taxi and Limousine Commission (TLC)[700]. В 2013 году на Манхэттене было совершено 140 миллионов поездок на такси. Выбрав из этой базы данные, которые совпадали с координатами Бродвея, мы получили 22 миллиона поездок (10 077 789 мест высадки и 12 391 809 мест посадки).

Экономические индикаторы. Мы использовали последние данные American Community Service (ACS). Это ежегодный опрос части населения США, проводимый Бюро переписи населения. Географические зоны, которые в нем присутствуют, намного больше прямоугольников 30 на 100 метров, использовавшихся нами для ограничения территории Бродвея. Наш Бродвей состоит из 713 прямоугольников, пересекающих 73 более крупных зоны переписи населения. Из-за подобной разницы в масштабе любые статистические данные из переписи населения лишь примерно применимы к небольшим участкам Бродвея. Принимая это во внимание, мы решили использовать только один экономический показатель из данных ACS – средний доход домохозяйств. Эти данные показаны как один из «слоев» (далее – уровней) в нашей инсталляции.

Улица Данных: навигация без карты

Мы провели многие месяцы, экспериментируя с различными способами представления всех этих данных при помощи различных интерфейсов. Результатом наших поисков стал визуально насыщенный интерфейс, построенный вокруг изображений, в котором цифры играют второстепенную роль, а карты не используются вовсе.

Проект предлагает новую визуальную метафору для осмысления города – вертикально организованные «слои» изображений и уровней данных. В нашем проекте тринадцать таких уровней, все они привязаны к точкам, отмеченным на Бродвее. По мере «движения» вдоль улицы вы видите подборку фотографий каждой зоны из Instagram, изображения из «Просмотра улиц» Google, с ракурсами «налево», «направо» и «вверх», а также диаграмму, показывающую преобладающие оттенки цвета из собранных нами изображений на каждом из участков улицы. Мы также показываем среднее количество поездок на такси, твиты, содержащие изображения, и средний доход семьи в тех районах города, которые пересекает Бродвей. Чтобы помочь сориентироваться, мы добавили дополнительные уровни с названиями районов Манхэттена, по которым проходит Бродвей, поперечные улицы и достопримечательности.

Этот интерактивный интерфейс доступен онлайн как один из сегментов сайта проекта (on-broadway.nyc). Мы также демонстрировали его на 46-дюймовом интерактивном сенсорном экране в рамках выставки Public Eye, проходившей в Нью-Йоркской публичной библиотеке (12/2014–1/2016). Поскольку выставка была бесплатной и работала каждый день, ее посещали ежедневно десятки людей, и мы могли наблюдать, как обычные ньюйоркцы и туристы взаимодействуют с интерфейсом. Стало ясно, что акцент на визуальные уровни – фотографии из Instagram и Google – в первую очередь позволил сделать интерфейс полезным для публики. Мы много раз видели, как посетители находили и увеличивали определенный квартал, имевший для них значение, – возможно, место, где они родились или жили долгое время.

Подобная персонализация «больших данных» была одной из основных наших целей. Мы хотели дать возможность горожанам увидеть, как различные типы информации о городе соотносятся друг с другом, позволить соотнести порой абстрактные данные со своим личным опытом, местами, где они жили или бывали.

Заключение: эстетика vs политика «больших данных»

В наши дни бизнес-компании, государственные учреждения и другие организации собирают большие объемы данных о городах. Эти данные используются различными способами, часто невидимыми для нас. В то же время, как я отмечал выше, многие города открывают доступ к некоторым из своих баз данных и проводят конкурсы, чтобы поощрить создание полезных приложений, основанных на использовании этих данных.

Но эти два вида деятельности – сбор данных и предоставление к ним свободного доступа – не симметричны. Базы данных, открываемые муниципальными властями для публики, содержат информацию только о том, что город контролирует и чем управляет: о парках и улицах, ремонте инфраструктурных объектов, парковочных талонах и т. д. Это данные о городе как единой системе, а не об отдельных людях и индивидуальных деталях их жизни. В противоположность этому, информация, которую собирают и анализируют сервисы социальных медиа, сети камер наружного наблюдения, телекоммуникационные компании, банки и их коммерческие клиенты (или государственные учреждения, если они сумели получить доступ к некоторым из этих данных), касается людей: их перемещений, коммуникаций с другими людьми, их мнений и финансовых транзакций.

Некоторые данные сервисов социальных медиа легко доступны с помощью API любому, у кого есть базовые знания компьютерного программирования. Эти данные используются в многочисленных бесплатных и коммерческих приложениях (например, когда я использую менеджер социальных сетей Buffer для планирования и анализа моих постов в Twitter и Facebook, Buffer использует API этих социальных сетей, чтобы расположить мои посты в определенное время в моих Twitter- и Instagram-аккаунтах). Данные, полученные с помощью API, уже использованы в сотнях тысяч научных статей и докладов на конференциях по компьютерным наукам. Многочисленные студенты, изучающие программирование и компьютерный дизайн, уже давно привычно скачивают, анализируют и визуализируют данные социальных медиа, выполняя задания преподавателей. В то же время многие «рядовые пользователи» не знают, что их твиты, комментарии, фотографии и видео легко доступны благодаря бесплатным API. Популярные СМИ в статьях, посвященных сбору и агрегированию персональных данных, чаще всего подчеркивают, что эти данные могут быть использованы для надзора за пользователями (со стороны государства или спецслужб) или кастомизации рекламы, но обычно не объясняют, что эти данные также доступны для индивидуальных исследователей, художников и студентов.

Художники определенно могут сыграть свою роль в «просвещении публики» относительно доступа к данным и их использования. На сайтах наших проектов мы подробно объяснили, как мы получили данные для Phototrails, Selfiecity и On Broadway и как мы их использовали. Но нашей основной целью было «эстетическое образование» в противовес «политическому».

Большие данные, включая визуальные социальные медиа, – это наш новый инструмент художника, и проекты, о которых шла речь в моем тексте, исследуют его возможности. На самом деле, мы хотели скомбинировать эстетические и исследовательские вопросы: не только о том, что мы можем узнать, анализируя социальные медиа, но и как мы можем использовать это знание для создания художественных образов и эстетического опыта. Как мы конструируем наши города и самих себя в эпоху массового сбора данных и их алгоритмического анализа? Каким образом можно совместить общие тенденции и индивидуальные детали в визуализациях подобных данных? Какие альтернативные интерфейсы (помимо линейно выстроенных «стен», карт, таймлайнов и прямоугольных коллекций фотографий и видео в Facebook, Twitter, YouTube и других социальных медиа) для изучения этих данных и соотнесения их с собственным опытом возможны? Или коротко: как можно видеть «по-другому» не только мир вокруг нас (это был ключевой вопрос современного искусства), но и нашу новую «реальность данных»?

Благодарности

Все проекты, о которых рассказано в тексте, разрабатывались коллективно:

Phototrails: Надав Хочман, Лев Манович, Джей Чоу.

Selfiecity: Лев Манович, Мориц Штефанер, Доминикус Баур, Даниэль Годмайер, Элиз Тифентейл, Надав Хочман, Джей Чоу.

On Broadway: Даниэль Годмайер, Мориц Штефанер, Доминикус Баур и Лев Манович. При участии Мердада Яздани, Джея Чоу, Надава Хочмана, Бринн Шепард и Леи Майстерлин; аспирантов Городского университета Нью-Йорка (CUNY): Агустина Индако (Экономика), Мишель Моралес (Вычислительная лингвистика), Эммануэля Мосса (Антропология), Элиз Тифентейл (История искусств).

Проекты Phototrails, Selfiecity and On Broadway были реализованы при поддержке Городского университета Нью-Йорка (CUNY), Калифорнийского института телекоммуникаций и информационных технологий (Calit2) и Фонда Эндрю Меллона. Мы благодарны компании Gnip за помощь в сборе данных из Instagram. Часть моего текста, посвященная проекту Selfiecity, представляет собой переработанный вариант публикации: Tifentale A., Manovich L. Selfiecity: Exploring Photography and Self-Fashioning in Social Media // Berry D., Dieter M. (eds) Postdigital Aesthetics: Art, Computation and Design. Palgrave Macmillan, 2015. P. 109–122.

Перевод Екатерины Лапиной-Кратасюк и Ксении Гусаровой

Алина Контарева, Николай Руденко, Николай Рыжаков

Представляя Эрмитаж: посещение музея в эпоху социальных медиа

В январе 2013 года известный арт-критик, колумнист New York Magazine Джерри Сальц выложил в Facebook свою фотографию из Художественного музея Филадельфии, на которой он «нелегально» сидит на ограде «Большого стекла» М. Дюшана[701]. Это вызвало шквал комментариев и даже заставило арт-журналистов писать о том, что «если двадцать лет назад мы дискутировали о волнующих произведениях искусства за ужином, то сегодня мы, скорее, сделаем фотографию и выложим ее в социальные сети»[702].

Сам музей, его посещение и отношение к музейному пространству со стороны посетителей становится чем-то другим, и фигура Сальца, сидящего на ограде музея, играет роль символа перемен, которые сопровождают музеи и мир искусства в целом. Новые технологии сопутствуют этим переменам – с их помощью можно быть нелегальным, ироничным, творческим и будто бы нарушать дисциплину музейного пространства. Более того, становится неясным, какую роль играет фотографирование в музее, заменяет ли фотография, выложенная в социальные сети, обсуждение и комментирование произведения искусства. Если известные на весь мир художественные критики вместо того, чтобы описывать шедевры в своих рецензиях, выкладывают их фотографии в социальные сети, то что же говорить об обыкновенных пользователях?

Действительно, новые технологии в музее – это всегда небольшая революция, которую встречают неоднозначно. В конце XX века появились аудиогиды и наушники, которые позволяют каждому посетителю переживать свой собственный опыт, но в то же время создают условия для его изоляции[703]. Похожая критика распространялась на использование смартфонов в музее: при всем многообразии способов для генерации и обсуждения контента новые технологии не создают возможности для взаимодействия посетителей и изменяют привычный коллективный опыт посещения музея в рамках экскурсий[704].

Тем не менее ученые склонны говорить скорее о возможностях, которые открывают новые технологии, нежели о присущих им ограничениях. В частности, цифровые технологии рассматриваются как средство обогащения опыта посетителей и возможность создания ими новых смыслов экспозиции[705]. Возникающая благодаря новым технологиям «дополненная реальность» позволяет более плотно взаимодействовать с экспонатами и усиливает эмоциональную вовлеченность посетителей[706]. Возникает даже такое понятие, как «умный музей» (smart museum), которое отсылает к способности музейных кураторов организовать гибридное пространство, направленное на более эффективную интеракцию посетителей и выставочного пространства[707].

Наряду с технологиями, разработанными музеями, значимы технологии, которые посетители приносят с собой. Группа исследователей во главе с Томасом Хиллманом из университета Гётеборга отмечает важную роль социальных платформ в создании «сложных нарративов из многослойных форм визуальной коммуникации»[708]. Они подразумевают наличие одного или множества адресатов визуального сообщения, для которых создаются фотографические истории – определенным образом документируется опыт и производится отбор объектов съемки. В этом случае во взаимодействие «посетитель – музей» встраиваются другие люди, ради которых делаются фотографии[709]. При этом сам посетитель, отбирая интересующие его экспонаты, попутно углубляет свое знание о них[710]. Визуальность здесь не случайна, поскольку именно фиксация ситуации в виде фотографии и ее распространение в социальных сетях является сегодня одной из главных форм коммуникации.

Сегодня технические инновации позволяют создавать потоки визуальной информации из того, что привлекает внимание посетителей музея. На смену фотоаппарату, пленочному или цифровому, пришли смартфоны и приложения социальных сетей, которые позволяют быстро транслировать свой опыт. Смартфон, который всегда под рукой, дал возможность снять любой понравившийся объект, не задумываясь о том, с какой попытки получится снимок и насколько этот снимок действительно необходим его автору.

Фотографирование с помощью смартфонов играет важную роль в исследовании посещения музея, поскольку эти фотографии могут рассказать непосредственно о практиках и основных объектах интереса посетителей. Хелен Волл[711] обращается к исследованию фотографий, снятых в Метрополитен-музее Нью-Йорка и размещенных в сети Flickr. Волл стремится ответить на вопросы: как и что посетители отбирают для съемки, что интересует их больше всего, и чем отличаются фотографии посетителей от архивных фотографий музея? Результаты исследования были ориентированы, в первую очередь, на музейных сотрудников, для которых Волл строит детальную классификацию того, что видит посетитель в музее. В результате анализа девятнадцати тысяч фотографий Волл приходит к выводу, что большинство из них отражают произведения искусства – либо как уникальный объект, либо на фоне видов музея. Посетители фотографируют скульптуру и живопись, хотя лишь часть фотографий содержит ссылку на автора и название произведения искусства. Другой популярный сюжет – это фотографии посетителей музея на фоне интерьера и экспонатов музея.

Поскольку Волл анализирует фото, размещенные в сети Flickr, это определяет специфику полученных ею результатов. В сети Flickr обычно размещают изображения высокого качества, обработанные и следующие правилам профессиональной фотографии. Эти снимки можно отнести к «конкурсной» фотографии (competitive photography[712]). Их авторы ориентируются на то, что снимки будут оцениваться и сравниваться между собой. Это означает, что Flickr представляет данные об опыте небольшой посетительской аудитории, создающий репрезентацию музея с помощью особого визуального языка. Именно поэтому в материале Волл отсутствуют, например, селфи – жанр, более свойственный мобильной фотографии, поскольку селфи гораздо удобней делать с помощью камеры смартфона.

Социальная сеть Instagram[713], в отличие от Flickr, дает возможность посмотреть на посещение музея с совершенно иных позиций и учесть опыт более широкой аудитории. Возможности новой, креативной сборки мест и созданию визуальных нарративов посвящена статья группы исследователей во главе со шведской исследовательницей Александрой Вейленманн, которые изучают использование Instagram в музее. Авторы отмечают, что «рекатегоризируя и реконфигурируя музейное пространство, пользователи Instagram создают свои собственные нарративы посещения музея»[714].

Несмотря на растущий объем визуального материала, данные Instagram редко используются в исследованиях о посещении музея, уступая место небольшим выборкам и более конвенциональным методам сбора данных вроде опросов, интервью и наблюдений. В своей статье мы обращаемся к исследованию мобильных любительских фотографий, чтобы определить возможности Instagram для анализа посещения музеев в эпоху социальных медиа.

Сборка метода

Наше исследование основано на работе с визуальным материалом – фотографиями, опубликованными в открытых аккаунтах Instagram в период 2011–2016 годов[715]. В качестве кейса мы выбрали Государственный Эрмитаж, один из самых популярных музеев России, что обеспечило достаточное количество визуального материала, опубликованного в Instagram на момент сбора данных.

Для автоматизации сбора данных мы определили список наиболее часто используемых хештегов для размещения фотографий о посещении Эрмитажа и отобрали только те фотографии, которые посетители буквально называют «Эрмитаж»[716]. Более того, мы учитывали геолокацию данных и анализировали фотографии, которые были сняты или выложены в радиусе 15 км от Эрмитажа. Ограничения по тегам и расстоянию послужили своеобразным фильтром и позволили отсечь фотографии, не относящиеся к Эрмитажу-музею[717]. В итоге база нашего исследования составила 82 000 фотографий.

Для работы с большим массивом визуального материала мы использовали несколько методов анализа данных. Вслед за Львом Мановичем, пользуясь разработанным им подходом «культурная аналитика» (cultural analytics),[718] мы создали несколько эксплоративных визуализаций[719], которые выстраивают все фотографии по заданному признаку и демонстрируют динамику визуального ряда. Одним из таких признаков является цвет, яркость тона и насыщенность. Например, Надав Хочман и Раз Шварц анализируют фотографии, сделанные в Нью-Йорке и Токио, и предлагают сравнить использование цвета и «визуальные ритмы» в этих городах[720]. Другим признаком является время создания фотографий и их появления в instagram-аккаунтах. Визуализации, выстраивающие фотографии по хронологии, «хронологические монтажи», позволяют видеть, как изменяется репрезентация объекта в социальной сети со временем. В нашем исследовании мы задействуем оба типа визуализаций.

Для создания визуализаций мы использовали инструменты лаборатории Software Studies Initiative[721], в частности плагины ImagePlot и ImageMontage для программы обработки изображений ImageJ, которые позволяют автоматически измерить тон, его яркость и насыщенность в каждой фотографии и распределить весь массив по шкале значений. В результате применения этого метода мы получили большие коллажи, созданные из всех 82 000 фотографий[722].

В дополнение к культурной аналитике мы обращаемся к контент-анализу фотографий[723]. Поскольку доступные нам инструменты для распознавания изображений оказались неточны при работе с фотографиями, сделанными в музее, мы решили отказаться от автоматического анализа и провести качественный анализ фотографий, обработав часть данных вручную. Для этого мы сделали пропорциональную выборку, которая отражает представленность фотографий одного года во всем массиве данных. В итоге контент-анализ фотографий проводился на основе 10 % фотографий от всей базы данных, а именно 8200 фото.

Для этой части работы мы разработали систему кодирования, основанную на двух группах кодов[724]. Первая группа включала анализ основных сюжетов того, что изображено на фотографии, предметов искусства (живопись, скульптура), музейных интерьеров, фотографий, снятых вне музея (фасады Зимнего дворца, Дворцовая площадь), людей в музее. Таким образом, предметные категории позволяют выделить основные объекты внимания посетителей Эрмитажа аналогично тому, как Хелен Волл работает с базой фотографий Метрополитен-музея.

Вторая группа кодов определяет повторяемость в том, каким образом посетители изображают свой опыт посещения музея и на какие визуальные средства опираются. Мы анализируем композицию фотографий, фиксируем особенности позирования, жестов и пространственной организации изображения[725]. Все это позволяет вписать фотографии, снятые в музее и выложенные в Instagram, в более широкий культурный контекст[726].

Свет и цвет Эрмитажа: визуальный поток данных

Использование визуализаций и монтажей пользовательского визуального контента особенно информативно в подготовительной фазе исследования, когда возникает необходимость изучить потенциал данных. Чтобы охватить весь визуальный материал, мы работали с двумя репрезентациями – хронологическим монтажом и распределением данных по цвету.

Хронологический монтаж позволяет отследить повторяемость и возможные изменения в репрезентации музейного опыта. Визуализация иллюстрирует единообразие данных в отношении цвета, состоящее преимущественно из оттенков красного, голубого и серого. Это объясняется тем, что исследование построено на кейсе одного музея, и эти данные мало подвержены изменениям (например, сезонным). Однако мы наблюдаем группу темных фотографий, которые отличаются от всех остальных снимков. Эти изображения – фотографии, снятые в темное время суток на Дворцовой площади во время новогодних праздников. 6 декабря 2014 года Эрмитаж устраивал «Бал истории», посвященный 250-летию Эрмитажа. Экраном для мультимедийного представления стал фасад здания Главного штаба, на котором отображались экспонаты музея и значимые эпизоды российской истории, перекликающиеся с историей Эрмитажа[727]. Большое количество фотографий свидетельствует о важности события для пользователей Instagram, которые в том числе отметили его эрмитажным хештегом.

Распределив фотографии по основному цвету, мы можем наблюдать представленность того или иного цвета и сделать выводы относительно соотношения между цветами в массиве. Цвет отвечает за популярность объектов, которые притягивают внимание посетителей в Эрмитаже и попадают в одну цветовую категорию, и за способ их репрезентации.

Увеличив монтаж, мы можем соотнести цвет с содержанием. Большинство фотографий оказались желто-красных оттенков, что объясняется особым вниманием посетителей к произведениям искусства, фотографиям на их фоне, элементам внутреннего убранства музея, среди которых позолота, красный бархат и дерево. Далее в монтаже находится серо-зеленая гамма. К этой группе оттенков относятся все фотографии, на которых появляется изображения фасада Зимнего дворца, Дворцовой площади, атлантов на Миллионной улице и Висячего сада Малого Эрмитажа в летнее время. Отдельно отметим популярность изображения лестницы из матового зеленого стекла, расположенной в Главном штабе. Изображения с основным голубым цветом – это фотографии, снятые на Дворцовой площади.

Содержание снимков фиолетового и красного цветов можно отнести к двум тематическим группам. Первая – это фотографии залов, в интерьере которых преобладают красные оттенки: Военная галерея Зимнего дворца, Петровский (Малый тронный) зал и Малый Итальянский просвет в здании Нового Эрмитажа. Вторая группа – фотографии, снятые преимущественно на временных выставках и посвященные артефактам современного искусства. Эти фотографии отличаются по цвету от основной коллекции музея и наименее представлены в instagram-фотографиях.

Что касается яркости, то в центре визуализации расположены фотографии, снятые в темное время суток, в том числе фото с «Бала истории». Именно эти фотографии дают смещение массива по яркости. Наибольшую вариативность яркости фотографий мы наблюдаем в тех цветовых группах, которые тематически восходят к искусству, интерьерам и фотографиям, сделанным снаружи музея, на Дворцовой площади.

В результате анализа визуальной репрезентации данных мы видим, что пространство, находящееся вне музея, заслуживает внимания посетителей наравне с интерьерным пространством. Об этом свидетельствует цветовое распределение фотографий, в котором оттенки зеленого и синего, отвечающие за пространство вне музея, представлены соотносимо с фотографиями желто-красных оттенков. Мы можем предположить, что в «посещение музея» входит осмотр коллекции и архитектуры здания музея, а также нахождение в публичном пространстве прилегающей к музею территории.

Что изображено: основные сюжеты instagram-фотографий

Массив, предназначенный для контент-анализа, можно разделить на фото, где запечатлены люди (38 %), фотографии без людей (56 %) и коллажи, где два сюжета часто комбинируются (6 %). Такое распределение говорит о том, что посетители уделяют большое внимание предметам и пространству музея, что и документируют в Instagram.

В группе фотографий с людьми нас интересовали не столько объекты съемки, сколько вариативность использования визуальных средств и то, как именно изображены посетители на фото. Наиболее часто встречающийся сюжет – это фронтальное позирование, когда посетитель Эрмитажа смотрит в камеру (18,2 %), далее идут селфи (8 %), фотографии других людей в музее – изображения очередей, групп туристов, посетителей и т. п. (7,6 %). Мы также можем отметить вариации селфи – фотографии рук или ног на фоне узоров паркета или мозаики пола, фотографии билетов в руках (1,8 %), фото с детьми или фото детей (1,4 %), фотографии отказа от позирования, когда посетители нарочито делают фотографию, стоя спиной к камере (0,71 %), фотографии тактильного взаимодействия с музейными объектами (0,4 %).

Большинство фотографий без людей было снято вне музея (27 %). Вторым по популярности объектом съемки в этой группе стали предметы искусства – в основном живопись и скульптура (16 %), залы и элементы интерьера (9,5 %), фотографии временных выставок и мероприятий музея (2,8 %).

Внимание посетителей к пространству за пределами музея подтверждается группированием фотографий по месту съемки – внутри или снаружи музея. Для этого мы сгруппировали все фотографии с изображением людей (38,4 %), фотографии, снятые только внутри Эрмитажа (28,5 %), коллажи (6 %) и фотографии, снятые вне музея (27 %). Эти результаты свидетельствуют о том, что пространство внутри и вне музея заслуживает одинакового внимания пользователей Instagram.

Рассмотрим более подробно сюжеты каждой группы фотографий.

Популярные залы музея и элементы интерьера

Здание музея и его интерьер – важные части музейной экспозиции. Среди элементов интерьера пользователи Instagram отмечают люстры (409 фото), потолки и полы (288 фото), лестницы (57 фото) и украшения на стенах, особенно зеркала (48 фото).

Самые популярные «нефигуративные» объекты Эрмитажа – это холлы, коридоры и залы. Таких фотографий пространства – 548. Если обратиться к конкретным местам в Эрмитаже, то среди наиболее популярных мы обнаружили Малый Тронный зал, библиотеку Николая II, Висячий сад Малого Эрмитажа и Лоджии Рафаэля. В большинстве своем залы, холлы и галереи являются наиболее стандартизированными объектами для фотографии, поскольку посетители музея часто фотографируют их с одного и того же ракурса. Популярность интерьерных залов можно объяснить схожими маршрутами: посетители обычно начинают осмотр Эрмитажа с Иорданской лестницы и второго этажа, поэтому интерьерные залы становятся первыми на пути освоения музейного пространства и получают наибольший эмоциональный отклик. Дальше внимание посетителей постепенно снижается, усталость накапливается, и до многих произведений искусства они просто не доходят[728].

Искусство в музее

В отношении произведений искусства, согласно нашим результатам, посетители Эрмитажа уделяют практически равнозначное внимание как скульптуре, так и живописи. Среди скульптур самой популярной оказалась группа конных рыцарей из рыцарского зала (38 фото), за ними следует «Амур и Психея» Антонио Кановы (36 фото), атланты с портика Нового Эрмитажа (35 фото) и часы «Павлин» (24 фото). Из живописи наиболее часто встречающейся в instagram-фотографиях оказалась «Мадонна Литта» (47 фото), которая выступает своеобразным «неформальным символом» Эрмитажа, за ней – «Танец» Анри Матисса и «Черный квадрат» Казимира Малевича. Популярность этих экспонатов можно объяснить тем, что они обрели репутацию основных достопримечательностей и объектов для визуального потребления в Эрмитаже[729], потому наиболее узнаваемы среди всей коллекции. В целом в отношении искусства вкусы пользователей сильно разнятся. Это подтверждает незначительное количество фотографий в подборках, посвященных конкретному артефакту.

Музей как социальное пространство

Среди фотографий мы определили некоторые группы сюжетов, которые изображают не столько материальное пространство музея, сколько музей как пространство социальное. Это фотографии сцен из жизни музея – например, разговоры смотрителей с посетителями, фотографии взрослых и детей за просмотром картин, фотографии экскурсионных групп[730]. При этом в ряде фотографий акцент делается не на документировании сюжета как такового, а на эстетике нахождения человека в музее – расположении людей в залах, сходстве изображенного на картине и стоящего рядом человека или цветовых сочетаниях между одеждой посетителей и элементами интерьера.

Очереди в музей и толпы туристов вокруг наиболее популярных экспонатов часто становятся сюжетом фотографии, что говорит о них как о неотъемлемой части похода в Эрмитаж и важных элементах музейного пространства. По контрасту с этими фотографиями мы видим еще один распространенный сюжет, где нарочито подчеркивается отсутствие человека: появляется его смазанная тень, человек уходит от объектива в глубь галереи. Такие фотографии можно интерпретировать как желание снимающего остаться наедине с искусством и иметь возможность для самостоятельного опыта нахождения в музее.

Отдельно стоит отметить фотографии детей в музее. Чаще всего в Instagram выкладывают фотографии школьных групп, которые слушают экскурсовода или делают зарисовки в альбомах, сидя на полу. Эти фотографии иллюстрируют доступность пространства музея не только взрослым посетителям, но и детям. Можно предположить, что таким способом пользователи Instagram символически подчеркивают связь между поколениями, ситуацию передачи знаний о культуре и роль музея в этом процессе[731].

Как изображено: визуальные средства в передаче опыта посещения музея

В этой части статьи мы рассмотрим, как изображены те или иные сюжеты. Особое внимание в связи с этим привлекают фотографии с людьми. При всем многообразии возможных вариантов позирования посетители Эрмитажа используют одинаковый репертуар, и снимки демонстрируют сходство.

«Туристический канон»

Наиболее популярный сюжет среди фотографий – это намеренное позирование посетителя Эрмитажа (1495 фотографий). Позировать могут стоя прямо и смотря в камеру, либо раскинув руки в пространстве или подняв руку вверх, «помещая» себя в пространстве. Самыми популярными для позирования оказались Иорданская лестница и Тронный зал, то есть первые и наиболее узнаваемые залы Эрмитажа. Детей тоже фотографируют в узнаваемых интерьерах, и их позы не отличаются от поз взрослых.

Учитывая, что фотографии публикуются в личных аккаунтах и адресованы подписчикам в Instagram, их цель – передать сообщение о посещении Эрмитажа и показать связь между конкретным человеком и местом. Для этого посетители отбирают визуальные средства, которые будут легко считаны и интерпретированы получателем сообщения. Наиболее подходящим оказывается инструментарий, заимствованный из практики документации опыта туристического. Ольга Бойцова, анализируя советские фотоальбомы, определяет сюжет «турист на фоне»[732] как конвенциональный способ трансляции этого опыта.

Отличными от конвенционального позирования, как кажется на первый взгляд, становятся те фотографии, где люди нарочито не смотрят в камеру. Посетители заменяют позирование на задумчивый взгляд в сторону или увлеченное рассматривание экспоната. Такой сюжет можно отнести к вариации туристического канона, прямое следование которому отвергается туристами из образованного класса как безвкусное[733].

Еще один из способов связать с себя с пространством – это буквально коснуться музейных артефактов. На instagram-фотографиях посетители пытаются покрутить дверные ручки и схватиться за золоченые ручки вазы. Больше всего вариантов взаимодействий предлагают скульптуры, которые можно взять за руку, обнять, а в некоторых случаях и поцеловать. Наиболее популярная скульптура – это атланты на Миллионной улице. Чтобы в кадре оказались и посетитель музея, и скульптура, позирующий касается лишь ног атлантов, чего достаточно для передачи сообщения о посещении места. Instagram-фотографии в том числе говорят о том, что посетители любят касаться поверхностей, например малахитового стола или мозаики, для передачи сообщения о тактильном опыте своим подписчикам.

Живопись и фотография также могут стать предметом взаимодействия. В этом случае посетители отвечают на жест или «дополняют» композицию изображения. Самая популярная картина – это «Танец» Матисса, сюжет которой любят имитировать группы посетителей.

В некоторых из перечисленных случаев туристический канон противоречит правилам музея, которые не предполагают физического взаимодействия с артефактами. На многих фотографиях посетители прямо указывают на нарушение правил, когда на одном снимке размещают одновременно касание артефакта и музейный знак «запрещено трогать». Эти фотографии выглядят как акты протеста против правил поведения в классическом художественном музее и рассчитаны на получение одобрения со стороны аудитории подписчиков в Instagram.

Изображения людей на фотографиях в Instagram свидетельствуют о том, что поход в Эрмитаж – это коллективное мероприятие с близкими людьми или семьей. Многие снимки говорят о семейном посещении музея, особенно в случаях позирования нескольких человек – такие снимки явно делаются на память о событии. Часть фотографий говорит о посещении музея как этапе романтических отношений. В музей идут на свидание, музей выбирают как место для совместного времяпрепровождения со своими близкими, что также связано с особенностью туристических практик и туристического взгляда. Здесь уместно вспомнить идею культурного историка Маршала Бермана о создании в конце XIX века особого публичного городского пространства, в котором пары могли бы существовать как «приватные в публичном», конструируя свои отношения через взгляд других и одновременно потребляя любопытные вещи вокруг себя[734].

Влияние instagram-эстетики

Отличительной особенностью мобильной фотографии принято считать ряд жанров: селфи[735], фотографии рук или ног обладателей смартфона, фотографии еды, которую они собираются есть[736], и некоторые другие. В материалах исследования музейной фотографии эти жанры также присутствуют и так или иначе передают сообщение о туристическом опыте в пространстве музея.

Вторая по популярности группа фотографий, изображающая людей, – это селфи (661 фото), которые считаются альтернативой туристическому позированию[737]. Селфи делают в отражениях картин, потолка, зеркал, зачастую селфи служит способом сделать групповое фото внутри музея и на Дворцовой площади.

Чтобы уйти от традиционного позирования, посетители Эрмитажа копировали проект Follow Me. Под этим названием скрывается трафарет, по которому выполнены серии мобильных фотографий. На них изображена девушка, которая держит за руку фотографа и ведет его за собой[738]. При этом сама девушка обращена спиной к тому, кто смотрит на фото. В нашем материале на этих фотографиях смотрящему предлагают пройтись по наиболее известным залам и галереям музея и погрузиться в пространство Эрмитажа.

Кроме непосредственно портрета, также популярны альтернативные селфи – фотографии ног, стоящих на полу Эрмитажа, фотографии входных билетов или карты Эрмитажа в руках у посетителя. Здесь можно провести другую аналогию: если раньше билеты из значимых поездок или мест собирали и хранили, то сейчас, возможно, такие памятные артефакты фотографируются и хранятся в цифровом виде. Все эти визуальные средства используются с целью связать владельца instagram-аккаунта с пространством музея.

Любопытно появление фотографий со стаканчиками кофе в руках – они транслируют круг потребительских практик, в который включено посещение Эрмитажа. Наиболее популярными стали стаканчики сети кофеен, чья бело-зеленая гамма оформления обыгрывается на фоне бело-зеленого фасада Зимнего дворца.

Говоря о визуальных средствах Instagram, стоит упомянуть случаи обработки полученных фото. Среди фотографий Эрмитажа чуть более половины не имеют фильтра вообще, то есть музейные интерьеры фотографируются такими, как есть. Наиболее популярными фильтрами стали Valencia (3,6 %), Amaro (3,5 %), Clarendon (3 %), Lo-fi (3 %), Mayfair (3 %), Juno (2,5 %). Сделать выводы относительно того, почему именно эти фильтры используются и какие значения вкладывают посетители при их использовании, весьма затруднительно. Распространено мнение о том, что все фильтры придают «винтажный» вид мобильным фотографиям[739]. Выбор именно этих фильтров можно объяснить и тем, что в приложении они предлагались первыми в линейке фильтров.

В дополнение к цветным снимкам в базе присутствуют фотографии без цвета – черно-белые или серые, которые составили менее 2 % от всех фото. В этой группе – изображения скульптуры, пустых холлов и лестниц, селфи. Эмпирические наблюдения позволяют нам говорить о том, что в пространстве Эрмитажа сделать такие снимки затруднительно, поэтому для их создания применялись фильтры. Черно-белая обработка служит не только средством для придания «античного» вида, но отражает иные визуальные предпочтения. В изображении пустого пространства, минимализме деталей, иерархии информации и внимания можно проследить элементы визуальной instagram-эстетики, которую Лев Манович относит к «дизайнерской»[740].

Город и музей: пересмотр границ

База данных, ограниченная хештегами, дает возможность собрать фотографии, которые пользователи Instagram непосредственно называют «Эрмитажем» и ассоциируют с музеем. Эти фотографии позволяют сделать несколько наблюдений о том, где проходят символические границы между музеем и городом и каково место музея как публичного пространства города.

На фотографиях, снятых вне музея, запечатлена разная степень удаленности посетителя Эрмитажа от Зимнего дворца. Среди сюжетов – фотографии непосредственно Зимнего дворца, пространства рядом с ним (Дворцовая площадь и Главный штаб, Миллионная улица, Дворцовая набережная), удаленное пространство города (например, Петропавловская крепость), которое тем не менее отмечено как «Эрмитаж». Посетители Эрмитажа фотографируют Зимний дворец с Дворцового моста, с Васильевского острова, с пляжа Петропавловской крепости, в районе Миллионной улицы. Множество фотографий Эрмитажа сняты с Зимней канавки и несколько – на углу Невского проспекта и Большой Морской улицы по направлению к Главному штабу. Что удивительно, посетители музея указывают хештег Эрмитажа, находясь в Александровском саду и с колоннады Исаакиевского собора. Любопытно видеть, как эти фотографии описывают своеобразную окружность вокруг Зимнего дворца и вписывают посещение Эрмитажа в наиболее популярные туристические маршруты Санкт-Петербурга. Таким образом, Эрмитаж символически включается в пантеон туристических достопримечательностей города.

Фотографий становится больше, когда посетители приближаются к самому Эрмитажу и заходят на Дворцовую площадь. После передачи пространства восточного крыла здания Главного штаба Государственному Эрмитажу площадь оказалась буквально включена в эрмитажное пространство, окруженная двумя «эрмитажами» сразу. Самым популярным объектом на фотографиях, снятых вне музея, является Зимний дворец, а точнее – его фасады. Стоит отметить большое разнообразие элементов, которые фотографируют посетители: решетка с орлом, внутренний дворик, трубы и статуи на крыше. Главный штаб пользуется гораздо меньшей популярностью[741], и, если Зимний дворец снимают с разных ракурсов, в Главном штабе обычно выделяют арку, ее архитектурные элементы и часы Менделеева. Наиболее популярный ракурс – это фотография из-под арки, с видом на Александровскую колонну и Зимний дворец. Появление Главного штаба среди фотографий, относящихся к Эрмитажу скорее говорит о том, что посетители ассоциируют Главный штаб с Эрмитажем через единый архитектурный ансамбль Дворцовой площади.

Самые частые фотографии Дворцовой – когда она полна людей, которые гуляют, фотографируются, сидят на брусчатке, гладят лошадей, катаются на велосипедах и коньках, играют на музыкальных инструментах. Судя по количеству фотографий, Дворцовая площадь – это еще одно пространство Эрмитажа. Но если в музее позирование ограничено туристическим позированием или селфи, то репертуар фото с Дворцовой площади значительно богаче. На площади можно подпрыгнуть, забраться кому-то на плечи, обниматься, в летнее время сидеть или даже лежать на брусчатке, в зимнее – лепить снеговиков. Такое разделение буквально говорит о том, что пространство вне музея воспринимается как более свободное, публичное и лишенное строгих правил поведения, принятых в художественном музее.

Таким образом, информационная и визуальная экспансия Эрмитажа благодаря Instagram увеличивается, выдвигаясь в город, хотя и оставаясь в рамках намеченного нами «культурного радиуса».

Фотография в музее: цифровые следы о посещении места

Использование Instagram в музее – это комплексный феномен. С одной стороны, он предполагает практики посещения музея со своими нормами, правилами поведения и принятыми форматами взаимодействия с музейными объектами. С другой стороны, это культурные практики фотографии, имеющие свою долгую историю. Наконец, это практики instagram-платформы, которые, несмотря на свое недавнее появление, уже хорошо опознаются. Все это формирует природу публикаций о посещении музея в эпоху социальных медиа.

Недостатком многих работ о цифровых технологиях в музее является то, что фотографирование рассматривается как самодостаточная практика, не связанная с более широким культурным и технологическим контекстом. Отсюда возникают полярные позиции по отношению к фотографии в музее. С одной стороны, мы наблюдаем критику визуального потребления, в котором стремление создать красивую фотографию затмевает образовательную цель визита в музей. С другой стороны, фотографирование поощряется как более осмысленный способ взаимодействия с экспонатами, приводящий к структурированию информации о музее. На наш взгляд, фотографирование в музее следует интерпретировать скорее в контексте современной практики создания цифровых следов о посещении места, нежели практики, преследующей цель исключительно образования или развлечения.

Анализируя содержание фотографий, авторы существующих работ не учитывают того, что музей – это зачастую значимое городское пространство, посещение которого входит в опыт освоения города и сопровождается фотографией как особым видом эстетического визуального потребления[742]. Документирование этого события направлено на передачу сообщения о присутствии конкретного человека в конкретном месте. Это формирует в том числе определенный канон того, как и что фотографируется[743]. Потому сегодня, когда Instagram стал одной из наиболее популярных платформ для обмена фотографиями, упускать эту связь, особенно в контексте посещения музея, было бы неверно.

«Туристический канон», ориентированный на конструирование связи между туристом и городом, продолжает себя и в музейной мобильной фотографии. Установка на документацию посетителя рядом с памятным объектом прослеживается и здесь – посетители Эрмитажа позируют на Иорданской лестнице, рядом с наиболее известными шедеврами, на фоне Зимнего дворца. Копирование поз статуй, разыгрывание композиций живописных полотен не является чем-то новым и присущим исключительно фотографии в музее и является одним из способов «вписывания себя в контекст города»[744]. Однако если в городском пространстве непосредственно взаимодействие условно разрешено – городскую скульптуру можно приобнять, потереть ей нос на счастье, – то в музее посетителям остается только копировать изображенное.

Селфи выступает здесь, с одной стороны, новшеством, а с другой стороны, укладывается в туристическую практику коллективных и индивидуальных фотографий. Фото, изображающие руки или ноги и стаканчики кофе, также передают сообщение о нахождении посетителя в музее, что типологически восходит к туристической фотографии. Но если раньше человек должен был присутствовать на фотографии с памятным объектом, то сейчас это не обязательно – присутствие обеспечивается тем, что фотография выложена в instagram-аккаунте, принадлежащем автору фото. Популярность коллажей также можно объяснить желанием собрать визуальное сообщение о посещении музея и буквально показать подписчикам, из чего этот опыт состоит.

Однако рассматривать фотографию в музее только через перспективу туристического канона было бы не вполне корректно. Instagram наследует особенности туристической фотографии, одновременно расширяя ее возможности с помощью новых инструментов. Наследование не предполагает копирования или точного воспроизведения предшествующих практик. Исследователи современных цифровых технологий отмечают, что сегодня мы можем увидеть как минимум два отличия «культуры Kodak» от современных практик фотографии. В то время как более традиционные формы обращения с фотографией предполагали, что снимки будут демонстрироваться лишь узкому кругу знакомых и друзей, новые технологии принципиально расширяют аудиторию адресатов. В «культуре Kodak» владельцы изображений стремились контролировать интерпретации фотографий во время демонстрации снимков. Пользователи социальных сетей типа Instagram или Flickr, наоборот, превращают фотографирование и выкладывание фотографий в публичное событие, которое сопровождается обсуждением и оцениванием со стороны других, в том числе незнакомых, людей[745].

Использование instagram-платформы вносит свои коррективы и в документирование посещения музея. Фотографии, выложенные в Instagram об Эрмитаже, – это материал для выстраивания собственной визуальной идентичности и попытка связать себя с «высокими» практиками потребления культуры и искусства. Именно поэтому фотографии должны быть легко интерпретированы широкой аудиторией подписчиков. Это приводит к повторяемости сюжетов и объектов съемки, появлению в Instagram популярных произведений искусства и знакомых интерьеров, которые соответствуют сложившемуся визуальному образу Эрмитажа. Открывая возможности для создания новых образов, Instagram одновременно закрепляет существующие стереотипы[746].

И тем не менее instagram-фотографии открывают доступ к личным, субъективным переживаниям посетителей. Фотографии Instagram – это визуальные цифровые следы, которые создают образ места, основанный на конкретном опыте нахождения в музее. Посетители музея аналогичны путешественникам, которые движимы собственными интересами и пристрастиями и с помощью своих смартфонов создают образы, отличающиеся от продвигаемых туристическими агентствами и рекламой[747]. Посетители транслируют визуальную информацию, которая может быть «неудобной», «неуместной» и в целом не соответствующей расхожему представлению о посещении мест культуры. Для музеев появление Instagram становится вызовом, поскольку означает, что «замкнутому» пространству музея придется адаптироваться под пространство «цифровое» и «открытое». Сегодня мы можем наблюдать, как администрации музеев принимают попытки работать с посетительским контентом.

Эмпирический вывод нашей работы заключается в том, что посещение музея складывается из трех составляющих: просмотра коллекции артефактов, архитектуры здания музея – интерьера и экстерьера, а также опыта нахождения в пространстве города, прилегающего к музею. Исследование, проведенное на материале российского художественного музея, подтверждает тезис о том, что современный музей должен стремиться обеспечивать не только просмотр коллекции, но и создавать пространство для своих посетителей вокруг музея[748]. Это иллюстрирует пористость границ между музеем и городом, которая акцентирует роль современного музея как значимого общественного пространства городской среды.

Раздел 5

Играя городскими сетями: пространство и культура участия

Этот раздел нашей коллективной монографии посвящен пространственным и геолокационным играм, а также геймификации как одной из составляющих социальных трансмедийных проектов. Все три главы этого раздела объединены интересом к практикам спонтанной солидарности людей в городском пространстве в процессе следования игровым правилам. Город, его отдельные места или сюжеты рассматриваются как создаваемые в процессе коллективных взаимодействий. И неважно, ставят перед собой участники игр политические или спортивные цели, используют они игры для решения социальных проблем или, наоборот, актуальные темы как повод для игр, стремятся ли они к индивидуальным результатам или поддержанию группы – все игровые практики в городах, описанные в этом разделе, так или иначе ведут к совместному проживанию города, бытию-в-городе, для которого эмоции важнее результата, а процесс важнее победы.

Маркус Оуэнс, архитектор и историк урбанистики из Сан-Франциско, показывает, что программисты времен холодной войны придумали «Новые игры» как способ соединить кибернетику и экологию, а также символически разрушить замкнутые пространства секретных лабораторий и ядерных бункеров, выйдя на открытые пространства и свежий воздух. Одна из первых «Новых игр», участники которой боролись за шестифутовый «Земной шар» из ткани на территории Национальной зоны отдыха «Золотые ворота», напоминает «мировую операцию по накрытию Земли», о которой упоминают Екатерина Шмелева и Константин Глазков в своем исследовании, посвященном геолокационной игре Ingress the Game. В процессе изучения того, как город «разыгрывается» игроками, Шмелева и Глазков приходят к целому ряду важных выводов, касающихся, например, гибридной телесности игроков, которые находятся одновременно в двух средах – пространстве города и цифровом пространстве; о политическом измерении казалось бы спонтанных игровых взаимодействий: приключение и политика возникают друг из друга по новым правилам; и о том, как логика борьбы фракций отбрасывается в пользу сотрудничества и совместного эстетического переживания.

Наконец, Ренира Гамбарато показывает, как можно соединить продюсерское мастерство журналистов, создающих трансмедийный проект, и интерес горожан к своей среде обитания. Стремление вдохнуть жизнь в те пространства, которые оказались заброшенными, позволяет одновременно обеспечить жильем семьи, которые в этом нуждаются. В трансмедийном проекте «Большой британский жилищный скандал» игровые практики перерастают в практики участия, а тщеславное желание «попасть в телевизор» перетекает в самоотверженное волонтерство.

Маркус Оуэнс

Алгоритмы и публичное пространство: «Новые игры» и геймификация города

«Новые игры», возникновение которых принято относить к середине шестидесятых годов XX века, стали ярким примером того, как начали формироваться правила и форматы взаимодействия между компьютерной культурой и (городским) пространством. «Новые игры» первоначально зародились как контркультурная практика сообщества программистов из области залива Сан-Франциско, начавших рассматривать технологии информационных коммуникаций не только как способ ускорить достижение промышленных и коммерческих целей, но и как инструмент социальных и культурных перемен[749]. Профессор коммуникаций и культурной истории Фред Тернер, отвечая на вопрос, зачем нам сегодня изучать «Новые игры», говорит, что современная ситуация, как в компьютерных играх, так и в жизни, во многом напоминает культурный контекст возникновения «Новых игр» в шестидесятые годы прошлого века: «Ни мы, ни участники „Новых игр“ не избежали полностью культурной гравитации холодной войны», а играть в «Новые игры» значило «имитировать, а возможно, и создавать новый социальный порядок», в котором технологии, придуманные для уничтожения, используются для созидания или просто развлечения. Поэтому изучение «Новых игр» помогает нам понять, что сегодня происходит между нами и нашими компьютерами (и, возможно, нами и нашими алгоритмами)[750]. В этом тексте к связке «люди, игры и компьютеры», описанной Ф. Тернером, я добавлю еще один элемент – «пространство». В практиках «Новых игр» оппозиция между закрытым и открытым пространством играет не менее важную роль, чем оппозиции война vs сотрудничество или имитация vs жизнь, поэтому изучение «Новых игр» позволяет, в частности, лучше понять отношения между алгоритмами и урбанизмом.

«Новые игры» возникли по инициативе Лиги сопротивления войне (the War Resisters League) Университета штата Калифорния в Сан-Франциско, активисты которой попросили Стюарта Бранда – тогда странствующего мультимедийного художника, а впоследствии создателя «Каталога всей Земли»[751], писателя, общественного деятеля и автора экологической концепции, соединившей защиту окружающей среды с идеями кибернетики и технологий, – придумать идею открытого общественного события. И тогда в 1966 году Бранд провел акцию в знак протеста против войны во Вьетнаме, которая состояла из двух игр. Первая игра Slaughter (Бойня), рассчитанная на 40 человек, моделировала ситуацию жесткой борьбы. Вторая игра предполагала более мягкие условия, но цель ее была сформулирована не менее агрессивно и состояла в том, чтобы «захватить контроль над Матерью-Землей». В игре приняли участие сотни людей, которые вели борьбу за шестифутовый шар из ткани, на котором были нарисованы океаны и континенты, – «Земной шар». Инструкции к игре предписывали: «На Земле – два вида людей: одни хотят толкнуть Землю к ряду флажков на этой стороне поля, а другие – перебросить ее через забор, расположенный на противоположной стороне поля. Начинайте!»[752] Игры происходили на территории нынешней Национальной зоны отдыха «Золотые ворота»[753]. Значение этого контркультурного хеппенинга вышло далеко за пределы единичного арт-проекта и породило движение «Новых игр», которое продолжалось еще около двадцати лет, включало сеть событий во всем мире, сопровождалось созданием активистских организаций и многочисленными публикациями[754].

«Новые игры» возникли как альтернатива «военным играм» государств, самой масштабной из которых стала холодная война. Полномасштабные полевые учения для подготовки к ядерной войне провести невозможно (речь идет не об испытаниях ядерного оружия, а именно об учениях с участием войск), и поэтому оказалось, что навыки военных профессионалов были почти бесполезны для понимания того, как может развиваться атомный конфликт. И на смену полевым учениям пришли компьютеры, а место генералов заняли программисты: «День за днем они имитировали ядерную войну как игру, рассматривали различные ее сценарии, используя самые лучшие компьютеры того времени»[755]. Для моих дальнейших рассуждений важно, что военные компьютерные игры давали «интеллектуальное и практическое подтверждение образу природных и социальных миров как закрытых систем»[756]. От закрытых за железным занавесом стран и секретных военных и научных институтов, в которых программировались войны будущего, до «тела, офиса, загородного дома – все должно было стать непроницаемым контейнером, в котором человек мог чувствовать себя в безопасности. Именно эти контейнеры участники „Новых игр“ надеялись открыть»[757].

В то же время компьютеры – это не только машины войны, они способны сыграть важную роль в улучшении и защите окружающей среды и «озеленении» Америки[758]. Понимание того, что компьютерная культура и экология могут органично взаимодействовать, отражено, например, в стихотворении «Под неусыпной стражей машин любви и благодати» Ричарда Бротигана, поэта из области залива Сан-Франциско. Бротиган пишет о кибернетических пастбищах, на которых в гармонии сосуществуют млекопитающие и компьютеры, кибернетических лесах, полных сосен и электроники, где олени мирно шествуют мимо системных блоков, кибернетической экологии, в которой «мы свободны от трудов и воссоединены с природой…» Об этом же и выдвинутый профессором архитектуры из Беркли Кристофером Александером тезис, что город – это сеть сложных отношений, а не структура дискретных элементов. Он также пишет, что культурные сдвиги в планировке городов появились в результате борьбы с логикой дизайна военных и космических программ. Как здесь будет показано, «Новые игры» были эксплицитно связаны и с Движением за развитие человеческого потенциала, и идеями Джорджа Леонарда[759], который стремился задействовать игры как часть более широкого поворота к экологической проблематике[760].

В «Искусном атлете» Леонард вводит метафоры «фигуры» и «фона» в городском ландшафте. С помощью этих метафор он описывает «модусы перемен», которые стали ощутимы к 1970 году[761]. До этого, пишет Леонард, дизайн фиксировался на фигуре, а в зарождавшейся «эре экологии» внимание переносится на фон, поэтому игры обретают особый смысл, они учат нас «комфортно жить в мире будущего». В этом смысле «Новые игры» понимаются скорее как «учения по выживанию», нежели как просто экстравагантное развлечение, они открывают нам нечто новое о взаимодействии алгоритмов, культуры и природы, в особенности в рамках ландшафта и урбанизма.

Игравшие в военные игры программисты, создатели кибернетических миров, в какой-то момент осознали, как легко воплотить концепцию гарантированного взаимного уничтожения на компьютере, и чтобы справиться с мороком компьютерного апокалипсиса, не просто пришли к теоретическому пониманию важности сохранения мира и природы, но и должны были буквально выйти на улицу, почувствовать сопротивляемость и упругость физического мира за пределами лабораторий и институтов. «Новые игры» позволяли не просто переместиться из закрытого пространства (будь то виртуальный компьютерный мир или мир закрытой лаборатории) в открытое пространство (будь то поле или город), но и, выйдя из-под диктата алгоритмов, не отвергать их, а наоборот, понять, как максимально продуктивно совместить преимущества, которые они дают, с природной и культурной жизнью.

На протяжении XVIII и XIX веков модерный концепт ландшафта расширился от математического представления отношений фигуры/фона с романтическим подтекстом до механистического понимания природы в традициях Просвещения. «Английский ландшафтный сад», замышлявшийся как «картина, в которую можно шагнуть», стал, таким образом, политически маркирован по мере своего распространения по Европе в эпоху наполеоновских войн, когда набирали популярность идеи романтического национализма. Современная типология городских парков выросла из этого контекста в быстро урбанизировавшейся Германии, где в создании первых «фолькспарков» смешались английское влияние и кантианская теория эстетики[762]. Такие публичные пространства служили средством натурализации национального государства и параллельно формировали новое городское общество в соответствии с либеральными заповедями буржуазного гражданского чувства[763]. Наряду с казармой, школой и больницей, фолькспарк можно понимать как технологию дисциплинирования по М. Фуко. Фокусируясь на алгоритмах, я здесь вслед за Ж. Делёзом указываю на переход ландшафта из технологии дисциплинирования в технологию контроля[764].

Как и апологет «Новых игр» Джордж Леонард, теоретик медиа Лев Манович рассматривает игру как отказ от скопического режима репрезентации перспективы (кульминацией которого служит кино) с его картезианскими презумпциями субъектно-объектных отношений и причинно-следственными мастер-нарративами. Манович рассматривает видеоигры, состоящие из компьютерной онтологии данных и алгоритмов, как символическую форму современной жизни[765]. Новые игры и те способы, с помощью которых вырабатывалось новое понимание окружающей среды, дестабилизировали отношения фигуры и фона, к чему так стремился Леонард. Именно поэтому этот текст вписывается в более широкий круг исследований, посвященных взаимодействиям городского пространства и цифровых технологий. Например, результаты важных исследований на эту тему опубликованы в книге «Код/Пространство» (Code/Space) Роба Китчина и Мартина Доджа, в которой авторы рассматривают ситуации, когда «программное обеспечение выходит за пределы компьютера и становится пространственно активно […] генерируя поведение и возможности»[766]. Чтобы понять значительность перехода к базе данных как символической форме и реконфигурации отношений фигуры/фона в работах Леонарда, рассмотрим сначала его отношение к ландшафту на примере кейса Золотых Ворот.

Ландшафт и алгоритмы у Золотых Ворот

Знаменитые Золотые Ворота как место проведения «Новых игр» воплощают в своем многовековом развитии бóльшую часть эволюции ландшафта-как-базы данных и зарождения цифрового подхода к изучению и трансформации пространства. Основанное в 1776 году как самый северный форпост Испанской империи на североамериканском континенте, поселение в заливе Сан-Франциско выросло из Закона Индий и опиралось на архитектурные трактаты Альберти, которые легли в основу организации колониального города Йерба Буэна и его первого публичного пространства, или плазы, – нынешней Портсмут-сквер[767]. В истории ландшафта Соединенных Штатов Калифорния и Золотые Ворота занимают особое место. Сан-Франциско как столица Западного побережья заявил о себе как о центре современного американского природоохранного движения уже в XIX веке. По совету Фредерика Лоу Олмстеда[768], который тогда преподавал в Калифорнии, была учреждена новая категория земель, не подлежащая промышленному и коммерческому развитию, на основе чего в 1916 году и появилась Служба национальных парков.

Таким образом, по мере взросления молодой республики в пору индустриализации и массовой иммиграции, за образец для формирования публичного пространства буржуазного города, невзирая на открытый фронтир, была принята модель фолькспарка[769]. Это отразилось не только на системе национальных парков, но также и на движении «городской красоты» конца XIX века. Эти движения начали рассматривать городскую среду как предмет дизайна[770], который мог бы помочь в формировании национального характера.

Статус Золотых Ворот как главного порта прибытия на западном побережье позволяет проследить, как возрастала зависимость современного военного дела от пожарного надзора, информационных схем обратной связи и логистики[771]. В частности, из‐за возросших точности, дальнобойности и скорострельности пушек, впервые установленных у Золотых Ворот в 1885 году, начали сливаться баллистические и коммуникационные технологии. Во время филиппино-американской войны 1898 года – первой, которой руководили по телефону: военный штаб Белого дома передавал команды и полномочия через весь Тихий океан по трансокеанскому кабелю, – эти тенденции только усилились.

Транстихоокеанские связи еще больше укрепились с появлением прямо к северу от Золотых Ворот транстихоокеанских радиоустановок Маркони, что было следствием взаимопроникновения технологий в крупных морском и инженерном секторах[772]. Это помогло превратить регион в центр «второй промышленной революции», положив начало высокотехнологичному сообществу любителей электроинженерии, которое и выросло впоследствии в «инновационную экосистему» Силиконовой долины, породившей, в частности, и «Новые игры»[773]. В рамках этого процесса можно выделить четкую динамику, которую многие ученые описывают как реконфигурацию отношений между дизайном и средой с появлением цифровых вычислений, беспроводной связи и аэрофотосъемки, кульминацией чему послужила доктрина взаимного гарантированного уничтожения[774]. Так, для философа Петера Слотердайка «оригинальность» XX века лежит на пересечении «практики терроризма, концепции проектирования продуктов и экологического мышления»[775].

Многие исследователи отмечали переход коммуникационных технологий из военно-промышленного комплекса холодной войны в сферу мирного использования, в особенности это касается технологий, выросших из аэрофотосъемки местности[776], компьютерного моделирования[777] и визуализации данных[778]. Сложность встающих перед человечеством проблем возрастает быстрее, чем способность их решать, что приводит к острой необходимости справляться с этой сложностью путем оптимизации и автоматизации обработки информации[779]. Процедурная логика алгоритма, исходя из концепции А. Тьюринга, способствует этому процессу, соединяя стратегию «что надо сделать» – и управление «как это делать», согласно принципу «алгоритмы = логика + управление»[780]. С переосмыслением города как «живой системы» в результате моделирования вероятностных сценариев[781] развитие городов можно понимать как расширение коммуникаций и информационных потоков, управляемых с помощью алгоритмических процессов[782].

В сфере урбанистики переход на алгоритмическое управление включал в себя широкий спектр проблем: от таких как, например, планирование федеральной трассы до воздействий, оказываемых сетью ARPANET. Слотердайк говорит о современной технике как переходящей в область дизайна[783]. Включение алгоритмов в культуру нередко связывают со знаменитым исследованием Кевина Линча и выходца из Баухауса Дьёрдя Кепеша «Образ города» – ранней попыткой систематически визуализировать множественные субъективные рецепции городского пространства. Труд Линча преобразил городское планирование и дизайн, на его основе выросла «Лаборатория симуляции окружающей среды» в Беркли под управлением ландшафтного архитектора Дональда Эпплъярда и психолога Кеннета Крэйка, которые первыми стали использовать спецэффекты для стимуляции публичного дискурса о городских формах, когда модернистское обновление городов воспринималось неоднозначно[784]. МакХарг в «Дизайне и природе» (1969 год) отразил влияние алгоритмов и процедурной логики на планирование окружающей среды и охрану городской природы[785]. В этом контексте можно говорить о появлении «нового типа национального парка».

Национальная зона отдыха «Золотые Ворота»: новый тип национального парка

Впервые Служба национальных парков (СНП) воспользовалась предсказательными алгоритмами и компьютерным моделированием в рамках программы «Миссии 66» по модернизации системы парков для новой сети федеральных трасс[786]. После того как исследования пользователей показали неравномерную доступность парков для жителей, и комиссия Кеннера сообщила о социальном напряжении в городах, федеральное правительство инициировало программу «Парки – людям» по созданию городских рекреационных зон. Эта программа, которую реализовывало недолго просуществовавшее Бюро рекреации на природе (БРП), стала важным переходом от традиционной консервации объектов, порождающих эстетические переживания, к компьютерному анализу социальной и природной среды[787].

В 1960‐х, когда продажа острова Алькатрас и его последующая индейская оккупация привлекли международное внимание, процветало локальное сопротивление федеральным трассам и перепланировке городов[788]. Политик-лейборист, конгрессмен Филип Бертон, и сторонники традиционной консервации из «Сьерра Клуба» объединили усилия, чтобы привлечь внимание федерального правительства к проекту БРП «Золотые Ворота: уникальная возможность»[789]. Местные жители мобилизовались в коалицию «Народ за Национальную зону отдыха „Золотые Ворота“» (PFGNRA), чтобы поддержать план БРП. В эту новую коалицию адептов традиционной консервации, активистов из среднего класса – противников строительства федеральных трасс, а также противников перепланировок в менее обеспеченных районах города, входила и экологическая группа, доказывавшая, что открытое пространство вблизи города жизненно необходимо для его функционирования[790].

Когда в 1972 году федеральное правительство учредило парк, стало ясно, что НЗО «Золотые Ворота» демонстрирует новые отношения между природой и городом, государством и гражданином. СНП не в состоянии была справиться с таким огромным количеством недвижимости в сложной политической среде города и для разработки и применения общего плана управления парком положилась на активистов и сообщества. Хью Джонсон, член правления фонда Point Стюарта Бранда и западный региональный директор Nature Conservancy, разработал концепцию энвайронментализма, которая фокусировалась на группах с особыми потребностями и рыночных методах вместо политических мотивов, а также переносила фокус внимания с дикой природы на городские центры[791]. Для этого Джонсон провел переговоры с компанией Gulf Oil, профинансировавшей покупку около 2113 акров пастбищной земли, зажатой между военными объектами на высотах округа Марин, а Бертон тем временем работал над законопроектами, по которым соседние военные земли передавались Службе национальных парков[792]. Названная в честь благотворительницы Nature Conservancy Марты Гербоуд, эта территория стала известна как долина Гербоуд. Следующим летом, еще находясь в собственности Nature Conservancy, эта земля стала местом проведения «Новых игр».

«Новые игры»

«Новые игры» – поддержанные фондом Point, членом которого являлся Х. Джонсон, и состоявшиеся на предоставленных его организацией землях, – соответствовали урбанистическим и энвайронменталистским целям нового «Движения за общественную землю». Стюарт Бранд совместил идеи, разработанные Джорджем Леонардом в «Образовании и экстазе» и «Искусном атлете», с собственными соображениями об играх и войне. Еще до создания знаменитого «Каталога всей Земли» Бранд прославился организацией хэппенингов, или ивентов, впоследствии определивших стиль контркультурных движений в Сан-Франциско. К концу 1960‐х Бранда стали все больше заботить вопросы охраны окружающей среды, и он попытался связать человеческое поведение с экономическими проблемами, например, в таких ивентах, как «Земля без жизни» в Беркли и Фримонте. Озабоченность Бранда экологией проистекала из общей озабоченности людей по поводу возможной ядерной войны, загрязнения окружающей среды и перенаселения[793]. В то же время отношения Бранда к вьетнамской войне и новым левым были довольно неоднозначны – и это противоречие отразилось в политических дебатах на страницах «Каталога всей Земли» по поводу поддержки Космических колоний[794].

Эта политическая неоднозначность была очевидна в ивенте «Четвертая мировая война», который был проведен в 1966 году совместно с Лигой противников войны в Университете штата Сан-Франциско[795]. В рамках этого мероприятия была впервые задокументирована постановка игры «Земной шар», в которой команды пытались перебросить на чужую половину поля надувной «мяч-Землю». Но вместо того чтобы поддерживать взгляды противников войны, Бранд сообщает, что проектировал ивент как субверсию для пацифистов, которые представлялись ему «нездорово утратившими связь со своими телами», чтобы «дать им понять войну, оценив и испытав ее источник внутри них самих»[796]. Эти настроения в конце концов оформились в идею «мягкой войны», которую он начал обсуждать на страницах журнала «Rolling Stone» и своей книги «II Кибернетические фронтиры» (1974). Как и в случае с Четвертой мировой войной, мягкая война была способом «вернуть конфликт на свою территорию», поскольку слишком многие отчуждены «от концепции прямой конфронтации»[797].

Пространственные и экологические идеи также явно выражены в концепции космической войны. Вспоминая образы замкнутых экосистем Космической колонии, Бранд пишет:

…всем известно, что наши битвы уже вышли за пределы нашего поля боя. Мир слишком хрупок для еще одной мировой войны – с нынешними вооружениями и правилами… Предлагаю вывернуть крепость наизнанку, направить конфликт внутрь… Безопасная часть жизни пусть бродит в каком-нибудь парке, а война пусть будет заперта внутри крепостных стен… Я предсказываю, или продвигаю, редизайн современных форм войны… пусть мягкая война означает конфликт локализованный (чтобы предотвратить ущерб неизаинтересованным людям), реферируемый (в целях справедливости, а также ясности исхода: кто победил, а кто проиграл) и амортизированный (вооружения должны быть настроены так, чтобы контакт был максимальным, а инвалидизация – минимальной). Если мягкая война кажется вам очень похожей на спорт, вы все правильно поняли… Я бы попросил только одного – чтобы участие на арене было добровольным, а не как в нашей нынешней системе гетто[798].

В торжественной речи на открытии Спортивного центра Института Эсален Бранд объяснял:

Нельзя изменить игру, выигрывая в нее, проигрывая, судя ее или наблюдая за ней. Изменить игру можно, выйдя из нее. Вы узнаете что-то новое о процессе изменения игр и о конкретных ограничениях, накладываемых на нас некоторыми играми[799].

Спустя несколько месяцев после симпозиума в Институте Эсален первый турнир «Новых игр» получил финансирование в виде гранта на $12 500 от фонда Бранда Point, распоряжавшегося таким образом прибылью, полученной от «Каталога всей Земли». Фонд Point выпустил рекламу, продвигавшую мероприятие среди широкой публики с помощью концепции DIY (do it yourself)[800]. В идеологии «Новых игр» прослеживается симпатия к зарождавшейся хакерской культуре – в особенности в таком виде, в котором она была представлена во «II Кибернетических фронтирах», где идея мягкой войны выражена между записями о Бейтсоне и документированием «Динакниги» Алана Кея (одна из первых концептуализаций компьютера как инструмента творчества) и нарождавшейся вокруг «Космической войны!» культуры видеоигр в Стэнфордском научно-исследовательском парке. В дальнейшем в «Книге Новых игр» Бранд воспевает свою игру десятилетней давности как «одну из самых захватывающих новых игр XX века», оказавшую большое влияние на разработку им Четвертой мировой войны для противников войны штата Сан-Франциско[801].

«Новые игры» представили публике не только игры на природе, но и первые видеоигры. В частности, это были консоли для пинг-понга от Atari, а также иные компьютерные игры, которые рекламировались как «головоломки и игры, развивающие моторику». Кроме того, одни из организаторов «Новых игр», Эндрю Флюгельман и Берни де Ковен, продолжили распространять движение за свободное или условно-свободное программное обеспечение и опубликовали «Хорошо сыгранную игру» (1978) – краеугольный для дизайна видеоигр текст.

В дополнение к этому интересу к инновациям и креативности, выражавшемуся в компьютерном программировании и технологиях видеоигр, «Новые игры» были пропитаны языком экологии – внимательное отношение к окружающей среде также стало частью игры («Годовой отчет Фонда Новых игр за 1974–1975 гг.», 1975). Купивших билеты предупредили, что заказник «Гербоуд» – «дикое, уязвимое место…», требующее ответственного обращения в рамках «игры в планетарное равновесие окружающей среды». Фаррингтон подчеркивал, что главной целью игр является не соревнование, а привлечение внимания «людей к ресурсу, к заказнику и к тому, как они могут его использовать»[802].

Этот социально-природоохранный акцент только усилился после первого турнира «Новых игр» (1973), на которые явилось более 6000 посетителей. Официальные лица из Департамента внутренних дел объявили, что «Новые игры» продемонстрировали «гибкость, креативность и экономическую рентабельность», достаточные для обучения людей по всей стране совершенно новому пониманию рекреакции и землепользования.

Просьбы о консультациях слетались со всей страны, и Фаррингтон взялся за организацию Фонда «Новых игр», а Бранд тем временем вернулся к собственным проектам, включая составление «II Кибернетических фронтиров», вышедших в следующем, 1974 году. Фонд «Новых игр», чтобы «внедрить эти инновации в сообщества меньшинств», сотрудничал с местными активистскими группами.

Однако с возрастанием акцента на социальные аспекты «Новые игры» отошли от местоспецифичного контекста «Долины Гербоуд», определявшего первый турнир. Для третьего турнира в 1975 году организаторы тщетно искали в Лос-Анджелесе «городскую дикую природу». Местные мастерские в Окленде и районе Визитейшен-Вэлли в Сан-Франциско сосредоточились прежде всего на усовершенствовании заброшенных парков в черте города, а не на знакомстве жителей центра города с более широкими просторами ближайших пригородов.

В третьем турнире «Новых игр», который проводился в парке «Золотые Ворота» совместно с Департаментом парков и рекреации Сан-Франциско, участвовало порядка 117 местных активистских групп, а посетили их более 10 000 зрителей. По мере институционализации «Новых игр» стало очевидно, что они так симпатичны чиновникам не в последнюю очередь в силу того, что могут послужить обоснованием изъятия капитала из фондов публичных парков и городской инфраструктуры. Например, в Визитейшен-Вэлли игра, включавшая восстановление и уборку парка, «отменила» необходимость починки аппаратуры и оплаты регулярного техобслуживания.

Заключение: оглядываясь на «Новые игры» из НЗО «Золотые Ворота»

Фонд «Новых игр» в конце концов рухнул – после иска по поводу травмы, полученной во время игры «Земной шар». Молодое поколение сотрудников Фонда «Новых игр» не отказывалось от прежних амбиций, применяя схемы по апроприации городского пространства в качестве площадки для игр и транслируя концепцию «временных автономных зон» с помощью «Клуба самоубийц» и «Общества какофонии» Сан-Франциско[803]. В число этих практик вошли и мероприятия «Санта-Кона» (флешмобы), которые быстро набрали популярность по всему миру, и фестиваль Burning Man (Горящий человек), первые четыре раза проходивший на Бейкер-Бич в НЗО «Золотые Ворота». А в «Долине Гербоуд» Стюарт Бранд продолжал организовывать контркультурные и киберкультурные хэппенинги[804].

Жизнь-после-смерти «Новых игр» позволяет пролить свет и на современную динамику развития городского пространства. «Новые игры» предвосхитили геймификацию городского ландшафта, которая зарождается в качестве дополнения к «фестивализации» города, характерной для постмодерного урбанизма[805]. Распространение геолокационных социальных медиа в эпоху Web 2.0 предоставило множество примеров такой геймификации. Это также отражено в последних дизайнерских решениях, разработанных для НЗО «Золотые Ворота», где природные экосистемы воссоздаются на искусственной земляной поверхности закопанного в землю шоссе. Связи такого рода между природными пространствами и компьютерной культурой проанализированы в исследовании Дженнифер Габрис, которая показала, как конструирование искусственной или инкапсулированной земляной поверхности делегировано алгоритмам, которые лежат в основе умных городов и умной среды[806].

Фред Тернер критиковал утопическую самонадеянность представителей привилегированной элиты, создавших «Новые игры», мнивших, будто сумеют, выражаясь словами Тимоти Лири, вновь вырвать ЛСД из рук ЦРУ, а компьютеры – из рук IBM[807].

Стивен Голдсмит и Уильям Эггерс из Института Брукингса приводят НЗО «Золотые Ворота» в качестве главного примера того, как государство осваивает новые форматы «управления через сеть». Эти авторы показывают, что бывшая военная база – это не столько общественный парк в государственном управлении, сколько сеть частно-государственных партнерств. В результате сотрудники СНП составляют только 18 % работников «Золотых Ворот», и это отражает изменения на рынке труда и в обеспечении государственной службы в XXI веке[808]. Усилия по приведению парка в соответствие «экологическому образу» и минимизации издержек достигаются с помощью аутсорсинга этих функций компьютерным алгоритмам и мотивированным людям-волонтерам.

Еще одна проблема использования алгоритмов для усовершенствования городского пространства была выявлена уже во время первых турниров «Новых игр» профессорами дизайна и градостроительства из Калифорнийского университета в Беркли – Хорстом Риттелем и Мелвином Уэббером. Они ввели понятие «коварная проблема» для описания трудностей, возникающих из‐за вмешательства логики военных и космических компьютерных программ в логику планирования городов. Как показывают «Новые игры», кризис универсального общественного блага и подъем гражданского энвайронментализма соотносится с реконфигурацией пользователей и сред, подчиненных филантропии, а не электоральной политике. Несмотря на то, что Стюарт Бранд заявлял, будто «машины делают только то, что вы им говорите», действуя в «суверенной области рациональной цели», «Новые игры», в частности, показали, что воздействие коммуникационных технологий на общество будет каким угодно, только не рациональным – и не соответствующим заявленным целям.

Перевод Марии-Валерии Моррис и Екатерины Лапиной-Кратасюк

Ренира Рампаццо Гамбарато

Трансмедийный сторителлинг, пространство города и опыт участия: «Большой британский жилищный скандал»

Документальный сериал «Большой британский жилищный скандал» – это трансмедийный проект, предлагающий оригинальное решение затянувшегося кризиса жилой недвижимости в Соединенном Королевстве. Британская жилищная система запутана и зависима от политики правительства. Ее неотъемлемой частью является социальное жилье – возможность людям с низким доходом получить жилплощадь по доступной цене. Социальное жилье находится в зоне ответственности органов местного самоуправления и некоммерческих организаций. Именно этому типу жилья посвящен «Большой британский жилищный скандал» (далее – Скандал).

Сериал был снят по заказу телеканала Channel 4, одной из крупнейших британских телевещательных компаний. Ведущий программы, архитектор Джордж Кларк, объявил личный крестовый поход против проблем с жильем в британских городах после того, как обнаружил, сколько пригодных для проживания домов пустуют или сносятся, в то время как множеству семей негде жить. Проект взывает к гражданскому и общественному чувству зрителей: недвижимость не должна пустовать из‐за проблем собственников, которые не могут вернуть свои дома на рынок аренды жилья. Поэтому главной целью Скандала было внести эту проблему в список приоритетных для правительства, добиться конкретных политических решений и, как следствие, социальных изменений в жизни города. Решение, предложенное Скандалом, заключалось в создании фонда дешевых кредитов для поддержки владельцев пустующих домов, которые таким образом могли бы отремонтировать свою недвижимость и вернуть ее на рынок жилья.

Как трансмедийный проект, в котором переплелись истории людей, практики участия, факты и сторителлинг, Скандал многократно усилил гибридные (соединяющие медиа и физическое пространство) эффекты современного города. Более того, «вполне вероятно, что контент городских медиа постепенно превратится преимущественно в „рассказывание историй“, а не просто передачу информации горожанам»[809]. В этой главе анализируются трансмедийные стратегии Скандала, чтобы показать, как этот мультиплатформенный проект, во-первых, помог обществу осознать, какой бессмысленной потерей для городов Соединенного Королевства[810] являются миллионы пустующих домов, и, во-вторых, предложил горожанам направления конкретных действий, нацеленных на изменение государственной политики и возвращающих к жизни заброшенные городские районы.

Теоретическая основа этого исследования – соединение парадигм анализа трансмедийных проектов[811], исследований городского пространства[812] и культуры участия (партисипаторной культуры)[813]. Методология исследования основана на ранее предложенной мною модели анализа трансмедийных феноменов[814]. В случае Скандала исследование показало, что использование трансмедийных стратегий для решения городских проблем помогает достичь существенных социальных изменений. Такие мультиплатформенные шоу, как Скандал, с их партисипаторной природой, обладают широкими возможностями преобразовывать социальную ткань города. «Большой британский жилищный скандал» представляет собой воплощенную в медиапроекте концепцию «текучей современности» З. Баумана[815] – общества, склонного к постоянным изменениям, встраивающего мобильные технологии в повседневные процессы с целью потенциального усиления локальных связей, индивидуализации и мобильности в городской среде.

Трансмедийный сторителлинг и городское пространство

Трансмедийный сторителлинг представляет собой расширение «мира истории» (storyworld[816]) на несколько медиаплатформ (например, телевидение, социальные сети, сайт, мобильные приложения, игры и комиксы) таким образом, что контент каждой из платформ не дублирует, а расширяет, уточняет и усиливает общее повествование и обеспечивает глубокую вовлеченность и участие аудитории. Трансмедийный сторителлинг «в основе содержит макроисторию, которая „просвечивает“ сквозь различные сегменты истории»[817] на разных платформах. Нуно Бернардо утверждает: «За прошедшее десятилетие трансмедийность стала незаменимой коммуникационной стратегией. Ее ценность – в приоритете динамичного опыта проживания истории над более или менее статичным форматом вещания»[818]. Классические примеры трансмедийных проектов часто относятся к сфере развлечений, как в случае «Матрицы» (1999) Вачовски: между выходом первой, второй и третьей частей кинофраншизы было создано много разнообразного контента на других платформах: графические новеллы, анимационные сериалы, видеоигры, фигурки персонажей и другая сувенирная продукция и т. д., что позволяло зрителям не выходить из «мира истории» и обеспечивало их вовлеченность, подтверждение чему – поток фанатского творчества, посвященного вселенной «Матрицы», который не иссякает до сих пор[819]. В то же время трансмедийные проекты могут создаваться не только вокруг вымышленных историй, и проект «Большой британский жилищный скандал» служит последнему прекрасным доказательством.

На волне новых тенденций в современных медиа, где переплетаются нарратив, участие и опыт, пространство становится ареной и фактором процессов коммуникации в целом и трансмедийного сторителлинга в частности. Пространство нарратива[820], включающее и то «невидимое», что находится за пределами истории, вовлекает аудиторию в переживание коллективного опыта. Пространство участия, обеспеченное технологическими инновациями, помогает рассказывать, слушать и проживать истории новыми способами. Пространство опыта, связанное с понятием «коллективного интеллекта», о котором писал П. Леви[821], усложняет и связывает воедино трансмедийную структуру, распространенную на множество медиаплатформ. В этом контексте ткань городской жизни образует пространство возможностей – город-текст (понятие, которое ввел в 1984 году Мишель де Серто[822], а подробно раскрыла Натали Колли: «Пешеходы рассказывают городские истории, просто двигаясь по городу»)[823].

Мишель де Серто различал понятия «место» (lieu) и «пространство». Для него «место представляет собой имеющуюся на данный момент конфигурацию позиций. Оно подразумевает стабильность»[824]. А пространство, с другой стороны, формируется векторами – направления, скорости, времени: «пространство – это место, преображенное практикой. Так улица, геометрически определенная городской планировкой, трансформируется пешеходами в пространство. Точно так же чтение – это пространство, производимое в практике использования письменного текста – места, образованного системой знаков»[825].

Идею города как текста можно обнаружить и в знаменитой книге Итало Кальвино «Невидимые города»[826]. Кальвино описывает воображаемый город Тамара (тематическая группа «Города и знаки») как пространство, в котором «взгляд скользит по улицам как по исписанным страницам: Тамара диктует тебе твои мысли, заставляет повторять ее слова, и, полагая, что осматриваешь город, ты на самом деле лишь фиксируешь названия, которыми он определяет себя и каждую из собственных частей»[827].

В другом месте книги, описывая тематическую группу «Города и память», Кальвино утверждает, что город образуют «отношения, связывающие пространственные измерения и события былых времен»; однако город «не рассказывает о былом, былое – [его] часть»[828].

Подобная идея есть и в «Поэтике пространства» Г. Башляра, где он вводит понятие «топоанализ», указывая на необходимость уделять внимание локализации воспоминаний[829].

В свою очередь Генри Дженкинс[830], говоря о взаимодействии истории и опыта аудитории, подчеркивал важную роль «пространственных историй» и «пространственного сторителлинга» (environmental storytelling). В пространственном сторителлинге элементы истории переплетаются с физическим пространством, в котором «проживается» история. Дженкинс описал четыре формы нарративов, при помощи которых создаются условия для иммерсивного опыта: (a) пробуждаемые (пространственные истории вызывают в памяти уже известные сюжеты или опираются на знакомые жанровые традиции), (б) постановочные (пространство выступает площадкой для инсценировки повествования), (в) включенные («мизансцены» пространства содержат информацию об истории) и (г) эмерджентные (пространство является ресурсом для возникновения истории). Как будет показано в ходе анализа, шоу Скандал, построенное по принципу эмерджентного пространственного нарратива, создает условия для того, чтобы истории благодаря участию аудитории шоу буквально «прорастали» из городского пространства.

Пространственный сторителлинг чаще всего относится к «портманто трансмедиа». Роберт Праттен, один из ведущих теоретиков и практиков трансмедийного сторителлинга, выделяет три основных типа трансмедийных проектов: трансмедийная франшиза, портманто и «комплексный трансмедийный опыт»[831]. Франшизы включают в себя ряд существующих относительно независимо друг от друга жанров и платформ: фильмы, игры и комиксы и т. д., открывающие разные пространства нарративной вселенной (приквелы, сиквелы и спин-оффы)[832]. Примером трансмедиа франшизы является уже упоминавшаяся выше «Матрица».

Портманто трансмедиа представляет собой своеобразный паззл, в котором единая история (или «опыт») «собирается» из фрагментов, разбросанных по многочисленным связанным друг с другом медиа-платформам[833]. Так происходит в случае игр в альтернативной реальности (ARG) – «интерактивных повествований, в которых соединяются „настоящая“ охота за сокровищами, интерактивный сторителлинг и сетевое сообщество»[834]. Ярким примером ARG может служить запущенная в 2007 году игра «Что ты такой серьезный?» (Why So Serious?)[835], которая длилась на протяжении 15 месяцев, предваряя выход в кинопрокат фильма Кристофера Нолана «Темный рыцарь» (2008), и разворачивалась при помощи телефонных звонков, сообщений на сайтах, постеров, объявлений в газетах и офлайн-событий. Участники игры должны были разгадать паззл из сообщений на сайте и в других медиа и обнаружить более 300 граффити с изображением летучей мыши, разбросанных по всему миру. За успешно загруженную на сайт фотографию граффити можно было получить кадр из еще не вышедшего трейлера фильма «Темный рыцарь»[836]. Таким образом, эта ARG использует гибридность «цифрового города», где переходы между медийным и городским пространством являются составляющими единого процесса.

Комплексный трансмедийный опыт[837] совмещает черты портманто и франшизы, предлагая аудитории более сложную историю и глубокое погружение. Телесериал «Остаться в живых» (Lost), созданный по заказу телеканала ABC и показанный в 2004–2010 годах, например, включал элементы франшизы (сериал, мобильные эпизоды, книги и многое другое), а также игру ARG The Lost Experience, созданную в 2006 году.

Игры в альтернативной реальности подразумевают постоянные переключения между физическим и вымышленным мирами и втягивают участников в различные виды онлайн- и офлайн-деятельности. Поэтому городское пространство играет в ARG ключевую роль. «Способность наших сред обитания менять свое назначение и приобретать новые смыслы – это то, что делает пространственные игры и ARG возможными – и, вероятно, необходимыми»[838].

Другими примерами ARG, где городское пространство становится одним из главных героев, были «Беззаботные игры» (The Games of Nonchalance) и «Декодируй Джей-Зи» (Decode Jay-Z). Действие первой игры разворачивалось в Сан-Франциско; участники получали географические карты, а также электронные и голосовые сообщения, при помощи которых необходимо было расследовать исчезновение молодой женщины. Вторая игра, разработанная по инициативе поисковика Bing от Microsoft, позволяла поклонникам рэпера Jay-Z лучше узнать места в 13 городах США и других стран, где разворачивается действие его автобиографии «Расшифровка» (Decoded). В России примером трансмедийного использования городского пространства была разработанная оператором сотовой связи МТС игра Red Quest[839], в которой участники при помощи смартфонов искали «Источник безлимитной энергии» в девяти российских городах.

Трансмедийный сторителлинг и опыт участия

«Большой британский жилищный скандал» соединяет городское пространство и сторителлинг, чтобы вовлечь аудиторию в партисипативный опыт, ведущий к решению конкретных социальных проблем. По определению Н. Карпентьера и П. Дальгрена, «партисипация – это специфический набор социальных практик, которые позволяют людям участвовать в процессах принятия решений»[840]. Партисипаторность в трансмедиа позволяет аудитории творчески самовыражаться, оказывая одновременно воздействие на итоговый результат проекта, например становиться хотя бы отчасти соавторами истории и определять ее финал[841].

«Большой британский жилищный скандал» демонстрирует пример использования низовых инициатив, когда «медиа-текст становится средством, побуждающим сообщество к активным обсуждениям и спорам на пересечении популярной культуры и гражданского дискурса – дискуссиям, которые могут привести к совместным активным действиям и социальным изменениям»[842]. Но что побуждает людей участвовать, действовать, поддерживать Скандал? Используя классификацию мотиваций Д. Брэдхема[843], можно сказать, что в данном конкретном случае участники проекта хотели (а) проявить себя в решении сложной проблемы, (б) внести вклад в большой проект, отвечающий общим интересам, (в) поделиться информацией с другими, (г) вместе поработать над решением жилищных проблем, (д) защитить безопасность жилища и благополучие домовладельцев и (е) изменить общество к лучшему. А. Нани также отмечает, что «публика принимает участие в проектах и увлекается ими из‐за того, что происходит возникновение новой культуры, основной ценностью которой становится возможность со-творчества в производстве „расширяющихся“ текстов»[844]. В теоретической литературе описаны различные модели вовлечения, такие как, например, «эффект стрекозы», предложенный Дженнифер Аакер и Энди Смитом[845]. Для понимания Скандала отлично подходит уравнение, предложенное А. Нани для описания трансмедийных проектов, целью которых являются социальные изменения в контексте культуры участия: «Гражданская активность = конкретное предложение + способ привлечь внимание + наделение полномочиями»[846]. В этом уравнении «конкретное предложение» означает четкую формулировку целей, которых нужно достичь участникам. «Неспецифические цели обычно туманны, а значит, рискуют оказаться бессмысленными […] и, скорее всего, невнятны, следовательно, лишены способности увлечь»[847]. «Способ привлечь внимание» отсылает к использованию текста и аудиовизуальных элементов на различных медиа-платформах для привлечения внимания публики к проекту и к его целям. «Наделение полномочиями» относится к «синергии организаторов и публики в совместном производстве значимых для них текстов»[848]. Целью Скандала было оповещать власти о пустующих домах и основать фонд кредитов для поддержки домовладельцев, которые хотят отремонтировать свою недвижимость и вернуть ее в арендный оборот. Способом привлечения внимания в этом проекте был современный дизайн, высокое техническое качество аудиовизуальных материалов и участие известного ведущего. Наделение аудитории полномочиями действовать в Скандале давало людям возможность продемонстрировать свою солидарность, сообщая о пустых домах при помощи мобильного приложения, а также подписав в сети петицию, адресованную правительству.

«Большой британский жилищный скандал»: опыт анализа

Аналитические процедуры для изучения трансмедийного сторителлинга еще не вполне устоялись, в то же время существуют как минимум три модели, которые позволяют исследователю (и продюсеру) рассмотреть все важные принципы мультиплатформенного проекта, – это модели Г. Дженкинса, Р. Праттена и Р. Гамбарато. В этом тексте для рассмотрения частного случая «Большого британского жилищного скандала» используется аналитическая модель, предложенная Ренирой Гамбарато[849]. Эта модель была разработана в 2013 году как инструмент для изучения художественных и документальных трансмедийных проектов. Примеры использования этой методологии в конкретных исследованиях представлены в статьях 2015–2020 годов[850]. Модель включает десять категорий, содержание каждой из них в конкретном проекте раскрывается с помощью ряда вопросов.

Скандал – один из наиболее продуманных трансмедийных проектов, созданных Channel 4 и Tiger Aspect Productions, известной британской независимой продюсерской компанией. Архитектор Джордж Кларк, ведущий проекта, уже участвовал в нескольких программах Channel 4, таких как «Шоу о доме» (The Home Show), «Реставратор» (The Restoration Man) и «Невероятные пространства с Джорджем Кларком» (George Clarke’s Amazing Spaces).

Предпосылки и цель

Скандал привлек внимание к жилищному кризису, охватившему Англию, Шотландию и Уэльс. Более того, этот трансмедийный проект предложил альтернативные решения проблемы двух миллионов семей, которым негде было жить, и миллиона пустующих домов (Syndicut, n. d.). Как говорилось выше, целью проекта было вернуть пустующие городские дома на рынок недвижимости.

По данным благотворительного общества Shelter[851], занимающегося проблемами бездомных людей и плохих жилищных условий, в одной только Англии 1,7 миллиона семей стоят в очереди на социальное жилье, временно проживая в помещениях, предоставленных муниципалитетом. Документальный проект «Большой британский жилищный скандал» подчеркивал неприемлемость подобной ситуации при наличии в Соединенном Королевстве более миллиона пустых домов[852].

Нарратив

Сюжет Скандала сосредоточен вокруг борьбы против бессмысленного уничтожения миллиона пустых домов, которые сносятся, в то время как их можно было бы отремонтировать и сделать пригодными для проживания. Архитектор Джордж Кларк вместе с такими общественными организациями, как Shelter (http://www.england.shelter.org.uk) и Empty Homes (http://www.emptyhomes.com), сражался с общим нежеланием правительственных чиновников создать фонд дешевых кредитов и продвигал эту альтернативную стратегию выхода из жилищного кризиса. Спустя год Кларк и общественные организации победили.

Кларк начал документальный сериал на канале Channel 4 с интервью, в которых люди жаловались на проблемы с жильем. Это стало отправной точкой для представления фактов и, следовательно, распространения знаний о реальном масштабе проблемы. Странствуя в поисках людей, готовых поддержать проект, Кларк показывал борьбу, неудачи, эмоциональные моменты и победы. Повествование было сосредоточено вокруг «крестового похода» Кларка за изменение государственной политики и в то же время включало реальные истории семей, нуждающихся в жилье. «Отрицательная способность» (negative capability) – прием, при использовании которого в повествовании намеренно используются «пустоты» и недосказанность, – создавала напряжение и интерес, побуждала следить за развитием событий и создавала саспенс: получит ли каждая семья помощь, в которой так нуждается?

Телесериал открывал проект и стал центральной его платформой. В дальнейшем мир истории расширялся за счет социальных сетей (Facebook, Twitter, YouTube), веб-сайта и мобильного приложения, где заинтересованная аудитория могла получить дополнительную информацию и принять участие в конкретных действиях, например, подписать петицию, чтобы оказать давление на правительство, а также сообщить об известных им пустующих домах – эта практика получила большое распространение. Все расширения проекта содержали очевидные «мигрирующие подсказки» (migratory cues), такие как гиперссылки или призывы ведущего, мотивирующего аудиторию изучать расширения Скандала.

Создание вселенной

Действие Скандала разворачивалось в Соединенном Королевстве. Маршрут ведущего включал в себя различные географически удаленные друг от друга пункты, такие как Лондон, Манчестер, Ньюкасл и Лидс. Проект создавался с конца 2011 до конца 2012 года. По мере развития действия в сериале становилось все больше образов зоны «военного конфликта»: от изображения обезлюдевших, полуразрушенных городских районов до частого использования таких метафор, как «крестовый поход». Тем самым подчеркивался драматизм жилищного кризиса и формировалась мотивация его преодолевать, инициировать социальные изменения. В силу масштаба затронутой проблемы вселенная Скандала стала достаточно детализированной и убедительной для трансмедийного существования на различных медиа-платформах.

Персонажи

Главным действующим лицом Скандала был его ведущий и автор идеи Джордж Кларк – британский архитектор, телеведущий, лектор и писатель. Благодаря успеху этого проекта он стал независимым консультантом по вопросам пустующих домов при правительстве Великобритании. В качестве протагониста сериала Кларк вступал в противоборство с многочисленными «злодеями» – антагонистами: представителями местных муниципальных властей, политиками и бюрократами, преграждавшими ему путь. Однако Кларк не был одинок. Он пользовался поддержкой известных людей – например, популярного певца Уилла Янга и британского дизайнера Кевина Макклауда, которые помогли привлечь внимание к Скандалу. Кроме того, Кларку помогала «армия онлайн-героев»[853]: обычные граждане с их опытом жизни в городском пространстве сообщали о пустующих домах и подписывали петицию, адресованную правительству. Таким образом, аудитория играла важную роль в написании «текста города», а также в реализации основной цели проекта. Горожане вписали собственную главу в историю британской жилищной политики. Так или иначе, в проекте были задействованы многочисленные второстепенные персонажи: например, нуждающиеся в жилье семьи и волонтеры, помогавшие им достичь заветной цели.

Расширения

Задуманный как трансмедийный проект, Скандал имел множество расширений на различных медиа-платформах, предоставляя аудитории возможность изучить все подробности сюжета и эффективно менять политику правительства.

Ниже представлен полный список медиа-расширений Скандала.

В дополнение к телесериалу (два сезона), который являлся центральной осью проекта, Channel 4 одновременно транслировал две другие телевизионные передачи, встроенные в мир Скандала: «Фил обнаруживает пустые дома» и «Супер-проект Кевина». Единственный эпизод первой программы, которую вел журналист Фил Спенсер, был посвящен проблеме бездомных людей. Две серии «Супер-проекта Кевина», где в роли ведущего выступил дизайнер Кевин Макклауд, рассказывали, как построить дом недорого и в соответствии с идеями устойчивого развития.

Таблица 1. Расширения «Большого британского жилищного скандала»

Веб-сайт служил прежде всего платформой для онлайн-петиции, а также отправной точкой, откуда аудитория перенаправлялась к другим медиа-расширениям. Страницы в Facebook и Twitter способствовали распространению информации о проекте и стали важным источником сведений о других инициативах, связанных с жилищным кризисом и исходящих, например, от благотворительных организаций Shelter и Empty Homes. Канал на YouTube распространял среди прочего трейлер проекта, который приобрел огромную популярность и помог привлечь внимание к проекту и к жилищному кризису. Мобильное приложение iOS «Найди пустой дом» позволило аудитории участвовать в жизни города, фотографируя пустующее жилье и сообщая о нем властям. В целом набор медиа-расширений способствовал обогащению содержания проекта и его эффективности, о чем свидетельствует общий успех «Большого британского жилищного скандала».

Медиа-платформы и жанры

Трансмедийный проект характеризуется расширением содержания при переходе от одной медиа-платформы к другой, что способствует поддержанию интереса аудитории. Контент на каждой платформе создается с учетом имманентной специфики именно этой платформы, и это позволяет сделать опыт пользователей более уникальным и разнообразным. В Скандале используются такие платформы, как телевидение, интернет (веб-сайт и социальные сети) и мобильные медиа. Девайсами, открывающими доступ ко всем нюансам проекта, были телевизор, компьютер или планшет, а также смартфон. К сожалению, самое важное для вовлечения аудитории расширение Скандала – мобильное приложение «Найди пустой дом» – было доступно исключительно для мобильных устройств, работающих на операционной системе iOS (iPhone, iPad и iPod Touch). В то же время приложение получило высокую оценку среди приложений для iPhone, связанных с недвижимостью[854], и, что наиболее значимо, позволило сообщить о 10 000 домов, дав людям инструменты влияния: «При помощи своих смартфонов зрители могли выкладывать основную информацию о пустующей недвижимости, которую они обнаружили в своем районе; к этим данным прикладывался снимок, а приложение автоматически направляло всю информацию местному уполномоченному по проблемам пустующих домов; причем муниципалитет, в ведении которого находится данный участок, определялся при помощи GPS»[855].

На всех медиа-платформах проект был представлен преимущественно в документальном жанре с элементами пользовательского контента. Разнообразие медиа-платформ Скандала позволило привлечь различные аудитории: менее активных и мобильных людей, предпочитающих смотреть телепередачи, и более активную публику, готовую не только находить информацию о проекте в сети, но и непосредственно использовать партисипаторные возможности, предлагаемые проектом.

Аудитория и рынок

Основная целевая аудитория состояла из жителей регионов, которые охватывал проект: Англии, Уэльса и Шотландии. Это могли быть люди, испытавшие на себе прямое воздействие жилищного кризиса, или просто сознательные граждане, неравнодушные к проблеме. Передачи Channel 4 транслируются во многих странах мира, поэтому существовала возможность привлечь и зарубежную аудиторию. «Большой британский жилищный скандал» был обращен к различным типам зрителей, как случайным, так и опытным. Джанет Мюррей[856] пишет, что истории должны работать одновременно на два или три типа зрителей. «Зрители в реальном времени» (real-time viewers) – это те, кто с интересом смотрит каждый эпизод в отдельности, а «зрители-навигаторы» (navigational viewers) любят прослеживать связи между различными элементами рассказа и многообразными способами организации содержания[857]. Скорее всего, именно «зрители-навигаторы» активно участвовали в проекте, и их участие помогло изменить политику и общественную жизнь.

Channel 4 уже имел опыт реализации социальных трансмедийных проектов. В 2010 году этот канал инициировал «Войну за рыбу» (Fish Fight) – трансмедийный проект, призванный «привлечь внимание общественности к безответственному уничтожению рыбных уловов из‐за системы квот, направленных на сохранение популяции рыб в акватории Евросоюза», и впоследствии «заставить европейские власти изменить общую политику в области рыболовства»[858]. «Большой британский жилищный скандал», будучи проектом компании общественного вещания, не был нацелен на получение прибыли. Все платформы, задействованные в сторителлинге, предоставлялись совершенно бесплатно, что способствовало распространению контента и, следовательно, широкому зрительскому отклику.

Участие аудитории

Формы вовлечения аудитории, используемые «Большим британским жилищным скандалом», сыграли ключевую роль в успехе проекта. Зрителям предлагалось принять участие одним из следующих способов: (а) подписав петицию на сайте, (б) сообщая об известных им пустующих домах посредством мобильного приложения и (в) вызвавшись помочь ремонтировать заброшенные дома, чтобы сделать их вновь пригодными для жилья. Во время трансляции первого сезона акцент делался на петицию и обнаружение пустующей недвижимости. За этот период поступили сообщения о более чем 10 000 домов[859], причем, например, Джон Фрэзер из Хартлпула единолично выявил 612 из них, став звездой проекта[860]. Мобильное приложение позволило включить в мир истории пользовательский контент. Зрители фотографировали недвижимость, о которой хотели сообщить, а встроенная в приложение спутниковая система навигации (GPS) позволяла определить местоположение пустующих домов и автоматически отправляла информацию уполномоченному по этому вопросу в местном муниципалитете[861]. Во втором сезоне зрители могли погрузиться в историю и физически принять в ней участие, ремонтируя пустующую недвижимость.

История разворачивалась для аудитории от второго лица, когда зрителей приглашали принять непосредственное участие в проекте, и от третьего лица, когда участники следили за линией Кларка. Некоторые из «сетевых героев» становились рассказчиками от первого лица, выкладывая свои видео на сайте проекта[862].

Структура проекта

«Большой британский жилищный скандал» был проактивным трансмедийным проектом, поскольку трансмедийность была заложена в нем изначально. «Проактивные трансмедийные проекты продумываются заранее и с самого начала наполняются внутренними связями и ссылками»[863]. Ранее в этом тексте говорилось, что трансмедийные проекты, связанные с пространством города, чаще бывают выполнены по типу трансмедиа портманто. Скандал тем не менее не следовал этой тенденции, и это может объясняться тем, что одной из платформ проекта было телевидение. Скандал был структурирован как трансмедийная франшиза, в которой аудитория имела доступ к вселенной проекта через несколько независимых стартовых точек. В трансмедийной франшизе каждое расширение, будь то телесериал, мобильное приложение или веб-сайт, вносит собственное содержание в единый мир истории[864].

Хотя бóльшая часть контента, связанного со Скандалом, по-прежнему доступна в сети, проект официально завершился в 2012 году с окончанием второго сезона.

Эстетика проекта

Основными визуальными составляющими «Большого британского жилищного скандала» было видео (на телевидении и в интернете), веб-дизайн и дизайн мобильного приложения. Использовались простые элементы, такие как узнаваемая черно-желтая лента, предупреждающая об опасности, которая может подстерегать в необитаемых разрушающихся зданиях, а также на стройках. Эта лента символизировала риск и work in progress, служила предупреждением не пересекать черту. Основной месседж проекта был выражен недвусмысленно: вокруг нас есть пустующие дома, и мы должны заставить правительство их отремонтировать. Язык визуальной коммуникации был простым, броский контраст черного и желтого подчеркивал ясность сообщения.

Как в самом сериале, так и в роликах, размещенных в интернете, успешно использовались анимированные титры: на экране появлялись факты и цифры о жилищном кризисе, что подчеркивало серьезность проблемы для Соединенного Королевства. Саундтрек проекта был динамичным и драматичным, в нем использовались базовые поп-биты, что позволяло создать интригующую атмосферу.

Итоги «Большого британского жилищного скандала» и выводы исследования

Успех «Большого британского жилищного скандала» объясняется тем, что в проекте удалось соединить эффективное взаимодействие с местными сообществами и работу с городским пространством, что и вдохновило зрителей включиться в решение жилищных проблем Соединенного Королевства. По данным Channel 4, Скандал позволил добиться следующего:

– было собрано более 118 200 подписей под петицией (100 000 из них – уже в первую неделю после запуска проекта);

– поступили сообщения о 10 000 пустующих домах;

– 17 миллионов фунтов стерлингов было выделено для создания нового фонда дешевых кредитов для жителей Соединенного Королевства;

– Джордж Кларк был назначен независимым консультантом по вопросам пустующей недвижимости при британском правительстве.

Традиционные роли «продюсеров» и «потребителей» оказались размыты, и «просьюмеры» (prosumers)[865] успешно управляли пространственным развитием сюжета и определяли итоги проекта. Потенциал Скандала был многократно усилен предусмотренными в проекте возможностями для участия публики, а трансмедийный подход дал зрителям конкретные инструменты для осуществления и поддержки социальных и политических преобразований.

Несмотря на инициативы, связанные со Скандалом, системный жилищный кризис в Соединенном Королевстве далек от разрешения. Одним из ключевых аспектов проблемы является стоимость недвижимости в Великобритании – она остается одной из самых высоких в мире. В то же время продолжают появляться инновационные идеи по преодолению кризиса, хотя они, возможно, бессильны решить эту задачу во всей полноте. Так, например, на конкурсе «Новые идеи в жилищном строительстве», проходившем в 2015 году в Лондоне, всеобщее внимание привлекли «парящие дома» (floating homes), спроектированные как экоустойчивая альтернатива в условиях жилищного кризиса[866]. Так, например, в The Royal Institution of Chartered Surveyors (RICS) предположили, что «более 2,5 миллионов домов могли бы оказаться на рынке недвижимости, если бы пожилым владельцам предлагались эффективные меры поддержки и полная информация о возможностях переезда в жилище меньшего размера»[867]. Однако эта идея представляется спорной, поскольку людей связывают с их домами не только материальные, но и эмоциональные отношения[868].

Зачем нам было рассматривать «Большой британский жилищный скандал» именно как трансмедийный проект, каким он, безусловно, и является?

Анита Ондин, креативный директор Transmedia Next (лондонской компании, производящей трансмедийную продукцию и обучающей специалистов в этой области), парадоксально заявила: «Будем ли мы через несколько лет по-прежнему говорить о трансмедийности? Возможно, само это слово уйдет, но мы определенно будем делать трансмедийные проекты. Лично я предпочитаю думать об этом в таком ключе: несколько лет назад мы использовали термин e-commerce, говоря о покупке книг или бронировании авиабилетов через интернет. А сейчас все дела ведутся в интернете, это основной способ заниматься чем бы то ни было. Точно так же сейчас мы говорим о трансмедийности, а через несколько лет так будут рассказываться все истории»[869].

В то же время именно использование инновационных трансмедийных инструментов позволил Скандалу установить самые прямые и эффективные связи между продюсерами, аудиторией, цифровыми технологиями и городским пространством, а это, в свою очередь, позволило добиться не только быстрого для независимого документального проекта расширения аудитории, но и конкретных социальных и политических перемен.

Перевод Ксении Гусаровой и Екатерины Лапиной-Кратасюк

Екатерина Шмелева, Константин Глазков

«Город-понарошку»: идеи ситуационизма в контексте геолокационных игр[870]

Несколько лет назад перед исследователями отношений города и медиа стояла задача преодоления присущего представителям неомарксистской и постмодерновой социальной теории (Ж. Бодрийяр, Г. Дебор, М. Оже, Э. Сойя и др.) исключительно негативного взгляда на медиатизацию городской среды, а именно – темы исчезновения публичных мест, конца городской памяти и «атомизации» горожан в условиях современных медиатехнологий. В настоящее время уже представляется актуальной проблема преодоления чрезмерно оптимистичной оптики нового поколения исследователей и разработки более точного языка описания процессов взаимодействия с городом через медиа. Появление web 2.0, сделавшее возможным создание пользовательского контента о конкретных местах, навигацию в реальном времени и мгновенную координацию горожан, было воспринято многими теоретиками как возможность возрождения и переосмысления города. Контекст дискуссии о мобильных технологиях в городе совпал с «пространственным поворотом» в социальных исследованиях[871], который происходил одновременно с «поворотом к медиа» в современной географии[872] и «игровым поворотом» в культурных и медиаисследованиях[873].

Такие авторы, как А. де Соуза-э-Сильва, К. Ликопп, Л. Хьорт, И. Ричардсон, посвятившие свои работы теме локативных медиа (locative media) и геолокационных игр (location-based mobile games), отмечают: «Значительные возможности знакомить нас с новыми местами и культурными практиками […] были ясно продемонстрированы современными мобильными играми»[874]. Среди исследователей локативных медиа также популярны идеи реактуализации практик «дрейфа» и «фланирования» благодаря посредничеству цифровых технологий: «Мобильные устройства участвуют в реальном конструировании встреч между людьми и вещами как в материальной, так и не в материальной форме»[875]. В то же время критики подобного подхода обращают внимание, что если в середине XX века в рамках ситуационистского движения еще можно было рассматривать игру как нечто противостоящее капитализму, то фокусироваться лишь на игровом потенциале новых медиа, забывая об их милитаристском происхождении (например, изначальном использовании GPS военными США[876]), связи с обществом контроля[877] и капиталистическом характере современного феномена геймификации[878], невозможно.

Мы обратились к исследованию игровых форм взаимодействия с городской средой через медиа, подразумевающих физическое перемещение, контакт с материальной инфраструктурой города и другими пользователями. Такой подход позволит описать способы сопряжения виртуальной и материальной сред. Основной фокус нашего интереса – механизмы конструирования «встречи» пользователей геолокационной игры друг с другом и с городскими объектами. С одной стороны, благодаря «экранным отношениям», которые мы описываем в работе, геолокационным играм удается сконструировать ситуацию встречи с «другим», что считалось важным элементом для ситуационистов. С другой стороны, главным политическим потенциалом локативных медиа, как мы полагаем, становится не индивидуальная отстраненность по отношению к городской среде, которая теперь может происходить в нескольких режимах (стремление по‐новому взглянуть на город и вовлеченность исключительно в игру), а представление города как пространства, которое конструируется (разыгрывается) коллективно с помощью постоянных спланированных и спонтанных взаимодействий.

В работе рассматривается кейс геолокационной игры Ingress the Game[879], построенной на максимально редуцированном принципе командной борьбы за городское пространство. Кейс игры Ingress, которая является предшественницей Pokémon Go, интересен тем, что с 2012 года и по сей день геолокационное приложение остается примером успешной организации многомиллионного игрового сообщества как в международном, так и в локальном масштабе. Эмпирический этап исследования опирается на восемь полуструктурированных интервью с игроками и онлайн-опрос в игровом сообществе (497 респондентов), проведенных в период с ноября 2014‐го по май 2015 года.

Проекты игровой интервенции в городское пространство в середине XX века

В 60‐х годах XX века социальные теоретики и архитекторы рассматривали проекты игровой интервенции в городское пространство как освобождающие и демократические. Игра связывалась со спонтанностью и поиском новых способов использования городского пространства. Идею такого подхода выразил А. Лефевр: «Игровой элемент предполагает удивление, неожиданность, информацию. Он придает смысл улице, создает его. […] Игра обладает своего рода жизненной вездесущностью, связанной с прирожденными проявлениями спонтанности и социабельности. Это не что иное, как некое жизненное, поэтическое измерение»[880]. Обращение к теме игры – часть идеологии левого урбанизма, ставшего реакцией на развитие функционалистского подхода к городской планировке в первой половине XX века. Левый урбанизм обращает внимание на важность разнообразия сценариев использования городского пространства и взаимодействия жителей между собой, поэтому идея игры, по определению подразумевающая вариативность, была ему близка. Несерьезный и фиктивный, «город-понарошку» в этом подходе обретает первостепенную значимость.

Мы можем условно выделить два типа проектов игровой интервенции того времени: психогеографический и архитектурный. С одной стороны, эти типы проектов противоположны друг другу – основатель ситуационизма Ги Дебор воспринимал медиа как источник разрушения города и публичного пространства[881], в то время как архитекторы-утописты были заворожены демократическими способностями новых медиатехнологий, в частности телевидения. С другой стороны, обе концепции с помощью игры стремились вернуть мегаполисам человеческий масштаб.

Первый тип – психогеографический – развивался Ги Дебором, Иваном Щегловым и другими ситуационистами, противопоставлявшими ситуации отстранения от городской среды («дрейфы») и буржуазную рутинизацию передвижений по городу. «Дрейфы содержат в себе игровое и конструктивное поведения, а также знание психогеографических эффектов, и потому отличаются от общепринятых понятий путешествия или прогулки»[882]. Для нашей темы важно, что автор связывает возможность игрового поведения со степенью развитости города. «Мы имеем, прежде всего, урбанистический характер дрейфа. Его суть в больших промышленно развитых городах – центрах возможностей и значений – могла бы быть выражена словами Маркса: „Люди не могут видеть вокруг себя ничего из того, что не является их собственным представлением; все говорит им о них самих. Их собственный пейзаж – единственное, что живет“»[883]. Многосложность города модерна является условием игры и позволяет преодолевать привычные маршруты, стимулируя дрейфующих к созданию альтернативной карты перемещений, не завязанной на декартовской системе координат: «После открытия единства среды, ее основных компонентов и пространственного положения индивидуум может прийти к осознанию главных направлений движения, их выходов и препятствий к их достижению. Индивидуум в конце концов придет к основной гипотезе существования центральных психогеографических точек. Измеряется расстояние, разделяющее две части города. Оно может не быть похоже на физическое расстояние между ними»[884]. Последнее, что мы отметим, – попытка искусственного воссоздания возможности встречи в рамках дрейфа. По замыслу Дебора, возможная «встреча», организованная с незнакомым ранее человеком, стимулирует внимание к окружающей среде и контакты с прохожими. М. Оже связывает возможность встречи с полноценным городом воображаемого, оставляющим место для удивления и соприкосновения с историей и жизнью других людей. Тема встречи и ностальгия по ней – общее место теорий публичных пространств, противопоставляющих город XIX века современному мегаполису эпохи развитого капитализма[885]. Таким образом, искусственное возрождение возможности встречи, которая предполагает некое узнавание (хотя встречающийся может быть ранее не известен), является еще одной стратегией регуманизации современного города. Как мы покажем далее, в локативных медиа, в том числе играх, тема встречи также становится актуальной и получает новые значения.

Яркими примерами второго типа проектов игровой интервенции – архитектурного – являются проекты группы Archigram (1960‐е), «Новый Вавилон» Констана (1960), Fun Palace С. Прайса (1961–1972), которым С. Маккуайр дал общее определение «текучие города»[886]. Это утопические проекты, в которых город способен постоянно меняться под нужды жителей: «Жители „Нового Вавилона“ играют в игру, которую выдумали сами, на фоне, который они тоже сами сконструировали вместе с другими горожанами. Это их жизнь, в этом – их творчество»[887]. Залогом воплощения «Нового Вавилона» являются не только новые технологии, но и социальное равенство, достигнутое благодаря отрицанию всякой стабильности, в том числе стабильности социальных иерархий. Проекты группы Archigram скорее были сконцентрированы на возможностях технического оснащения зданий: «Формирование вашей среды обитания больше не нужно отдавать на откуп проектировщику здания: она может быть передана вам. Вы поворачиваете выключатель и выбираете условия, обеспечивающие вашу жизнь в соответствующий момент времени»[888]. Проект Fun Palace предполагал постройку огромного здания, разделенного на несколько частей, посвященных играм, занятиям искусствами и ремеслами. По задумке, здание могло трансформироваться под нужды 55 тысяч посетителей, а по вечерам оно бы превращалось в «агору», где все желающие могли дискутировать. Дворец был оснащен множеством экранов и технологий, которые бы стимулировали активность посетителей. Главная цель проекта – через игру организовать «невообразимый ранее взрыв общения, социабельности благодаря удовольствию»[889]. Ни один из описанных проектов не был реализован.

В обоих типах проектов игра противопоставлялась пассивному развлечению. Ситуационисты также разрабатывали проекты постоянно меняющейся материальной инфраструктуры города, например, предлагая изменять расписания и номера общественного транспорта. Однако они в первую очередь преследовали цель «остранения» опыта рутинной городской жизни. Архитекторы в игре с материальной инфраструктурой города видели возможность новых форм объединения горожан. Общая черта всех описанных проектов – размывание границ между частным и общественным пространством. Идея интенсификации социальных отношений с помощью игрового начала и стирания границ между частным и общественным получила продолжение в концепции «третьего места» Р. Ольденбурга, однако не в форме радикального противостояния обществу потребления, а как способ компенсации недостатков большого города. Как мы покажем далее, слияние игры с медиа после появления цифровых технологий еще больше сделало игру способом скорее компенсации, а не обновления города.

История локативных медиа: от арт-проектов к специализированным сервисам

Локативные медиа (locative media) – это соединение технологий дополненной реальности (augmented reality) и цифровой карты, оформившееся в конце 1990‐х годов. Идея привязывания по определению глобального медиа к точке физического пространства с самого начала выглядела проблематичной: «Каковы практические вызовы в демонстрации медиа, которые одновременно интернациональны и локальны, мобильны и укоренены в местности?»[890] В этом разделе мы рассмотрим историю концепции локативных медиа, которая изначально возникла как арт-проект и стремилась к возрождению идей ситуационистов, однако с течением времени общая идея разделилась на множество линий, от сугубо функциональных приложений до городских мультимедиа-спектаклей.

Впервые о возможностях, которые открывают устройства с распознаванием местоположения (location-aware devices), написал Бен Рассел в манифесте Headmap в 1999 году. Рассел предполагал, что выход компьютерных технологий «вовне» может привести к «реколонизации реального мира», утопическому переустройству общества[891]. Таким образом, с самого начала рассмотрения феномена геолокационных сервисов был задан тренд его осмысления в перспективах ситуационизма, который потом нашел многих приверженцев[892]. Переопределение отношений человека и городского пространства мыслилось как возможность социальных изменений.

Само понятие «локативные медиа» возникло как арт-проект. Его предложил К. Калныньш (Karlis Kalnins) в 2003 году на фестивале Art+Communication Festival в Риге. В серии последующих на протяжении нескольких лет воркшопов, посвященных локативным медиа, интерактивность, заложенная в идее визуализации местонахождения пользователя и возможной реакции на него, рассматривалась с точки зрения исследовательского и эстетического потенциала. Первые «ситуационистские» медиапроекты: dot.walk (2004), Psy.Geo.Conflux (2003), Pre/Amble (2003) – были посвящены либо отслеживанию передвижений пользователей по городу («что значит найти свой путь в городе», «какие паттерны передвижения мы воспроизводим»[893]), либо стимулированию «случайного» в прогулке (передвижение по заданным программой координатам).

К первым арт-проектам, связанным с локативными медиа, можно отнести 34North 118West (2002), [MURMUR] Toronto (2003), Urban Tapestries (2002), Drift (2004), The Tactical Sound Garden (2006). Все они работали по принципу подачи звуковых (музыкальных, голосовых) и текстовых сообщений пользователю, когда он оказывался в определенном месте. Как выразился один из исследователей: «Медиа-артисты исследовали „картографические атрибуты невидимого“ в форме локационного искусства»[894]. Стоит отметить, что в этих арт-проектах в качестве дополненной реальности чаще всего используется именно звуковое погружение. Именно по такой технологии в 2015 году был запущен спектакль Remote-Moscow, превращающий в театральное действо перемещение зрителей по городу в наушниках для сообщения инструкций[895]. В случае геолокационных игр и локальных социальных сетей чаще всего используется дополнительная визуальная информация, что мы связываем с темой «компенсаторности», о которой будем говорить в следующем разделе.

Обобщая, можно сказать, что пионеры локативных медиа видели возможность реактуализации идей ситуационистов в нескольких аспектах.

– Исходя из данных о реальном передвижении пользователей, можно сделать выводы о том, как и какие части города используются горожанами, связываются между собой (психогеография взамен абстрактной картезианской схемы города).

– Визуализируя процесс соотнесения пользователя и окружающего ландшафта, создавая дополнительные стимулы к привлечению внимания к внешней среде (например, включая аудиодорожки в определенных местах, задавая неожиданные векторы прогулки), можно добиться переопределения образа города, изменить маршруты горожанина.

Расширенная трактовка ситуационистских идей позволяет причислить к этому направлению как проекты, посвященные медиа и памяти, так и геолокационные игры: «Используя мобильный телефон, […] игрок „дрейфует“ в городе благодаря взаимодействию с игровым нарративом и другими игроками и, делая это, также ощущает город необычным и новым образом»[896].

В то же время критики подобного подхода полагали, что изменившийся характер медиума, переход от бумажной карты к сервисам GPS, изначально возникшим как средства наблюдения и контроля, как минимум ставит вопрос о том, как именно превратить их в средство эмансипации. Сведение проекта психогеографии к оправданию спонтанных передвижений по улицам с помощью мобильных устройств виделось критикам поверхностным прочитыванием идей ситуационистов, которое имело мало отношения к «более широкому проекту антиурбанизма»[897]. Отмечалось, что способы передачи информации, соотнесения пользователя и города автоматизированы, поэтому опыт пользователя лежит внутри заранее запрограммированных механизмов, превращающих город в базу данных. Один из пионеров локативных медиа – М. Тьютерс – также пишет, что ключевым допущением теории ситуационистов в свое время было то, что основания игры лежат за пределами капиталистической системы[898].

Если проследить историю того, что понималось под термином «локативные медиа», то можно увидеть постепенное упорядочивание языка описания медиаплатформ. Если в начале 2000‐х к локативным медиа относили довольно абстрактные понятия и процедуры, которые позволяли включать в арт-проекты разные медиапрактики: рассказывание историй (storytelling), игры, социальные сервисы, проставление отметок на карте, натурное картографирование, аннотации о геометках, – то в 2010 году исследователь А. Лемос разделил существующие проекты на четыре типа: электронные городские уведомления, картографирование и геолокация, геолокационные игры и флеш-мобы. Каждому типу соответствует свой характер приложений и платформ. Также с течением времени появились коммерческие мобильные приложения, основанные на принципе геолокации, такие как Foursquare (2009) и Gowalla (2007–2012). Современный этап развития локативных медиа – включенность функции геолокации в социальные сети и многие коммерческие сайты. Можно сказать, что концепция локативных медиа пережила судьбу, схожую с судьбой концепции игры – и то и другое из отдельных самодостаточных объектов превратились в дополнительные элементы к социальным сервисам – элементы геймификации и геолокализации.

Основоположникам локативных медиа геолокационные игры представлялись проблематичными именно с точки зрения их несоответствия изначальной «идеологии», ориентированной на переосмысление движения, образа города, стратегий взаимодействия горожан. Калныньш раскритиковал вектор развития геолокационных проектов, игровая фантазия которых, по его мнению, приспосабливается под ограничения реального мира[899]. Вместо этого мобильные игры не фокусируют внимание на внешнем мире, а растворяют его, делая своим медиумом.

Таким образом, антифункционалистский проект ситуационистов, с одной стороны, рассматривался пионерами локативных медиа как ориентир для развития, а с другой – в нем видели основу для критики этих проектов, неизбежно связанных с техническими средствами контроля и рационализации.

История геолокационных игр

Говоря об игровом элементе города, надо отметить, что есть большая разница между пониманием городского пространства как игрового и как игровой доски. Отличие состоит в том, что в первом случае подразумевается, что город имманентно является пространством игры и творческого использования горожанами[900], – это идея, на которой настаивал левый урбанизм. Во втором случае конкретные территории города вырываются из повседневного контекста, когда предаются игровому наполнению, – именно это свойство геолокационных игр настораживало их критиков, о которых мы говорили в разделе выше. Мы пока оставим открытым вопрос о том, какой тип городского пространства конструирует Ingress, чтобы вернуться к нему позже. В данном разделе мы коротко осветим основные этапы истории геолокационных игр и выделим среди них место Ingress, но перед этим коснемся соотношения геолокационных игр и городских игр.

Социальные теоретики и антропологи, исследующие использование цифровых технологий, сходятся на том, что технологии берут на себя функции, компенсирующие сложность 1) пространственной (территория мегаполиса как слишком большая для того, чтобы быть «читаемой»[901]), 2) временной (неизбежность режима ожидания во время передвижения по городу[902]) и 3) социальной (город как место неизбежных встреч с «чужаками»[903]) организации современного города. Решения, которые предлагают мобильные технологии, носят в первую очередь прагматичный характер. «Занятие мобильными играми в пространстве города часто имеет место во время ожидания (друга, на автобусной остановке, конца пути) и становится способом управления в публичном пространстве телесными переживаниями нетерпеливости, одиночества, скуки»[904]. Игры должны соответствовать опыту пребывания в городе – быть такими, чтобы их можно было включить на несколько минут и играть, сохраняя при этом внимание, рассеивающееся между окружающей средой и происходящим на экране. Погруженность в гаджет создает эффект отгораживания от окружающего мира («блазированности»), который защищает от перенасыщенности впечатлениями большого города[905] и позволяет продолжительное время находиться в публичных местах (например, в общественном транспорте) физически близко рядом с другими, сохраняя при этом «вежливое невнимание»[906].

Однако, когда речь идет о конструировании встреч как одной из компенсаторных возможностей локативных медиа, задачи медиапроектов могут выйти за рамки прагматических. Именно в игровом формате конструируются встречи с незнакомыми людьми, которые, по мнению городских исследователей[907], являются важным фактором доверия к среде. Режим игры как самодостаточной практики позволяет выходить за рамки повседневных взаимодействий. Например, многие иммерсивные игры[908], использующие медиатехнологии (например, Uncle Roy All Around You), построены на том, что игроки не знают, кто из прохожих является участником игры, у которого надо попросить следующую подсказку, и поэтому вынуждены взаимодействовать со всеми встречными. Некоторые медиапроекты проблематизируют саму идею «чуждости». К ним относится проект «Знакомый незнакомец» (2002) Э. Паулоса и Е. Гудман, которые позаимствовали идею С. Милграма о том, что в городе есть много людей, которых мы узнаем визуально, но не знаем лично, и создали программу, которая при постоянно включенном Bluetooth сигнализирует о встрече человека, чей bluetooth-логин программа уже распознавала в радиусе действия. В этом примере важно понимание встречи не как прямого контакта, а сам факт визуального выделения «другого», который, по мнению Р. Уилкена, тоже можно понимать как встречу[909].

Городские мобильные игры появились в начале 2000‐х, еще до развития доступа в интернет с телефона. Примечательно, что идея о геймификации средств коммуникации возникла задолго до появления специально разработанных игр. История включения SMS в арсенал мобильных игр показательна для истории развития мобильных технологий вообще, когда первичные задумки о предназначении конкретной технологии разбивались о практики действительного ее применения. Создатели мобильных телефонов предполагали[910], что функция SMS, которая досталась мобильным телефонам в наследство от их устаревшего предшественника – пейджера, будет носить скорее вспомогательный характер и не должна отодвигать на второй план его основное предназначение – осуществление звонков и переговоров. Тем не менее именно письменный потенциал мобильного телефона позволил добиться ему той популярности, которой он обладает. В частности, возможность совершать маленькие письменные акты, в которых бы регистрировалась, а значит, обретала бы силу и существование, социальная реальность, открыла простор для первых городских мобильных игр. Популярная в конце 1990‐х в Японии игра «Ты где?» использовала возможность делиться своим местоположением в SMS и тем самым опиралась на желание горожан разыгрывать случайные и/или неожиданные встречи в городе.

Можно выделить три типа игр: без геолокационной привязки, с геолокационной привязкой и игры, требующие координации игроков в городе пользователями, находящимися за компьютером (игры гибридной реальности). Игры первого типа – Noderunner (2003), Conquest (2004), Shoot me if you can (2005) – построены на поиске других игроков или мест по заранее заданным критериям и фиксации результатов с помощью фотографии. Игры второго типа – Geocaching (c 2000‐го по наст. время), Botfighters (2001–2005), Cititag (2004), Alien revolt (2005–2007) – подразумевают взаимодействие игроков с виртуальными объектами, отмеченными на карте, или с другими игроками, чье местонахождение визуализировано в игре. Все игры носят соревновательный характер, это либо коллекционирование найденных виртуальных объектов, либо накопление очков за победу над игроками другой команды, иногда за ограниченный промежуток времени. Найти другого игрока, увидеть его на экране в зоне манипуляции или заметить его в физическом пространстве – значит, иметь возможность «выстрелить» в него, с помощью игровых артефактов или отправки sms-сообщения. В играх гибридной реальности – Can you see me now? (2001–2004), Uncle Roy all around you (2003), Mogi (2003–2007), I like Frank (2004), PacManhattan (2004) – совмещаются стратегии пребывания в полностью виртуальной проекция города и в физическом городе, причем цели остаются те же – найти игровой артефакт или другого игрока[911].

Анализируемая нами игра Ingress the Game (с 2012‐го по наст. время) отличается от предыдущих геолокационных игр по нескольким параметрам.

1. Имеющие геолокационную привязку виртуальные объекты, с которыми взаимодействуют игроки, – не случайные спрятанные предметы и не места, отобранные по одному признаку (например, на них есть заранее установленный знак или в них есть доступ в интернет), а места, выбранные по сложной системе критериев. По инструкции от разработчиков, «порталами» могут быть: «достопримечательности, имеющие историческую или образовательную ценность», «памятники или уникальная архитектура», «примечательные места», «любимые места горожан», «места активного отдыха и досуга», также в отдельную группу кандидатов входят почтовые отделения, общественные библиотеки, узловые станции, общедоступные культурные здания и сооружения. Нельзя подавать заявку на временные сооружения, места, где ведется коммерческая деятельность (кафе, магазины), природные достопримечательности. Пользователи имеют возможность создавать порталы, таким образом, им нужно демонстрировать навыки выделения городских объектов. Позднее в Ingress появилась возможность составления миссий – тематических маршрутов для последовательного посещения нескольких мест (например, «булгаковская Москва») – что еще больше усилило связь игры с общегородскими культурными смыслами.

2. Предыдущие игры построены на крайне узком спектре возможных игровых действий (собирание объектов, перемещение, обстрел вражеского «портала»). Добавление в Ingress возможности не только производить манипуляции с отдельным объектом («порталом»), но и соединять объекты между собой (делать «линки» и «поля»), привело к превращению приложения в средство высказывания, в том числе политического характера (например, создание филдарта, о котором мы расскажем далее). Рост спектра игровых действий увеличил варианты возможных игровых тактик и тем самым вместе с соревновательным элементом стимулировал стратегическое отношение к игре. Таким образом, логика использования приложения становится более тотальной, а сама игра требует больших физических и временных издержек.

Отсутствие временных и пространственных границ, возможность разнообразных манипуляций с широким рядом городских объектов склоняет нас рассматривать Ingress в качестве игрового пространства, а не просто игрового наполнения города. Однако это пространство формируется благодаря сложным технически опосредованным отношениям, которые основаны на социальных практиках наблюдения, различения своего и чужого, расщепления виртуальной и телесной ипостаси игрока. В следующих разделах мы обратимся к феномену экранных отношений и ответим на вопрос о том, как воспринимают город игроки и в каких модальностях по нему перемещаются.

Наше исследование проводилось до 2016 года, поэтому сделаем небольшое отступление, связанное с Pokémon Go. В июле 2016 года на базе Ingress the Game команда Niantic Labs выпустила всемирно нашумевшее приложение Pokémon Go, которое через год было скачано более 750 млн раз[912]. От Ingress покемоны унаследовали механику игры, название и местоположение покестопов (pokéstops) и джимов (gyms), которые совпадали с порталами, но уступали им в числе, так как лишь часть всех порталов была автоматически отобрана для Pokémon Go. Именно с этого момента геолокационные игры стали всемирно известными, так как зачастую стали предметом публичных дискуссий и споров, например на тему игры в неподобающих местах и возникших угроз по отношению к игрокам. Это побудило многих исследователей обратиться к данной теме и найти релевантные направления для осмысления феномена покемонов. Наиболее яркий пример такой работы – вышедший по горячим следам силлабус, который был подготовлен консорциумом авторов и вобрал в себя всевозможные источники для контекстуализации игры[913]. Однако с точки зрения теоретического осмысления выход Pokémon Go слабо отразился на концепциях ключевых авторов, некоторые из которых работали в данной области еще с начала 2000‐х. Кристиан Ликопп[914], Ли Хамфрис[915] и Себастьян Детердинг[916] применительно к покемонам продолжили линию гофманианского исследования, сосредоточенного на изучении трансформации публичных взаимодействий игроков в условиях переживания соприсутствия других на экране мобильного телефона, барьеров для вовлечения в происходящее и катализаторов коммуникации. Специальный выпуск журнала Mobile Media & Communication 2017 года под редакцией Л. Хьорт и И. Ричардсон, полностью посвященный Pokémon Go, вобрал в себя реплики многих других авторов, которые по большей части включили феномен Pokémon Go в рамки своих предыдущих исследований. А. де Соуза-э-Сильва[917] напомнила три основных, по ее мнению, направления изучения геолокационных игр (связь между игрой и повседневностью, возникновение игровых сообществ, проблема наблюдения и безопасности), заодно отметив, что Pokémon Go существенно уступает Ingress с точки зрения возможности установления первичного контакта между игроками. Фр. Маура[918] настаивает на том, что Pokémon Go способствует развитию культуры публичной игры и игрового (ludic) общества. В свою очередь Мигель Зикарт[919] объясняет успех игры тем, что до ее появления уже существовали и активно использовались механизмы дополненной реальности, которые, по мнению Дж. Фрита[920], еще во времена Foursquare не раз обращались бизнесом в инструменты повышения привлекательности тех или иных мест за счет появления виртуальных геометок и геймификации перемещений игроков (playbour). Если резюмировать, популярность Pokémon Go вынудила академическое сообщество отреагировать и «хайпануть» на теме. При этом кардинально новых сдвигов в теоретической дискуссии покемоны не вызвали, впрочем, как и для данного текста, центральная идея которого была сформулирована еще до выхода Pokémon Go.

Посредник между игроками и городом: экранные отношения

А. Лефевр и М. де Серто постулировали разрыв между формами видения и формами действия в современном городе и рассматривали этот разрыв как симптом кризиса города. Де Серто рассматривает способы существования в современном городе через оппозицию видения (прочитывания) и практической деятельности (в том числе перемещения по городу). По его мнению, ситуация прочитывания многообразного большого города возможна при выходе из движущейся и увлекающей за собой толпы. Для этого требуется взгляд сверху, который наделяет смотрящего властью. В то же время сам «текст» города составляется теми, кто движется. «Обычные „пользователи“ города живут внизу (down), там, где кончается доступное наблюдению. Они – те, кто ходит пешком, что является элементарной формой этого опыта, они пешеходы, чьи тела повинуются всем изгибам городского „текста“, который они пишут, не будучи в состоянии его прочитать»[921]. Де Серто, проводя параллель между речью как ситуативной актуализацией языка и хождением как актуализацией города, его пространственных возможностей и запретов, вводит понятие «пешеходные высказывания»[922]. Он пишет, что к эпохе модерна обобщенная репрезентация пространства (карта – то, что видят) полностью отделяется от маршрута, серии последовательных актов или повествований (то, что проходят): «Первые средневековые карты содержали только прямые линии маршрутов (перформативные указания, предназначенные в первую очередь для паломников)»[923].

Развивая идеи де Серто в области новых медиа, Л. Манович вводит понятие «нарративное действие» (narrative action)[924]. «Нарративное действие» возможно в запрограммированных пространствах (navigable space), где любое перемещение предопределено сюжетом и развивает его как в видеоиграх. «Игрок должен выполнять действия, чтобы двигать нарратив вперед: разговаривая с другими героями, собирая объекты, сражаясь с врагами. Если игрок ничего не делает – нарратив останавливается»[925]. В отличие от не оставляющих следов в городе пешеходных высказываний, нарративные действия оставляют следы в игре. В видеоигре, по мнению Мановича, видение и действие не разделены, а подразумевают друг друга – пространство должно быть полностью прочитано (куда идти, с каким объектом взаимодействовать), чтобы в нем можно было совершить действие. Таким образом, пространство виртуальной игры – некая утопия, где видение, движение и действие абсолютно взаимозависимы. Манович выделяет два полюса модальностей игрового перемещения, используя в качестве метафор названия двух легендарных компьютерных игр: DOOM – целеориентированное перемещение в очень сжатых пространственно-временных рамках и M. Y. S. T. – свободное странствие, полностью посвященное погружению и узнаванию мира. Соотношение цели и средств ее достижения формируют континуум протекания навигационных путешествий: от скоротечного, напряженного и сжатого до погруженного, расслабленного и свободного.

Позиция движущегося и наблюдающего субъекта всегда занимала исследователей города. Не считая классической беньяминовской фигуры фланера, существуют и иные фигуры, которые по-своему распределяют соотношение «двигаюсь, чтобы видеть» – «вижу, чтобы идти». Меланхолично гуляющий фланер и схваченный врасплох зевака в большей степени занимают сторону наблюдения, в то время как техники дрейфа Г. Дебора и паркура Д. Белла больше направлены на преодоление избитых кинетических впечатлений. Вне зависимости от положения на этом континууме все эти позиции лишь подчеркивают, что изменение режимов видения всегда сопутствует пересмотру конвенциональных и рутинных карт и границ города[926].

В случае геолокационных игр городской мир де Серто превращается в утопический мир Мановича с помощью экрана, который вторгается в привычный дуэт взгляда и движения. Базовым условием в медийном городе нам представляется позиция наблюдателя, которая опосредуется взаимоотношениями с экраном. Экран является границей между мирами, видение и перемещение в которых представляются разными. Но экран не только граница, но и третий участник, который не просто опосредует взаимодействие миров, но и включен в него на равных. С одной стороны, экран отсекает связь между мирами, с другой стороны, позволяет одновременно сосуществовать телу смотрящего и виртуальному образу на экране. Но в каких отношениях находятся позиция наблюдателя, его местоположение в реальном мире и виртуальный образ, транслируемый через экран?

Во время использования Ingress содержание отображаемого на экране во многом зависит от того, как перемещается игрок. Зона активной манипуляции и фрагмент обозреваемой карты ограничены радиусом, очерчиваемым от текущего местоположения пользователя. Если в других формах медиа содержание отображаемого на экране не обусловлено местоположением наблюдателя (например, содержание телепередачи не сменится от того, что вы перейдете из одной комнаты в другую), то в геолокационных играх наблюдается противоположная ситуация. В отношения между наблюдателем и экраном вторгается третий компонент – место. Игрок, используя приложение как радар, метафора которого довольно сильно укоренена в виртуальной реальности[927], с каждым новым шагом открывает мир все больше и больше, делая его доступным для вмешательств и изменений.

Австралийский теоретик медиа Кр. Чешер пишет о существовании glaze culture[928], то есть чего-то между пристальным (gaze) и мимолетным (glance) взглядом, когда игра на экране реорганизует практики старых средств коммуникации, используя свою интерактивность. На основании постоянного переключения между виртуальным и актуальным мирами игрок формирует специфическое пространство погруженности, включенности и мультизадачности, которое обладает своей собственной логикой. Одно дело, когда игра осуществляется при участии домашнего экрана, и совсем другое, когда это экран мобильного телефона в переполненном салоне автобуса. Пространство игры не заключено лишь в рамках экрана, но неизбежно транслируется и форматирует под себя те места, в которых игра протекает. Место является одновременно и продуктом, и контекстом экранных отношений.

Означает ли включение места в схему рассмотрения экранных отношений, что экранные отношения не сводятся исключительно к визуальному опыту? На этот вопрос в контексте геолокационных игр дается скорее утвердительный ответ. В геолокационных играх происходит дополнение городской чувственности еще слуховым (aural) и осязательным (haptic) восприятием. Наблюдатель перестает быть пассивным созерцателем, лишенным позиции и точки зрения. Напротив, именно наличие сменяющихся точек зрения расширяет визуальный опыт пребывания игрока в городском пространстве до тактильных и кинетических впечатлений. «Нет „видения“, есть „чувство видения“, которое выражается в возможности манипулировать с окружающими объектами. Причем эта возможность закрепляется за положением глаз, хотя больше обязана и направлена на чувство прикосновения»[929].

Что воспринимает игрок: экран или город?

Изначально мы бы хотели внести ясность в вопрос, как изменяется восприятие города в процессе игры. Ввиду интуитивного противопоставления экрана и города, которое заключается в способности погружать в контекст взаимоотношений, делая релевантными те или иные аспекты ситуации, нам интересно, что же в большей мере отражает игровая реальность: экран или город?

Все же, если поставить вопрос ребром, то когда ты играешь в Ingress, ты больше игрок или горожанин?

Игрок, конечно. Все же ты пялишься в телефон и практически никак не взаимодействуешь с окружающей средой, кроме как посмотреть по сторонам, чтобы тебя не сбила машина. Многие врезаются в столбы, в деревья.

(м., 26 лет, фракция Enlightened, играет 18 месяцев)

Возникает парадоксальная ситуация, когда при увеличении передвижений по городу «ви́дение» города сокращается еще больше. Телесное существование игрока может быть полностью подчинено игре.

Какие-то есть еще сопутствующие вещи, которые позволяют понять, что человек играет? Как можно разглядеть игрока со стороны?

Он нелогично движется.

Да? Врезается куда-то?

Он может на пару секунд остановиться и сделать шаг в бок. С чего бы это делать нормальному человеку? А для него это важно. Этот шаг в бок дает ему необходимый радиус доступа к порталу. Когда он ходит по кругу – это вообще к гадалке не ходи. Для большинства таких мест – ну, это ферма[930] называется.

(м., 35 лет, фракция Enlightened, играет 20 месяцев)

Однако мы бы не хотели сводить анализ лишь к признанию поглощения игрока игрой. Как мы уже писали выше, геолокационная игра предоставляет разные возможности раскрытия игроками ее потенциала: для одних она предлагает неспешное путешествие по городу наедине с собой (M. Y. S. T.-стратегия), для других – испытание, полное встреч и борьбы (DOOM-стратегия). Какое соотношение этих двух полюсов наблюдается в Ingress?

В рамках опроса мы просили респондентов оценить от –3 до +3 противоречащие друг другу высказывания: (1) «Когда я использую Ingress, я утыкаюсь в мобильный телефон и перестаю замечать, что происходит вокруг меня» и (2) «Когда я использую Ingress, я все время осматриваюсь и начинаю замечать вокруг меня все больше и больше деталей». В результате респонденты не стали относить опыт игры только к одному из полюсов. В среднем они оценили оба утверждения на уровне 0 – «Затрудняюсь ответить». Если обратиться к совместному распределению этих двух переменных, то станет заметно, что существует, грубо говоря, три варианта выхода из этого парадокса. Первый – (0, 0) затрудниться ответить и оставить обе опции сосуществовать. Второй (–3, +3) – сказать, что игра – это в первую очередь перемещение по городу и изучение его особенностей. Третий (+3, –3) – сделать акцент исключительно на опыте переживания того, что происходит на экране. Так или иначе, экран заслоняет город, а город отвлекает от экрана мобильного телефона.

В опросе мы предлагали респондентам выбрать вариант соотношения между совершением игровых действий и передвижением по городу. В итоге мы выяснили, что ценность перемещения сама по себе в рамках игры довольно высокая – около 68 % респондентов отмечают важность задачи перемещения так таковой. Другое дело, что для большинства (59 %) эти перемещения в большей степени сопряжены с игровыми задачами, в то время как лишь для 9 % это больше медитативное путешествие. Для другой существенной категории игроков (29 %) основная задача сводится к совершению наиболее эффективных действий при минимальных усилиях и затратах.

Следующий вопрос был направлен на изучение соотношения случайных и запланированных маршрутов во время игры. Респондентов спрашивали, как они предпочитают организовывать свое перемещение по городу в рамках Ingress: открывая приложение на месте, решать, куда идти, или заранее планировать маршрут перемещения. Выяснилось, что 65 % игроков предпочитают планировать свой маршрут заранее, и соответственно лишь 35 % придерживаются стратегии случайности и сиюминутности. Таким образом, стратегия передвижения по городу, которая может быть соотнесена с практикой дрейфа, – это выбор меньшинства игроков, хотя такая опция остается.

Большинство игроков (60 %) довольствуется одними и теми же задачами в рамках игры в виде контроля над конкретным районом с близко расположенными порталами, другая часть (30 %) в большей степени сосредоточена на путешествии и знакомстве с новыми местами.

Что тебе больше всего нравится в игре?

Изучение новых районов, городов. Без игры я намного меньше городов бы посетил. «Командировки». Обычно на выходные куда-нибудь уехать. А летать: летал только в Улан-Удэ, это, конечно, было не по игре, но и там я играл. Последнее я ездил в Нижний Новгород. С ночевкой. Как раз надо было добивать 15 уровень. За то, что посещаешь уникальные порталы, тебе дают медальку Explorer.

А сколько всего уникальных порталов ты посетил?

Это можно посмотреть в профиле агента. Соответственно, мне до 15 уровня надо было собрать 10 000 порталов. В принципе, я знаю в Москве где-то 6 человек, у которых есть 10 000 уникальных порталов. У меня сейчас 10 412. Для этого ездил в Полоцк, Витебск и Смоленск. Это была туристическая поездка, плюс поиграть. Посмотреть города в первую очередь. Я встретился с местными в Витебске на месте, а в Полоцке заранее, за день, договорился с девушкой. Девушка купила нам белорусскую симку, и мы ходили вместе играли. Конечно, мне нравятся и знакомства с новыми игроками. Почти постоянно. Для меня это лично очень важный компонент.

(м., 26 лет, фракция Enlightened, играет 18 месяцев)

Так или иначе, континуум между двумя модальностями – DOOM и M. Y. S.T – сохраняется. Некоторые игроки выбирают более конкретные задачи: где побывать, что сделать, чего добиться, – реализация которых позволяет явным образом конвертировать усилия в игровые достижения. Другие, напротив, ставят свою задачу очень неявно, предпочитают использовать мобильное приложение как предлог для путешествий и знакомства с новыми местами, пускай это и не приносит очевидных «выигрышей».

А как ты начинаешь играть? Ты начинаешь от дома или откуда? Это зависит от задачи?

Частично от настроения. Те, кто играют в Ingress, делятся на две категории: есть люди, которые очень сильно обращают внимание на красоту, на статистику, у нас есть медальки за пройденные км, и очень многие у меня знакомые готовы приложить много усилий, чтобы взять медальку. Мне такой подход не очень нравится. У меня больше интерес пойти туда, где я еще не была. Стандартно получается, что срываешься на свою ферму, либо едешь ломать ферму противника. А там уже идешь дальше смотришь.

(ж., 27 лет, фракция Enlightened (ранее – Resistance), играет 13 месяцев)

Таким образом, создатели игры, которые декларировали задачу стимулировать внимание горожан к городским деталям, скорее добились большего перемещения игроков по городу. Однако у нас остается несколько аргументов в пользу освобождающей силы приложения. Во-первых, по де Серто, актуализация пространства города уже может считаться самостоятельным достижением. Во-вторых, треть игроков, так или иначе, избирает стратегии использования приложения, которые близки к ситуационистским. В-третьих, само городское место в геолокационной игре может стать не только контекстом экранных отношений, но и их продуктом. В этом случае место так таковое возникает лишь благодаря работе с виртуальной визуализацией.

А какие заявки на создание нового портала организаторы игры плохо принимают?[931]

Граффити. Даже если очень красиво нарисовано, были отказы. А так, всякие «шлаковые» порталы, так называемые урны бывают. Самое эпичное, что я видел: из автобуса или машины сфоткан лес и на переднем плане наклейка «Разбивать при аварии». И вот эту надпись на окне подали, и ее приняли!

(м., 26 лет, фракция Enlightened, играет 18 месяцев)

Ситуация с наклейкой на стекле автобуса, которая благодаря фотографии с геометкой становится игровым порталом, иллюстрирует механизм возникновения места даже там, где его нет, или там, где его уже нет. Подвижное и бессмысленное обретает конкретное местоположение и название, а следовательно, привлекает к себе внимание игроков, которые видят это «место» на экране своего телефона и посещают его, находясь в 40‐метровом радиусе от «фото-инцидента».

В то же время такой же механизм делает какие-то реально существующие места и объекты видимыми и, как следствие, существующими для игроков. Не будучи отображенными на экране телефона, они терялись и оставались незначимыми. Обретя своего виртуального двойника, они становятся тем, чем не были до начала игры.

А ты сказала, что ты много нового узнала о Москве?

Достаточно. Я даже в своем районе нашла интересные места. Ingress дает повод обойти такие дворы, в которые обычно не зайдешь. Как и все люди, ходишь по бульвару стандартно, а у того же Чистопрудного есть дворики замечательные. И много всяких чудес. И всякие граффити, которые просто так не заметишь, а Ingress на них укажет. Конечно, есть проблема, что, сильно фокусируясь здесь [на экране], не много внимания уделяешь месту, где находишься. И да, это недостаток. Но тут надо учиться распределять внимание.

(ж., 27 лет, фракция Enlightened (ранее – Resistance), играет 13 месяцев

Феномен встречи в геолокационной игре: между телом и иконкой

Игровое пространство – это пространство непрекращающихся (не)случайных столкновений. С развитием медиа понятийный аппарат, описывающий встречи и присутствие, значительно расширился. Теоретики предлагают набор вариантов: «отсутствующее присутствие» Дж. Урри, «постоянный контакт» Каца и Ахуса, «соединенное присутствие» Кр. Ликоппа. Все эти понятия пытаются так или иначе ухватить идею о возможности быть где-то и быть связанным с людьми, объектами и контекстами, в которых ты сейчас непосредственно не находишься. Это требует переосмысления того, что тогда считать присутствием вообще.

Возможно, парадокс встречи получит свое разрешение, если мы попробуем расщепить момент присутствия и момент осознания чужого присутствия с другими. Урри пишет: «Следует различать две вещи: перемещаемое присутствие, […] и отложенное присутствие, реализуемое с помощью регистрирования любого рода […], где получение не совпадает с передачей»[932]. В случае геолокационных игр именно механизм неотложного реагирования на неожиданные вмешательства других игроков становится подспорьем для активности и развлечения. Это становится возможным благодаря разрыву между онлайн- и офлайн-мирами.

Чтобы этот механизм реализовался, требуются технологии, которые бы распределили субъектность игрока в двух плоскостях: виртуальной и реальной. С одной стороны, игрок должен оставаться представленным в физическом пространстве, с другой стороны, физическое присутствие не должно вбирать в себя всю полноту присутствия игрока в других контекстах, так как в этот же момент игрок «присутствует» и в других плоскостях городского пространства. Появление другого игрока обостряет отношения между взглядом игрока и экраном мобильного устройства. Игрок становится гибридным существом, соединяющим в себе опыт тела и опосредованного восприятия себя в игровой среде.

Рассуждая об укорененности встреч в социальной жизни, Урри приводит ряд аргументов, из‐за которых люди постоянно пребывают в состоянии от одной встречи к другой. Один из аргументов в пользу этого тезиса связан с тем, что некоторые материальные объекты требуют соприсутствия (например, подписание нотариальной доверенности)[933]. В случае с Ingress уже не материальный объект, а его виртуальный «двойник» – портал – привлекает к себе все новых и новых посетителей.

В то же время эта игровая ситуация не сводится просто к «посещению», но является, по сути, встречей, так как здесь мы наблюдаем не отношения «человек – объект», а отношения «человек – объект – человек», опосредованные и возникающие благодаря расположению конкретного материального объекта. Ощущение встречи в рамках игры конструируется сопряжением и взаимообменом между физическим и виртуальным мирами. Главное – обмен знанием о чужом присутствии, «он был здесь и узнает, что я тоже здесь был». Встреча все больше становится конструктом[934].

Чтобы проверить эту догадку, мы в рамках опроса спрашивали респондентов, как они предпочитают вести себя в ситуации случайной встречи с игроком из своей или чужой фракции. Выяснилось, что тактики реагирования на случайную встречу с другими игроками довольно сильно ориентированы на контакт и на начало взаимодействия. Еще раз напомним, что встреча может пониматься несколько иначе, чем классическое столкновение лицом к лицу. Игрок может знать о чужом присутствии, но еще не видеть другого игрока непосредственно, а лишь на экране. Так, 49 % опрошенных в ситуации встречи с другим игроком предпочитают подойти к месту, где только что был захвачен портал, а значит и был другой игрок, оглядеться, найти чужака глазами и поздороваться. Другая ориентированная на контакт часть респондентов (25 % – в случае встречи с игроком из своей фракции, 9 % – из чужой) выбирают вариант написать в чат и договориться о встрече. Лишь 25 % игроков предпочитают найти чужака глазами, но не выдавать своего присутствия, или вовсе игнорируют чужое присутствие. Так или иначе, ситуация встречи конструируется фактами обнаружения игровой активности на экране телефона и непосредственным физическим присутствием игрока в пространстве города. Таким образом, феномен встречи, который был важен для ситуационистов, в игре переживается с помощью экрана мобильного телефона.

А бывали у тебя кооперации со случайными игроками?

Играл, своих видел, врагов видел.

То есть можно кого-то заметить?

Идет человек, уткнувшись в телефон, а у тебя в округе что-то ломается или ставится – это заметно. Что-то меняется [в игре], нужно присматриваться. Тем более заметно, когда человек прошел – встал, прошел – встал. По нужным точкам. Это еще и время занимает.

(м., 24 года, фракция Enlightened, играет 6 месяцев)

Именно вера в неразрывную связь между физическим местоположением игрока и его виртуальным присутствием лежит в основе честной игры в Ingress. В то же время в рамках игры задача непосредственного обнаружения другого игрока на местности является одной из основных. «А что если кто-то нарушает правила, и то, что я вижу на экране телефона, это ничем не подкрепленная шалость?» Руководствуясь именно этой логикой и интересом обнаружить, увидеть еще кого-то, игроки предпочитают если не встретиться, то хотя бы подтвердить чужое присутствие.

[О способах нарушить правила] Еще нельзя играть одному с двух аккаунтов. У тебя-то два устройства, но один аккаунт? Создаешь один аккаунт, другой. Считай у тебя два человека в одном лице. Силы больше. Ты приходишь и ставишь портал. Самый сильный щит поставить можно, если там восемь человек сойдется. Но восемь человек – пойди собери. А так, восемь человек в одном. Это сила. Поэтому люди тоже видят, что человек ходит один, а ставят двое.

(м., 24 года, фракция Enlightened, играет 6 месяцев)

Взаимосвязь телесного и виртуального воплощения игрока также раскрывает ситуации, когда есть подозрение, что кто-то нарушает правила. Тогда от игрока требуется привести доказательство своего присутствия в конкретном месте и времени. Именно в этом случае тело является исчерпывающим подтверждением присутствия. Явленное в непосредственной встрече тело есть сильный аргумент в споре о нарушении правил. При этом некоторые виртуальные воплощения уже давно пользуются кредитом доверия со стороны игроков, подтвердив серьезность своих игровых намерений в предыдущих встречах лицом к лицу.

А как это проверить [что здесь действительно кто-то был]?

Есть часть игроков, которые не нуждаются в предоставлении пруфов. Все понимают, что им не слабо доехать за Полярный круг или на Чукотку и что-то сделать ради игры. Все же в большинстве случаев верят. Есть все же «презумпция веры». Но бывает, что никто нигде не слышал такого игрока и ровно на этом портале, за 5 минут, что-то делается. То есть слишком быстро, слишком легко и палевно. В таких случаях возникают подозрения.

(м., 26 лет, фракция Enlightened, играет 18 месяцев)

С другой стороны, телесное воплощение игрока может играть не только роль доказательства значимости совершенных игровых действий (если ты действительно тут был, то считается), но и самим игровым действием. Так или иначе, а факт физического присутствия сказывается на предположениях о расстановке сил и скорости реагирования соперника.

А бывают физические столкновения, я имею в виду не драки, а когда стоят восемь человек с одной стороны, восемь – с другой?

Да, когда происходят так называемые аномалии [специальные ивенты, которые периодически устраивают разработчики]. Бывает и по 200 человек с каждой стороны. В будни тоже можно замес устроить. Ставишь восьмую ферму, вас приезжает человек 12, и приезжают синие, человека четыре, чтобы всему этому помешать. Потому что одному бывает тяжело. Бывает, что рядом стоят, один ставит, а с другой фракции сносит[935].

А в чем тогда смысл? Если вы еще друг друга видите, то можно без игры договориться, кто победит на этот раз.

Но ресурсы конечны. Все упирается в количество человек и количество резонаторов [игровых артефактов]. Можно игрока просто «раздеть». Хотя бывали случаи, что человек уже ничего сделать не может, но он вынужден либо самому пройтись, похакать эти порталы. То есть он должен уйти, он ничего не может сделать. Если пушки закончились, то нечем стрелять. Такое часто бывает. Если кто-то неподготовленный пришел, просто сорвался, напугать приехал. Телом поиграть.

(м., 26 лет, фракция Enlightened, играет 18 месяцев)

Тем не менее телесное воплощение в мире дополненной реальности не является гарантом всего. Статус игрока не раскрыт, пока не соотнесено его физическое и виртуальное присутствие. Пока этого не произошло, нельзя быть уверенным, что человек перед тобой – игрок, находящийся в той же реальности, что и ты. Здесь, наоборот, требуется виртуальное доказательство присутствия.

И вот есть такой синдром, когда ты ходишь и заглядываешь в телефоны других проходящих мимо людей, а не игрок ли это. Ты заглядываешь в телефоны и планшеты идущих мимо тебя людей. По-моему, это болезнь Кея, или эффект Кея. Или «У вас Кей хронический!» Об этом никто ничего не пишет, это просто такая хохма. Это появляется у всех с течением некоторого времени. Такая профессиональная деформация, что ли.

(ж., 22 года, фракция Enlightened, играет 14 месяцев)

Заключение

В работе мы попытались отразить этапы трансформации ситуационистских идей по привнесению в город элементов неожиданного и спонтанного, связанные в первую очередь с появлением новых (в том числе игровых) медиаформатов. На примере геолокационной игры Ingress the Game мы продемонстрировали, что опосредующее взаимодействие игроков мобильное устройство навязывает специфические способы репрезентации тела горожанина, организации встреч, а также соотнесения операций «видеть» и «перемещаться» по городу. Так, одним из равноправных участников процесса ориентирования по городу и осуществления в нем действий является экран. Вклиниваясь между наблюдателем и местом, экран порождает определенную рамку восприятия действительности, которую мы назвали «экранными отношениями». Находясь в процессе игры, пользователю необходимо распределять внимание между городом-вокруг и городом-на-экране. Игровые механизмы порождают немыслимые ранее парадоксы, когда «встреча» требует не только физического соприсутствия, но и гарантий вовлеченности в игровой процесс отображенного на экране незнакомца. Виртуальные репрезентации и способы обращения с ними в рамках игры позволяют заново осмыслить понятие телесности, привнеся в него идею о возможности манипуляции с окружающими (в том числе виртуальными) объектами и оказывать влияние на происходящее простым фактом своего присутствия.

Описывая эволюцию идеи игровой интервенции в городское пространство, мы в то же время стремились найти современные политические значения игровых локативных медиа. Наша задача подкреплялась также фактом, что геолокационные игры пользуются особой популярностью в России и на постсоветском пространстве[936]. Мы можем предположить, что это связано с несколько задержавшимся феноменом бума цифровых технологий в этом регионе, со смысловой недостаточностью и разрозненностью городской инфраструктуры и трудностью совершения политических действий, которые сублимируются в игровой форме.

А в чем смысл «делать что-то большое» в игре?

У меня логика, что это приключение. Если что-то такое не замутить, то скучно. Неинтересно. Потом мы сами придумываем себе задачи. Значит, и смысл мы себе сами придумываем.

А какой? Один-два примера.

Какой хочешь! Была операция, которая называлась «Дрим Марпл», мировая операция по накрытию Земли. Полунакрытию Земли. У операции были сроки. Смысл этой операции был показать, что это возможно. Раньше было понятно, что это теоретически возможно, но на самом деле мы не знаем, как будут длинные линки проходить, которые шли более 6 тысяч км. С помощью специальных усилителей, которые настолько усиливают. Один игрок, чтобы это проверить, забил портал четырьмя усилителями. А это был восьмой портал, значит, много усилий было приложено и условий соблюдено. Понимаешь, это не просто так!

(ж., 25 лет, фракция Resistance, играет 8 месяцев)

Для достижения временного превосходства над соперником игрокам приходится идти на все большие материальные и временные издержки. Самые известные операции – попеременное накрытие полем Северного полюса обеими фракциями.

Вместе с достижением глобального уровня игра достигает вершины перформативности – обе фракции показали друг другу все возможное. Однако на вопрос «Хотели бы вы, чтобы Ingress когда-нибудь закончился?» только 14 % игроков ответили, что хотят, чтобы их фракция победила. 76 % выбрали вариант «нет, меня все устраивает». Таким образом, главной целью игры является не победа, а совместное переживание соперничества. Исследователи и проектировщики геолокационных игр пишут: «Технологии, построенные на близости участников по отношению к городу, реактивизируют стремление к отношениям, построенным на совместном переживании особого места»[937]. Рост популярности практик совместного переживания города, по мнению авторов, является свидетельством тоски по антропологическим местам, соединяющим историю и людей.

Динамика игры Ingress основана на сотрудничестве пользователей, поэтому игра развивается именно в крупных городах. Тот же принцип работает в уже упомянутом нами спектакле Remote – зрители могли бы не подчиняться указаниям голоса в наушниках, но тогда они не были бы включены в игру. Динамика спектакля зависит от действий других зрителей. Например, когда голос в наушниках попросил потанцевать в вагоне метро, многие зрители растерялись, и поэтому одиночки, которые начали танцевать, не находя поддержки, тоже стали игнорировать команды. В идее взаимозависимости действий при совместном переживании мест мы видим политическое начало.

Более того, интерес к коллективному разыгрыванию города сформировал в Ingress тип феноменов, при которых основная логика борьбы между фракциями игнорируется в пользу сотрудничества. Одним из проявлений сотрудничества является феномен филдарта (field art). Он заключается в рисовании на карте разноцветными полями, которые образуются в результате спланированного соединения между собой нескольких порталов. Девиз сообщества Field art[938]: «Война войной, а искусство никто не отменял». Картинки могут иметь эстетический характер (цветок, животное), а могут быть реакцией на происходящие политические события («Рубль, расти!», «Против шпионажа в интернете», Je suis Charlie). Возможность Ingress выявить бесконечный перформативный потенциал города[939] позволяет в итоге отнести этот кейс к аргументам в пользу воплощения концепции игрового пространства, а не просто города как игровой доски.

В результате мы приходим к выводу, что политическое значение игровых локативных медиа заключается скорее не в реализации индивидуального отстранения от городского пространства и не в присвоении города, а в коллективном «разыгрывании» пространства города здесь и сейчас, в представлении города как объекта, который меняется в результате взаимодействий. Обретая геолокационную привязку, мобильные игры перестают быть объектом индивидуального потребления. Игрок не предоставлен самому себе, напротив, скорее игровое сообщество является коллективным автором-интерпретатором городских смыслов, которые встроены в общий социальный контекст. Игровой контекст локативных медиа как в случае Ingress, так и в случае спектакля Remote, закрепляется в городском пространстве, отсылает к нему и усиливает его реальность.

Раздел 6

Скользя по сетям, перемещаясь по городу

Общим местом исследования цифровых технологий в городе является идея их стремительной рутинизации – перехода в «цифровое бессознательное»[940], когда различные гаджеты, приложения и сервисы становятся столь органичной частью повседневности, что кажется, будто они существовали всегда. Если специально не задаваться целью, то сегодня с трудом можно вспомнить, когда горожане массово перешли на смартфоны, начали пользоваться цифровым такси, в какой момент образ города стал складываться из множества видов и селфи, размещенных в Instagram и на других онлайн-платформах.

Этот раздел можно назвать археологией городской цифровой мобильности, поскольку он позволяет вспомнить, как в относительно недавнем, но уже подзабытом прошлом перемещались горожане. Вошедшие в него тексты написаны в 2015–2016 годах на материалах исследований, проведенных авторами несколькими годами ранее. Главные герои раздела – горожане в движении: пассажиры общественного транспорта и водители собственных автомобилей. Перемещаясь в офлайн- и онлайн-пространстве, используя сетевые ресурсы, такие как геймифицированные навигаторы (см. текст Андрея Горных), специальные приложения (см. текст Андрея Возьянова), да и саму возможность находиться онлайн, они создают собственный город и собственную жизнь.

Отчасти раздел «Скользя по сетям…» является археологией этой книги. Когда мы задумывали ее в середине 2010‐х, у нас не было окончательного видения ее содержания. Нам было сложно проложить свой маршрут в возникавшем на наших глазах сетевом городе. И все же мы никогда не сомневались в необходимости раздела, посвященного пространственной мобильности. Во многом это связано с аксиомой цифровых исследований, согласно которой цифровые технологии, и особенно беспроводная связь, многократно увеличили пространственную мобильность человека, «спустив его с поводка»[941] проводов. В своих текстах авторы обращаются к поездкам на транспорте, рассматривая опыт водителей и пассажиров как воплощение пространственной мобильности, что не случайно, ведь перемещения по городу давно превзошли возможности пешей прогулки и напрямую связаны с использованием транспортных средств.

Рассказывая о перемещениях горожан, авторы позволяют нам совершить путешествие во времени и вспомнить, как обстояли дела с использованием гаджетов и онлайн-приложений пассажирами и водителями в середине 2010‐х. Такие тексты важны как хронологические метки, которые не только позволяют реконструировать недалекое прошлое и поностальгировать по временам кнопочных мобильных телефонов, но и дают возможность понять сегодняшнюю ситуацию с ее многократно увеличившимися цифровыми возможностями. Благодаря этому разделу становятся видны значимые присутствия – цифровые технологии и виды транспорта (включая теснимые сегодня во многих городах маршрутки, подробно рассмотренные в тексте Дениса Сивкова), которые определили городской облик и способы перемещения горожан в первой половине 2010‐х. Однако не менее заметны и значимые отсутствия, например отсутствие в разделе рассказа о базовых городских транспортных инфраструктурах конца 2010‐х годов, таких как каршеринг или Uber/«Яндекс. Такси». Эти соединения транспорта и цифровых технологий были бы невозможны без развития цифровых и онлайн-сервисов – мобильного интернета, денежных платежей, геолокации и многого другого. Отсутствие их в книге – дань памяти определенному этапу цифровизации города.

С самого начала наша книга балансирует между двумя полярными оценками последствий дигитализации города – цифровыми оптимизмом и пессимизмом. В заключительной части текст Андрея Горных возвращает нас к этому «вечному» вопросу. И как бы нам ни хотелось хеппи-энда – увеличения роли горожан в определении политик городского развития, разработке стратегий и принятии решений, касающихся умных городов и цифровых технологий, мы понимаем, что его достижение невозможно, как невозможен и полный проигрыш самых разных горожан и их объединений, ведущий к тотальному подчинению действующим механизмам контроля, логикам позднекапиталистического, неолиберального или авторитарного общества. Постоянное изменение баланса сил и технологий делает дигитализацию увлекательным предметом изучения и внушает осторожный оптимизм на усиление позиций горожан и их союзников.

Андрей Горных

Цифровая рутинизация города: «светлый путь» прекариата

В финале фильма «Светлый путь»[942] героиня Таня Морозова в кремлевском магическом зеркале видит весь свой жизненный путь – от бесправной сельской домработницы через городскую ударницу-ткачиху к «знатной» столичной стахановке, орденоносцу, депутату Верховного Совета СССР. Последовательно пройдя все свои зеркальные идентификации, героиня понимает, что достигла кульминации своей биографии, которая приняла завершенную форму истории стахановской Золушки, идеального нарратива советской девушки. «Что же дальше? Что теперь „будет“?» – задается вопросом радостная героиня. И зазеркалье социалистического реализма приветливо распахивает перед ней дверь. Наступает апофеоз советской киноутопии. Там, в будущем, ее ждет легковой автомобиль, на котором она взмывает над Кремлем, Москвой, всем СССР и как ликующий ангел поет знаменитую осанну Новому Миру:

Здравствуй, страна героев,

Страна мечтателей, страна ученых!

…

Нам нет преград ни в море, ни на суше…[943]

Героиня переживает видение целостности страны Советов, личностную связь с этим Целым, которому она говорит «ты». Все ее трудовые свершения встраиваются в перспективу общего Дела всего советского народа. Главным утопическим эффектом становится сам этот опыт прыжка из настоящего в будущее, «полет», покорение дистанций, свобода выбора направлений – пребывание в этом другом месте, в мире «без преград», в котором ничто не отделяет человека от человека, замысел от свершения, а время от пространства. Вернувшись на землю, героиня получает свою последнюю «награду» – мужа, и время истории завершается стазисом счастья.

Этот сюжет заимствует многие фольклорные мотивы традиционного повествования с его полетами на коврах-самолетах и крылатых животных, скачках в счастливое будущее, образованием матримониальной пары как самоцелью. Но является ли автомобиль просто технократической вариацией темы ковра-самолета? Не выстраивается ли вокруг него повествование иного плана, использующее сказочные мотивы лишь в качестве декоративных элементов?

В кульминации фильма «Июльский дождь»[944] ничего не происходит. Но мы снова встречаем нашего «героя» – легковой автомобиль. Он так же уносит героиню – Лену – от монотонной повседневности города в некое другое место, в даль и свободу отдыха на природе. Здесь, в компании других городских интеллигентов, радующихся как дети, вырвавшиеся от родительской опеки на волю, она также переживает нечто вроде катарсиса.

С одной стороны, он связан с духом коммунальной утопии эпохи «оттепели», когда вокруг «общего очага» (на городских кухнях и у походных костров) собиралась группа единомышленников и застолье, разговоры, поэзия, музыка открывали путь к утопическим по интенсивности моментам группового единения. Так и здесь, вокруг типичного «оттепельного» костра, с вином и задушевными разговорами, профессора и их ученики, фронтовики и невоевавшие образуют круг, своеобразный человеческий микрокосм, включающий в себя и частные автомобили, которые расположились вокруг костра наряду с людьми. Этот сумеречный, теплый утопический образ снимает идеологическую жесткость (абстрактность и всеобщность), «нестерпимый» сталинский солнечный ореол утопии, но удерживает существенные черты – костяк этой компании составляют ученые, занятые общим делом во благо всего человечества. В этой компании (жен, друзей) они, возможно, проведут всю жизнь, это их «советский народ», личностный опыт причастности к которому становится таким образом им доступен.

С другой стороны, героиня фильма «Июльский дождь» перестает различать в этих ритуальных формах жизни советской интеллигенции настоящую перспективу Будущего. В отличие от стахановки Тани Морозовой, для Лены трудовая жизнь – это не переход количества (произведенных метров ткани) в новое качество жизни (Депутата, Орденоносца, органического представителя Народа). Для нее, работницы полиграфической фабрики, труд – это скорее переход качества (произведений искусства, классической живописи – по сюжету фильма) в количество (тиражирование шедевров погонными метрами, совсем как ткани станком). И вечеринки, и пикники – все это тоже тиражировано: стандартные шутки, стандартные умные фразы, стандартные задушевные песни. Все попытки вырваться в утопическое другое место, к новой жизни, которая качественно отличалась бы от конвейерных будней, – ни к чему не приводят. И Лена скрывается от компании обратно в автомобиль, напугав этим потерявших ее друзей. Автомобиль более никуда не «летит», выступая темной комнатой для ухода в себя, где Лена и находит свою приватную истину (бессобытийная, невидимая кульминация фильма) – она не любит своего жениха («душу» этой компании), она не выйдет замуж, ей нужно что-то Другое.

«Остывание» утопического кинообраза с 1930‐х до 1960‐х годов тесно связано с диалектикой автомобиля как средства прорыва в другое место и одновременно как ловушки, намертво привязывающей к конвейерной рутине модерна. Частный автомобиль был в этом смысле даже более советской, чем американской мечтой. Он служил компенсаторным фантазмом в отношении полутюремной привязанности к производственной «ячейке» работника в системе индустриального труда (четко определенный набор операций, строгий распорядок дня и т. д.). Особенно в отношении того полукрепостного положения рабочих и тем более крестьян (до 1970‐х не имевших паспортов, то есть элементарного права свободно перемещаться), которое сталинская власть избрала необходимым условием эффективной догоняющей модернизации. Автомобиль в этом контексте воплощал мечту о свободе, о выборе пути, в прямом и переносном смыслах, об индивидуальном схождении с «рельс» фордистской повседневности. В советском варианте модернизации воображаемое автомобиля приобрело религиозно-эсхатологический ореол: с помощью вдвойне напряженного конвейерного труда вырваться за пределы нищеты и отчуждения непосредственно в царство свободы (метафорически: собрать на Заводе автомобиль, чтобы уехать на нем с Завода); или, в более реалистическом варианте, подняться до статуса новой «знати», начальников, «освобожденных работников».

Рабочий производил машины на конвейере, мечтая освободиться от последнего как раз с помощью произведенного на нем, предоставив машинам производить машины, а самому – оказаться в Киномире, в котором бы реальные (виды из окна движущегося автомобиля) и виртуальные (кинофильмы) путешествия слились бы в едином опыте Свободы.

В европейском воображении того времени автомобиль играл более скромную роль – временной перебивки, светлого романтического пятна на фоне серых будней. Так, фильм братьев Сиодмак «Воскресные люди»[945] о рабочих и служащих, спешащих на уик-энд в автомобилях и поездах от индустриального города и предающихся там свободной гармонической жизни на лоне природы, заканчивается эпилогом «Снова работа», в котором, почти как у Фрица Ланга в «Метрополисе», герои унылыми рядами спешат к станкам и офисным столам.

Пройдя чистилище общества потребления, частный автомобиль очистился от модернистской диалектики утопии и антиутопии Киномира, став постутопическим локусом, в котором снимается напряжение между отчужденным трудом и «другим местом» свободы, между прикованностью к своему месту в фордистской системе разделения труда и романтическим, чистым движением ради движения по «светлому пути».

Субъект постфордистского труда – всегда в движении, оставаясь на том же самом месте. Утопическое «другое место» – место, где можно оказаться в будущем прямо сейчас, – исчезает из вида. Утопический порыв «поверх барьеров» вытесняется задачей навигации по замкнутому кругу повседневности. Наиболее отчетливо постутопическая функция автомобиля проступает в новом поколении навигационных приложений, лидером среди которых является Waze.

Приложение разрабатывалось с 2006 года израильскими программистами и первоначально основывалось на координации волонтерской работы локальных сообществ (в 2013‐м Waze был выкуплен Google). Отдельного разговора заслуживает проблема соотношения эффективности коллективизма и креативности снизу, заложенная в основание Waze, и логики корпоративного извлечения прибыли, которая ассимилирует изначальный замысел. Лозунг некоммерческих веб-картографических проектов – «Жители, живущие в своем районе, намного лучше, чем любые самые опытные картографы, знают, что там происходит»[946] – в случае Waze получает дополнительную актуальность. Некоммерческий коллективизм в этой сфере способен обеспечить бóльшую эффективность, чем корпоративный профессионализм (точность карты напрямую зависит от количества участников, если их более 10 человек на кв. км, геометрическая точность карты становится вполне конкурентоспособной). Более того, на этой экономической почве стихийно рождаются элементы политического воображения относительно самоуправляемых локальных сообществ («Народовластие! Выборы пора проводить! Готов взять под опеку 10 улиц»[947]). Возможно, здесь уместно говорить о ростках новой Утопии, когда в ходе коллективного бесплатного труда (редактирования карты, переходящего в создание новой городской среды), самого по себе приносящего удовлетворение, происходит стирание границ между творчеством и работой, хобби и утилитарностью, индивидуальным и коллективным трудом.

К настоящему времени это приложение вышло за практические рамки средства автомобильной навигации, развернув своеобразную идеологию «настоящего вейзера». Прежде всего, «Настоящий вейзер» всегда подключен к сетевой навигации. Даже если он знает дорогу. Особенно если он знает дорогу! Основная функция Waze – маршрутизация рутинных поездок, когда автомобиль используется по преимуществу на привычных маршрутах – дом, работа, супермаркет, дом (с добавлением в выходные ресторанов, стадионов, концертных залов и т. п.), то есть когда траектории движения хорошо изучены и на первый план выдвигается задача своевременного реагирования на изменения в дорожной обстановке (аварии, дорожные работы, пробки, объездные пути).

И вот тут Waze раскрывает весь свой потенциал. Он предлагает разные маршруты, в зависимости от дня недели и времени суток, основываясь на динамической статистике. Автоматы постоянно меняют ценности данных. Если, например, по статистике на определенном участке скорость составляет 70 км/ч и других данных больше нет, то ценность этой информации – 100 %. Если по этому участку дороги проехал вейзер со скоростью 50 км/ч, то система может учитывать эту информацию как недостаточно достоверную за отсутствием необходимого количества и рассматривать ее с ценностью, например, 50 %. То есть, возможно, скорость потока сейчас действительно 50 км/ч, но, может, этот водитель просто тихоход, или он останавливался непреднамеренно. Таким образом, система выставляет текущую скорость на сегменте в 60 км/ч. С увеличением количества вейзеров за минимальную единицу времени на конкретном сегменте расчетная скорость будет стремиться к средней скорости этих вейзеров.

Алгоритм расчета маршрутов включает в себя учет времени пребывания в каждом сегменте, то есть сегменты, на которых вы окажетесь через час, учитывают не текущую скорость на них, а расчетную статистическую через час, когда вы там окажетесь. Waze, пишется в рекламных текстах, выбирает путь «осознанно», без «навязанных привычек», в отличие от своих предшественников.

Настоящий вейзер не просто всегда подключен, но включает навигатор до того, как сядет в машину, и не выключает какое-то время, выйдя из нее. Ибо Waze информирует не только о дорожной ситуации, но и о придорожном сервисе. Начиналось все с текущей информации о ценах на бензин на различных бензоколонках по пути следования. В 2015‐м появились «пункты интереса», и Waze стал активно расширять информацию о придорожном сервисе, перехватывая клиентов у приложений поиска локальной информации (типа Foursquare), коль скоро придорожной становится значительная часть городской инфраструктуры. Сегодня Waze находится в авангарде движения «веб 2.0», перекладывая бремя рекламы и продвижения товаров на самих потребителей. Все чаще можно встретить посты типа: «Сегодня подключился к вейз. С ходу в 500‐х метрах от себя обнаружил кофе с скидкой в 50 % с полудня до конца дня и забил себе купон»[948].

Но, пожалуй, самый важный смысл «подключенности» настоящего вейзера заключается в том, что благодаря дигитальной машине водитель подключен к виртуальному сообществу. На сайте Waze говорится о том, что приложение дарит ощущение «сопереживания, кооперации»: «Твои друзья, коллеги – вот сейчас едут вместе с тобой, следят за тобой, волнуются за тебя. Ты можешь видеть их, написать им, совершать поездку вместе с друзьями. Более того, отправив свое местоположение или маршрут своим близким – можно дать им возможность следить за вашей поездкой с домашнего компьютера»[949].

Однако к чему этот паноптизм снизу, когда все следят за всеми, к чему эти «волнения» за «близких», если близкие двигаются по абсолютно рутинному маршруту в автоматизированной «капсуле безопасности»? В чем смысл этой близости, если дома, на работе, на отдыхе эти близкие все равно оказываются каждый у своего экрана, продолжая «следить» за всем миром? В каком смысле «ближним» может стать проезжающий мимо вейзер? Не является ли этот тотальный, взаимный, вуайеристски окрашенный паноптизм главным продуктом, который производится машиной, целью, а не средством?

Машина (автомобиль плюс компьютер) работает, движется, постоянно контролируя территорию жизни, чтобы у нас не оставалось ни одного укромного уголка приватности, или, как писал Фредрик Джеймисон, характеризуя концепт шизофренического «потока» Жиля Делёза, где «невозможно вообразить ни одного объекта, а только угасание радикального различия и ужас без разграничений и разделительных знаков, без моментов покоя или пространственных складок, в которых мы, как бык на корриде, могли бы укрыться, чтобы зализать наши раны»[950], чтобы иметь силы выходить в сферу публичности и успешно действовать в ней.

Форумы Waze могут послужить образцом того, что возникает в результате снятия двухвекового напряжения между публичным и приватным. Коммуникация в постпубличной сфере Waze сводится к фатической, контактоустанавливающей функции языка. Важен сам факт, что тебя «видят», само воспроизводство собственной «подключенности». В ответ на приветствие «ближнему» вейзеру вы получаете автоматизированное приветствие («бибикание»), чем в большинстве случаев и исчерпывается акт коммуникации. Более развернутые типы коммуникации, как правило, сводятся к получению информации о товарах и услугах, привязанных к месту и времени. Но даже попытки извлечь какую-то практическую пользу из публичного общения тонут в бесконечной самопрезентации участников «диалога».

При этом Waze продвигается именно как «социальный опыт вождения», «социальное событие». Идеология настоящего вейзера основывается на императиве позднего капитализма: «Наслаждайся!» Настоящий вейзер испытывает за рулем «целую гамму положительных эмоций». Наслаждение может и должно быть бесконечным. Waze репрезентируется как еще одна постмодернистская форма наслаждения, являющаяся, по Жижеку, своего рода псевдогегелевским непосредственным совпадением противоположностей: действие и противодействие должны совпадать, то, что причиняет ущерб, уже должно быть лекарством. Ярким примером этого, возможно, является шоколадное слабительное, доступное в США, с парадоксальным предписанием «У вас запор? Ешьте больше этого шоколада!», – то есть того самого вещества, которое вызывает запор. Разве мы не находим здесь странную версию знаменитого Вагнера «Только копье, которое нанесло рану, может исцелить ее» из «Парсифаля»? И не является ли отрицательным доказательством гегемонии этой позиции тот факт, что истинное неограниченное потребление (во всех его основных формах: наркотики, бесплатный секс, курение…) становится главной опасностью? Борьба с этими опасностями – одно из главных вложений сегодняшней «биополитики». Здесь отчаянно ищут решения, которые воспроизводили бы парадокс шоколадного слабительного. Главный претендент – «безопасный секс» – термин, позволяющий оценить истинность старой поговорки: «Разве секс с презервативом не похож на принятие душа в плаще?» Конечной целью здесь было бы, подобно кофе без кофеина, изобрести «опиум без опиума»: неудивительно, что марихуана так популярна среди либералов, которые хотят ее легализовать, – это уже своего рода «опиум без опиума»[951]. Дерутинизированная рутина сетевой навигации встает в один ряд с кофе без кофеина, лимонадом без сахара, виртуальным сексом и т. д.

Что заставляет наслаждаться Waze? Игра. Waze – это игра для взрослых (что роднит ее с гораздо более массовой Pokemon Go). Геймификация проникает во все области современной жизни, превращая даже такие, казалось бы, сугубо утилитарные ее зоны, как городская навигация, в игровую платформу.

Причем эта Игра не предполагает «настоящую жизнь», к которой она выступала бы неким факультативным придатком. Ты должен играть, чтобы жизнь вообще тебе казалась серьезной. Ибо за пределами игры – «пустыня реального» современного прекариата. Использование Waze означает виртуальный личностный «рост». Никаких сверхусилий для этого не требуется – машина сама ищет повод, чтобы наградить тебя, поднять на следующую ступеньку.

«Наезжайте статистику!» – гласит императив Waze, что ставит его в один ряд с программами консьюмеристской лояльности (типа Miles and more[952]), которые и образуют питательную почву для геймификации. Проехал определенное количество километров – «достижение». Достиг первым определенной точки на пути следования, в которой «подвешен» виртуальный приз («конфета», «ягодка» и т. д.), – 25 баллов. Сообщил о пробке (просто кликнул «да» на автоматический вопрос о причине замедления автомобиля) – 6 баллов и т. д. и т. п.

На форумах вейзеров вы встречаете достаточно серьезное отношение к этим призам и достижениям: «Видел на Ленинградке вишенки по 100 очков, но в 11 вечера было лень ехать из Тушино на Динамо за бонусами:)». В отличие от обычных программ лояльности бренду, набранные баллы на Waze не просто могут быть «обналичены» время от времени, но образуют канву твоей новой истории.

Настоящий вейзер, находясь за рулем, делает пожизненную «карьеру». Все «достижения» и «бонусы» заботливо регистрируются всевидящим Оком дигитальной машины и суммируются. Божественная машина Waze создает анклав царства справедливости на Земле. Твой социальный капитал неуклонно растет, не подверженный инфляции и колебаниям конъюнктуры. Никакого блата, коррупции, фаворитизма. Социальные лифты функционируют безотказно, в зависимости от твоих «реальных» достижений. Одним словом, торжество формальной демократии (хотя все алгоритмы работы дигитальных автоматов, ее обслуживающих, – корпоративная тайна Google). Waze превращает замкнутый круг рутины в спираль, по которой вейзер поднимается все выше, и выше, и выше.

Количество социального капитала регулярно переходит в качество. С переходом водителя от статуса «малыша» к «подростку» ему становятся доступны «настроения», вы можете контролировать свою видимость для других вейзеров. Вы получаете все больший контроль над своим социальным существованием. «Доверие» (машины) к вам растет, вы становитесь вейзером второго, третьего уровня. Получаете привилегии в редактировании карт и прочее. Вам открываются все большие ресурсы «персонализации», становится более широким спектр инструментов для выражения себя. Главное – отныне вы проживаете некую «историю», возникает эффект кумулятивности ваших действий. Вы – малыш, подросток, воин, рыцарь, король. Вы бронзовый, серебряный, золотой вейзер. Ваш счет виртуального социального капитала непрерывно растет. Вы можете сразу «картографировать» себя среди окружающих вас вейзеров, определить свою позицию по статусу. Новый стабильный и транспарентный «социальный порядок», возникающий как эффект геймификации, дает ключ к новому искусству городского существования, к схватыванию себя частью, героем виртуальной «истории».

В критической перспективе описываемые трансформации городской навигации в цифровую эпоху могут быть рассмотрены как системная компенсаторная реакция на реалии постфордисткого города с его принципами вариативной продуктивности сферы обслуживания (в отличие от конвейерного наращивания объемов промышленной продукции), на увеличение времени в асоциальном транзите и рутинизацию этого транзита. Геймификация придает рутине некий внешний, высший смысл, сообщает квазирелигиозный импульс каждому земному делу, которое есть в то же самое время построение своего будущего «дома» в Царствии Божием.

В условиях прекариата, когда молодой человек на рынке труда выбрасывается из любых устойчивых институциональных рамок социальных взаимодействий, Waze конструирует параллельную реальность, в которой он может пожить в иллюзии «длительного времени». «Длительное время» (durable time) – термин, предложенный Ричардом Сеннетом для обозначения того, утратой чего определяется «новый капитализм» рубежа веков. Старый капитализм основывался на традиционной социальной текстуре – ткани доверия, взаимных обязательств, лояльности, на которую наносился современный узор капиталистических отношений (протестантские финансовые секты, общества кредита, обладающие даже большей социальной связностью и солидарностью, чем в целом городские общины Нового времени). Соответственно, индивид существовал в рамках устойчивых гражданских, соседских, корпоративных связей – прочного, «длительного времени»[953]. Именно это придавало труду качество, а индивидуальной жизни ее ценность.

Постепенно индивидуальная жизнь горожанина превращается в поток дрейфующих бессвязных фрагментов. Труд – в бессмысленную деятельность, обретающую свою ценность во внешнем измерении – зарплате – или, в терминах Фрейда, на «другой сцене» по отношению к миру сознательной жизни[954]. Количество денег становится единственной компенсацией утраты связности, историчности индивидуальной жизни.

Сегодня неолиберальный императив «гибкости» – зарплаты, занятости, должности, профессии, – по мысли Сеннета, разрушает «гражданское измерение времени», лишает индивида последних ресурсов для того, чтобы вообразить себя историческим существом. Гибкая, частичная занятость не может послужить основой кумулятивной «персонификации» работника. В условиях экспансии фриланса работа воспринимается как «тусовка», место, где можно вписаться в будущие проекты. Гибкие команды конкурируют друг с другом в глобальном информационном пространстве за выполнение заказов. При этом «срок годности» команды, как правило, составляет около года, как и средний срок работы на одном месте в наиболее динамичных секторах экономики[955]. Смена работы часто влечет за собой изменения самой деятельности и места проживания[956]. Это новый фрустрированный класс – прекариат, который, помимо привычных сезонных рабочих, коммивояжеров, работников сферы обслуживания, вбирает в себя ранее хорошо институализированные профессии инженеров, юристов, профессуры наряду с новыми профессиями программистов, системных аналитиков и других и населяет во все большем масштабе современный город, требуя нового искусства существования, новых практик навигации.

Сеннет указывает на три существенных момента того, как связываются в единую систему неолиберальная экономика, новый социальный класс и городская среда. Во-первых, нарушается физическая связь с местом. «Домом» становится съемная квартира, гостиница, во многом сам автомобиль как предельно гибкое и одновременно относительно постоянное «жилье». Во-вторых, стандартизируется городская среда. Возникает особый вид «архитектуры оболочки» (А. Л. Хакстейбл)[957], когда внешний облик здания еще может содержать черты индивидуального своеобразия, местного колорита, но его интерьер – сугубо нейтрален и функционален. Офис превращается в безличный компьютерный терминал, одни и те же 50 или 200 квадратных метров офисного пространства и в Маниле, и в Лондоне. Пространство магазинов, кинотеатров, кафе наполнено стандартными брендами, рекламными образами и уловками мерчендайзинга. В-третьих, трансформируется соотношение семейной и трудовой жизни. Перенос труда из офиса на дом, размывание понятия рабочего дня благодаря постоянной «подключенности», увеличивающаяся географическая разобщенность членов семей нарушают баланс приватной и публичной жизни, вводят семейную жизнь в поле постоянного стресса. Что, в свою очередь, приводит к «уходу из гражданской жизни». У нового горожанина, разрывающегося между диссоциирующейся семьей и работой (над которыми довлеет принцип прекарности: «не привязывайтесь, не увлекайтесь, мыслите краткосрочно»), просто не остается ни сил, ни желания систематически участвовать в публичной сфере[958].

Новейшие постутопические тенденции цифровой навигации вписаны в контуры именно этой узловой проблематики цифрового города, местами четко калькируя ее, местами компенсаторно прикрывая. Более того, сами практики навигации перерастают рамки информационной технологии и становятся полноправным сектором экономики и политики. Технология перестает быть инструментом (если таковым она вообще когда-либо была), которым пользуются внутри разных социальных сфер по-разному – в экономике одним способом, в политике или искусстве – другим. Технология в смысле фуколдианской «микрофизики» выступает как «соединительная ткань» общественного организма, как то, что скрепляет различные области жизни единым полем власти, прежде всего – тотальным отслеживанием и программированием поведения потребителей.

Одно из ключевых правил геймификации – заставить пользователей генерировать контент[959]. С помощью призов, конкурсов или просто технологических возможностей, заложенных в программу. В качестве перспективных направлений развития того же Waze выступает ведение «дневников» каждого автомобиля – маршруты следования, пункты интереса, расходы на заправки и прочее. Это позволит составлять детализированный портрет владельцев и качественно повысить эффективность рекламного таргетирования. С другой стороны, Waze, автоматически регистрируя множество данных о дорожном поведении в огромных городских потоках, может формировать самые разнообразные базы данных – для страховщиков, маркетологов, девелоперов, спецслужб, государства, – делать big data товаром с высоким уровнем спроса и рентабельности, орудием социального контроля. Наслаждение, подключенность, наслаждение подключенностью формируют послеобраз утопии, непрерывную компенсацию отсутствия «другого места», в котором возможен непосредственный опыт коллективного единства, непосредственный опыт будущего, привносящий смысл в настоящее. Нет никакого будущего, кроме настоящего, – вот с чем примиряет нас «подключенность». Будущее – это лишь более рельефный, усиленный и от этого еще более монотонный повтор настоящего. Еще одна новая коллекция одежды или сантехники, еще один новый, более быстрый и яркий гаджет, еще одно приспособление, которое «экономит» наши усилия и время. Но зачем? Чтобы мы потратили их все без остатка на расширенное производство и потребление тех же «машин скорости» (от заводских конвейеров до домашнего интернет-серфинга)? Машин, которые явились нам в ореоле Утопии, но теперь сблизились с нами и оказались просто средством воспроизводства рутины. Если ранее рабочий мечтал оказаться в Киномире, то виртуальная реальность осуществила эту мечту. Вблизи она оказалась теми бесчисленными ритуалами повседневности, которые называются потреблением, скрепляемыми воедино и воспроизводимыми цифровым контролем.

Возможно, эта широкая историческая и социальная перспектива позволит диалектически связать две вещи. С одной стороны, тактический технократический оптимизм и позитивизм, в духе которого пишутся большинство работ по «цифровому повороту», рассматривающих отдельные аспекты взаимодействия цифровых технологий и городского пространства сквозь призму оптимизации, ускорения, разнообразия, джентрификации жизни горожанина. С другой – стратегический политический пессимизм по поводу кризиса представительской демократии, углубления имущественного неравенства, тотальности контроля частной жизни со стороны корпораций и спецслужб. Пессимизм, который существует как бы в параллельном радостям технологических прорывов мире и который в постсоветском пространстве принимает особенно острые и безысходные формы[960].

Денис Сивков

Вместе или раздельно? Моральные миры и режимы использования гаджетов в маршрутных такси Волгограда[961]

Введение: к онтологии технических средств

В рамках так называемого поворота к исследованию мобильности в социальных науках (mobility turn) выяснилось, что общество не может быть локализовано в пространстве как некий неизменный объект; что следует говорить не об обществе, а о мобильностях, так как люди не сидят на месте, а все время куда-то перемещаются – в городе или в джунглях, на транспорте, пешком, между странами и т. п.[962] В связи с этим приоритет социального исследования теперь связан с тем, как именно люди перемещаются, что они делают во время перемещения, какие вещи способствуют перемещению.

Туристы, мигранты, паломники, пешеходы, водители и пассажиры хотят быть «на связи» с теми, кого нет рядом во время перемещения. Какую роль играют средства связи в ситуации мобильности и как используются? Делают ли всевозможные новые медиа, технические устройства, гаджеты людей ближе или все же отдаляют их друг от друга, разрушая традиционные связи и отношения face to face? Со времен экзистенциального анализа «дали-близи» у Хайдеггера не прекращаются дискуссии о пользе и/или вреде техники для жизни[963]. «Луддиты» предлагают отказаться от техники, потому что она разрушает и изменяет социальные связи. «Киберпанки», напротив, ратуют за освобождение от физических ограничений с помощью техники. Каждый раз моральный порядок онтологизируется и инкриминируется самой технике; добро или зло считаются качествами, присущими устройствам. Проблема усугубляется тем, что отдельно взятый индивид в течение дня переходит то на сторону луддитов, то на сторону киберпанков. Например, профессор философии днем с позиций Вальтера Беньямина и Шерри Теркл критикует айфоны, а вечером ругает медленный интернет, так как ему нужно срочно отправить тезисы на конференцию по новым медиа. Очевидно, что в анализе способов использования гаджетов в транспорте и других публичных местах следует балансировать между ученым пессимизмом ученых-луддитов и восторженным оптимизмом пользователей-киберпанков. В этом смысле технические устройства следует определять контекстуально; эссенциально они не являются ни вредными, не полезными, их моральные функции появляются в том или ином качестве в различных сборках.

Итак, предположительно, мобильный телефон и другие гаджеты дают людям возможность быть вместе, находясь в совершенно разных местах. Если задать вопрос, как пассажиры обычно используют мобильные телефоны и другие гаджеты во время поездок, то наиболее очевидным ответом будет: так, чтобы «оставаться на связи» с теми людьми, с которыми невозможно в данный момент находиться лицом к лицу. Другим ответом, который также напрашивается, будет примерно следующее: пассажир заполняет разговорами, перепиской, музыкой, чтением или играми скучное и бесполезное время поездки.

Однако использование гаджетов не является изолированным от контекста, а вплетается в последовательность рутинных действий. Портативное устройство – это не телефонная будка, в которую человек входит, плотно закрыв за собой дверь.

Более тщательное исследование способов использования гаджетов в транспорте показывает, что технические устройства связи на расстоянии выполняют и другие функции. Ирвинг Гофман в одном из своих текстов заметил, что «когда индивид находится в публичном месте, он не просто молча перемещается из точки в точку, механически управляя проблемами движения; он также вовлечен в постоянную заботу о жизненной позиции, соотносимой с тем, что будет происходить вокруг него, и он начнет взаимный жестовый обмен со знакомыми и незнакомыми другими для того, чтобы установить, чем эта позиция является!»[964] Соответственно, перемещение в пространстве – пешком, на автомобиле или на общественном транспорте – представляет собой сложное социальное предприятие, а не просто решение прагматической задачи физического перемещения из пункта А в пункт Б. Пассажиры постоянно обмениваются друг с другом сообщениями, маркирующими социальную ситуацию, указывающими на статус, идентичность и значение тех или иных действий. Если принять во внимание замечание Гофмана о поведении пассажира в транспорте, то можно предположить, что технические устройства могут активно использоваться «не по назначению». Причем речь здесь идет не об экзотических случаях, а о рутинном и потому незаметном использовании. Итак, гаджеты позволяют не только осуществлять связь с другими, находящимися за пределами транспортного средства, но и что-то еще. Что именно, предполагается выяснить в этом тексте, основываясь на этнографическом наблюдении в транспорте.

Важно хотя бы предварительно решить еще одну проблему с техническими устройствами. Общим местом в социальных науках после Дюркгейма является объяснение вещи с помощью социального. При таком подходе гаджеты в транспорте или в других публичных местах вписываются в некоторый моральный или социальный порядок. Это означает, что социальный порядок предсуществует, предшествует технике. Социальное тогда представляется отдельной субстанцией, которая все детерминирует и c помощью которой все объясняется. Для акторно-сетевой теории Бруно Латура социальный порядок – это результат, а не исходный пункт: «социальное» – это не клей, способный соединять что угодно, включая и то, что не под силу другим видам клея; это как раз то, что склеивается воедино множеством других типов соединителей»[965]. В этом смысле гаджеты в маршрутке представляют собой не то, что включается в исходный социальный порядок и объясняется с помощью типа или конфигурации общества, а то, что этот порядок поддерживает и создает.

Конструкционистский характер социального в акторно-сетевой теории говорит о том, что общество всегда может быть сделано и собрано иным способом. Это перекликается с идеей множественной реальности или множества миров, которая коррелирует с релятивизмом критической социологии[966]. В этом тексте предполагается рассматривать транспортное средство как место, в котором могут возникать, сосуществовать и распадаться различные моральные миры, находящиеся в конфликте или комплементарных отношениях. Стоит отметить, что термин «моральный мир» лишь условно маркирует сборку, а не является предзаданной реальностью.

Итак, в период с марта 2014‐го по март 2015 года включительно автор этого текста наблюдал в маршрутных такси Волгограда за тем, что люди делают со своими гаджетами. Собранная информация так или иначе будет дополняться данными, полученными в других местах и в других видах транспорта.

Моральные миры волгоградских маршрутных такси

Маршрутные такси Волгограда – это особый вид транспорта, который перевозит значительную часть жителей города и до сих пор преимущественно представлен автомобилями «Газель». Салоны этих автомобилей – место, в котором социальное создается самим транспортным средством, вещами, идеями и принципами, пассажирами и водителем[967].

В маршрутном такси достаточно тесно: телесно пассажиры очень близко находятся друг к другу, и в то же время они зачастую друг с другом незнакомы. В этой связи возникает некоторая неопределенность в поведении пассажиров (физически близко находятся неблизкие люди). С одной стороны, маршрутка – это публичное пространство, с другой – в нем сложно выстроить физическую дистанцию. Как будет показано в дальнейшем, эта неопределенность оказывается связана с режимами использования технических средств. Итак, пассажиры в маршрутках используют различные гаджеты – мобильные телефоны и смартфоны, планшеты и ноутбуки, электронные книги. Пассажир может иметь несколько гаджетов и менять их во время поездки, пользоваться то одним, то другим гаджетом, тем самым диверсифицируя медиафункции:

Передо мной было свободное место, туда села девушка, боком ко мне. Достала из сумки чехол для очков, убрала туда очки. На голове у нее остались солнцезащитные очки. В руке держит телефон, но не смотрит туда. Через некоторое время достала второй телефон и загрузила на нем игру Tom & Jerry. При этом первый телефон также продолжает держать в руке (здесь и далее выдержки из полевого дневника).

Салон маршрутного такси находится на пересечении нескольких моральных миров с отличающимися правилами, обстановкой и способами использования гаджетов. В маршрутных такси Волгограда «нейтральное» публичное пространство зачастую является домашним миром водителя, в котором транспортное средство считается продолжением его дома[968]. Пространство этого мира неравномерно и не гомогенно. Так, например, кабина пассажирской «Газели» – это домашний мир в большей степени по сравнению с салоном. Кабина богаче украшается всякими безделушками и даже иногда отделяется от салона шторками с бахромой. Водитель может пустить или не пустить пассажиров в кабину. Водитель в кабине находится в домашней одежде, летом в шортах, майке и шлепках, зимой в элементах тренировочного костюма. Кроме того, в кабине можно увидеть объявления, запрещающие пассажирам в кабине слушать музыку (в наушниках) и разговаривать по телефону. Домашний мир водителя является односторонним и асимметричным, поскольку правила поведения диктуются именно водителем, и пассажиры не могут, например, в салоне включить громкую музыку. Сами же водители во время поездки музыку слушают – чаще всего по радио, а на конечных остановках могут делать погромче, ожидая, пока наберется полный салон пассажиров. Иногда громкая музыка или репертуар приводят к конфликтным ситуациям. Вот пример ограничения воздействия пассажирского гаджета на мир водителя:

Водитель раздраженно делает замечание девушке, которая слушает музыку в наушниках. «Кто там музыку слушает?» Пауза. Женщина легко стучит по руке девушки и показывает на свои уши. Девушка вытаскивает наушники. Женщина говорит ей: «Водитель просит тише музыку…» Водитель кричит: «Девушка, делаем тише музыку! Чтобы я не слышал ничего…»

Другой мир, в котором используются медиа, является мобильным сообществом незнакомцев, которые подчеркивают, что они чужие друг другу, их коммуникации сдержанны и формальны. Георг Зиммель первым обратил внимание на связь между незнакомцем и мобильностью. Все, кто остается на одном месте, в итоге оказываются знакомыми и своими, а те, кто постоянно перемещается, не успевают узнать друг друга – и поэтому остаются чужими[969].

В мобильном мире незнакомцев практики использования гаджетов представляют собой создание во время поездки собственного замкнутого мира, иногда основанного на мобильной коммуникации со своими знакомыми, находящимися за пределами транспортного средства. Такой режим не является полностью закрытым, пассажирская монада имеет окна, но при этом «закрытость» как обозначение границ «своего мира» в то же время является демонстрацией определенного модуса существования пассажира, подчеркнутого «я не с вами», «не трогайте меня, я занимаюсь своими делами» и т. п. Соответственно, гаджет – это, наряду с выражением лица, наилучшее средство, которое может обеспечить виртуальное отсутствие пассажира в транспортном средстве.

Технические средства создают «внутренний мир» пассажирской монады, причем поверхностные эффекты этого мира могут быть заметными наблюдателю:

Зашел в маршрутку, сел на свободное место рядом с девушкой. В руках она держит айфон. Смотрю на ее руки, так как мне интересно, что она будет с ним делать во время поездки. Она слушает музыку и время от времени, не дослушав до конца, включает новую композицию. Слушает не целиком альбом, а отдельные композиции. Судя по обложкам синглов, в основном музыку преходящих хит-парадов. В какой-то момент я отвернулся, потом посмотрел на ее руки и вижу, что они покрыты крупными мурашками. Сначала я подумал, незнакомка замерзла, но это был теплый день, окна в маршрутке закрыты. Через минуту-другую мурашки исчезли. Думаю, я стал свидетелем чужого возвышенного момента, вызванного музыкальным моментом.

Честно говоря, я сомневался в том, что увидел. Сразу же после наблюдения я пришел к студентам на семинар по социальной антропологии и рассказал про случай в маршрутке. Меня удивила однозначная реакция аудитории: мурашки были от музыки. Монада пассажира оказывается монадой с окнами: в транспорте можно наблюдать и даже разделять эмоции и аффекты.

Кроме того, в салоне маршрутки могут происходить столкновения между «капсулами» пассажиров, например, когда кто-нибудь долго или громко разговаривает по телефону:

Пожилая женщина заглянула в салон и спросила: «До площади Ленина доеду?» Другая женщина, которая сидит напротив меня в конце салона, говорит, как будто отвечая на вопрос: «Только с нагрузкой. Будете слушать рассказ». Она говорит это достаточно тихо, так, что ее слышу я и несколько человек в конце салона. Она не отвечает на вопрос, а высказывает свое недовольство третьей женщиной, которая всю поездку говорила по телефону и, соответственно, все это пришлось слушать.

Зиммель заметил, что «внутренние отношения жителей больших городов друг к другу формально характеризуются замкнутостью, обособленностью»[970]. Эта особенность, как кажется, является лишь одной из характеристик поведения пассажиров как мобильных незнакомцев. Исследования пассажирских сообществ показывают, что незнакомые пассажиры общаются невербально и аффективно[971]. При этом тишина и молчание, даже между близкими людьми, имеют различные значения и соответственно что-то сообщают участникам движения[972].

Интересным для исследования является использование медиа в «своем мире» между знакомыми и незнакомыми людьми, находящимися в транспортном средстве. В этом смысле этнографические данные в маршрутных такси и других видах транспорта опровергают или, по крайней мере, корректируют алармическую риторику критических теорий медиа от В. Беньямина и М. Маклюена до П. Вирилио и Ш. Тёркл, согласно которым гаджеты являются «аморальными» в смысле разрушения традиционных ценностей и социальных связей.

Наблюдения в транспорте показывают, что пассажиры активно применяют технические средства для построения близких связей не только с теми, кто находится за пределами салона транспортного средства, но и с присутствующими в салоне пассажирами. Дэвид Бисселл, исследовавший пассажирские «аффективные атмосферы» в вагонах английских поездов, показал, что использование различных устройств для работы в «мобильном офисе» часто осуществляется миметически: пассажир пользуется гаджетом для работы, видя, как другие делают это[973].

Помимо домашнего мира водителя и общего мира мобильных незнакомцев в маршрутке, есть мир близости. Если использование технических устройств в мире мобильных незнакомцев происходит, условно говоря, в режиме индивидуации, то в мире близости имеет место режим солидарности. Технические средства используются для того, чтобы знакомые и незнакомые люди могли быть ближе в социальном смысле. Например, часто можно видеть в маршрутке школьников, которые не отправляют друг другу сообщения или изображения, а показывают их друг другу на экране. Они не только взаимодействуют посредством обмена информацией и демонстрации символического капитала, но и конструируют то, что мы называем социальным порядком. Однажды я наблюдал поведение двух девушек, одна из которых сидела в кабине, а другая у нее за спиной в салоне, у двери, отделенная перегородкой от подруги. Девушки могли бы отправлять друг другу сообщения, но предпочли показывать друг другу содержание айфонов, просовывая гаджеты между стеной и подголовником и демонстрируя их непосредственно. Подобную демонстрацию медиа можно видеть и среди влюбленных.

Часто можно наблюдать, как двое знакомых между собой пассажиров слушают музыку из одного гаджета, поделив наушники. Один раз в трамвае мне встретился нетипичный способ обмена любимой музыкой.

У двух подруг-студенток были одни наушники на двоих, у каждой по динамику в ухе. Они по очереди вставляли штекер наушников в свои айфоны: «А теперь послушай вот эту!» При этом девушки тихо подпевали и подтанцовывали руками. Им было весело, они улыбались и, кажется, играли на пассажиров.

Здесь мы видим, как гаджет не разделяет, а выступает предметом дружеских отношений. Таким образом, то, что в этой работе называется моральными мирами, не является предзаданной социальной конфигурацией, а обозначает типичную или атипичную ситуативную сборку, которая определяется гаджетами и другими материальными объектами.

Заключение: транспортная res publica

В моральных мирах маршрутных такси пассажиры могут ситуативно и контекстуально существовать «вместе» или «раздельно». Эту дихотомию и название главы мне подсказал типичный случай в волгоградской маршрутке, когда пассажир предложил другому подождать и заплатить «вместе». Вместе или раздельно пассажиры перемещаются в общественном транспорте? Мы имеем две разных сборки, два разных моральных мира, которые можно видеть и в случае оплаты проезда, и в случае использования различных гаджетов.

Джейн Джекобс показала в книге «Смерть и жизнь больших американских городов», что порядок публичного пространства, ежедневно «обеспечивающий безопасность и свободу граждан», создается совместными рутинными действиями не родственников, коллег и друзей, а совершенно незнакомых друг с другом людей.

«Сумма мимолетных публичных контактов на местном уровне – в большинстве своем случайных, в большинстве своем связанных с заботами дня, неизменно дозируемых самими участниками, которым никто ничего не навязывает, – это ощущение публичного равенства между людьми, сеть публичного уважения и доверия, взаимопомощь в случае личной или общей необходимости. Отсутствие такого доверия – беда для городской улицы»[974]. С чего начать, если мы желаем лучше понять роли портативных гаджетов и беспроводных сетей в создании и поддержании отношений между незнакомыми людьми? Перспективы исследования режимов использования гаджетов в транспорте связаны со случаями, когда незнакомые люди общаются с их помощью в режиме солидарности. Республиканский мир с режимом солидарности в нем можно проиллюстрировать следующим случаем на станции «Библиотека имени Ленина» московского метро.

Хорошо одетый мужчина бежал по лестнице станции и забежал в последний момент в первый вагон метро, сразу же прошел через половину вагона и нажал кнопку связи с машинистом и говорит: «Спасибо». После этого пошел дальше по салону, по-видимому, в поисках своего места. Машинист не расслышал: «Говорите!» После паузы еще раз: «Говорите!» Потом состав тронулся. Машинист не услышал мужчину, зато полвагона людей поняли: мужчина поблагодарил машиниста за то, что он подождал пассажира.

Здесь следует сделать несколько пояснений. Волгоградские маршрутки часто ждут бегущих пассажиров, и это воспринимается не как крохоборство водителя, видящего в пассажире «еще двадцать рублей», а как проявление его доброй воли. В московском метро поезда ходят по расписанию, и его нарушение ради отдельно взятого торопящегося пассажира не предполагается. В данном случае «спасибо» по внутренней связи было воспринято как благодарность пассажира за то, что водитель подождал его. В волгоградских трамваях часто можно видеть следующее: вагоновожатый ждет бегущего пассажира или открывает еще раз уже закрытые двери. Часто пассажир, заходя в салон, говорит «спасибо», при том что дверь в кабину закрыта и вагоновожатый не может слышать пассажира. Очевидно, что эта благодарность маркирует моральный порядок справедливости: люди солидарны, следует помогать друг другу, ждать торопящегося и благодарить в ответ. В случае в московском метро пассажир использовал для конструирования и фиксации этого порядка технику; водитель его не услышал, зато многие пассажиры восприняли произошедшее позитивно.

Еще одна наблюдаемая мною сцена происходила между незнакомыми людьми в плацкартном вагоне поезда Казань – Волгоград:

В конце вагона, в отсеке, ехала компания из шести мужчин неславянской внешности, они о чем-то разговаривали друг с другом на незнакомом мне языке. В первом «купе» ехала семья из Средней Азии: пожилая женщина, женщина средних лет и ребенок. В какой-то момент мальчик лет трех-четырех пошел в конец вагона, мужчины подозвали его и показали ему на телефоне кота Talking Tom Cat. Мальчик заинтересованно смотрел на действия кота и улыбался. Мальчику дали потрогать пальцем экран мобильного устройства. Мужчины смеялись и обсуждали, что мальчику нравится манипулировать котом на телефоне. Это была трогательная сцена. Мать мальчика звала его, чтобы он вернулся, он уходил, а потом вновь возвращался к телефону с котом. Насколько я могу судить, эти люди не были знакомы.

Таким образом, технические средства находятся по ту сторону «добра» и «зла», так как онтологически не содержат в себе ничего хорошего или плохого, связывающего людей или разъединяющего. Они используются ситуативно в разных режимах, и с их (но не только их) помощью конструируются различные моральные миры. При этом сборки, в которые включены гаджеты, также оказываются ситуативными. В волгоградских маршрутных такси можно выделить домашний мир водителя, индивидуальный и коммунальный миры пассажиров. В других мобильных местах возможны иные мобильные конфигурации и миры.

Андрей Возьянов

Пассажиры – это новые водители: общественный транспорт и личное время в мегаполисе (пост-)цифровой эпохи

В центре внимания этой главы – пассажиры общественного транспорта (далее – ОТ). Задумка исследовать пассажирские практики обращения со временем инспирирована типичным желанием антрополога обнаружить неизвестное и меняющееся в хорошо знакомом и многократно повторяемом. Приход новых медиа в самые «скучные» практики горожан обещает многое, ведь он влечет перемены сколь значимые и глубокие, столь же стремительные и незаметные. Пассажиры как частный случай горожан тоже сталкиваются с новшествами. Некоторые перемены осязаемы и прозрачны: жетоны сменились на бесконтактные смарт-карты, пробки поддаются обзору через надстройку к поисковику «Яндекс», а кое-где на остановках появились электронные табло, извещающие о времени прибытия следующего трамвая, троллейбуса, автобуса. Другие изменения рассеяны в информационной инфраструктуре, навыках навигации и персональных таскскейпах[975]. Сама сегодняшняя мобильность с ее виртуальной передачей данных и моментальным преодолением расстояний – совсем не то, что горожане могли себе представить, скажем, 20 лет назад, в конце 1990‐х. Эти перемены мне кажутся резонным основанием для связанного с медиа исследования[976] на стыке дисциплин.

Вместо строгого отграничения «новой» мобильности от доцифровой «старой» более осмысленным мне представляется описание континуума угасающих и нарастающих, накладывающихся друг на друга практик и опытов, спровоцированных технологическими возможностями дигитализации. Дигитализация здесь определяется как процесс распространения и функциональной диверсификации цифровых портативных устройств и беспроводных технологий с функциями, которые ранее требовали стационарности и/или физической мобильности (общение, передача и получение данных, совершение покупок и многое другое). Этим текстом я не надеюсь охватить все медиаэлементы и факторы, складывающиеся в опыт пассажиров. Некоторые из них представляют отдельную тему, например наушники, которые Майкл Булл описал как средство создания приватного пространства невизуальными способами[977]. Фрагмент социальной истории медиа, на котором фокусируется этот текст, начинается с массового распространения разнообразных портативных компьютеров и смартфонов. Эти устройства показывают если не пики, то некоторые отчетливые тенденции в устройстве городской повседневности.

Пассажирство и несколько положений о нем, подвергаемых сомнению

Пассажир как единица измерения показателей работы транспорта, расчета вместимости транспортных средств и потенциала отдельных ареалов фигурирует в планировочной, экономической и нормативной литературе, по-видимому, в течение всей истории ОТ. В фокус гуманитарных исследований фигура пользователя ОТ попала не так давно. Между тем в своих расчетах транспортники придерживаются нескольких презумпций, которые могут быть поставлены под сомнение квалитативными исследованиями. Одна из первых работ, где положение городского пассажира рассматривалось в социально-антропологическом измерении (в данном случае – гендерном), – статья Барбары Шмуки Women on trams[978]. Исследовательница показывает, как трамвай стал первым видом общественного транспорта, к пользованию (а затем и управлению) которым получили доступ женщины. Авторы статьи Profiling the passenger[979] обозначают место пассажира в ряду других мобильных субъектов – номады, фланера, потребителя, концептуализируя пассажирство в связке с технологическим нормированием телесности, а также производством норм ответственности, контроля и поведения в публичном пространстве[980]. Ольга Малинова-Тзиафета в своей книге «Из города на дачу» показывает интересный пример обратного влияния – пассажиров на нормы: возросшее правосознание петербургских горожан конца XIX века послужило толчком для борьбы за свои права тех, кто пользовался железной дорогой с целью добраться до дачного участка[981]. Прямой интерес к пассажиру как субъекту и объекту также выражен в исследованиях Штефана Хене[982], работающего с документами нью-йоркского архива – жалобами, поступившими в администрацию метрополитена. Так или иначе пассажирство (passengering) стало изучаемым социально-антропологическим феноменом. Тем не менее исследований, посвященных культурной специфике «пассажирства» на территории советского и постсоветского пространства, практически не нашлось, хотя ОТ привычен для большинства жителей региона с его относительно низкой автомобилизацией.

Под пассажирством в этом тексте понимается совокупность опытов, знаний, практик пользования общественным транспортом. Ряд авторов предлагает говорить не о пассажире, а о пользователе общественного транспорта, чтобы охватить компетенции по минимизации/оптимизации пользования ОТ, помещению его в контекст других способов перемещения. Однако в этом тексте я остановлюсь подробнее именно на пассажирстве, чтобы показать изменения, произошедшие внутри этого вида мобильности. В России у пользования ОТ есть опознаваемый социально маркированный статус. Коннотации пассажирства можно объединить в нескольких высказываниях. Пассажиры географически зависимы – от места нахождения остановки и маршрутов ОТ; кроме того, они терпят дискомфорт от необходимости делить пространство с незнакомыми людьми; пассивны и подчинены техническому знанию других, беспомощны при поломках, не владеют своим временем в пути, тратят его и ждут. Этот комплекс идей ставится в противоположность позиции автовладельца как задающего маршруты, обладающего приватным пространством и защищенного от внешней среды хозяина своего времени. Можно предположить, что представления о пассажирстве и автовождении в разных местах отличаются меньше, чем сами условия пассажирства и автовождения[983]. Сегодня российские города представляют широчайший разброс в плане состояния, популярности и показателей работы ОТ, и эти различия продолжают увеличиваться. В этом тексте внимание обращено к стремительно меняющимся столичным мегаполисам Москве и Санкт-Петербургу. Они служат примерами для других городов, накопителями проб и ошибок; здесь интенсивнее всего дополняются, диверсифицируются, меняются в связи с развитием технологий и общества повседневные опыты транзита (и стереотипы о них).

Время в пути: способы изучения и подходы к пониманию

Для этого текста центральным будет темпоральное измерение транзита как особенно подверженное влиянию дигитализации (по сравнению, например, с воображаемыми статусами автовождения и пассажирства). Речь пойдет о восприятии горожанами времени, проводимого в транспорте, и его взаимосвязях с другими фрагментами повседневности.

Предсказуемый взгляд на транзит в рамках повседневности человека – анализ смыслов личного времени сквозь призму продуктивности: время передвижения может быть потеряно или же использовано, конвертировано в «полезное»[984]. Далее, как правило, разговор идет о деталях оптимизации, хотя и разных, но вписанных в фордистскую парадигму. Более дорогой транспорт, который меньше ждать, – это цена, которую человек платит за свое время. В рамках этой логики «роль пассажира […] лишь средство реализации более важных для индивида социальных ролей, социальное пространство исполнения которых отдалено географически от места его нахождения в данную конкретную минуту (это могут быть роли матери, отца, друга, различные профессиональные роли и т. п.). Чем скорее индивид примет на себя роль пассажира, тем скорее сможет сменить ее на более важную социальную роль»[985]. Макросоциологически ожидание – средство контроля и упорядочивания, знак несамостоятельности и непродуктивности. Время разных социальных страт ценится неодинаково, а разница в затратах на перемещение и ожидание движения выступает индикатором социальной структуры[986]. По ожиданию на остановке пролегает одна из социальных границ, отделяющая пассажиров от не-пассажиров; ждать на остановке не так престижно, как ждать в пробке.

Другая оптика рассмотрения времени в пути – понимание ожидания как уникального телесного, даже когнитивного опыта и особого сегмента повседневности[987]. Дэвид Бисселл назвал ожидание «ахиллесовой пятой современных исследований мобильности»[988]. С одной стороны, ожидание – практика по использованию времени и принятию решений, обусловленная пространственной спецификой; в частности, свойства и динамика нестабильного пространства ожидания играют важную роль в транспортном выборе. Эмпирически видимые аспекты темы разрабатывались довольно подробно. С этим связан ряд исследовательских находок: ожидание на улице «длиннее», чем ожидание в транспорте[989]; если в месте ожидания есть часы, время ожидания «уменьшается»[990]; люди готовы ждать дольше, если на остановке есть информация о том, через сколько минут придет транспортное средство[991]. Вместе с тем ожидание – особый режим проживания пассажирами времени, который служит источником широкого спектра эмоций: скуки, раздражения, обиды и т. д. Харольд Швайцер пишет об ожидании как ценном убежище от постоянной современной суеты[992]. Добавить к наблюдению ожидания знания о сопутствующем опыте – основная задача интервью и автоэтнографии информантов в моем исследовании.

На приход новых медиа исследователи транспорта реагировали с разной степенью энтузиазма – например, обсуждали «смерть расстояний» (death of distance[993]) или рассматривали виртуальную мобильность как перспективный способ социальной инклюзии групп, обделенных средствами физического перемещения[994]. Однако можно усмотреть параллель в историях мобильности и медиа – в обоих случаях большинство новых видов не заменяют, а дополняют и трансформируют старые. Кроме того, гипотеза о все большей (и стремящейся к полной) виртуализации мобильности основывается на предпосылке о ее (мобильности) исключительной рациональности, что было не раз опровергнуто социологами и антропологами. Небывалый рост физической мобильности наблюдается как раз‐таки в наиболее дигитализованных обществах Европы и Северной Америки, и здесь уместно вспомнить о сложной связи потребностей и возможностей. В силу этого общественный транспорт и связанный с ним человеческий опыт по-прежнему претендуют на отдельный исследовательский интерес из самых разных перспектив – от экологии до дискурс-анализа.

Дигитализация – не единственный фактор эволюции транзитного времени (а кое-где – и не главный); «старая» культура ожидания, где остановка и время до прихода транспорта используются как социальный ресурс, по-прежнему актуальна во многих местах[995]. Всего несколько лет назад с приходом цифры в пассажирство (тогда еще скорее предвкушаемым, нежели наблюдаемым) предполагалось, что мобильные приложения с расписаниями и электронные табло «минимизируют» и «оптимизируют» время ожидания, «растворят» его в других отрезках времени и занятиях. Подразумевалось, что новые услуги будут востребованы большинством пассажиров.

В своем исследовании я планировал с помощью пассажирских отчетов и практик в Москве и Петербурге понять следующее: как меняется опыт транзита для пользователей общественного транспорта с распространением портативных гаджетов и беспроводных технологий? Как меняется место пассажира в ряду других субъектов городской мобильности? Ответы на эти вопросы даются по состоянию на лето 2014 года – период проведения исследования – на основе дневников самонаблюдения информантов (созданных в специальном приложении или в виде линейного текста), тематических интервью, а также включенного наблюдения в московском и петербургском общественном транспорте.

Этнография пассажирских практик цифровой эпохи

Дигитализация оказывает влияние на практики перемещения по городу множеством способов и с разной степенью опосредованности. Этнография пассажирского времени неизбежно становится этнографией выбора – степени, тактик и средств «экипировки» транзита (термином equipped waiting обозначают совокупность инструментов для обустройства/использования/безболезненного переживания времени ожидания[996]). Можно говорить об избыточности и наслоении возможностей, за которыми не успевают пользовательские запросы.

Косвенные эффекты встроены в более широкий контекст распространения портативных девайсов и беспроводных технологий. Хотя большинство столичных жителей и не являются «цифровыми аборигенами» (digital natives – люди, выросшие в период, когда цифровые технологии уже стали широко распространены и обыденны[997]), они достаточно уверенно осваивают возможности цифры. Владение мобильным телефоном близко ко всеобщему. Участники исследования принадлежали к возрастной группе от 19 до 46 лет, для которой обычно иметь смартфон, планшет, электронную книгу. При этом строгой корреляции между возрастом и тем, кто насколько «экипирован», не было: были люди и моложе тридцати с очень «простым» телефоном, и старше сорока с компактными ноутбуками.

Простое наблюдение в салоне трамвая показывает, что более половины его пассажиров используют как минимум одно портативное устройство, а зачастую имеют при себе сразу несколько гаджетов. Эта цифра еще выше для метро, откуда не видно улицы: на перегоне между станциями «Автозаводская» и «Коломенская», где зеленая ветка московского метро ненадолго выходит на поверхность, можно видеть, как поднимают головы десятки пассажиров, чтобы несколько секунд смотреть вдаль. Кажется, первое, что стало ясно в полевой фазе исследования, – это некритичность и размытость использования терминов «портативный» и «мобильный» на стадии дизайна. Скорее, есть обычно подразумеваемые габариты, знаковые для конкретного периода или контекста. Ими измеряются «тяжесть», «мобильность», «удобство» и «современность» тех или иных предметов. Когда-то развитие модельных рядов гаджетов шло строго в направлении уменьшения – появлялись покетбуки, миниатюрные мобильники, карманные компьютеры. Потом миниатюрность перестала быть единственным вектором технической моды. Размеры книги (А5) и листа (A4), который приобретает и книга в раскрытом виде, по-прежнему актуальны. Наряду с карманом мерилами портативности служат клатч, сумка, рюкзак. Сегодня пассажиры берут с собой и планшет, который не помещается в карман, и ноутбук, и бумажную книгу. «Карманность» актуализируется во время давки. Смартфоны требуют меньшего пространства действий, нежели раскрытая книга (не говоря уже о газете).

Другое измерение дигитализации – внедрение цифровых технологий в транспортную инфраструктуру. Это Wi-Fi в салонах и на станциях, остановочная навигация в режиме реального времени, информация, размещаемая в интернете (схемы, расписания), приложения, связанные с работой общественного транспорта. Электронные табло в Москве на момент исследования были мало распространены, а в Петербурге практически отсутствовали. На многих остановках они висели, но не работали, причем иногда за долгим промежутком между физическим появлением самого артефакта и началом его работы может следовать период, когда люди им не пользуются, поскольку привыкли к тому, что табло не работает. В интервью табло практически не фигурировали. Некоторые новации будто бы инспирированы идеями Марка ван Хагена о превращении ожидания в развлечение[998], но это не помогает им стать популярными: так, мониторов, транслирующих новости транспорта вперемешку с подборками «интересных фактов» и рекламой в салонах санкт-петербургских троллейбусов (и относительно небольшой части трамваев), многие пассажиры даже не замечают.

Спектр приложений, адресованных пользователям транспорта, широк и разнороден. За несколько лет приложения проделали путь от лишенного логистической функциональности зрелища (иногда существовала только компьютерная версия приложения, на которой можно было наблюдать, как движутся автобусы с GPS-датчиками) до дружелюбных инструментов ориентирования в городе, планирования поездки и покупки билета[999]. Старых способов оплаты и бумажных расписаний на остановке приложения эти инструменты не замещают (и не заместили, например, в немецких городах, где появились значительно раньше). «Контекстная» дигитализация пассажирства через персональные гаджеты с их широким функционалом оформилась раньше, чем «прямые» специализированные предложения со стороны транспортной инфраструктуры. В интервью и дневниках самонаблюдения упоминания приложений и сайтов, призванных помочь пассажирам, были маргинальны по отношению к индивидуальным тактикам освоения транзита.

Понять время транзита: формы, смыслы и тактики пассажирства

Время, которое участники исследования проводят в транспорте в течение недели, колеблется примерно от двух часов до более чем 25. Впрочем, в 9 случаях из 12 продолжительность была в пределах от 7 до 12 часов. Длительность одной поездки «от двери до двери» могла достигать полутора часов, но обычно была в пределах часа.

Границы времени в пути проводились участниками по-разному. Большинство указывало в дневнике самонаблюдения только продолжительность поездки в транспортном средстве. Некоторые относили сюда и время на остановке и на платформе станции метро (второе реже – поскольку продолжительность нахождения там зачастую недостаточна даже для того, чтобы сделать соответствующую запись).

Некоторые участники до самонаблюдения думали, что тратят больше времени на дорогу, чем оказалось; некоторые отметили обратное соотношение; большинство – «примерно» представляло себе цифру. Однако корреляции между количеством времени, проводимого в ОТ, с транспортной усталостью и стрессом от транспорта не было. Так, «чемпионы» исследования, проводившие в транспорте более 20 часов в неделю, переносят транзит довольно безболезненно.

Отношения времени транзита с остальными отрезками повседневности, логикой его восприятия, осмысления, рационализации специфичны месту и моменту (в нашем случае – столичному мегаполису и/или интенсивной дигитализации). Так, транзитное время может восприниматься как рутина, как происшествие, как издержка или возможность, наконец, просто как часть расписания. Эти формы можно проследить по нарративам и практикам информантов. Кто-то выполняет в пути только дела, которые могли бы быть сделаны вне транспорта и/или позже. Другие рассчитывают на транзитное время как на рабочий ресурс. Иногда в транспорте делают то, чего не делают больше нигде. Таким образом, можно говорить о сокращенном, обычном, специализированном использовании времени.

Логика освоения времени в пути задается несколькими его характеристиками. Шире используется время рутинное – то есть многократно повторяемые периоды суток, проводимые в передвижении по одним и тем же маршрутам. Несколько информантов недавно сменили график работы на более гибкий и стали при этом менее интенсивно использовать время в транспорте. «Пустота» времени поездки начинает ощущаться при ее многократном повторении. Нетипичные периоды вынужденного ожидания (там, где обычно ожидания нет) могут проходить без каких-либо занятий. Время в такси и в транспорте малознакомого города тоже обычно не используется. То же можно сказать про поездку через новые, не виденные ранее места. Неизвестная длительность предстоящего времени ожидания мешает его использовать (о чем писали и в количественных исследованиях транспорта):

В: Если вот вы попали в пробку по дороге на работу, вы продолжаете смотреть фильм?

О: Нет, я начинаю сразу нервничать, и тут уже сразу тебе не до фильма. Ты думаешь, нужно ли выходить, пересаживаться на маршрутку или не нужно, и тут уже все удовольствие от просмотра фильма исчезает. Перестаешь его смотреть, сидишь нервничаешь (Инф. 4).

Выбор практики освоения времени в пути связан с его продолжительностью и дробностью. Поездки короче 15 минут и те, что разорваны пересадкой, чаще проходят за разглядыванием окружающих. Выходит, что те, кто едет недолго, могут «потерять» больше, чем те, кто проводит в пути час. На волне дигитализации за малыми отрезками времени признается потенциал. Пребывание на платформе метро попадало в дневник начиная примерно с четвертой минуты, кто-то фиксировал нахождение на эскалаторе (само присутствие часов, минут, секунд в пути задается множеством циферблатов – на станционном табло, в углу рабочего стола планшета, на экспресс-панели телефона, в приложении). Одна из участниц обратила внимание и на ожидание на светофоре, длящееся меньше минуты – его достаточно для написания sms. На эскалатор и платформу остается специфическая практика (отмечена большей частью участников) – копаться в вещах, проверяя, все ли нужное есть с собой. В отличие от Петербурга, в Москве по эскалатору часто бегут, потому что «только начнешь читать, а эскалатор уже кончился» (Инф. 5). Сделать звонок, отправить сообщение, проверить баланс на телефоне – быстрые дела, без которых тем не менее повседневность остается «неполной», и короткие отрезки оказываются подходящими для них больше, чем другие моменты дня: «Я захожу в браузер, на сайт vmet.ro, авторизуюсь, говорю всем кому надо доброе утро, там, початиться… и на этом четыре станции заканчиваются» (Инф. 9). Говорят также о перестройке внимания на эскалаторах и пересадках, используя слова «переключиться», «отвлечься», «собраться».

Длинные поездки без пересадок способствуют другому времяпрепровождению. Давая меньше технических возможностей по сравнению с домом/работой, время в транспорте может быть средством защиты от мультитаскинга и заппинга[1000] цифровой эпохи. Так, браузер Android версии 2.0 мог открывать только четыре вкладки одновременно. 3G-соединение было доступно не везде, а только на станциях, Wi-Fi в 2014 году работал не на всех ветках. И тогда пассажиры начинали читать объемные тексты, на которых не так-то легко сосредоточиться дома за монитором компьютера: «Я точно знаю, что прочитала всего Энгельса „О происхождении семьи, частной собственности и государства“ с маленького экранчика этой „Нокии 51“ и в электричке» (Инф. 12). О метро как последнем убежище в техногенном городском пространстве писала ранее Оксана Запорожец[1001], и мне встретились примеры, подтверждающие ее тезис. В одном из интервью говорили про подготовку к экзаменам на Кольцевой линии метро. Другой пример тоже связан с учебным процессом: «Если читаешь классику и нужно две-три страницы до конца главы дочитать, это можно прям из метро не выходить, а мы садимся на лавочку и дочитываем» (Инф. 7). В транспорте много и часто воспринимают новые знания. Сразу несколько участников отметили, что изучают по пути иностранные языки. В транспорте многие думают и планируют; причем оба вида деятельности (особенно планирование) осуществляются исключительно или главным образом в пути: «В транспорте это идеально удобно. У тебя есть свободное время, и ты не чувствуешь себя виноватым. Ты можешь не бежать, а спокойно обдумать – надо тебе это или не надо» (Инф. 11).

Среди пассажиров заметен переход от просто чтения к чтению и письму. До появления мобильных пассажиры в основном читали – книги, газеты, журналы, конспекты (и в течение недолгого периода сообщения на пейджер). Сегодня по пути не только потребляют, но и производят – электронные письма, посты, смски; создают свои тексты (одной информантке в сезон учебных дедлайнов пришлось надиктовать курсовое эссе сестре по телефону) и правят чужие. Ввод текста с тачскрина уменьшает требования к пространству на длину ручки или карандаша.

Транзит с многофункциональными устройствами, используемыми и дома, и в пути, стремится стать продолжением и подобием других отрезков времени. Однако наряду с тактиками минимизации и «ассимиляции» времени в пути люди могут его специализировать. Это означает, что время в транспорте включается в общее расписание дня на правах отрезка, в который можно что-то сделать; некоторые дела планируются исключительно/преимущественно на этот отрезок. Портативные устройства могут выступать инструментами очерчивания времени в пути. Устройство, используемое человеком только в транспорте, зачастую применяется для дела, которым занимаются только в транспорте, – тогда это время становится специализированным. Сюда относятся не только дела, которые пришлось бы делать вне транспорта, но и дела, которые предположительно вообще не были бы сделаны. Многие почти не читают за пределами транспорта, зато салон оказывается идеальным сочетанием времени и места для этого вида активности. Люди могут предпочесть не самый короткий маршрут, выбирая между качеством провождения времени в пути и количеством (вообще, только одна информантка прямо говорила о сознательной минимизации времени в пути; при этом в самом транспорте она не может читать из‐за зрения). Пример – когда трамвай выбирают, чтобы смотреть кино, мотивируя это тем, что в метро не слышно из‐за шума. Многие могли бы озаботиться поиском изолирующих наушников, но сознательно выбирают продление времени поездки, чтобы заниматься на ее протяжении любимым (и полезным) делом – и это тоже логичное управление повседневностью.

Бремя безграничных возможностей?

У расширения спектра пассажирских возможностей есть противоречивые аспекты. Так, одна прозрачно выраженная (но и без того очевидная) цель вайфаизации – навязывание потребления. Некоторые из наших информантов отметили, что иногда техническая возможность выполнять обязательства в транспорте давит и причиняет беспокойство. В этой связи, несмотря на постоянно растущее предложение цифрового рынка, у дигитализации пассажирства нет ни тотальности, ни линейного характера. Пассажиры далеко не всегда используют новые возможности для «максимизации полезности». Некоторые выработали к ним что-то вроде иммунитета и стали очерчивать рабочее время по другим, не детерминированным технологически, критериям. У многих времени в пути сознательно отводится досуговая функция, иногда как раз вследствие дигитализации. Простой пример – замена книги компьютерной игрой или перепиской в соцсетях. «Уйти» в книгу, музыку, игру, фильм больше предпочитают те, кто в целом испытывает дискомфорт или тревогу от нахождения в транспорте. Рационалистские противопоставления типа «рабочее время – досуг», «использовать – тратить» редко применялись информантами для характеристики времени в пути. Скорее они выделяют полезное и приятное или личное и рабочее, границы которого не совпадают с границами транзита. Одни и те же виды активности попадают в разные рубрики. Для кого-то чтение новостной ленты Facebook – это часть досуга, а такой же ленты «ВКонтакте» – часть работы. Кто-то через Facebook списывается с преподавателями, в то время как e-mail может использоваться для дружеской переписки.

Нелинейность дигитализации означает, что количество гаджетов или используемых человеком их функций, равно как и задач, выполняемых при их помощи, не обязательно постоянно возрастает. Большинство новых видов медиа не заменяют (хотя способны это сделать по своему функционалу), а дополняют и трансформируют старые; а старые могут начать использоваться по-другому (как это произошло с блокнотами Moleskine, в которых вдруг оказалось принято рисовать). В каждом отдельном случае «цифровая миграция» определяется не столько календарными датами, сколько личной биографией. Информанты говорили о том, как начинали пользоваться электронной книгой, а потом возвращались к бумажной, отвыкали от гаджетов: «У меня где-то полгода не было телефона, когда у меня его отобрали, я пользовался только электронной почтой и домашним телефоном. Мне очень понравилось ощущение, я не хотел покупать телефон себе потом» (Инф. 3). При этом новые гаджеты появляются постоянно, и пользователи проходят несколько стадий «цифровой грамотности», постоянно обучаясь (некоторым это выраженно нравится). Наконец, «цифровая миграция» совсем не обязательно последовательна и целенаправлена (и редко связана с мыслью о времени в транспорте). Кто-то получает девайс в подарок, кто-то увлекается продукцией Apple и автоматически приобретает каждую новую модель. Появившись, устройство не обязательно сразу начинает использоваться. Иногда для этого необходимы обстоятельства, вроде отдаления места работы. С соцсетями происходит то же, что и с гаджетами, – не обязательно люди пользуются все возрастающим их количеством, иногда отказываются от чего-то: «Какое-то время пользовалась Twitter, сейчас не пользуюсь, даже не стала себе загружать на телефон» (Инф. 6). Если гаджет случается забыть, то почти никогда за ним не возвращаются домой. Исключение – телефон, отсутствие которого для многих делает невозможной работу. Зато бумажные носители иногда возят исключительно по инерции: «Да, есть у меня блокнот, вожу его с собой, уже забыла в общем-то для чего он нужен, но вот, привычка…» (Инф. 10).

Слегка социальные отношения

Важность социального фактора в переживании поездки общеизвестна; мне также отвечали «От транспорта нет, от людей – бывает» на вопрос «Устаете ли вы от транспорта?» (Инф. 5). Рабочим предположением в связи с дигитализацией было превращение ожидания из локализованной коллективной практики в делокализованную (и зачастую индивидуальную). Более ожидаемым становится не событие в работе городской инфраструктуры (например, приезд трамвая), а индивидуальные события (приход уведомлений, сообщений, писем). Однако социальность пассажира цифровой эпохи претерпевает более тонкие изменения. Вначале я хотел написать, что «бóльшая часть поездок совершается в одиночестве», и это действительно так, если говорить о компании лично знакомых людей. В транспорте также отдыхают от социальных связей: «Это рабочий инструмент такой, почту – на работе, соцсети – на работе и дома, а на транспорте наоборот надо, чтобы тебя хоть иногда видели в офлайне, а то странное впечатление о тебе возникает» (Инф. 3). При этом такая поездка может определяться как единственная часть повседневности, в которой человек уединяется: «Мне важно это время в транспорте побыть одной, потому что я живу с мамой, и она требует общения какого-то тоже» (Инф. 1). Но «уединение» в транспорте парадоксальным образом сочетается с нахождением среди большого количества людей. Причем не обязательно это означает не обращать внимания на людей – пассажиры смотрят на незнакомцев, замечают одни и те же лица в вагоне и даже улыбаются друг другу, но не вступают в вербальную коммуникацию. Мы помним социологическое общее место о том, что город – это сцена, куда выходят, чтобы смотреть и быть увиденными. Пространство транспорта оказывается довольно актуальным и комфортным примером ненавязчивых «слабейших» социальных связей – будь то улыбка, кивок или одобрительный взгляд. Участники говорили о том, что в транспорте смотрят на «живых людей», потому что и так слишком много проводят времени за компьютером (замечу, много общаясь виртуально – поскольку они работают с людьми). Иногда мобильное приложение дает возможность помочь другим: «Когда я ждала 46‐й [автобус] и другие ждали, переживали, начинали такси ловить или что-то такое, я им открывала spb.transport и показывала, что он идет уже рядом, и они „Ой, спасибо, до чего техника дошла“, и это мне очень приятно, то есть я делюсь своим девайсом» (Инф. 1). Другой пример – когда карта в программе 2-gis заменяет устную инструкцию: «Я сама вообще никогда не могу объяснить, я показываю на экране, потому что я понимаю, что я дурак, а этот человек понимает карту» (Инф. 11). Разглядывание людей и их аксессуаров может быть отдельным, нефоновым занятием (здесь даже употребляли слово «общение»). Дисплеи привлекают взгляды и одновременно оказываются удобным местом для отвода глаз. Появляются новые вопросы этикета в духе классического сюжета работ Маклюэна, где медиа понимается как продолжение человека[1002]. Одно ли и то же разглядывать людей, заглядывать в чужие дисплеи и угадывать музыку в наушниках соседей? При этом подглядеть в газету – не то же самое, что заглянуть в планшет; газета пишет для всех, в каком-то смысле ее не выбирают так, как выбирают более личные книгу или фильм. Кроме того, большинство гаджетов по размеру меньше, чем газета, в них некоторым не заглянуть из‐за плохого зрения (а еще это имеет больше рисков быть понято как вторжение в личное пространство). Впрочем, хотя многие стесняются заглядывать к другим, почти никто не против, чтобы заглядывали к ним. Более того, книгу или газету даже поворачивают так, чтобы было видно рядом стоящему, если замечают интерес. Для многих даже приятна мысль о том, как кто-то заглянет к ним в книгу: «Когда с классикой еду, думаю, вот, пусть видят, что молодежь читает» (Инф. 7). И это совсем другой режим социальности, нежели простое гофмановское «вежливое невнимание»[1003].

Таким образом, эффект прихода «портативных гаджетов» для пассажира не совсем в том, что время в пути становится незаметным и равным остальным частям суток; не сводится он и к созданию персонального «кокона». Время в пути может вполне сохранять или даже усиливать очертания через его функционализацию, но обратный вариант тоже культурно признается. Выбирают устройство на сегодня; вагон – не тот, из которого ближе до перехода или эскалатора, а тот, в котором больше шансов сесть; время поездки для того, чтобы использовать его лучше, даже если оно наступит позже или продлится дольше. При этом, взяв с собой гаджет, совсем необязательно его используют; о нем знают, что он есть в кармане/сумке. Скорее пассажирство в эпоху «освоенной цифры» все больше понимается как свобода действия и пространство для маневра. По мере того как возможности «эффективного использования» времени транзита приближаются к неограниченным, их использование становится выбором и решением. Транспорт может мыслиться изначально не в категориях потраченного или использованного, а как хронотоп, который может быть и первым, и вторым. Эта возможность и оказывается наиболее ценной.

Пассажирство 2.0 и его место в мобильности

Дигитализация пассажирского времени делает его более похожим на остальные части жизни. Эту схожесть можно отметить не только в конвергенции времени транзита с досугом и/или работой. Все разнообразие видов перемещения отличается от нетранзитных периодов и объединяется между собой тем, что требует внимания. Таким образом, состояние транзита оказывается встроено в то, что Майкл Гольдхабер называет экономикой внимания[1004]. В подходе Гольдхабера человеческое внимание рассматривается как ограниченный ресурс, пришедший на смену денежному капиталу[1005]. В сфере мобильности внимание – это капитал, который есть в наибольшей степени именно у пассажиров. В то время как водители, велосипедисты, пешеходы вынуждены отдавать значительную часть своего внимания самому процессу перемещения – другим участниками движения, дорожным знакам, технической исправности, – пассажиры намного меньше подвержены этим издержкам. Поэтому дигитализация имеет для пассажирства особо выраженное, даже на фоне других режимов мобильности, значение.

По контрасту с пассажирством нахождение за рулем становится занятием, все более выделяющимся на фоне остальных эпизодов повседневности, в которых делаются два или три дела одновременно, взгляд переключается с объекта на объект, а многие действия можно совершить с задержкой в несколько минут, не испытав при этом особых неприятностей (дочитать текст, ответить на письмо, обдумать план на вечер). Мультитаскинг если и «прокрадывается» в водительское время, то на маргинальных, поставленных под сомнение правах: «[В машине] ничем особо не позанимаешься, потому что я за рулем, поэтому слушаю радио. Но на светофоре иногда могу проверять почту, соцсети… довольно часто это делаю, к сожалению. Надо бросать [проверять]» (Инф. 7). Один из интересов исследования – взаимосвязь между использованием личного времени и транспортным поведением горожан в связи с дигитализацией физического и виртуального городского пространства. Начинают ли люди чаще выбирать общественный транспорт из‐за того, что как пассажиры они могут делать что-то, чего не могут как водители? Среди собеседников оказалась лишь одна владелица автомобиля (хотя автовладельцы, пользующиеся ОТ несколько раз в неделю, а машиной только на выходных, – не редкость). По этой причине в большинстве интервью задавался вопрос о желании обрести автомобиль и пользоваться им. Несколько человек высказали такое желание, но сразу же обозначили ограничения пользования авто, которые они предвидят для себя. В частности, почти никто не мечтает о нем для поездки на работу. В основном автомобиль мыслился как средство для коллективного проведения досуга, путешествий, поездок за город – то есть чего-то, что выходит за пределы рутины. Информанты говорили о том, как для них соотносятся статусы пассажира и автомобилиста: пассажиру не нужно ничего решать и беспокоиться о техническом обслуживании транспортного средства. Меняется характер связи между желанием автомобиля и недовольством от ОТ; второе перестает быть причиной первого. Очевидно, что эти «новые автовладельцы» едва ли будут похожи на известных нам – тех, что не мыслят себя в вагоне и теряются в метро.

Было бы наивно описывать автомобилистов как группу, задвигаемую на задворки социальности распространением портативных гаджетов. Но также недальновидно и промолчать о том, как альтернативные мобильности – будь то велосипедная или пассажирская модели – по-новому интегрируются в город и в чем-то даже депроблематизируются. «Постцифровое пассажирство» – это, конечно, не новая норма, это – намечающийся тренд, причем пока только в городах с метро. Москва и Санкт-Петербург, где проводилось исследование, кардинально отличаются от других городов региона (что бы мы ни посчитали регионом в данной ситуации – европейскую часть России, всю РФ или даже Восточную Европу, где они все равно оказываются наибольшими по численности населения урбанизированными пространствами). Одновременно мегаполисы активно перенимают опыт, а само «пассажирство 2.0» – не сугубо транспортный проект; за ним мне видится потенциал пересмотра или хотя бы вдумчивого «апдейта» наших представлений о социальности в публичном пространстве, о структурировании времени и о взаимоотношениях горожанина с тем, что принято называть технологическим прогрессом.

Данные об информантах

Инф. 1 – 27, ж., социолог, СПб

Инф. 2 – 28, ж., социальный психолог, Зеленоград

Инф. 3 – 25, м., журналист, СПб

Инф. 4 – 46, м., продавец-консультант, Мск

Инф. 5 – 29, ж., преподаватель/фотограф, Мск/Нант

Инф. 6 – 34, ж., социолог, преподаватель, СПб

Инф. 7 – 19, ж., окончила университет, в поисках работы, Мск

Инф. 8 – 45, ж., преподавательница, СПб

Инф. 9 – 29, м., IT-специалист, Мск

Инф. 10 – 32, ж., журналист, СПб

Инф. 11 – 26, м., научный сотрудник, Мск

Инф. 12 – 21, ж., студентка, Долгопрудный

Об авторах

Аларкон Медина Рафаэль – доцент департамента культурных исследований в El Colegio de la Frontera Norte (Тихуана, Мексика). Окончил постдокторантуру и работал исследователем архитектуры и урбанистики в Федеральном университете Минас-Жерайса в Бразилии. В настоящий момент его исследования посвящены взаимодействиям между цифровыми медиа, производством пространства и классовой системой в городских и загородных поселениях Латинской Америки. Он проводил этнографические исследования в области дигитализации, классовой системы и культуры в Мексике, Бразилии и Эль-Сальвадоре в Центральной Америке.

Бредникова Ольга – кандидат социологических наук, научный сотрудник Центра независимых социологических исследований[1006] (Санкт-Петербург). Научные интересы: социология и антропология миграций, исследование границ и приграничных территорий, исследование повседневности, качественная методология в социологии. Ольга Бредникова является соредактором книги «Микроурбанизм. Город в деталях» (М.: НЛО, 2014).

Возьянов Андрей – лектор департамента социальных наук Европейского гуманитарного университета (Вильнюс, Литва) и исследователь Минской урбанистической платформы (Минск, Беларусь), приглашенный преподаватель Европейского колледжа Liberal Arts в Беларуси (ECLAB). Защитил диссертацию по социальной антропологии на тему кризисов общественного транспорта в городах на периферии Европы (Университет Регенсбурга, Германия). Научные интересы: антропология инфраструктуры, мобильность, городская ночь, sound studies. Саунд-дизайнер, музыкант проектов Kate in The Box и Novy Byt.

Гизатуллина Эльвира – социальный географ, городской исследователь. Научные интересы: качество городской среды, дизайн и развитие общественных пространств и соседских отношений, самоуправление в различных формах жилья. Член исследовательского коллектива по изучению развития жилья в постсоветский период в Санкт-Петербурге (2018–2021). Участница экспертной платформы «Открытая Лаборатория Город» (ОЛГ, Санкт-Петербург).

Гамбарато Ренира Рампаццо – старший преподаватель, курсы по медиа и коммуникациям Йёнчёпингского университета (Jönköping University), Швеция. Гамбарато окончила постдокторантуру по исследованиям кинематографа в Университете Конкордия (Concordia University), Канада. Она получила докторскую степень (PhD) по специальности «коммуникации и семиотика» в Папском католическом университете в Сан-Паулу, Бразилия. Ренира Гамбарато – редактор книг «Исследуя трансмедийную журналистику в цифровую эпоху» (Exploring Transmedia Journalism in the Digital Age), 2018, совместно с Жеан Альзамора; «Навигатора „Рутледжа“ по исследованиям трансмедиа» (The Routledge Companion to Transmedia Studies), 2018, совместно с Мэтью Фриманом; «Культурный диалог между Бразилией и Германией: Дизайн, кино, литература и медиа» (Kulturdialoge Brasilien-Deutschland: Design, Film, Literatur, Medien), 2008, совместно с Жеан Альзамора и Симон Малагути.

Глазков Константин – кандидат социологических наук, старший преподаватель факультета социальных наук Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» (НИУ ВШЭ, Москва), автор telegram-канала о цифровых технологиях WrongTech. Последние исследовательские проекты Константина были посвящены изучению трансформации публичных приличий в условиях использования геолокационных технологий и переходу на бестурникетную систему оплаты проезда в наземном городском транспорте г. Москвы.

Горных Андрей, философ, профессор Европейского гуманитарного университета (Вильнюс, Литва). Научные интересы – критическая теория, психоанализ, визуальные и культурные исследования. Автор книг «Формализм: от формы к тексту и за его пределы» (Минск, 2002), «Медиа и общество» (Вильнюс, 2011).

Гусарова Ксения – кандидат культурологии, старший научный сотрудник Института высших гуманитарных исследований им. Е. М. Мелетинского РГГУ, доцент кафедры культурологии и социальной коммуникации Института общественных наук РАНХиГС. Автор работ о телесности, моде и визуальной культуре.

Додж Мартин – старший преподаватель, курсы по социально-экономической географии, Манчестерский университет (Великобритания). Он получил докторскую степень (PhD) в Университетском колледже Лондона (University College London) и ранее работал в Университете Кардиффа и Университете Ноттингема. Мартин Додж является соредактором трех книг, посвященных пространственным аспектам цифровых сетей и компьютерных технологий: «Картографируя киберпространство» (Mapping Cyberspace, Routledge, 2000), «Атлас киберпространства» (Atlas of Cyberspace, Addison-Wesley, 2001) и «Код/Пространство» (Code/Space, MIT Press, 2011). Его исследовательские интересы в настоящий момент связаны с визуальной культурой и политикой картографирования, а также с инфраструктурной географией, рассматриваемой в историческом и архивном аспектах.

Д’ Орсонья Мария получила докторскую степень (PhD) по теоретической физике в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса (UCLA) в 2003 году. Мария – профессор математики в Калифорнийском государственном университете (Нортридж, Лос-Анджелес), заместитель директора Института теоретической и прикладной математики (The Institute for Pure and Applied Math at UCLA) и приглашенный профессор департамента биоматематики Медицинской школы в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса (UCLA). Ее научные интересы связаны с математическим моделированием биологических и социологических систем в сотрудничестве с учеными-бихевиористами. В 2007 году Мария стала активисткой и добилась успеха, защищая итальянские земли и прибрежные территории от нефтяных компаний. Используя социальные медиа, публичные лекции, журналистские расследования, работая в тесном сотрудничестве с местными жителями, она основала и возглавила движение, результатом деятельности которого стало прекращение работы десятков нефтяных скважин, заморозка новых разработок и принятие закона о 12‐мильной зоне, свободной от нефти, вдоль Итальянского побережья.

Желнина Анна – кандидат социологических наук, получила докторскую степень (PhD) в Городском университете Нью-Йорка. С 2020 года – сотрудник Института городских и региональных исследований, Университет Хельсинки.

Запорожец Оксана – кандидат социологических наук, доцент Факультета городского и регионального развития, заведующая научно-учебной Лабораторией социальных исследований города Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики». Исследования Оксаны Запорожец связаны с жизнью человека в городе. Ее недавние проекты посвящены жизни в новых городских районах, городскому соседству, резидентной мобильности горожан. В число тем ее исследования входит изучение стрит-арта в Москве и Берлине, а также пользование метрополитеном в российских городах. Оксана Запорожец является соредактором книги «Микроурбанизм. Город в деталях» (М.: НЛО, 2014).

Китчин Роб – профессор и ведущий исследователь в Национальном университете Ирландии (Мэйнут); один из руководителей научных проектов «Программируемый город» (Programmable City) и «Проектирование городских панелей управления» (Building City Dashboards). Его публикации, посвященные различным направлениям социальных наук, включают 26 книг и более 180 статей и глав. Он был главным редактором двенадцатитомной «Международной энциклопедии культурной географии» (International Encyclopedia of Human Geography) и редактором журнала «Социальная и культурная география и новые направления в общественной географии» (Social and Cultural Geography and Progress in Human Geography). В настоящий момент Роб является редактором журнала «Диалоги об общественной географии» (Dialogues in Human Geography). В 2013 году Робу присуждена золотая медаль по социальным наукам Ирландской королевской академии.

Кондаков Александр – кандидат социологических наук, лектор (assistant professor) Школы социологии Университетского колледжа Дублина (Ирландия) и заместитель главного редактора «Журнала исследований социальной политики» (НИУ «Высшая школа экономики», Москва). Ранее занимал научно-исследовательские должности в таких организациях, как Александровский институт в Университете Хельсинки (Финляндия), Центр изучения России, Восточной Европы и Центральной Азии Университета Висконсин-Мэдисон (США) и Центр независимых социологических исследований (Санкт-Петербург). Основные исследовательские интересы включают изучение права и сексуальности, политики и повседневности ЛГБТ, а также гендерные и квир-подходы в социологии. Является автором многих международных публикаций в журналах по социологии права, феминистской и квир-теории.

Контарева Алина – аспирантка Центра технологий, инноваций и культуры (TIK) Университета Осло. Научный сотрудник и преподаватель центра «Социально-политические исследования технологий» Национального исследовательского Томского государственного университета. В качестве стипендиата программы «Фулбрайт» в 2017 году проходила стажировку в Калифорнийском университете в Дэвисе, где сотрудничала с лабораторией ModLab и участвовала в проекте кодирования аудио- и визуальных данных компьютерной игры Play the Knave по пьесам Шекспира. В 2013–2016 годах была научным сотрудником проекта Russian Computer Scientists at Home and Abroad Центра исследования науки и технологий Европейского университета в Санкт-Петербурге и проводила ряд исследований, посвященных условиям инновационной деятельности в России. В настоящий момент изучает платформенную экономику в России и конкурентные стратегии платформенных компаний. Сфера научных интересов: исследование инноваций, платформенная экономика, дигитализация, методы анализа данных.

Коуп Бенджамин – сотрудник Лаборатории критического урбанизма, Европейский гуманитарный университет (Вильнюс, Литва). Преподает критический урбанизм, гендерные исследования и дизайн. Бен является соредактором публикаций, в которых задокументированы коллективные исследовательские проекты, проведенные в литовских городах: «Картографируя Вильнюс: трансформации постсоветских пространств» (Mapping Vilnius: Transformations in Post-Socialist Spaces) с Феликсом Аскерманом и Миодрагом Кусом; «Картографируя Визагинас: источники урбанизма в бывшем моно-городе» (Mapping Visaginas: Sources of Urbanity in a Former Mono-Functional Town), с Феликсом Аскерманом и Сергеем Любимовым. Бен живет в Варшаве, он член Ассоциации «Мое», которая участвует во многих кросс-культурных проектах и организует городские мероприятия. Он также был участником белорусской группы «НагУаль» и возглавляет «овощной оркестр» «Паприкалаба».

Лапина-Кратасюк Екатерина – кандидат культурологии, доцент департамента медиа Факультета коммуникаций, медиа и дизайна Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики». Сотрудничает также с лабораторией историко-культурных исследований Школы актуальных гуманитарных исследований РАНХиГС и Московской высшей школой социальных и экономических наук («Шанинкой»). В 2016–2018 годах – участница научной программы «Культурная аналитика» Института теоретической и прикладной математики (The Institute for Pure and Applied Mathematics) Калифорнийского университета Лос-Анджелеса (UCLA). Соредактор книги «Настройка языка: управление коммуникациями на постсоветском пространстве» (М.: НЛО, 2016) и автор публикаций, посвященных проблемах медиа и городского пространства, цифровым феноменам, кинематографу и популярной науке.

Любимов Сергей (PhD) – доцент департамента социальных наук, а также сооснователь и руководитель Лаборатории критического урбанизма, Европейский гуманитарный университет (Вильнюс, Литва). Занимался исследованиями трансграничного урбанизма – PhD диссертация в Институте философии и социологии Польской Академии наук в Варшаве (2005–2010), программа «ЕС Урбанизм» в Дессау (2006–2007). С 2015 года занимается прикладными и концептуальными исследованиями атомного урбанизма с фокусом на атомную «де-индустриализацию» (случай Висагинаса, Литва). Другие интересы – социальное измерение дигитализации (с фокусом на инфраструктуры знания) и формы исследования действием (с фокусом на урбанизм как синтетическую практику). Был стипендиатом в Центрально-европейском университете, Будапешт, Венгрия (2012), Институте гуманитарных наук, Вена, Австрия (2012–2013), Хельсинкском колледже продвинутых исследований (2017). В осеннем семестре 2020–2021 – приглашенный преподаватель в Институте социальной антропологии Галле-Виттенбергского университета им. Мартина Лютера.

Максимова Алиса – кандидат социологических наук, младший научный сотрудник Института гуманитарных историко-теоретических исследований им. А. В. Полетаева Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», научный сотрудник Социологического института Федерального научного-исследовательского социологического центра РАН. Сфера научных интересов: социология повседневности, исследования социального взаимодействия, музейная социология, социологические исследования технологий.

Манович Лев (PhD) – один из наиболее известных в мире теоретиков цифровой культуры и основоположник направления «культурная аналитика», в котором наука о данных используется для анализа феноменов современной культуры. Лев – автор и редактор 15 книг, среди которых «Эстетика искусственного интеллекта» (AI Aesthetics), «Теории софт культуры» (Theories of Software Culture), «Instagram и современный образ» (Instagram and Contemporary Image), «Программное обеспечение берет управление на себя» (Software Takes Command), «Софт кино: перемещаясь по базам данных» (Soft Cinema: Navigating the Database) и «Язык новых медиа» (The Language of New Media), которую назвали «самой вдохновляющей и полной историей медиа со времен Маршалла Маклюэна». Лев был включен в список «25 людей, которые определяют будущее дизайна» в 2013 году и в список «50 наиболее интересных людей, которые определяют будущее» в 2014 году. Манович – профессор аспирантской школы Городского университета Нью-Йорка и директор Лаборатории культурной аналитики, которая делала проекты для Музея современного искусства (The Museum of Modern Art (NYC), публичной библиотеки Нью Йорка (The New York Public Library), Google и др. Последняя книга Льва «Культурная аналитика» (Cultural Analytics) была опубликована издательством MIT Press осенью 2020 года.

Моррис Мария-Валерия – кандидат юридических наук, научный сотрудник Лаборатории историко-культурных исследований ШАГИ РАНХиГС, доцент кафедры культурологии и социальной коммуникации ИОН РАНХиГС, переводчик. Редактор английских текстов журналов «Фольклор и антропология города» и «Фольклор: структура, типология, семиотика». Научные интересы: кельтология, социальная и историческая антропология, история Ирландии и Шотландии Раннего Нового времени, история искусства, комиксы и графические романы, художественный и научный перевод.

Моррис Джереми – социальный антрополог, доцент отделения глобалистики Орхусского университета (Дания). Научные интересы: этнография постсоциализма, политэкономия повседневности, антропология гетерогенности. Изучает постсоветские малые города, трансформации рабочего класса, политическую экологию современного активизма, неформальную экономику, неоднородность российского государства. Автор и редактор: Everyday Post-Socialism: Working-Class Communities in the Russian Margins (Palgrave 2016), Informal Economies in Post-Socialist Spaces: Practices, Institutions and Networks / Morris, Jeremy; Polese, Abel (Palgrave Macmillan, 2015).

Орлова Галина – ведущий научный сотрудник Международного центра истории и социологии Второй мировой войны и ее последствий НИУ ВШЭ, социальный исследователь с интересами в сфере ядерной урбанистики, качественных цифровых исследований, исследований науки и техники, визуальных исследований, дискурс-анализа и истории России XX века.

Оуэнс Маркус – архитектор и историк урбанистики из Сан-Франциско. Он один из основателей бюро CAMO Design; получил докторскую степень (PhD) по специальности «Ландшафтная архитектура и планирование среды», направление «Исследования науки и технологий» (STS).

Руденко Николай – кандидат социологических наук, научный сотрудник Центра исследования науки и технологий Европейского университета в Санкт-Петербурге. Принимал участие в ряде проектов, посвященных цифровым технологиям и городской инфраструктуре («Компьютеры и кондукторы: живые инфраструктуры», «Социальные исследования городских инфраструктур: Запад/Восток, Север/Юг», «Интерактивная платформа российской Арктики»). В настоящий момент является руководителем проекта «Беспилотные автомобили и общества», который собирает и анализирует данные о разработках беспилотных автомобилей в России и мире. Сфера научных интересов: исследования науки и технологий, цифровая социология, социология культуры.

Рыжаков Николай – специалист анализа данных, программист, выпускник Санкт-Петербургского национального исследовательского университета информационных технологий, механики и оптики (ИТМО). Сфера интересов: анализ данных, визуализация данных, машинное обучение.

Сивков Денис – кандидат философских наук, доцент кафедры теоретической социологии и эпистемологии Института общественных наук РАНХиГС. Научные интересы: антропология космоса, исследования науки и технологий, экономическая антропология, исследования мобильностей.

Чернышева Любовь – социолог города, научная сотрудница Центра независимых социологических исследований (ЦНСИ)[1007]. Аспирантка Университета Амстердама. В рамках нескольких исследовательских проектов изучает городские совместности (urban commons), коллективные соседские инициативы и низовую мобилизацию, самоуправление, шеринговые практики и цифровую медиацию в различных формах соседских отношений и жилья.

Шмелева Екатерина – магистр культурологии (НИУ ВШЭ), выпускница проекта «Учитель для России». Заместитель директора по воспитательной работе в «Хорошколе». Автор научных и популярных публикаций про современную городскую среду в ее цифровых и театральных проявлениях. Организатор и преподаватель детских урбанистических лагерей. Участница научно-учебной группы «Культура соучастия: сообщества и практики» (НИУ ВШЭ).

Contributors

Rafael Alarcón Medina is associate professor at the Department of Cultural Studies in El Colegio de la Frontera Norte in Tijuana, México. He did postdoctoral studies in architecture and urbanism in the Federal University of Minas Gerais, in Brazil. His research focuses on the relations between Digital Media, Space Production, and Class Constitution in Latin American rural and urban settings. He has done ethnographical research on Digitization, Class Constitution, and Culture in México, Brazil, and El Salvador in Central America.

Olga Brednikova, PhD, sociologist, works as a senior researcher at the Centre for Independent Social Research[1008], St. Petersburg, Russia. Her research interests include everyday life, migration and borders, the neighborhood in metropolises, and qualitative methodology. She is an author of more than 40 texts on the topics of migration and mobility, the city, and the daily life of citizens. She is currently involved in a research project on the phenomenon of urban neighborhoods and their coexistence with non-humans.

Liubov Chernysheva is an urban sociologist and a research fellow at the Centre for Independent Social Research[1009] (CISR, St. Petersburg, Russia). She is a PhD candidate at the Amsterdam Institute for Social Science Research (University of Amsterdam, the Netherlands), and her PhD thesis focuses on life-in-common in a post-socialist city. She studies urban commons, grassroots initiatives, and practices of sharing, governing, and digitally mediating everyday realities in various kinds of neighborly relations and housing for several research projects.

Benjamin Cope is an active member of the Laboratory of Critical Urbanism at the European Humanities University, Vilnius, Lithuania, where he teaches the Master’s Specialisation in Critical Urbanism, the Master’s Specialisation in Gender Studies and the BA Programme in Design. He is a co-editor of publications documenting collective research projects in Lithuanian cities: with Felix Ackermann and Miodrag Kuc, Mapping Vilnius: Transformations in Post-Socialist Spaces, and with Felix Ackermann and Siarhei Liubimau, Mapping Visaginas: Sources of Urbanity in a Former Mono-Functional Town (Vilnius: Vilniaus dailės akademijos leidykla, 2016). He lives in Warsaw where he is a member of the Association “My” which engages in a variety of cross-cultural projects and organises events in urban spaces. He was also a member of the Belarusian band Nagual and the conductor of the vegetable orchestra Paprykalaba.

Martin Dodge is a senior lecturer in Human Geography at the University of Manchester, UK. He completed his PhD at University College London and has previously worked at Cardiff University and the University of Nottingham. He has coauthored three books analysing the spatiality of digital networks and computer technologies: Mapping Cyberspace (Routledge, 2000), Atlas of Cyberspace (Addison-Wesley, 2001) and Code/Space (MIT Press, 2011). His major research interests are currently visual culture and the politics of mapping, and infrastructural geographies read through historical and archival perspectives.

Maria Rita D’Orsogna received her PhD in Theoretical Physics from the University of California, Los Angeles, USA in 2003. She is a professor of Mathematics and at the Institute for Sustainability at California State University, Northridge, as well as the Associate Director of the Institute for Pure and Applied Math at UCLA, and an adjunct professor in Computational Medicine at UCLA. Her scientific interests are the mathematical modeling of biological and sociological systems in partnership with experimental and behavioral scientists. In 2007, Maria became a hands-on activist in her successful quest to protect vulnerable Italian land and coastal areas from Big Oil. Using social media, in-person lectures, investigative journalism, and by closely collaborating with local residents, she founded and led a movement that forced the repeal of dozens of oil leases and planned refineries and the implementation of legislation that established a 12-mile no-oil drilling zone around the Italian coastline.

Renira Rampazzo Gambarato, is associate professor in Media and Communication Studies at Jönköping University, Sweden. Her post-doctorate in Film Studies is from Concordia University, Canada and she holds a PhD in Communication and Semiotics from the Pontifical Catholic University of São Paulo, Brazil; a MA in Communication and Semiotics also from the Pontifical Catholic University, São Paulo; and a BA in Industrial Design from the São Paulo State University, Brazil. She is the co-editor (with Geane Alzamora) of Exploring Transmedia Journalism in the Digital Age (2018); co-editor (with Matthew Freeman) of The Routledge Companion to Transmedia Studies (2018), and co-editor (with Geane Alzamora and Simone Malaguti) of Kulturdialoge Brasilien-Deutschland: Design, Film, Literatur, Medien (Cultural Dialogue Brazil-Germany: Design, Film, Literature, and Media) (2008).

Elvira Gizatullina is a human geographer and urban researcher. She has participated in academic and applied projects in urban sociology and urban development. Her research interests include social processes, care and (self)governance in post-socialist housing estates, online neighbouring practices, quality of urban life, design and development of public spaces. She is a member of the research teams that study housing development in post-Soviet Saint Petersburg (2018–2021).

Konstantin Glazkov holds a Phd in Sociology from the National Research University Higher School of Economics, Moscow, Russia. He is the producer of the Telegram channel “WrongTech” on the social context of digital technology development. He does research in the fields of digital technologies, public transport, public interaction, gamification, and the perception of urban space. His recent research projects have focused on studying the transformation of public demeanor in the context of location-based interactions and the transition to a turnstile-free system of fare payment in urban ground transport in Moscow.

Andrei Gornykh, PhD, is a professor at the European Humanities University, Vilnius, Lithuania. He is the author of monographs «Formalism: from Form to Text and Beyond» (2002), «Media and Society» (2013). His research interests include critical theory, psychoanalysis, cultural and visual studies.

Ksenia Gusarova holds a PhD in Cultural Studies from the Russian State University for the Humanities. She is a research fellow at the Institute for Advanced Studies in the Humanities, the Russian State University for the Humanities, an associate professor at the Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration, as well as at the Moscow School of Social and Economic Sciences. Her research area includes the cultural history of the body, fashion and visual culture.

Rob Kitchin is a professor and ERC Advanced Investigator at the National University of Ireland, Maynooth. He is (co)principal investigator of the Programmable City project and the Building City Dashboards project. He has published widely across the social sciences, including 26 authored/edited books and over 180 articles and book chapters. He was the editor-in-chief of the 12-volume International Encyclopedia of Human Geography and is presently editor of the journal, Dialogues in Human Geography (and former editor of Social and Cultural Geography and Progress in Human Geography). He was the 2013 recipient of the Royal Irish Academy’s Gold Medal for the Social Sciences.

Alexander (Sasha) Kondakov, PhD, is an assistant professor at the School of Sociology, University College Dublin, Ireland. He is also an editor for the Journal of Social Policy Studies published by the Higher School of Economics in Moscow, Russia. His international experience includes holding positions at the University of Helsinki’s major research centre in Russian and Eurasian studies, the Aleksanteri Institute, as well as research jobs at the Woodrow Wilson Center for Scholars in Washington, DC, and the University of Wisconsin-Madison in the United States. Kondakov’s work is primarily focused on law and sexuality studies, more specifically on queer sexualities. His studies were published in such journals as Sexualities, Social & Legal Studies, Feminist Legal Studies, and European Journal of Criminology.

Alina Kontareva is a Ph.D. candidate at TIK – the Centre for Technology, Innovation and Culture, University of Oslo, Norway and a research fellow and lecturer at Tomsk State University, Russia. Her expertise includes innovation studies, platform economy, digitalization, and research methods. As a Fulbright Visiting Graduate Student at the University of California, Davis, Alina collaborated with the ModLab on a project to code audio and visual data from a 3D motion-sensing game based on Shakespeare’s works. Alina was affiliated with the Centre for the Study of Science and Technology, the European University in St. Petersburg, Russia, where she conducted several research projects at the intersection of Innovation Studies and STS. For her current project, she is investigating the platform economy in Russia and the competitive strategies of platform firms.

Ekaterina Lapina-Kratasyuk, PhD, is an associate professor at the Faculty of Communications, Media and Design of the National Research University Higher School of Economics, Moscow, Russia. She is also a senior researcher at the School for Advanced Studies in the Humanities in the Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration, Moscow, Russia and Moscow School of Social and Economic Science (MSSES). In 2016–2018 she was an associate researcher at the Institute for Pure and Applied Mathematics at UCLA (Los Angeles, the USA). Her research projects and publications are dedicated to the media city and smart city, problems of popular science, history in media, transmedia and film studies. She co-edited the book Language setting: communications management in the post-Soviet space (Moscow: New Literary Observer, 2016)

Siarhei Liubimau, PhD, is an associate professor at the Department of Social Sciences, as well as co-founder and head of the Laboratory of Critical Urbanism at the European Humanities University, Vilnius, Lithuania. His previous research focus was trans-border urbanism. His PhD dissertation was at the Institute of Philosophy and Sociology, Polish Academy of Science, Warsaw, Poland (2005–2010), and Bauhaus Kolleg “EU Urbanism” in Dessau, Germany (2006–2007). Since 2015 he has been doing both applied and conceptual research on nuclear urbanism, with a special focus on nuclear “de-industrialisation” (the case town is Visaginas, Lithuania). His other interests include the social dimension of digitalization (with a focus on knowledge infrastructures) and action research (with a focus on urbanism as a synthetic practice). He was a fellow at the Central European University in Budapest, Hungary (2012), the Institute of Human Sciences in Vienna, Austria (2012–2013), and the Helsinki Collegium for Advanced Studies, Finland (2017). In the winter semester 2020–2021, he is a visiting lecturer at the Institute for Social Anthropology at the Martin Luther University, Halle-Wittenberg, Germany.

Lev Manovich (PhD) is one of the leading theorists of digital culture worldwide and a pioneer in applying data science to analyse contemporary culture. Manovich is the author and editor of 15 books, including Cultural Analytics, AI Aesthetics, Theories of Software Culture, Instagram and Contemporary Image, Software Takes Command, Soft Cinema: Navigating the Database and The Language of New Media, which was described as “the most suggestive and broad-ranging media history since Marshall McLuhan”. He was included in the list of “25 People Shaping the Future of Design” in 2013 and the list of “50 Most Interesting People Building the Future” in 2014. Manovich is a Presidential Professor at the Graduate Center, CUNY, and a Director of the Cultural Analytics Lab. The lab created projects for the Museum of Modern Art (NYC), the New York Public Library, Google, and other clients. Manovich’s latest book Cultural Analytics was published by the MIT Press in fall 2020.

Alisa Maximova is a junior research fellow at the Poletayev Institute for Theoretical and Historical Studies in the Humanities in the National Research University Higher School of Economics, Moscow, Russia. Alisa is a sociologist interested in studying culture and interaction in various contexts. She carries out research in the field of Museum Studies, investigating how people make sense of exhibitions, perceive museum objects (exhibits, texts, multimedia, technological devices), and interact with each other in museum space. She focuses on contemporary cultural practices and on new approaches to museum visiting that emphasize audience participation and agency. Her other research interests include ethnomethodology and science and technology studies, as well as memory studies.

Maria-Valeria Morris, PhD, is an anthropologist and folklorist based in Moscow, Russia. She graduated from the National Research University, Higher School of Economics, Moscow, Russia and then from the Russian State University of the Humanities, Moscow, summa cum laude, is a research fellow at School for Advanced Studies in the Humanities and an assistant professor at the Department of Cultural Studies and Social Communication in the Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration, Moscow, Russia. Her primary research interests are late medieval and early modern Irish folklore (specifically, mythological genealogies and rapparee/Jacobite parafolklore), contemporary Irish Republicanism and the semiotics of sequential art. She has translated both academic literature and fiction, most notably Do Not Say We Have Nothing by Madeleine Thien. She teaches academic translation at the Moscow School of Social and Economic Sciences and is also an illustrator and a comic book artist.

Jeremy Morris is a social anthropologist and an associate professor in Global Studies at the University of Aarhus, Denmark. Research interests include the ethnography of post-socialism, the political economy of everyday life, and the anthropology of heterogeneity. He does research in the fields of post-Soviet small towns, transformations of the working class, the political ecology of activism, and the informal economy. His recent works include: Everyday Post-Socialism: Working-Class Communities in the Russian Margins. (Palgrave 2016), Informal Economies in Post-Socialist Spaces: Practices, Institutions and Networks. / Morris, Jeremy; Polese, Abel (Palgrave Macmillan, 2015).

Galina Orlova is a senior research fellow at the International Center for the History and Sociology of World War II and its Consequences, the National Research University, Higher School of Economics, Moscow. She is a social researcher with interests in nuclear urbanism, digital qualitative studies, science and technology studies, discourse analysis, and 20th century Russian history.

Marcus Owens is a San Francisco-based architect and urban historian. He is a founding partner of CAMO Design and holds a PhD in Landscape Architecture and Environmental Planning with an emphasis in Science and Technology Studies.

Nikolay Rudenko is a research fellow at the Centre for the Study of Science and Technology, European University, St. Petersburg, Russia and holds a PhD in Sociology from St. Petersburg State University. His expertise includes science and technology studies, digital sociology, the sociology of culture, and urban sociology. Nikolay is currently a principal investigator in the “MARTA” project that aims to map ongoing R&D activities related to autonomous vehicles in Russia and worldwide.

Nikolay Ryzhakov is a software developer and data scientist. He received an engineering degree from ITMO – Information Technologies, Mechanics and Optics National Research University, Saint Petersburg, Russia. His expertise includes machine learning and data visualization. Nikolay has been involved in several medical data analysis projects, including MRI and ECG image processing, and sleep data analysis.

Ekaterina Shmeleva has an MA in Cultural Studies, National Research University Higher School of Economics, Moscow, Russia and is the vice principal of pastoral care at Khoroshool, Moscow. She is a graduate of the “Teach for Russia” program and has written academic and popular articles about the modern urban environment in its digital and theatrical manifestations. She also organizes children’s urban camps and works for the research group “Culture of Participation: Communities and Practices” (HSE University).

Denis Sivkov is a lecturer with the Institute for Social Sciences at the Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration in Moscow, Russia. He received his PhD in Philosophy from Volgograd State University, Russia. His work is located at the intersection of STS, mobilities studies, and the anthropology of outer space.

Andrey Vozyanov is a lecturer at the European Humanities University, Vilnius, Lithuania and the European College of Liberal Arts, Minsk, Belarus. He is also a researcher at Minsk Urban Platform, currently exploring the needs and possibilities of local communities in Belarus. He defended his PhD thesis on public transport activism in Ukraine and Romania at the Graduate School for Eastern and Southeast European Studies, University of Regensburg, Germany. His latest academic publications are dedicated to political Instagram, practices of care amidst mass repressions, and media segregation within society, all explored in the context of the ongoing events in Belarus.

Oksana Zaporozhets, PhD, is an associate professor at the Faculty of Urban and Regional Development, a head of the Laboratory for Urban Sociology, National Research University Higher School of Economics, Moscow, Russia. Her current research projects focus on urban inequalities, new residential areas and large housing estates, neighboring in the big city. Her research interests also include street art and everyday mobility. She co-edited the book Microurbanism. City in Details (Moscow: New Literary Observer, 2014)

Anna Zhelnina holds a PhD in sociology from the City University of New York, USA. Her research interests include such topics as urban civic participation, the challenges of engaging neighbors in diverse neighborhoods, and the mechanisms that urban political players employ to promote their visions of a city’s future. Her doctoral dissertation, “Engaging Neighbors: Housing Strategies and Political Mobilization in Moscow’s Renovation,” explores the political developments triggered by a large-scale urban renewal project in Moscow, the competing visions of a “good city,” private and common good, and how proposed ways of achieving these goals clashed during the renovation controversy. Anna joined the Helsinki Institute of Urban and Regional Studies as a postdoctoral researcher in September 2020 to work on the theme “Urban utopias, citizenship, and alternatives”.

Сноски

1

Rainie H., Wellman B. Networked: the new social operating system. MIT Press, 2014. P. IX.

2

URL: https://leica-geosystems.com/ru/industries/reality-capture/digital-city.

3

URL: http://langorod.ru.

4

URL: https://dig-city.ru.

5

De Souza e Silva A., Duarte F., Damasceno C. Creative appropriations in hybrid spaces: Mobile interfaces in art and games in Brazil // International Journal of Communication. 2017. Vol. 11. P. 1705–1728; de Souza e Silva A. From cyber to hybrid: Mobile technologies as interfaces of hybrid spaces // Space and Culture. 2006. Vol. 9 (3). P. 261–278.

6

Sutko D. M., de Souza e Silva A. Location aware mobile media and urban sociability // New Media & Society. 2011. Vol. 13 (5). P. 807–823; de Souza e Silva A., Sheller M. (Eds.). Mobility and locative media: mobile communication in hybrid spaces (1 Edition). Routledge, 2015.

7

Rainie H., Wellman B. Networked: the new social operating system. MIT Press, 2014.

8

Gordon E., de Souza e Silva A. Net locality: why location matters in a networked world. Wiley-Blackwell, 2011.

9

Маккуайр С. Геомедиа. Сетевые города и будущее общественного пространства. М.: Strelka Press, 2018.

10

McQuire S. Geomedia: networked cities and the future of public space. Polity, 2016.

11

См. главу Роба Китчина «Сетевой урбанизм, основанный на данных» в Разделе 1 этой монографии.

12

Тоффлер Э. Третья волна. М.: АСТ, 1999.

13

Маккуайр С. Медийный город: медиа, архитектура и городское пространство / Пер. с англ. М.: Strelka Press, 2014. C. 26–27.

14

Кастельс М. Галактика Интернет. Екатеринбург: У-Фактория, 2004. С. 261.

15

Komninos N. Smart cities and connected intelligence: platforms, ecosystems and network effects. Routledge, 2020. Р. 36.

16

Cocchia A. Smart and Digital City: A Systematic Literature Review // Dameri R. P., Rosenthal-Sabroux C. (ed.). Smart City. How to Create Public and Economic Value with High Technology in Urban Space. New York: Springer, Progress in IS Series, 2014.

17

Подробнее о роли крупных экономических и политических структур в создании идеи «Умный город» можно прочитать в главе Сергея Любимова «К критической теории умных городов» в Разделе 2 этой монографии.

18

Название, которое мы вольно перевели как «Умнеющие города».

19

Smart Planet. URL: https://www.ibm.com/ibm/history/ibm100/us/en/icons/smarterplanet/.

20

Движение мэров европейских городов для достижения общих целей в сфере энергетики и защиты климата. Основные задачи движения: сокращение выбросов углекислого газа за счет повышения энергетической эффективности и инвестиций в возобновляемые источники энергии.

21

Стратегия «Европа 2020» (A strategy for smart, sustainable and inclusive growth / «Европа 2020»: стратегия разумного, устойчивого и всеобъемлющего роста) создана в 2010 году Еврокомиссией. Содержит перечень мер, призванных помочь европейским странам выйти из кризиса 2008 года, а также создать условия для устойчивого роста и развития.

22

Komninos N. Smart cities and connected intelligence: platforms, ecosystems and network effects. Routledge, 2020. Р. 2.

23

См. главу Китчин Р., Додж М. «(Не)безопасность умных городов: проблемы, риски, а также смягчение и предупреждение негативных последствий» в Разделе 1 этой монографии.

24

Komninos N. Smart cities and connected intelligence: platforms, ecosystems and network effects. Routledge, 2020. Р. 15.

25

Ратти К., Клодел М. Город завтрашнего дня. Сенсоры, сети, хакеры и будущее городской жизни / Пер. с англ. Е. Бондал. М.: Изд-во Института Гайдара, 2017. С. 62.

26

Борхес Х. Л., Касарес А. Б. Хроники Бустоса Домека. М.: АСТ, 2011. С. 6.

27

Подробнее об опасностях и рисках умного города можно прочитать в главе Роба Китчина и Мартина Доджа «(Не)безопасность умных городов: проблемы, риски, а также смягчение и предупреждение негативных последствий» в Разделе 1 этой монографии.

28

COVID-19: Data. URL: https://www1.nyc.gov/site/doh/covid/covid-19-data.page.

29

Карта распространения коронавируса по Москве. URL: https://coronavirus.mash.ru.

30

Koch T. Cartographies of Disease: Maps, Mapping, and Medicine. 2 edition. Redlands, California: ESRI Press, 2016; Bashford A. ed. Quarantine: Local and Global Histories. Macmillan International Higher Education, 2016; Hinchliffe S., Bingham N., Allen J., Carter S. Pathological Lives: Disease, Space and Biopolitics. John Wiley & Sons, 2016.

31

Подробнее о цифровых и партисипаторных аспектах антиковидных мер в Москве можно прочитать в главе Галины Орловой и Джереми Морриса «Пандемия в (без)умном городе: цифровые протезы и аффордансы московской самоизоляции» в Разделе 2 этой монографии.

32

Подробнее об опасностях и рисках умного города можно прочитать в главе Роба Китчина и Мартина Доджа «(Не)безопасность умных городов: проблемы, риски, а также смягчение и предупреждение негативных последствий» в Разделе 1 этой монографии.

33

Manifesto for Agile Software Development. URL: http://agilemanifesto.org.

34

Подробнее в главе Галины Орловой и Джереми Морриса «(Пандемия в (без)умном городе: цифровые протезы и аффордансы московской самоизоляции» в Разделе 2 этой монографии.

35

«Социальный мониторинг» попал под следствие. Выявлена афера при разработке мобильных приложений // КоммерсантЪ. 19.03.2021. URL: https://www.kommersant.ru/doc/4739820.

36

Meduza. 23.03.2021. URL: https://meduza.io/news/2021/03/23/politsiya-vozbudila-ugolovnoe-delo-posle-massovoy-utechki-dannyh-moskvichey-perebolevshih-sovid-19.

37

Guidelines 04/2020 on the use of location data and contact tracing tools in the context of the COVID-19 outbreak. URL: https://edpb.europa.eu/sites/edpb/files/files/file1/edpb_guidelines_20200420_contact_tracing_covid_with_annex_en.pdf.

38

Борьба с инфодемией на фоне пандемии COVID-19: поощрение ответственного поведения и уменьшение пагубного воздействия ложных сведений и дезинформации. Совместное заявление ВОЗ, ООН, ЮНИСЕФ, ПРООН, ЮНЕСКО, ЮНЭЙДС, МСЭ, инициативы ООН «Глобальный пульс» и МФКК. URL: https://www.who.int/ru/news/item/23-09-2020-managing-the-covid-19-infodemic-promoting-healthy-behaviours-and-mitigating-the-harm-from-misinformation-and-disinformation.

39

Cardullo P., Di Feliciantonio C., Kitchin R. (Eds.). (2019). The Right to the Smart City. Emerald Publishing Limited.

40

Kitchin R. Using digital technologies to tackle the spread of the coronavirus: Panacea or folly? // The Programmable City Working Paper 44, 2020. URL: https://progcity.maynoothuniversity.ie/wp-content/uploads/2020/04/Digital-tech-spread-of-coronavirus-Rob-Kitchin-PC-WP44.pdf.

41

Довбыш О. Болезнь в картинках, графиках и картах: Как ситуация пандемии коронавируса влияет на развитие дата журналистики в российских регионах // Когда «корона» тяжела: цифровые медиа в эпоху пандемии / Под ред. А. Качкаевой, С. Шомовой. М.: Издательские решения, 2021. С. 180.

42

Микроурбанизм. Город в деталях / Отв. ред.: О. Н. Запорожец, О. Е. Бредникова. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

43

Запорожец О., Ткач О. Соседство на карантине. По материалам дневников москвичей и петербуржцев. URL: https://privetsosed.org/covid2020?fbclid=IwAR3_nIfMuiyTcp66r442AmRk0bAZHmoGQRBiYwpuWgAM0ezSRIBIWUnFY9M.

44

Safransky S. Geographies of Algorithmic Violence: Redlining the Smart City. International Journal of Urban and Regional Research. 2019. Vol. 44 (2). P. 200–218.

45

Mahnke M. S. Exploring user protest against algorithmic personalization // Mortensen M., Neumayer C., Poell T. Social Media Materialities and Protest Critical Reflections. New York: Routledge, 2019. P. 129–141.

46

Ash J., Kitchin R., Leszczynski A. Digital turn, digital geographies? // Progress in Human Geography. 2016. Vol. 42 (1). P. 25–43.

47

Подробнее о множестве городских игроков можно прочитать в текстах, входящих в Раздел 2 этой монографии.

48

Kitchin R., Dodge M. Code/Space: Software and Everyday Life. Cambridge, MA, London, England: The MIT Press, 2014.

49

Gabrys J. Programming Environments: Environmentality and Citizen Sensing in the Smart City // Environment and Planning D: Society and Space. 2014. Vol. 32. № 1. P. 38.

50

См. главу Роба Китчина «Сетевой урбанизм, основанный на данных» в Разделе 1 этой монографии.

51

Таунсенд Э. Умные города: большие данные, гражданские хакеры и поиски новой утопии. М.: Изд-во Института Гайдара, 2019. О хакерах и их роли в современной городской жизни можно также прочитать здесь: De Lange M, de Waal M. (eds.) The Hackable City. Digital Media and Collaborative City-Making in the Network Society. Springer, 2019.

52

Ruppert E. P. Where are data citizens? // Kitchin R., Lauriault T. P., McArdle G. (eds.) Data and the City. London, New York: Routledge, 2017. P. 210.

53

Как пользоваться телефоном и интернетом в современной России – и не подставиться. Правила, которые нужно соблюдать абсолютно всем // Медуза. 16 августа 2019 года. URL: https://meduza.io/feature/2019/08/16/kak-polzovatsya-telefonom-i-internetom-v-sovremennoy-rossii-i-ne-podstavitsya-pravila-kotorye-nuzhno-soblyudat-absolyutno-vsem.

54

Tapper J. Hiding in plain sight: activists don camouflage to beat Met surveillance // The Guardian. February 1, 2020. URL: https://www.theguardian.com/world/2020/feb/01/privacy-campaigners-dazzle-camouflage-met-police-surveillance. В российских реалиях способы противостояния системам распознавания лиц с помощью цифрового макияжа уже вызвали негативную реакцию контролирующих органов. Подробнее см.: Художницу Катрин Ненашеву оштрафовали за акцию против системы распознавания лиц // Медиазона. 17 марта 2020. URL: https://zona.media/news/2020/03/17/nenasheva.

55

Jee C. A new clothing line confuses automated license plate readers // MIT Technology Review. August 15, 2019. URL: https://www.technologyreview.com/2019/08/15/65421/a-new-clothing-line-confuses-automated-license-plate-readers/.

56

Об одном из таких кейсов см. главу Ренира Гамбарато «Трансмедийный сторителлинг, пространство города и опыт участия: „Большой британский жилищный скандал“» в Разделе 5 этой монографии.

57

Iveson K. Mobile media and the strategies of urban citizenship: discipline, responsibilisation, politicisation // Foth M., Forlano L., Satchell C., Gibbs M. (eds.) / From Social Butterfly to Engaged Citizen. Urban Informatics, Social Media, Ubiquitous Computing, and Mobile Technology to Support Citizen Engagement, Cambridge: MIT Press, 2011.

58

См.: Raval T. Examining The San Francisco Facial-Recognition Ban // Forbes. June 21, 2019. URL: https://www.forbes.com/sites/forbestechcouncil/2019/06/21/examining-the-san-francisco-facial-recognition-ban/?sh=50904f051d69.

59

Lee D. San Francisco is first US city to ban facial recognition // BBC News. May 15, 2019. URL: https://www.bbc.com/news/technology-48276660.

60

См.: Ратти К., Клодел М. Город завтрашнего дня.

61

См., например: Ito M., Okabe D., Matsuda M. (eds.) Personal, Portable, Pedestrian. Mobile Phones in Japanese Life. Cambridge, Massachusetts; London, England: The MIT Press, 2005.

62

Gordon E., de Souza e Silva A. Net locality: why location matters in a networked world. Wiley-Blackwell, 2011.

63

Исследователи цифрового города развивали идеи Реймонда Вильямса о мобильной приватизации, созданной для описания эффектов телевидения. Мобильная приватизация – возможность наблюдать за миром (быть подвижным), находясь в уютном и защищенном пространстве дома. См.: Williams R. Television: technology and cultural form. Abingdon, New York: Routledge, 2003.

64

Groening S. From «a box in the theater of the world» to «the world as your living room»: cellular phones, television and mobile privatization // New Media and Society. 2010. Vol. 12 (8). P. 1333.

65

Подробнее о страхах интернет-технологий и новых технологий в целом см.: Rainie L., Wellman B. Networked. The New Social Operating System. Cambridge, Massachusetts; London, England: The MIT Press, 2012.

66

Monaco J. How to read a film: movies, media, and beyond: art, technology, language, history, theory (4th ed., completely rev. and expanded). Oxford University Press, 2009. P. 574.

67

Фильм «Она» снят в 2013 году режиссером Спайком Джонсом. Обладатель премии «Оскар» (2014) за лучший сценарий. В центре внимания фильма романтические отношения человека и операционной системы.

68

Из машины (Ex Machina). 2014. Великобритания. Реж. Алекс Гарленд.

69

Черное зеркало (Black Mirror). 2011–2019. Великобритания.

70

Бегущий по лезвию 2049 (Blade Runner 2049). 2017. США, Великобритания и др. Реж. Дени Вильнев.

71

Бегущий по лезвию (Blade runner). 1982. Реж. Ридли Скотт.

72

Rainie L., Wellman B. Networked: the new social operating system.

73

Gerbaudo P. Tweets and the Streets. Social Media and Contemporary Activism. London: PlutoPress, 2012.

74

Ibid. P. 3.

75

Bennett W. L., Segerberg A. The logic of connective action // Information, Communication & Society. 2012. Vol. 15 (5). P. 739–768.

76

См.: Bennett W. L., Segerberg A. Op. cit.; Bennett W. L., Segerberg A. The Logic of Connective Action: Digital Media And The Personalization Of Contentious Politics. New York: Cambridge University Press, 2013.

77

Подробнее коннективное действие описано в главе Анны Желниной «Инвентаризация городского пространства и эмоциональный менеджмент городских инициатив» в Разделе 2 этой монографии.

78

Подробнее о деле Ивана Голунова см.: URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Дело_Ивана_Голунова.

79

«We are 99 %» – лозунг движения Occupy Wall Street, выражающий радикальное неравенство в распределении богатства, дохода и власти между обеспеченной и влиятельной элитой (1 %) и остальными гражданами (99 %).

80

Treré E. Nomads of cyber-urban space: media hybridity as resistance // Mortensen M., Neumayer C., Poell T. Social Media Materialities and Protest Critical Reflections. New York: Routledge, 2019. P. 42–56.

81

См.: Hampton K. N. Neighborhoods in the Network Society the e-Neighbors study // Information, Communication and Society. 2007. Vol. 10, № 5. P. 714–748; Kotus J., Hławka B. Urban neighbourhood communities organised on-line – A new form of self-organisation in the Polish city? // Cities. The International Journal of Urban Policy and Planning. 2009. Vol. 27. P. 204–214; Špačkova P., Ouředniček M. Spinning the web: New social contacts of Prague’s suburbanites // Cities. The International Journal of Urban Policy and Planning. 2012. Vol. 29. P. 341–349; Capece G., Costa R. The new neighbourhood in the internet era: network communities serving local communities // Behaviour & Information Technology. 2013. Vol. 32 (5). P. 438–448; Andrews F. J., Johnson L., Warner E. «A tapestry without instructions». Lived experiences of community in an outer suburb of Melbourne, Australia // Journal of Urbanism: International Research on Placemaking and Urban Sustainability. 2018. Vol. 11 (3). P. 257–276.

82

См.: Зеленцов М. В. Городские медиа: условия функционирования // Вопросы теории и практики журналистики. 2015. № 4 (3). С. 262–272; Павлов А. В. Локальные городские сообщества в социальных сетях между «соседской» и «гражданской» коммуникацией // Лабиринт. Журнал социально-гуманитарных исследований. 2016. № 5. С. 46–57; Давыдов С. Г., Логунова О. С. Сообщества московских районов в социальных медиа: контент и его модерация // Мониторинг общественного мнения: Экономические и социальные перемены. 2018. № 1. С. 204–221; Запорожец О. Н., Багина Я. А. Власть надежд: отстаивание инфраструктуры в новых городских районах // Журнал исследований социальной политики. 2021. № 2 (в печати).

83

Подробнее о гибридном взаимодействии горожан см. в главе Любови Чернышевой и Эльвиры Гизатуллиной «„Русские сезоны“: тротуарный балет на новых городских улицах в эпоху онлайн-медиа» в Разделе 3 этой монографии.

84

См. упоминавшуюся ранее стратегию «Европа 2020».

85

Подробнее о глобальных неравенствах см. в главе Рафаэля Аларкона Медины «Угнетенные города в Латинской Америке: пространство, труд и цифровое подчинение в Белу-Оризонти (Бразилия)» в Разделе 2 этой монографии.

86

Срничек Н. Капитализм платформ. М.: ИД Высшей школы экономики, 2019.

87

Распопов А. И начался бунт // Новая газета. 13 июля 2020 года. URL: https://novayagazeta.ru/articles/2020/07/09/86216-i-nachalsya-bunt.

88

Press Summary. «Uber BV and others (Appellants) v Aslam and others (Respondents)» // The Supreme Court Website. URL: https://www.supremecourt.uk/press-summary/uksc-2019-0029.html.

89

Butler S. Uber drivers entitled to workers’ rights, UK supreme court rules // The Guardian. February, 19, 2021. URL: https://www.theguardian.com/technology/2021/feb/19/uber-drivers-workers-uk-supreme-court-rules-rights.

90

Bridle J. New Dark Age Technology and the End of the Future. London: Verso, 2018. P. 120.

91

Подробнее о креативном классе см.: Флорида Р. Креативный класс. Люди, которые создают будущее. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2016.

92

См.: Флорида Р. Креативный класс [2002]; Ландри Ч. Креативный город. М.: Классика – XXI, 2006 [2000].

93

Флорида Р. Креативный класс.

94

Huws U. The Making of a Cybertariat: Virtual Work in a Real World. New York: Monthly Review Press, 2003.

95

Dyer-Witheford N. Cyber-Proletariat: Global Labour in the Digital Vortex. London: Pluto Press, 2015.

96

Подробнее о цифровом неравенстве и эксплуатации см. в главе Рафаэля Аларкона Медины «Угнетенные города в Латинской Америке: пространство, труд и цифровое подчинение в Белу-Оризонти (Бразилия)» в Разделе 2 этой монографии.

97

Strand G. Keyword: Evil // Harper’s Magazine. March, 2008. P. 64–65.

98

Например, проект NEOM умный город The Line, который планируется построить в Саудовской Аравии.

99

Масдар был спроектирован всемирно известным бюро Нормана Фостера.

100

Pettit H., White C. A glimpse into the future? $39 billion high-tech smart city in South Korea turns into a «Chernobyl-like ghost town» after investment dries up // MailOnline. 28 March, 2018. URL: https://www.dailymail.co.uk/sciencetech/article-5553001/28-billion-project-dubbed-worlds-Smart-City-turned-Chernobyl-like-ghost-town.html.

101

Mesmer P. Songdo, ghetto for the affluent // Le Monde. 29 May, 2017. URL: https://www.lemonde.fr/smart-cities/article/2017/05/29/songdo-ghetto-for-the-affluent_5135650_4811534.html.

102

Лацинская М. Где живет Ваш Facebook? // Colta. 14 декабря 2018. URL: https://www.colta.ru/articles/society/20034-gde-zhivet-vash-facebook.

103

Adalbjornsson T. Iceland’s data centers are booming – here’s why that’s a problem // MIT Technology Review. 18 June, 2019. URL: https://www.technologyreview.com/2019/06/18/134902/icelands-data-centers-are-booming-heres-why-thats-a-problem/.

104

Bridle J. New Dark Age: Technology and the End of the Future. Verso, 2018.

105

Adalbjornsson T. Op. cit.

106

На английском: Node Pole (Серверный полюс) вместо North Pole (Северный полюс). Harding L. The node pole: inside Facebook’s Swedish hub near the Arctic Circle // The Guardian. 25 September 2015. URL: https://www.theguardian.com/technology/2015/sep/25/facebook-datacentre-lulea-sweden-node-pole#img-1.

107

Huws U. Labor in the global digital economy: the cybertariat comes of age.

108

Kitchin R., Dodge M. Code/space: software and everyday life. Cambridge, Mass: MIT Press, 2011. (Software studies.)

109

Перевод сделан по электронной публикации: Kitchin R. Data-driven, networked urbanism: The Programmable City Working Paper 14 (2015. August 10). URL: http://www.spatialcomplexity.info/files/2015/08/SSRN-id2641802.pdf.

110

Kitchin R. The real-time city? Big data and smart urbanism // GeoJournal. 2014. Vol. 79. № 1.

111

P. 1–14.

112

Dodge M., Kitchin R. Codes of life: Identification codes and the machine-readable world // Environment and Planning D: Society and Space. 2005. Vol. 23. № 6. P. 851–881.

113

Kitchin R. The opportunities, challenges and risks of big data for official statistics // Statistical Journal of the International Association of Official Statistics. 2015. Vol. 31. № 3. P. 471–481.

114

Kitchin R., Lauriault T., McArdle G. Knowing and governing cities through urban indicators, city benchmarking and real-time dashboards // Regional Studies, Regional Science. 2015. Vol. 2. № 1. P. 6–28.

115

Miller H. J. The data avalanche is here. Shouldn’t we be digging? // Journal of Regional Science. 2010. Vol. 50. № 1. P. 181–201; Kitchin R. The data revolution: Big data, open data, data infrastructures and their consequences. London: Sage, 2014.

116

Kelling S., Hochachka W., Fink D., Riedewald M., Caruana R., Ballard G., Hooker G. Data-intensive science: A new paradigm for biodiversity studies // BioScience. 2009. Vol. 59. № 7. P. 613–620.

117

Handbook of research on urban informatics: The practice and promise of the real-time city / Ed. by M. Foth. New York: IGI Global, 2009.

118

Batty M. The new science of cities. Cambridge, MA: MIT Press, 2013.

119

Flood J. The fires: How a computer formula, big ideas, and the best of intentions burned down New York city – and determined the future of cities. New York: Riverhead, 2011; Townsend A. Smart cities: Big data, civic hackers, and the quest for a new utopia. New York: W. W. Norton & Co, 2013.

120

Hollands R. G. Will the real smart city please stand up? // City. 2008. Vol. 12. № 3. P. 303–320; Wolfram M. Deconstructing smart cities: An intertextual reading of concepts and practices for integrated urban and ICT development // REAL CORP 2012: Re-mixing the city: Towards sustainability and resilience? / Ed. by M. Schrenk, V. V. Popovich, P. Zeile, P. Elisei. Schwechat: CORP, 2012. P. 171–181; Söderström O., Paasche T., Klauser F. Smart cities as corporate storytelling // City. 2014. Vol. 18. № 3. P. 307–320; Vanolo A. Smartmentality: The smart city as disciplinary strategy // Urban Studies. 2014. Vol. 51. № 5. P. 883–898.

121

Graham S., Marvin S. Splintering urbanism: Networked infrastructures, technological mobilities and the urban condition. New York: Routledge, 2001; Kitchin R., Dodge M. Code/Space: Software and everyday life. Cambridge, MA: MIT Press, 2011.

122

Cohen B. What exactly is a smart city? // Fast Co.Exist. 2012. September 19. URL: http://www.fastcoexist.com/1680538/what-exactly-is-a-smart-city; Hollands R. G. Will the real smart city please stand up; Townsend A. Smart cities: Big data, civic hackers, and the quest for a new utopia.

123

Kitchin R., Lauriault T., McArdle G. Knowing and governing cities through urban indicators, city benchmarking and real-time dashboards.

124

Greenfield A. Against the smart city. New York: Do Publications, 2013.

125

Morozov E. To save everything, click here: Technology, solutionism, and the urge to fix problems that don’t exist. New York: Allen Lane, 2013.

126

Datta A. New urban utopias of postcolonial India: «Entrepreneurial urbanization» in Dholera smart city, Gujarat // Dialogues in Human Geography. 2015. Vol. 5. № 1. P. 3–22.

127

Kitchin R. The data revolution: Big data, open data, data infrastructures and their consequences.

128

Hollands R. G. Will the real smart city please stand up?

129

Kitchin R., Dodge M. Code/Space: Software and everyday life; Townsend A. Smart cities: Big data, civic hackers, and the quest for a new utopia.

130

Graham S. Software-sorted geographies // Progress in Human Geography. 2005. Vol. 29. № 5. P. 562–580; Kitchin R. The real-time city?

131

Kitchin R. The data revolution: Big data, open data, data infrastructures and their consequences.

132

Foucault M. The confession of the flesh // Foucault M. Power/knowledge Selected interviews and other writings. 1972–1977 / Ed. by C. Gordon. New York: Pantheon Books, 1980. P. 194.

133

Bowker G. Memory practices in the sciences. Cambridge, MA: MIT Press, 2005; «Raw data» is an oxymoron / Ed. by L. Gitelman. Cambridge: MIT Press, 2013.

134

См.: URL: https://www.youtube.com/watch?v=3E3RpGMKbhg.

135

Kitchin R., Dodge M. Code/Space: Software and everyday life; Townsend A. Smart cities: Big data, civic hackers, and the quest for a new utopia.

136

Mims Ch. Coming soon: The cybercrime of things // The Atlantic. 2013. August 6. URL: http://www.theatlantic.com/technology/archive/2013/08/coming-soon-the-cybercrime-of-things/278409.

137

Paganini P. Israeli road control system hacked, causes traffic jam on Haifa highway // The Hacker News. 2013. October 28. URL: http://thehackernews.com/2013/10/israeli-road-control-system-hacked.html.

138

Townsend A. Smart cities: Big data, civic hackers, and the quest for a new utopia.

139

Clarke R. Information technology and dataveillance // Communications of the ACM. 1988. Vol. 31. № 5. P. 498–512; Raley R. Dataveillance and countervailance // «Raw data» is an oxymoron / Ed. by L. Gitelman. Cambridge: MIT Press, 2013. P. 121–146.

140

Crampton J. Cartographic rationality and the politics of geosurveillance and security // Cartography and Geographic Information Science. 2003. Vol. 30. № 2. P. 135–148.

141

Dodge M., Kitchin R. Codes of life: Identification codes and the machine-readable world.

142

Goss J. «We know who you are and we know where you live»: The instrumental rationality of geodemographics systems // Economic Geography. 1995. Vol. 71. № 2. P. 171–198; Harris R., Sleight P., Webber R. Geodemographics, GIS and neighbourhood targeting. West Sussex, England; Hoboken, NJ: Wiley, 2005.

143

Graham S. Software-sorted geographies.

144

The privacy challenges of big data: A view from the lifeguard’s chair. Keynote address by FTC Chairwoman Edith Ramirez (as prepared for delivery). Technology Policy Institute. Aspen Forum. Aspen, Colorado. August 19, 2013 // Federal Trade Commission. URL: http//ftc.gov/speeches/ramirez/130819bigdataaspen.pdf.

145

Stroud M. The minority report: Chicago’s new police computer predicts crimes, but is it racist? // The Verge. 2014. February 19. URL: http://www.theverge.com/2014/2/19/5419854/the-minority-report-this-computer-predicts-crime-but-is-it-racist.

146

MacKenzie D. An engine, not a camera. How financial models shape markets. Cambridge, MA: MIT Press, 2008.

147

Kitchin R. The data revolution: Big data, open data, data infrastructures and their consequences.

148

Openshaw S. The modifiable areal unit problem. Norwich: Geo Abstracts Univ. of East Anglia, 1984.

149

Parsons W. Not just steering but weaving: relevant knowledge and the craft of building policy capacity and coherence // Australian Journal of Public Administration. 2004. Vol. 63. № 1. P. 49.

150

Klauser F, Paasche T., Soederstroem O. Michel Foucault and the smart city: power dynamics inherent in contemporary governing through code // Environment and Planning D: Society and Space. 2014. Vol. 32. P. 869–885; Vanolo A. Smartmentality: The Smart City as Disciplinary Strategy // Urban Studies. 2013. P. 1–13.

151

Datta A. New urban utopias of postcolonial India: «Entrepreneurial urbanization» in Dholera smart city, Gujarat // Dialogues in Human Geography. 2015. Vol. 5. № 1. P. 3–22; Soederstroem, O., Paasche, T., and Klauser, F. Smart cities as corporate storytelling // City. 2014. Vol. 18. № 3. P. 307–320.

152

Vanolo A. Smartmentality: The Smart City as Disciplinary Strategy. P. 12.

153

Повестка как стратегическое видение развития, включающее в себя разворачивающийся в определенной временной рамке комплекс целей, задач, индикаторов, инструментов, основных групп получателей и групп интересов. Инициатива IBM 2008 года Smarter Planet, давшая старт распространению дискурса «умных городов», – это не столько инициатива внедрения конкретных технологий, сколько именно общая «повестка для прогресса и роста», зиждущаяся на трех базовых движущих силах, буквально на трех «I» – instrumentation, interconnectedness, intelligence (измеримости, взаимосвязанности, информации). См.: URL: https://www.ibm.com/ibm/history/ibm100/us/en/icons/smarterplanet/ (дата обращения 10.07.2020).

154

Feenberg A. Questioning Technology // New York: Routledge, 1999; Sholle D. Disorganizing «The New Technology» // Elmer G. (ed.). Critical Perspectives on the Internet. Oxford: Rowman & Littlefield, 2002. P. 3–26.

155

Суммируя исследовательские аргументы, описывающие и разбирающие современные общества с помощью понятий «позднемодерный» и «неолиберальный», можно выделить ключевые для этих аргументов социальные тенденции последних десятилетий. На индивидуальном уровне это тенденция системного распространения таких черт поведения, как рефлексивность и критичность, а также управляемость скорее индивидуальная, а не массовая. На уровне институтов это тенденция широкого распространения принципа laissez-faire и приватизация социального государства (его четырех столпов – жилья, образования, здравоохранения, пенсий) и государственных функций в целом.

156

Воображения как конфигурации жанров, дискурсов и стилей, утверждающих значение и функцию социальных практик в их более широких контекстах. См.: Jessop B., Oosterlynck S. Cultural political economy: On making the cultural turn without falling into soft economic sociology // Geoforum. 2008. Vol. 39. P. 1155–1169.

157

Kitchin R. The Real-time City? Big Data and Smart Urbanism // GeoJournal. 2014. Vol. 79. P. 2.

158

Morozov E. To Save Everything, Click Here: The Folly of Technological Solutionism. New York: Public Affairs, 2013.

159

Savage M., Burrows R. The Coming Crisis of Empirical Sociology // Sociology. 2007. Vol. 41. № 5. P. 885–899.

160

Kitchin R. Big Data and Human Geography: Opportunities, Challenges and Risks // Dialogues in Human Geography. 2013. Vol. 3. № 3. P. 262–267.

161

Beer D., Burrows R. Popular Culture, Digital Archives and the New Social Life of Data // Theory, Culture and Society. 2013. Vol. 30. № 4. P. 47–71.

162

Технологический уклад как совокупность технологий, определяющих специфику конкретного исторического и экономического производства и социального воспроизводства.

163

Kitchin R. The Real-time City? Big Data and Smart Urbanism. P. 9.

164

Ibid. P. 9–10.

165

Ibid. P. 10–12.

166

Soederstroem O., Paasche T., Klauser F. Smart cities as corporate storytelling. P. 316.

167

Shelton T., Zook M., Wiig A. The «actually existing smart city» // Cambridge Journal of Regions, Economy and Society. 2015. Vol. 8 (1). P. 13–25.

168

Soederstroem O., Paasche T., Klauser F. Smart cities as corporate storytelling. P. 312.

169

Ibid. P. 313.

170

Ibid. P. 308

171

Ibid. P. 315.

172

Ibid. P. 309–310.

173

Cocchia A. Smart and Digital City: A Systematic Literature Review // Dameri R. P., Rosenthal-Sabroux C. (ed.). Smart City. How to Create Public and Economic Value with High Technology in Urban Space. New York: Springer, Progress in IS Series, 2014. P. 25–27.

174

Gray-O’Connor J. Solutions in Search of Problems: The Construction of Urban Inequality in «Smart Growth Discourse» // Berkeley Journal of Sociology. 2009. Vol. 53. P. 89–123.

175

Cocchia A. Smart and Digital City: A Systematic Literature Review. P. 13–43.

176

Smarter, greener, more inclusive? Indicators to support the Europe 2020 strategy. Luxembourg: Publications Office of the European Union, 2015. URL: http://ec.europa.eu/eurostat/documents/3217494/6655013/KS-EZ-14-001-EN-N.pdf/a5452f6e-8190-4f30-8996-41b1306f7367.

177

Vanolo A. Smartmentality: The Smart City as Disciplinary Strategy. P. 12.

178

Soederstroem O., Paasche T., Klauser F. Smart cities as corporate storytelling. P. 307.

179

Datta A. New urban utopias of postcolonial India: «Entrepreneurial urbanization» in Dholera smart city, Gujarat. P. 17.

180

Ibid. P. 5.

181

Datta A. A 100 Smart Cities, a 100 Utopias // Dialogues in Human Geography. 2015. Vol. 5. № 1. P. 49–53.

182

Shelton T., Zook M., Wiig A. The «actually existing smart city». P. 1.

183

Ibid.

184

О таком подходе к послевоенному планированию см.: Cupers K. The Social Project: Housing Postwar France. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2014; Lefebvre H. Everyday Life in the Modern World. London; New York: Routledge, 2017.

185

Liubimau S. Popular Urbanism and the Issue of Egalitarianism. 2015. URL: www.archfondas.lt/leidiniu/en/alf-03/essays/siarhei-liubimau.

186

Kitchin R. The Real-time City? Big Data and Smart Urbanism. P. 4.

187

Koolhaas R. The Smart Landscape: Intelligent Architecture // Artforum. 2015. URL: https://artforum.com/inprint/issue=201504&id=50735.

188

Horkheimer M. The Social Function of Philosophy // Critical Theory. Selected Essays. New York: Continuum, 1982.

189

Propp K. Waving The Flag Of Digital Sovereignty. 2019. URL: https://www.atlanticcouncil.org/blogs/new-atlanticist/waving-the-flag-of-digital-sovereignty/.

190

Shelton T., Zook M., Wiig, A. The «actually existing smart city». P. 3.

191

Shelton T., Zook M., Wiig, A. The «actually existing smart city». P. 4–5.

192

Andreotti A., Mingione E., Polizzi E. Local Welfare Systems: A challenge for Social Cohesion // Urban Studies 2012. Vol. 49. № 9. P. 1925–1940; Andreotti A., Mingione E. Local Welfare Systems in Europe and the Economic Crisis // European Urban and Regional Studies. 2016. № 23(3). P. 252–266.

193

Swyngedouw E., Kaika M., Castro E. Urban Water: A Political-Ecology Perspective // Built Environment. 2002. Vol. 28. № 2. P. 124–137; Klauser F., Paasche T., Soedestroem O. Michel Foucault and the Smart City: Power Dynamics Inherent in Contemporary Governing Through Code // Environment and Planning D: Society and Space. 2014. Vol. 32. P. 869–885.

194

Jacob S. The Real Smart City. URL: https // www.Core77.Com/Posts/31381/The-Real-Smart-City.

195

Durkheim E. The Division of Labor in Society. New York: The Free Press, 1947.

196

Brenner N. New State Spaces. Urban Governance and the Rescaling of Statehood. New York: Oxford University Press, 2004.

197

Hjelholt M., Schou J. Digital Lifestyles Between Solidarity, Discipline and Neoliberalism: On the Historical Transformations of the Danish IT Political Field from 1994 to 2016 // tripleC: Communication, Capitalism & Critique. 2017. Vol. 15. № 1. P. 370–389.

198

Diamond P., Giddens A. The New Egalitarianism: Economic Inequality in the UK // Giddens A. and Diamond P. (eds.). The New Egalitarianism. Cambridge: Polity Press, 2005. P. 101–120.

199

Swan M. Emerging Patient-Driven Health Care Models: An Examination of Health Social Networks, Consumer Personalized Medicine and Quantified Self-Tracking // International Journal of Environmental Research and Public Health. 2009. Vol. 6. № 2. P. 492–525; Swan M. Health 2050: The Realization of Personalized Medicine through Crowdsourcing, the Quantified Self, and the Participatory Biocitizen // Journal of Personalized Medicine. 2012. Vol. 2. № 3. P. 93–118.

200

Lupton D. The Quantified Self: A Sociology of Self‐Tracking. Cambridge: Polity, 2016.

201

Streeck W. Competitive solidarity: rethinking the «European Social Model» // Hinrichs K., Kitschelt H., Wiesenthal H. (eds.). Kontingenz und Krise: Institutionenpolitik in kapitalistischen und postsozialistischen Gesellschaften. Frankfurt a. M.: Campus, 2000. P. 245–261.

202

Denning S. Why Software Is Eating The World. 2014. URL: http://www.forbes.com/sites/stevedenning/2014/04/11/why-software-is-eating-the-world/#4054bc6d3b24; Frost N. Software Eats Healthcare, For Dummies. 2015. URL: http://mattermark.com/software-eats-healthcare-for-dummies/.

203

Интересный симптом в данной связи – популяризация дисциплинарного поля valuations studies, занятого изучением разных аспектов оценивания и в целом роли оценивания в конструировании социальности сегодня. Характерный пример этого дисциплинарного поля – академический журнал с таким же названием, см.: URL: https://journal.ep.liu.se/index.php/valuationstudies.

204

LeVine S., Zolfaghari A., Polak J. Carsharing: Evolution, Challenges and Opportunities // Centre for Transport Studies, Imperial College London. 2014. URL: https://www.acea.be/uploads/publications/SAG_Report_-_Car_Sharing.pdf.

205

Beer D. and Burrows R. Popular Culture, Digital Archives and the New Social Life of Data // Theory, Culture and Society. 2013. Vol. 30. № 4. P. 55.

206

Marcuse P. Re-imagining the city critically // Eurozine. 09.10.2013. URL: https://www.eurozine.com/re-imagining-the-city-critically/.

207

Swyngedouw E. Interrogating post-democratization: Reclaiming egalitarian political spaces // Political Geography. 2011. Vol. 30. № 7. P. 370–380.

208

Kitchin R., Dodge M. The (in)security of smart cities: vulnerabilities, risks, mitigation and prevention [online] // The Programmable City Working Paper 24. 2017, 13 February. Available at: URL: http://progcity.maynoothuniversity.ie/2017/12/new-paper-the-insecurity-of-smart-cities-vulnerabilities-risks-mitigation-and-prevention-2/.

209

Söderström O., Paasche T., Klauser F. Smart Cities as Corporate Storytelling // City. 2014. Vol. 18 (3). P. 307–320; White J. M. Anticipatory Logics of the Smart City’s Global Imaginary // Urban Geography. 2016. Vol. 37 (4). P. 572–589.

210

Datta A. New Urban Utopias of Postcolonial India: «Entrepreneurial Urbanization» in Dholera Smart City, Gujarat // Dialogues in Human Geography // 2015. Vol. 5 (1). P. 3–22; Greenfield A. Against the Smart City. New York: Do Publications, 2013; Singh Indu B., Pelton Joseph N. Securing the Cyber City of the Future // The Futurist. 2013. Vol. 47 (6). P. 22; Townsend A. M. Smart Cities: Big data, civic hackers and the quest for a new utopia. New York, WW Norton and Company, 2013.

211

Manaugh G. A Burglar’s Guide to the City. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2016.

212

Beck U. Risk Society: Towards a New Modernity. London: Sage, 1992.

213

MacKinnon D., Derickson K. D. From Resilience to Resourcefulness: A Critique of Resilience Policy and Activism // Progress in Human Geography. 2013. Vol. 37 (2). P. 253–270.

214

Singer Peter W., Friedman A. Cybersecurity and Cyberwar. Oxford: Oxford University Press, 2014.

215

Goodman M. Future Crimes. New York: Bantam Press, 2015.

216

Hern A. Ransomware Threat on the Rise // Guardian. 2016, 3 August. URL: www.theguardian.com/technology/2016/aug/03/ransomware-threat-on-the-rise-as-40-of- businesses-attacked.

217

Li P. L., Shaw M., Herbsleb J., Ray B., Santhanam P. Empirical Evaluation of Defect Projection Models for Widely-deployed Production Software Systems // ACM SIGSOFT Software Engineering Notes. Vol. 29 (6). P. 263–272.

218

Cerrudo C. An Emerging US (and world) Threat: Cities Wide Open to Cyber Attacks.

219

Bodenheim R., Butts J., Dunlap S., Mullins B. Evaluation of the Ability of the Shodan Search Engine to Identify Internet-facing Industrial Control Devices // International Journal of Critical Infrastructure Protection. 2014. Vol. 7. P. 114–123.

220

Cerrudo C. An Emerging US (and world) Threat: Cities Wide Open to Cyber Attacks.

221

Article 29 DPWP. Opinion 8/2014 on the Recent Developments on the Internet of Things. Article 29 Data Protection Working Party. 2014. Retrieved from URL: http://ec.europa.eu/justice/data-protection/article-29/documentation/opinion- recommendation/files/2014/wp223_en.pdf.

222

Cerrudo C. An Emerging US (and world) Threat: Cities Wide Open to Cyber Attacks.

223

Rainie L., Anders J., Connolly J. Cyber Attacks Likely to Increase // Digital Life in 2025. Pew Research Center, 2014. URL: http://www.pewinternet.org/files/2014/10/PI_FutureofCyberattacks_102914_pdf.pdf; Cerrudo C. An Emerging US (and world) Threat: Cities Wide Open to Cyber Attacks.

224

Townsend A. M. Smart Cities: Big data, civic hackers and the quest for a new utopia.

225

Cerrudo C. An Emerging US (and world) Threat: Cities Wide Open to Cyber Attacks.

226

Article 29 DPWP. Opinion 8/2014 on the Recent Developments on the Internet of Things; Cerrudo C. An Emerging US (and world) Threat: Cities Wide Open to Cyber Attacks; Durbin S. Building smart city security // TechCrunch. 2015, 12 September. URL: http://www.techcrunch.com/2015/09/12/building-smart-city-security.

227

Sarma S. I Helped Invent the Internet of Things. Here’s Why I’m Worried About How Secure it is // Politico. June 2015. URL: http://www.politico.com/agenda/story/2015/06/internet-of-things-privacy-risks-security-000096.

228

Perrow C. Normal Accidents: Living With High-Risk Technologies. New York: Basic Books, 1984; Townsend A. M. Smart Cities: Big data, civic hackers and the quest for a new utopia.

229

Durbin S. Building smart city security; см. также: Little R. G. Managing the Risk of Cascading Failure in Complex Urban Infrastructures // Graham Stephen (ed.). Disrupted Cities: When Infrastructure Fails. London: Routledge, 2010. P. 27–39.

230

Ibid.

231

Zetter K. Inside the Cunning, Unprecedented Hack of Ukraine’s Power Grid // Wired News. 2016, 3 March. URL: http://www.wired.com/2016/03/inside-cunning- unprecedented-hack-ukraines-power-grid.

232

Singer Peter W., Friedman A. Cybersecurity and Cyberwar.

233

Goodman M. Future Crimes.

234

Greenwald G. No Place to Hide: Edward Snowden, the NSA, and the US Surveillance State. New York: Macmillan, 2014.

235

Cerrudo C. An Emerging US (and world) Threat: Cities Wide Open to Cyber Attacks.

236

Lomas N. The FTC Warns Internet Of Things Businesses To Bake In Privacy And Security // TechCrunch. 2015, 8 January. URL: http://techcrunch.com/2015/01/08/ftc-iot-privacy-warning.

237

Anand P. The «Mind-Boggling» Risks your City Faces from Cyber Attackers // Market Watch. 2016, 30 January. URL: www.marketwatch.com/story/the-mind-boggling-risks-your-city-faces-from-cyber-attackers-2016-01-04.

238

Markey E. J., Waxman H. A. Electric Grid Vulnerability: Industry Response Reveal Security Gaps. 2013. URL: www.markey.senate.gov/imo/media/doc/Markey%20Grid%20Report_05.21.131.pdf.

239

Reilly S. Records: Energy Department Struck by Cyber Attacks // USA Today. 2015, 11 September. URL: www.usatoday.com/story/news/2015/09/09/cyber- attacks-doe-energy/71929786/.

240

Zetter K. Countdown to Zero Day: Stuxnet and the Launch of the World’s First Digital Weapon. New York: Broadway Books, 2015.

241

Cox J. This Website Streams Camera Footage from Users Who Didn’t Change Their Password // Motherboard. 2014, 31 October. URL: http://motherboard.vice.com/read/this-website-streams-camera-footage-from-users-who-didnt-change-their-password.

242

Cerrudo C. An Emerging US (and world) Threat: Cities Wide Open to Cyber Attacks.

243

Chacos B. Osram’s Lightify Smart Bulbs Suffer from Several Serious Security Flaws // PC World. 2016, 27 July. URL: www.pcworld.com/article/3101008/connected-home/osrams- lightify-smart-bulbs-suffer-from-several-serious-security-flaws.html.

244

Woolf N. DDoS Attack that disrupted Internet was Largest of its Kind in History // Guardian. 2016, 26 October. URL: www.theguardian.com/technology/2016/oct/26/ddos-attack-dyn-mirai-botnet.

245

Singh Indu B., Pelton Joseph N. Securing the Cyber City of the Future. P. 22.

246

Townsend A. M. Smart Cities: Big data, civic hackers and the quest for a new utopia.

247

Martínez-Ballesté A., Pérez-Martínez P. A., Solanas A. The Pursuit of Citizens’ Privacy: A Privacy-Aware Smart City is Possible // IEEE Communications Magazine. 2013. Vol. 51 (6). P. 136–141; Cerrudo C. An Emerging US (and world) Threat: Cities Wide Open to Cyber Attacks.

248

Lomas N. The FTC Warns Internet Of Things Businesses To Bake In Privacy And Security.

249

Cerrudo C. An Emerging US (and world) Threat: Cities Wide Open to Cyber Attacks.

250

Nanni G. Transformational «Smart Cities»: Cyber Security and Resilience. Mountain View, CA: Symantec, 2013.

251

Singer Peter W., Friedman A. Cybersecurity and Cyberwar.

252

Rainie L., Anders J., Connolly J. Cyber Attacks Likely to Increase.

253

См.: Anand N. Pressure: Polytechnics of Water Supply in Mumbai // Cultural Anthropology. 2011. Vol. 26 (4). P. 542–564; Chakrabarty D. Provincializing Europe: Postcolonial Thought and Historical Difference. Princeton: Princeton University Press, 2000.

254

Исследование осуществлено в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ в 2021 г.

255

С сайта mos.ru вдруг удалили программу «Умный город – 2030». 23.05.2020. URL: https: //aftershock.news/?q=node/870539&full; Собянин вдруг удалил со своего сайта «Умный город». 23.05.2020. URL: https://www.yaplakal.com/forum1/topic2118959.html; Программу, где говорится о чипировании людей, удалили с сайта Собянина. 29.05.2020. URL: https://makaryshka.livejournal.com/1442829.html.

256

Москва «Умный город – 2030» // Официальный сайт Москвы. URL: https://2030.mos.ru/netcat_files/userfiles/documents_2030/concept. pdf.

257

Львов С. Планы мэрии предполагают массовое чипирование населения к 2030 // Новые Известия. 2020, 19 мая. URL: https://newizv.ru/news/city/19-05-2020/; Чипирование и зомбирование россиян на примере Москвы. «Умный город – 2030». URL: https://liana-lll.livejournal.com/1022389.html.

258

Шнуренко И. Московский эксперимент: суть закона об искусственном интеллекте. 27.05.2020. URL: https://zavtra.ru/blogs/moskovskij_eksperiment.

259

Москва «Умный город – 2030». С. 26.

260

В китайской социальной рекламе используются киберпанковские мотивы всеподнадзорности – голос с (неба) дрона побуждает недисциплинированных обывателей надеть маски. URL: https://www.youtube.com/watch?v=x5JMHhUsS1M.

261

В этом ряду выделяется Федеральный закон № 123-ФЗ «О проведении эксперимента по установлению специального регулирования в целях создания необходимых условий для разработки и внедрения технологий искусственного интеллекта в субъекте Российской Федерации – городе федерального значения Москве и внесении изменений в статьи 6 и 10 Федерального закона „О персональных данных“». Актом, прошедшим Думу в первые дни самоизоляции, подписанным президентом из укрытия и вступившим в силу 1 июля 2020 г., в столице вводится «экспериментальный правовой режим», стимулирующий внедрение технологий искусственного интеллекта. Одновременно разрешается неограниченное использование агрегированных персональных данных (в том числе о состоянии здоровья) для «эффективного управления городом».

262

Абрамов А., Галицкий М. Умный город: как Москва превращается в город будущего // Комсомольская правда. URL: https://www.kp.ru/putevoditel/dom/mos/umnyj-gorod/; Электробусы в Москве – будущее уже наступило. 26.04.2019. URL: https://zen.yandex.ru/media/taynie_zakoulki/elektrobusy-v-moskve-buduscee-uje-nastupilo-5cac916c643d2800af133f4e; Будущее в Москве уже наступило: дополненная реальность входит в повседневную жизнь. 11.06.2019. URL: https://www.bashinform.ru/m/news/1318659/.

263

Москва цифровая. Россия 1. 27.07.2018.

264

Cyberpunk (Documentary), 1990. Directed by Marianne Trench, 12.20–14.59. Также: The Future Has Arrived. URL: https://quoteinvestigator.com/2012/01/24/future-has-arrived/.

265

Таганрог стал первым умным городом Юга России // ТАСС. 2019, 8 октября. URL: https://tass.ru/nacionalnye-proekty/6974846, 08.09.2019. Создание конкурирующих национальных стандартов «умных городов» с участием Минстроя и «Ростелекома» обсуждается с конца 2018 г., см: Мельникова Ю. Умный город: перезагрузка. 27.05.2019. URL: https://www.comnews.ru/content/119791/2019-05-27.

266

Трепалина Ю. Умные уличные фонари могут помочь при развертывании сетей 5G. URL: https://nag.ru/news/newsline/103732/, 25.03.2019.

267

Беспилотные уборщики в Москву и digital в Рязань. 07.06.2019. URL: https://nblife.info/news/pmef-2019-itog/.

268

Москва «Умный город – 2030». С. 39.

269

Сайт Сергея Собянина. 28.07.2019. URL: https://www.sobyanin.ru.

270

Создание ДИТ в начале 2010‐х ознаменовало появление в мэрии «цифровой команды», готовой стать технократическим центром управления мегаполисом. См.: Захаров А. Умный город или старший брат? Как мэрия научилась знать о москвичах все // ВВС. 10.04.2020. URL: https://www.bbc.com/russian/features-52219260.

271

Одна карта – десятки возможностей // Официальный сайт Москвы. 13.11.2019. URL: https://www.mos.ru/mayor/themes/1299/6079050/.

272

Cocchia A. Smart and Digital City: A Systematic, Literature Review // R. Dameri, R. Camille (eds.). How to Create Public and Economic Value with High Technology in Urban Space. Switzerland: Springer, 2014. P. 28.

273

Kuecker G. D., Hartley K. How smart cities became the urban norm: Power and knowledge in New Songdo City // Annals of the American Association of Geographers. 2020. Vol. 110 (2). P. 516–524. Подробнее об эволюции понятия «умный город» и способах его использования см.: Запорожец О., Лапина-Кратасюк Е. «Корона-тест для умного города» и Любимов С. «К критической теории „умных городов“» в этой монографии.

274

Kitchin R. The real-time city? Big data and smart urbanism // GeoJournal. 2014. Vol. 79 (1). Р. 1–14; Caragliu A., Del Bo C., Nijkamp P. Smart cities in Europe // Journal of Urban Technology. 2011. Vol. 18 (2). P. 65–82; Dameri R. Searching for smart city definition. International Journal of Computers and Technology // 2013. Vol. 11 (5). P. 2544–2551.

275

Cocchia A. Smart and Digital City: A Systematic, Literature Review.

276

Hollands R. G. Critical interventions into the corporate smart city // Cambridge Journal of Regions, Economy and Society. 2015. Vol. 8 (1). P. 61–77.

277

Kofman A. Google’s «Smart City of Surveillance» Faces New Resistance in Toronto, The Intercept. 11.14.2018. URL: https://theintercept.com/2018/11/13/google-quayside-toronto-smart-city/.

278

Закон города Москвы № 47 от 9 июля 2003 г. «О городской целевой программе „Электронная Москва“». URL: http://docs.cntd.ru/document/3646954. C. 3.

279

Москва «Умный город – 2030».

280

Определяя капитализм надзора, Шошана Зубофф указывает на его родовую характеристику: извлечение все большего объема данных из неосведомленного пользователя, ничего не получающего взамен. См: Zuboff S. The Age of Surveillance Capitalism: The Fight for a Human Future at the New Frontier of Power. London: Profile Books, 2019.

281

Москва «Умный город – 2030». С. 39.

282

По сути, речь идет об алгоритмической правительности, которую Антуанетта Руврой и Томас Бернс определяют как политико-правовую рациональность особого рода – порождение цифровых режимов истины, основанных на автоматизированном сборе и агрегировании больших данных. Для достижения новой управляемости больше не нужен рефлексивный субъект. На инфра-индивидуальном уровне, где ведется сбор данных, индивида еще нет. На супра-индивидуальном уровне, где строятся прогностические модели, его уже нет. Rouvroy A., Berns T. Gouvernementalité algorithmique et perspectives d’émancipation. Le disparate comme condition d’individuation par la relation? // Réseaux. 2013. № 1 (177). P. 163–196.

283

Грамматчиков А., Скоробогатый П. Цифровые экспериментаторы // Эксперт онлайн. 15.06.2020.

284

Источником этой деполитизации – эрозии публичной сферы и гражданства – в обществах западного типа Джорджио Агамбен считает государство безопасности, которое через цифровой контроль уничтожает фундаментальное различие между действием и бездействием, публичным и приватным, впервые в истории производя социальную идентичность прямо из данных. Agamben G. From the state of control to a praxis of destituent power // Resisting Biopolitics: Philosophical, Political, and Performative Strategies / Eds. S. Wilmer, A. Zukauskaite. NY: Routledge, 2014. P. 21–29.

285

Московская история бесплатного городского доступа в интернет началась в 2012 г. В 2013 г. Wi-Fi появился в столичном метро, а в 2016 г. – в городских автобусах. Публичный отчет ДИТ за 2017. С. 19. Официальный сайт Москвы. URL: https://www.mos.ru/upload/alerts/files/OtchetnoemeropriyatiyaDIT2017.pdf.

286

В 2013 г. в центре Москвы установили 1700 камер, а во дворах и подъездах еще 95 тыс., в 2017 г. – 143 тыс. В начале 2020 г. к единому центру хранения данных подключено 175 тыс. устройств.

287

Сайт Сергея Собянина. 28.07.2019. URL: https://www.sobyanin.ru.

288

Kitchin R. The real-time city? Big data and smart urbanism. P. 9.

289

Цифровой капитализм определяет через собственность на новые средства производства, изменение характера труда, распространение цифровых стилей менеджмента и контроля продуктивности и т. д. Schiller D. Power under pressure: Digital capitalism in crisis // International Journal of Communication. 2011. Vol. 5. P. 924–941; Fuchs Ch. Labor in informational capitalism and on the Internet // The Information Society. 2010. Vol. 26 (3). P. 176–196; Wajcman J. Pressed for time: The acceleration of life in digital capitalism. Chicago UP, 2015.

290

Josephson P. Atomic-powered communism: Nuclear culture in the postwar USSR // Slavic Review. 1996. Vol. 55 (2). P. 297–324.

291

Орлова Г. Долгое замыкание: технологические ожидания и (пост)советская ядерная энергетика будущего // Практики и интерпретации. 2018. № 3(3).

292

Москва – цифровая. Столицу назвали мировым лидером по оказанию электронных услуг населению // Вести. 27.07.2018. URL: https://www.vesti.ru/article/1431203.

293

Wolfe A. Freedom’s laboratory: The Cold War struggle for the soul of science. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2018.

294

Москва вошла в топ-5 крупнейших городов мира, готовых к внедрению технологий будущего // Официальный сайт Москвы. 05.07.2017. URL: https://www.mos.ru/news/item/26285073/; Умная Москва: какими технологиями нашпигована столица // Сайт РБК. 13.07.2017. URL: https://rb.ru/longread/smart-moscow/; «Умный» мегаполис – Москва лидер рейтинга ООН по цифровизации городов мира. 07.09.2019. URL: https://news.rambler.ru/moscow_city/42791912; Мелешенко А. Плати и катайся: Москва вышла не первое место по развитию каршеринга в мире // Российская газета. 21.03.2018. URL: https://rg.ru/2018/03/21/.

295

Москва вошла в топ-20 рейтинга цифровой трансформации городов // РИА, 04.08.2020. URL: https://ria.ru/20200804/1575339178.html.

296

URL: http://tholons.com/tsgindex/.

297

Российская газета. URL: https://rg.ru/2020/03/03/koronavirus-hronika-rasprostraneniia.html.

298

Миколайчук Д. «Стране нужно золото». Как во время пандемии работают и умирают вахтовики, работающие на Севере. URL: https://yandex.ru/turbo/snob.ru/s/entry/193649/.

299

Френкель Д., Константинова А. Страшнее только деревни. Как справляются с короновирусом за чертой города. URL: https://yandex.ru/turbo/zona.media/s/article/2020/04/16/goroda-eto.

300

Панин А. Картографирование острых социальных проблем требует осторожности. 19.06.2020. URL: https://covid19.fom.ru/post/.

301

Проценко А. Роспотребнадзор назвал страны, после посещения которых нужен карантин // Российская газета. URL: https://rg.ru/2020/03/06/.

302

Какие регионы ввели карантин для приехавших из Москвы // Медуза. URL: https://meduza.io/feature/2020/04/09/.

303

URL: https://coronavirus-monitor.ru/coronavirus-v-moskve/.

304

Перцев А. Вирусный федерализм. Как эпидемия обнажила устройство региональной власти в России. 08.04.2020. URL: https://inosmi.ru/social/20200408/247217631.html; Gel’man V. The Russia Corona Virus Test // Riddle. May 5, 2020. URL: https://www.ridl.io/en/the-russian-coronavirus-test/.

305

После Мишеля Фуко карантин и эпидемиологию, ориентированную не столько на лечение, сколько на предотвращение заражения, рассматривают как сумму политико-организационных мер и паттернов социального регулирования, изменяющегося при переходе с национального на транснациональный уровень. Maureira M., Francisco T. The Epidemiological Factor: A Genealogy of the Link between Medicine and Politics // International Journal of Cultural Studies. 2020. Vol. 21 (5). P. 505–519.

306

Корякин О. В Татарстане создали сервис «Цифровой гвардеец» для проверки пропусков // Российская газета. URL: https://rg.ru/2020/04/04/.

307

Захарова Ю. Мишустин поручил Собянину провести совещание с регионами по коронавирусу // Вечерняя Москва. 16.03.2020. URL: https://vm.ru/news/786757-.

308

И не только для Камчатки. См.: Солодов заявил, что Камчатка перешла на «московскую модель» борьбы с коронавирусом // ТАСС. 23.06.2020. URL: https://tass.ru/obschestvo/8792907.

309

О замещении наружной рекламы санитарной пропагандой на московских улицах во время «первой волны» см. Orlova G., Morris J. City Archipelago: Mapping (post) lockdown Moscow through its heterogeneities // City and Society. 2020.

310

Указ мэра Москвы от 29 марта 2020 г. № 34-УМ «О внесении изменений в указ мэра Москвы от 5 марта 2020 г. № 12-УМ».

311

Указ мэра Москвы от 11 апреля 2020 г. № 43-УМ «Об утверждении Порядка оформления и использования цифровых пропусков для передвижения по территории города Москвы в период действия режима повышенной готовности» // Российская газета. URL: https://rg.ru/2020/04/11/moscow-ukaz43-reg-dok.html.

312

«Я хочу гулять!» Как коронавирусные патрули Росгвардии проверяют QR-коды // РИА. URL: https://ria.ru/20200418/1570237580.html; Департамент рассказал, как будут проверять пропуска в такси // Ведомости. URL: https://www.vedomosti.ru/business/articles/2020/04/14/828055; Контролеры на общественном транспорте в Москве начали передавать полиции сведения о нарушителях карантина. 28.04.2020. URL: https://news.rambler.ru/moscow_city/44097758.

313

Распоряжение ДИТ г. Москвы от 29 апреля 2020 г. N 64-16-186/20 «Об утверждении порядка применения технологии электронного мониторинга местоположения гражданина в определенной геолокации с использованием мобильного приложения СМ» // Гарант. URL: https://www.garant.ru/hotlaw/moscow/1374940/.

314

Указ мэра Москвы о внесении изменений в Указ от 5 марта // Официальный сайт Москвы. URL: https://www.mos.ru/upload/documents/docs/55-YM(7). pdf.

315

Дроны будут использовать в Москве для контроля нарушений размещения веранд у кафе // ТАСС. 16.06.2020. URL: https://tass.ru/moskva/8738635.

316

О диапазоне цифровых решений в пандемию см.: Whitelaw S. Applications of digital technology in COVID-19 pandemic planning and response // The Lancet Digital Health. 2020. Vol. 2 (8). В Москве не использовали дроны для измерения температуры, дезинфекции и доставки лекарств, не отслеживали контакты инфицированных горожан через приложение, не использовали Bluetooth и т. д.

317

COVID-19 Civic Freedom Tracker. URL: https://www.icnl.org/covid19tracker/.

318

Kitchin R. Using digital technologies to tackle the spread of the coronavirus: Panacea or folly? // The Programmable City Working Paper 44. 2020. URL: http://progcity.maynoothuniversity.ie/wp-content/uploads/2020/04/Digital-tech-spread-of-coronavirus-Rob-Kitchin-PC-WP44.pdf.

319

О дефиците знаний и рабочих моделей для принятия решений во время «первой волны» говорит в интервью Константин Гаазе. См.: Хачатуров А. «Чтобы капитализм был хорошим, нужно снова построить коммунизм» // Colta.ru. 26.10.2020. URL: https://www.colta.ru/articles/society/25743.

320

Так, в Китае заботу об общественном здоровье встроили в инфраструктуру fangkong – национальную систему технологического надзора, совмещающую «предупреждение и контроль». См.: Greitens Sh. Surveillance, Security, and Liberal Democracy in the Post-COVID World // International Organization. 2020. URL: doi:10.1017/S0020818320000417.

321

De Blasio Declares State of Emergency in N. Y. C., and Large Gatherings Are Banned // URL: https://www.nytimes.com/2020/03/12.

322

Berlin Spared From Strict Lockdown. 23.03.2020. URL: https://www.tagesspiegel.de/berlin/.

323

URL: http://www.lerepairedesmotards.com/actualites/2020/500000-amendes-non-respect-confinement.php.

324

Москва будет использовать опыт Сингапура в цифровизации госуслуг // ТАСС. 17.07.2018. URL: https://tass.ru/ekonomika/5382233.

325

Goggin G. COVID-19 apps in Singapore and Australia: reimagining healthy nations with digital technology // Media International Australia. 2020. Vol. 177 (1). P. 61–75.

326

Heo K. Searching for Digital Technologies in Containment and Mitigation Strategies: Experience from South Korea COVID-19 // Annals of global health. 2020. Vol. 86 (1); Yoonnyung Lee J. The South Koreans left behind in a contact-free society // BBC. 06.08.2020. URL: https://www.bbc.com/worklife/article/20200803.

327

Когда в России определялись с технологическим дизайном карантина, в медиа раздавались призывы равняться на Китай. См: Чайковская А. Введение QR-кодов во время карантина помогло сдержать пандемию. 02.04.2020. URL: https://politros.com/162439.

328

Greitens Sh. Surveillance, Security, and Liberal Democracy in the Post-COVID World.

329

Сапронова Ю. Камеры и доносы на соседей: как в Китае следят за соблюдением карантина // РБК. 01.04.2020. URL: https://www.rbc.ru/society/01/04/2020/.

330

Sonn J., Kang M., Choi Y. Smart city technologies for pandemic control without lockdown // International journal of Urban Sciences. 2020. Vol. 24 (2).

331

Greitens Sh. Surveillance, Security, and Liberal Democracy in the Post-COVID World. Так, во время ноябрьского саммита G20 китайский лидер Си Цзиньпин предложил взять национальный «код здоровья» за основу для глобальной системы эпидемической безопасности. См URL: http://www.xinhuanet.com/english/2020-11/21/c_139533609.htm. Не только южнокорейские исследователи производят критическую дистанцию по отношению к китайским алгоритмам, усиливающим техносоциальный авторитаризм и угрожающим демократическим институтам. Wright N. Coronavirus and the Future of Surveillance. Foreign Affairs. 06.04.2020. URL: https://www.foreignaffairs.com/articles/2020-04-06/.

332

Reshetnikov V. et al. Organizational measures aiming to combat COVID-19 in the Russian Federation: the first experience // Expert Review of Pharmacoeconomics and Outcomes Research. 2020. Vol. 20 (6). P. 1–6; Davis Ch. Priorities, shortages, and rationing in the UK and Russia national health services during 2000–2019: initial conditions for responses to Covid-19 // Post-Communist Economies. 2020. doi 10.1080/14631377.2020.1800317; Shok N., Beliakova N. How Soviet Legacies Shape Russia’s Response to the Pandemic: Ethical Consequences of a Culture of Non-Disclosure // Kennedy Institute of Ethics Journal. 2020. Vol. 30 (3). P. 379–400.

333

Кузнецова А. Собянин рассказал об эффективности режима цифровых пропусков // Комсомольская правда. 23.04.2020. URL: https://www.kp.ru/online/news/3847780/.

334

Волкова С. Собянин уверен, что СМ спасает жизни десятков тысяч москвичей // Комсомольская правда. 16.07.2020.

335

Для выхода из дома москвичам понадобится QR-код // КоммерсантЪ, 30.03.2020. URL: https://www.kommersant.ru/doc/4309267.

336

Корякин И. Таксисты просят коды // КоммерсантЪ. 17.04.2020. URL: https://www.kommersant.ru/doc/4325463.

337

Deleuze G. Society of control // L’autre journal. 1990. № 1. P. 177–182.

338

Роспотребнадзор изложил план поэтапного снятия ограничений из‐за коронавируса // ТАСС. 08.05.2020. URL: https://tass.ru/obschestvo/8433545.

339

Deleuze G. Society of control. P. 179. Делёзианское понимание дивидуума как цифрового субститута индивида, за(от)меняющего деятельное присутствие человека в техносоциальных мирах контроля, формируется на фоне антропологической концепции dividual person, разработанной Мэрилин Стратерн, и противостоит ей. У Стратерн множественное бытие человека, данное через окружение и материальный мир, предшествует персональной идентичности и воспроизводится в ней через систему отношений. Strathern M. The Gender of the Gift. Berkeley: University of California Press, 1988.

340

Захаров А. Умный город или старший брат? Как мэрия научилась знать о москвичах все.

341

«Сайты висят, телефоны не работают». Получение цифровых пропусков в Москве и области идет с проблемами. 13.04.2020. URL: http://mosday.ru/news/item.php?2290672.

342

Корякин И. Таксисты просят коды.

343

URL: https://xn-b1algahcegbed6a6gqb.xn-p1ai/.

344

Соколова А. «Я полицейский, который проверял всех у входа в метро». Погоня за бабушками, отсутствие инструкций и неработающие QR-коды // The Village. 16.04.2020. URL: https://www.the-village.ru/people/experience/379419-police?utm.

345

Московские таксисты проверяют пропуск для очистки совести. Система работает с перебоями. 15.04.2020. URL: https://yandex.ru/turbo/s/mockva.ru/2020/04/15/124552.html.

346

Таксисты Москвы не хотят проверять пропуска. 16.04.2020. URL: https://www.bfm.ru/news/441541.

347

Такси. Stories. Как я проверял QR-коды пассажиров в такси. 17.04.2020. URL: https://zen.yandex.ru/media/ taxistories/kak-ia-proverial-qrkody-passajirov-taksi-5e97470c6fe8fc3f68648815.

348

URL: https://yandex.ru/company/services_news/2020/2020-03-30.

349

Haggerty K., Ericson R. The surveillant assemblage // The British journal of sociology. 2000. Vol. 51 (4). P. 605–622.

350

Deleuze G. Society of control. P. 178–179.

351

Andrejevic M. Automating surveillance // Surveillance and Society. 2019. Vol. 17 (1/2). P. 7–13.

352

«Через несколько часов работы приложение перестало работать вообще. Мы начали вручную вводить 16 цифр каждого пропуска на сайт mos.ru. Потом сайт тоже лег […]. Люди приходят, ты останавливаешь их и должен что-то изобразить». См: Соколова А. «Я полицейский, который проверял всех у входа в метро»…

353

В мае причиной аннулирования электронных пропусков москвичей часто становились некорректно введенные персональные данные. Для их проверки следовало перейти на сайт https://i.moscow/covid и одобрить соглашение об использовании персональных данных. Всякий, кто это сделал, передавал третьим лицам право распоряжаться своими данными – для рассылки рекламы в том числе – сроком на 10 лет. См.: ДИТ Москвы получает разрешение на отправку рекламы на следующие 10 лет. 24.05.2020. URL: https://habr.com/ru/company/analogbytes/blog/503552/.

354

С появлением QR-кодов и пропусков в Москве участились случаи мошенничества. 14.04.2020. URL: https://www.1tv.ru/news/2020-04-14/383867.

355

Как вежливо отбрехаться от штрафов за отсутствие QR-кодов. Реальный случай. 17.04.2020. URL: https://zen.yandex.ru/media/id/5dd024c5515ed07a5742799d/.

356

Knight E., Gekker A. Mapping Interfacial Regimes of Control: A Qualitative Analysis of America’s Post-9/11 Security Technology Infrastructure // Surveillance & Society. 2020. Vol. 18 (2). P. 231–243.

357

Greitens Sh. Surveillance, Security, and Liberal Democracy in the Post-COVID World; Cadell С. China’s Coronavirus Campaign Offers Glimpse into Surveillance System // Reuters. 26 May 2020. URL: https://www.reuters.com/article/us-health-coronavirus-china-surveillance/chinas-coronavirus-campaign-offers-glimpse-into-surveillance-system-idUSKBN2320LZ.

358

Маклюэн М. Понимание медиа. М.: Кучково поле, 2014. С. 51–52.

359

Coffey S. Prosthesis // Theories of media: Keyword glossary. University of Chicago, 2004. URL: http://csmt.uchicago.edu/glossary2004/prosthesis.htm.

360

Бородихин А. Геолокация, дроны и пандемия. Большой брат против коронавируса. 24.03.2020. URL: https://yandex.ru/turbo/zona.media/s/article/2020/03/24/surveillance-covid-19; Коронавирус следит за тобой: как правительства разных стран собирают личные данные своих граждан // Сноб. 02.04.2020. URL: https://snob.ru/profile/32385/blog/.

361

Краев А. Самоизоляция в облегченном режиме. Как работает СМ // АиФ. 29.07.2020.

362

В Москве создали базу данных фото заболевших COVID-19 / РБК. 03.04.2020. URL: https://www.rbc.ru/rbcfreenews/5e8740582ae5963e3df44e33.

363

RuCoreNet. Что внутри у приложения для изоляции на дому. Приложение СМ? // VKontakte. 08.06.2020. URL: https://vk.com/@rucorenet-chto-vnutri-u-prilozheniya-dlya-izolyacii-na-domu-prilozheni.

364

Воронов А., Рожкова Е. Приложение зажило само по себе // КоммерсантЪ, 20.05.2020.

365

Ляув Б., Кодачигов В. Пользователям СМ выписали штрафов больше, чем на 200 млн руб. // Ведомости. URL: https://www.vedomosti.ru/technology/articles/2020/05/20/830668.

366

Молодоженов оштрафовали на 40 тыс. за выход на балкон // Московский комсомолец. 19.05.2020; Отследили без приложения: москвичи против СМ. URL: https://www.asi.org.ru/news/2020/05/19/; Москвичку с инвалидностью оштрафовали за нарушение самоизоляции. URL: https://tjournal.ru/news/170280.

367

Глава ДИТ Эдуард Лысенко: «Ни один штраф не выписан из‐за ошибки „СМ“» // Комсомольская правда. 17.05.2020.

368

Воронов А., Рожкова Е. Приложение зажило само по себе.

369

Комментарии к «Пользователи приложения СМ получили штрафов больше, чем на 216 млн руб.». URL: https://habr.com/ru/news/t/503022/, 20.05.2020.

370

Выжутович В. Коронавиус диктует новую этику? // Российская газета. 07.07.2020.

371

Шульман Е., Беспалова Н. Nation States в условиях пандемии // Прощай, COVID? / Под ред. К. Гаазе, В. Данилова и др. М.: Изд-во Института Гайдара, 2020. С. 216–230.

372

URL: https://www.rospotrebnadzor.ru/documents/details.php?ELEMENT_ID=15917.

373

Agamben G. Biosecurity and Biopolitics. 11.05.2020. URL: https://medium.com/ @ddean3000/biosecurity-and-politics-giorgio-agamben-396f9ab3b6f4.

374

Zylberman P. Tempêtes microbiennes. Essai sur la politique de sécurité microbienne dans le monde transatlantique. Paris: Gallimard, 2013.

375

Agamben G. Biosecurity and Biopolitics.

376

Разработки администраторов и корпораций – тиран-шагомер, навязывающий пешеходу 10 тыс. шагов в сутки, или раздел программы «Умный город – 2030», обещающий держать на контроле москвичей-киборгов с встроенными медицинскими устройствами – расширяют и усиливают новую дисциплинарную ответственность гражданина за собственное здоровье вне прямой связи с эпидемией.

377

Приложение СМ было сделано из трекера мусоровозов. 26.05.2020. URL: https://habr.com/ru/company/analogbytes/blog/503966/?

378

RuCoreNet 2020.

379

Цифровизация паники: ДИТ Москвы против москвичей – круглый стол. URL: https://habr.com/ru/company/analogbytes/blog/503388/. Обсуждение СМ на «Хабре» без участия представителей фирмы-разработчика и чиновников ДИТ вышло односторонним.

380

Gibson J. The Ecological Approach to Visual Perception. NJ: Houghton Mifflin, Hopewell, 1979. P. 127.

381

Norman D. The Psychology of Everyday Things. CA: Morgan KaufmannSan, 1988; Norman D. Affordances, Conventions and Design // Interactions. 1999. Vol. 6 (3). P. 38–43.

382

Song Y. What are the affordances and constraints of handheld devices for learning in higher education // British Journal of Educational Technology. 2011. Vol. 42 (6). P. 163–166.

383

Brown D., Blessing L. The Relationship between Function and Affordance // Proceedings of ASME Design Theory and Methodology Conference, CA, 2005, paper № DETC2005-85017.

384

Maier J., Fadel G. Affordance based design: a relational theory for design // Research in Engineering Design. 2009. Vol. 20 (1). P. 13–27.

385

Интернет-платформы, обещающие пользователю свободу, подвергаются критике за навязывание неравенства и рациональности собственника цифровых инфраструктур. См.: Castells M. The information age. Oxford: Blackwell Publishers, 1996; Van Dijk J., Hacker K. Internet and democracy in the network society. Routledge, 2018; Keskin B., Van Dijk, Poell, de Wall. The Platform Society: Public Values in a Connective World // Markets Globalization and Development Review. 2019. Vol. 3 (3).

386

Bakardjieva M. Internet Society: The Internet in Everyday Life. L.: Sage, 2005. P. 19.

387

Morris J. Learning how to shoot fish on the internet: new media in the Russian margins as facilitating immediate and parochial social needs // Europe-Asia Studies. 2012. Vol. 64 (8). P. 1546–1564.

388

Nagy P., Neff G. Imagined affordance: Reconstructing a keyword for communication theory // Social Media+ Society. 2015. Vol. 1 (2). Р. 1–9.

389

Veryangridoc, AppStore, 16.05.2020.

390

Маша К. Google Play. 12.08.2020.

391

Владимир Куприянов. Google Play. 03.06.2020.

392

Oleg S, Google Play. 30.07.2020.

393

Дмитрий. Google Play. 25.11.2020.

394

URL: https://apps.apple.com/ru/app/социальный-мониторинг/id1508591174.

395

Влад Конюшенко. Google Play. 15.12.2020.

396

KonVa. Google Play. 13.12.2020.

397

Google Play. 06.12.2020.

398

Проценко Л. Эдуард Лысенко: «Ни один штраф не выписан из‐за ошибки» // Российская газета. 17.05.2020.

399

Интерфакс. 08.07.2020. URL: https://www.interfax.ru/russia/716499.

400

СПЧ беспокоили нестабильности в работе СМ и «трудности» принуждения «старшего поколения» к использованию интернет-технологий. См.: Уроки эпидемии с точки зрения соблюдения прав и свобод человека и гражданина (доклад). М., 2020. С. 8–9.

401

Волкова С. Собянин уверен, что СМ спасает жизни десятков тысяч москвичей.

402

СПЧ предложил отменить все штрафы за нарушение самоизоляции // Интерфакс. 08.07.2020. URL: https://www.interfax.ru/russia/716457.

403

Irina P. Google Play. 24.11.2020.

404

URL: https://play.google.com/store/.

405

URL: https://apps.apple.com/ru/.

406

Мы опираемся на работы антропологов, рассматривающих периферию – а цифровые миры столичного пользователя СМ, вытесняемого со своими заботами в пространство интернет-магазина, неожиданно становятся периферией, – в качестве места нового «политического гражданства», где те, чьи интересы и права не признаются (или пока не распознаются) государственной властью, выражают и отстаивают их с помощью гибридных тактик сопротивления. Исследователи, работающие с сопротивлением снизу, действиями разгневанных обывателей, негражданским обществом, инфраполитиками или мятежным гражданством на примере Глобального Юга, как правило, не изучают цифровые технологии и их возможности. См: Holston J. Insurgent citizenship: Disjunctions of democracy and modernity in Brazil. Princeton university press, 2009; Bayat A. Street politics: poor people’s movements in Iran. Columbia University Press, 1997; Scott J. Domination and the Arts of Resistance: Hidden Transcripts. Yale University Press, 1990. Мы восполняем это отсутствие.

407

На политический потенциал рекламаций, посылаемых на телевидение в эпоху позднего социализма, указала Кирстен Бёнкер. См.: Bönker K. «Dear Television Workers…». TV Consumption and Political Communication in the Late Soviet Union // Cahiers du monde russe. 2015. Vol. 56 (2–3). P. 371–399.

408

КоляХа. AppStore. 17.05.2020.

409

Гоша Багров. Google Play. 20.07.2020.

410

URL: https://2030.mos.ru/netcat_files/userfiles/documents_2030/opros.pdf. С. 3.

411

Там же. С. 2.

412

Волкова С. Собянин уверен, что СМ спасает жизни десятков тысяч москвичей.

413

Обсуждали (но так и не использовали) процедуру отмены необоснованных штрафов не через суды, а через видеоконференции. См.: Александров А., Корсаков С., Казакова А. Как москвичи выполняют указания СМ и все равно получают штрафы // Настоящее время. 21.05.2020. URL: https://www.currenttime.tv/a/moscow-people-control/30626353.html.

414

Эдуард Лысенко: «Ни один штраф не выписан из‐за ошибки СМ». 16.05.2020. URL: https://ria.ru/20200516/1571543193.html.

415

Egor. Google Play. 13.12.2020.

416

URL: https://www.facebook.com/groups/Moscow.covid.fines.

417

Александров А., Корсаков С., Казакова А. Как москвичи выполняют указания СМ и все равно получают штрафы.

418

Ратина А. «Мы не преступники! Мы заболели!» // Портал «Такие дела». 02.11.2020. URL: https://takiedela.ru/2020/11/my-ne-prestupniki-my-zaboleli/.

419

Председатель СПЧ: Журналистам стоит быть аккуратнее в своей работе. Разведку никто не отменял // Интерфакс. 03.08.2020. URL: https://www.interfax.ru/interview/719813.

420

Ломская Т. Москвичи обжаловали в судах штрафы за нарушение карантина более чем на 270 тыс. руб. // Forbes. 28.10.2020.

421

Александров А., Корсаков С., Ралев К. «Вычислить по камерам и привлечь к ответственности»: Как в России выслеживают участников протеста // Настоящее время. 09.02.2021. URL: https://www.currenttime.tv/a/russia-detentions-navalny/31092461.html

422

В англоязычном названии «subaltern cities». Мы используем термин «угнетенный», чтобы эмоционально и содержательно наиболее точно передать авторское видение подчиненного положения этих городов в мировой системе информационного труда. – Прим. ред.

423

Автор благодарит Ану Паулу Балтазар и Жозе Карбала Фильо за поддержку этого исследования. Отдельная благодарность адресуется Алисе Вернер и Яре Пеццути за их помощь в проведении полевого этапа работы. Финансовая поддержка исследования осуществлялась Координацией повышения квалификации кадров высшего образования Бразилии и Национальным советом по науке и технологии Мексики. Автор признателен Рариане ду Насименту в Белу-Оризонти за ее помощь и дружбу. И, наконец, автор искренне благодарит за сотрудничество уличных торговцев Белу-Оризонти.

424

Nunes M. Cyberspaces of everyday life. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2006; Kitchin R., Dodge M. Code/Space: Software and everyday life. USA: MIT Press, 2014.

425

Bruijin M., Nyamnjoh F., Brinkman I. (eds.). Mobile Phones: The New Talking Drums of Everyday Africa. Leiden: LANGAA & African Studies Centre, 2009; Baym N. Personal connections in the digital age. London: Polity, 2015.

426

Маркс К. Капитал: критика политической экономии. Том I. М.: ЭКСМО, 2017.

427

Lefebvre H. The urban revolution. Minneapolis: The University of Minnesota Press, 2003. P. 115.

428

Cocco G. KorpoBraz. Por uma política dos corpos. Rio de Janeiro: Mauad X, 2014; Alves G. Trabalho e subjetividade. O espírito do toyotismo na era do capitalismo manipulatório. São Paolo: Boitempo, 2011.

429

Биополитика – это распространение власти на все аспекты человеческой жизни. (См.: Фуко М. Нужно защищать общество. Цикл лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1975/76 учебном году. СПб.: Наука, 2005; Агамбен Дж. Homo sacer. Суверенная власть и голая жизнь. М.: Европа, 2011.) Мишель Фуко определяет биополитику как «технологию власти, которая имеет дело с населением… [Для биополитики] важна задача установления регулирующих механизмов, которые смогут установить равновесие, поддержать его… внедрить механизмы безопасности в ту область случайного, где проживает население, состоящее из живых существ, оптимизировать, если угодно, состояние жизни» (Фуко М. Нужно защищать общество. С. 259–260).

430

Simone A. The surfacing of urban life // City. 2011. Vol. 15 (3–4). P. 355–364.

431

Sohn-Rethel A. Intellectual and Manual Labor: A Critique of Epistemology. London: Macmillan, 1978.

432

Ferrari T. Fabricalização da cidade e ideologia da circulação. São Paulo: Expressão Popular, 2012; Alarcón Medina R. Peasant warriors in an electronic social-formation: from rural communities to transnational circuits of dependence in Post-War El Salvador. Convergence: The International Journal of Research into New Media Technologies. 2015. Vol. 21 (4). P. 474–495.

433

Dyer-Witheford N. Cyber-Proletariat: Global labor in the digital vortex. London: Pluto Press, 2015.

434

Qiu J. L. Working-Class Network Society. Communication Technology and the Information Have-Less in Urban China. Cambridge: MIT Press, 2009; Silva A., Sutko D., Salis F. Mobile phone appropriation in the favelas of Rio de Janeiro, Brazil // New Media & Society. 2011. Vol. 13 (3). P. 411–426; Galperin H., Mariscal J. (Eds.) Pobreza digital. Perspectivas de América Latina y el Caribe. México: CIDE, 2009.

435

Amin S. The implosion of global capitalism. New York: Monthly Review Press, 2013.

436

Mezzadra S., Neilson B. Border as method, or, the multiplication of labor. Durham and London: Duke University Press, 2014.

437

Telles V. A cidade nas fronteiras do legal e ilegal. Brazil: Argumentum, 2010.

438

Simone A. People as infrastructure: Intersecting fragments in Johannesburg // Public Culture. 2004. Vol. 16 (3). P. 407–429; Simone A. City life from Jakarta to Dakar: Movements at the crossroads. New York and London: Routledge, 2010; Cocco G. Trabalho e cidadania. Produção edireitos na crise do capitalismo global. São Paulo: Cortez, 2012; Di Virgilio M., Perleman M. Ciudades latinoamericanas: Desigualdad, segregación y tolerancia. CLACSO: Argentina, 2014; Haesbaert R. Viver no limite: Território e multi/transterritorialidade em tempos de in-segurança e contenção. Bertrand Brasil: Brazil, 2014.

439

См.: Dyer-Witheford N. Cyber-Proletariat: Global labor in the digital vortex; Alarcón Medina R. Peasant warriors in an electronic social-formation; Silva A., Sutko D., Salis F. Mobile phone appropriation in the favelas of Rio de Janeiro, Brazil; Kriem M. Mobile telephony in Morocco: a changing sociality // Media, Culture and Society. 2009. Vol. 31. P. 617–631.

440

Statista: URL: https://www.statista.com/forecasts/292757/brazil-internet-user-penetration.

441

Ibid.

442

Galperin H., Mariscal J. (Eds.) Pobreza digital. Perspectivas de América Latina y el Caribe; Alarcón Medina R. Peasant warriors in an electronic social-formation; Silva A. et al. Mobile phone appropriation in the favelas of Rio de Janeiro, Brazil.

443

Lefebvre H. The survival of capitalism. Reproduction of relations of production. London: Alison & Busby, 1976.

444

Devlin R. An area that governs itself: Informality, uncertainty and the management of street vending in New York City // Planning Theory. 2011. Vol. 10 (1). P. 61.

445

Devlin R. Informal urbanism in the USA: New challenges for theory and practice. Planning Theory & Practice. 2011. Vol. 12 (1). P. 144–150.

446

Chazkel A. Laws of chance. Brazil’s clandestine lottery and the making of urban public life. Duke University Press, 2011; Graham R. Feeding the City: From Street Market to Liberal Reform in Salvador, Brazil, 1780–1860. Austin: University of Texas Press, 2010; Azevedo E., Cano J., Cunha M. C., Chalhoub S. Trabalhadores na cidade. Cotidiano e cultura no Rio de Janeiro e em São Paulo, séculos XIX e XX. Brazil: Unicamp, 2009

447

Souza M. Semântica urbana e segregação: Disputa simbólica e embates políticos na cidade ‘empresarialista’ // Vasconcelos P., Correa R., Pintaudi S. (orgs.). A cidade contemporânea. Segregação espacial. São Paolo: Contexto, 2013. P. 127–146.

448

Агамбен Дж. Homo sacer. Суверенная власть и голая жизнь.

449

Mezzadra S., Neilson B. Border as method, or, the multiplication of labor; Martins J. Fronteira: a degradação do outro nos confins do humano. São Paolo: Contexto, 2009; Telles V. A cidade nas fronteiras do legal e ilegal. Brazil: Argumentum, 2010.

450

Butler J. Frames of war: When is life grievable. London: Verso, 2009; Lorey I. State of insecurity: Government of the precarious. London: Verso, 2014.

451

Агамбен Дж. Homo sacer. Суверенная власть и голая жизнь.

452

Azevedo E. et al. Trabalhadores na cidade; Schwarcz L. M. Nem preto nem branco muito pelo contrário. Cor e raça na sociabilidade brasileira. Brazil: Claro Enigma, 2013.

453

Mezzadra S., Neilson B. Border as method, or, the multiplication of labor.

454

Scholz T. (ed.) Digital Labor: The Internet as Playground and Factory. London: Routledge, 2012.

455

Simone A. People as infrastructure: Intersecting fragments in Johannesburg.

456

Braga R. Infoproletarios. Degradação real do trabalho virtual. São Paolo: Boitempo, 2009; Bernardo J. Democracia Totalitária: Teoria e prática da empresa soberana. São Paulo: Cortez, 2004.

457

Antunes R. (org.) Riqueza e miséria do trabalho no Brasil. Vol. III. São Paolo: Boitempo, 2014; Abílio L. Sem maquiagem: O trabalho de um milhão de revendedoras de cosméticos. São Paolo: Boitempo, 2014.

458

Antunes R. (org.) Riqueza e miséria do trabalho no Brasil; Alves G. Trabalho e subjetividade. O espírito do toyotismo na era do capitalismo manipulatório; Braga R. Infoproletarios. Degradação real do trabalho virtual.

459

Ente Nazionale Idrocarburi – национальное управление по углеводородам, крупнейшая итальянская нефтегазовая компания со штаб-квартирой в Риме.

460

SEC – The United States Securities and Exchange Comission – Комиссия по ценным бумагам и биржам. Агентство правительства США, главный орган для надзора и регулирования американского рынка ценных бумаг.

461

Нимби (англ. NIMBY) – акроним от английской фразы Not In My Back Yard («Не на моем заднем дворе»).

462

Конвенция Европейской экономической комиссии ООН «О доступе к информации, участию общественности в принятии решений и доступе к правосудию по вопросам, касающимся окружающей среды».

463

Понятие «политика» описывает набор «процессов озвучивания предпочтений (то, что делают граждане) и выстраивания политического курса (то, что делают политики и бюрократы)» (Bennett E. A. and al. Disavowing politics: Civic engagement in an era of political skepticism // American Journal of Sociology. 2013. Vol. 119. № 2. P. 529). В соответствии с этим определением, которого я придерживаюсь в тексте, публичное высказывание гражданами своих пожеланий касательно будущего города будет считаться политическим, даже если сами авторы высказывания открещиваются от причастности к политике. «Активистами» же я буду считать тех граждан, которые не только высказываются по актуальным поводам, но и используют разнообразные тактики и инструменты, чтобы повлиять на курс городского развития.

464

Eliasoph N. Avoiding politics: How Americans produce apathy in everyday life. Cambridge University Press, 1998.

465

Deuze M. Participation, Remediation, Bricolage: Considering Principal Components of a Digital Culture // The Information Society. 2006. № 22. P. 63–75; Kellner D. 10 New Technologies: Technocities and the Prospects for Democratization // Technocities: The Culture and Political Economy of the Digital Revolution / Ed. by J. Downey, J. McGuigan. Sage, 1999. P. 186; Treré E. Social movements as information ecologies: exploring the coevolution of multiple Internet technologies for activism // International Journal of Communication. 2012. № 6. P. 19.

466

Crang M. Public space, urban space and electronic space: would the real city please stand up? // Urban Studies 2000. Vol. 37 (2). P. 301–317.

467

Castells M., Benton L. A. The informal economy: Studies in advanced and less developed countries. Johns Hopkins University Press, 1989; Sassen S. The global city. Princeton University Press, 2001; Zukin S. The cultures of cities. Blackwell Oxford, 1995.

468

Dechief D., Longford G., Powell A., Werbin K. Enabling communities in the networked city: ICTs and civic participation among immigrants and youth in urban Canada // Alessandro Aurigi, Fiorella De Cindio (Eds.). Augmented urban spaces: articulating the physical and electronic city. Aldershot: Ashgate, 2008. P. 155–170.

469

Out of the box. The open-data revolution has not lived up to expectations. But it is only getting started // The Economist. 2015. Nov 21. URL: http://www.economist.com/news/international/21678833-open-data-revolution-has-not-lived-up-expectations-it-only-getting?fsrc=scn/tw_ec/out_of_the_box.

470

Интернет в России: динамика проникновения. Зима 2015–2016 // ФОМ. 2016. 22 апреля. URL: http://fom.ru/SMI-i-internet/12610.

471

Bakshy E., Messing S., Adamic L. A. Exposure to ideologically diverse news and opinion on Facebook // Science. 2015. Vol. 348. № 6239. Р. 1130–1132; Bennett W.L, Iyengar S. A new era of minimal effects? The changing foundations of political communication // Journal of Communication. 2008. Vol. 58 (4). P. 707–731.

472

Bennett W. L., Segerberg A. The logic of connective action: Digital media and the personalization of contentious politics // Information, Communication & Society. 2012. Vol. 15 (5). P. 739–768.

473

Gaved M., Mulholland P. Grassroots initiated networked communities: A study of hybrid physical/virtual communities // System Sciences, 2005. HICSS’05. Proceedings of the 38th Annual Hawaii International Conference, 2005.

474

Jin L., Robey D., Boudreau M.-C. The Nature of Hybrid Community: An Exploratory Study of Open Source Software User Groups // The Journal of Community Informatics. 2015. Vol. 11 (1).

475

Bennett W. L., Segerberg A. The logic of connective action.

476

Bennett W. L. The Personalization of Politics: Political Identity, Social Media, and Changing Patterns of Participation // The Annals of the American Academy of Political and Social Science. 2012. Vol. 644 (1). P. 20–39.

477

Jasper J. M. Introduction. Playing the game // Players and arenas. The interactive dynamics of protest. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2015. P. 9–32.

478

Old NYC. Mapping historical photos from the NYPL (2016). URL: https://www.oldnyc.org/.

479

Nevius J., Marani M. Map: Tracing the Path of 19th-Century NYC Guidebooks. Curbed New York. URL: http://ny.curbed.com/maps/new-york-city-historic-guidebooks-map. 2016, July 27.

480

Asmolov G. Vertical Crowdsourcing in Russia: Balancing Governance of Crowds and State – Citizen Partnership in Emergency Situations // Policy & Internet. 2015. Vol. 7 (3). P. 292–318.

481

Zemlyanin 1. Прогулка по Охте, 2010, 15 сентября. URL: http://save-sp-burg.livejournal.com/1652175.html.

482

Красивый Петербург. 2014, 25 мая. Обследование парков, скверов и садов Петербурга. URL: https://vk.com/topic-38228859_30224026.

483

Красивый Петербург. 2015, 20 мая. Приглашаем присоединиться к фотопрогулке в Адмиралтейском районе [Запись во «ВКонтакте»]. URL: https://vk.com/wall-38228859_59988.

484

Красивый Петербург. 2015, 8 июня. Приглашаем на акцию по очистке улиц от рекламы на асфальте. [Запись во «ВКонтакте»]. URL: https://vk.com/wall-38228859_61497.

485

Goodwin J., Jasper J. M., Polletta F. Passionate politics: Emotions and social movements. Chicago: University of Chicago Press, 2001.

486

Hirsch E. L. Sacrifice for the cause: Group processes, recruitment, and commitment in a student social movement // American sociological review. 1990. Vol. 55. № 2. P. 243–254.

487

Минаков А. Знакомьтесь, Екатерингофский. 2014, 10 августа. URL: http://minakovas.livejournal.com/176950.html.

488

Проценко Л. 11‐й маршрут. «Российская газета» пригласила Сергея Собянина прогуляться по городу. Российская газета. 2016, 23 августа. № 7056 (188). URL: https://rg.ru/2016/08/23/reg-cfo/rossijskaia-gazeta-priglasila-sergeia-sobianina-proguliatsia-po-gorodu.html.

489

Алексей Навальный. Кандидат в мэры Москвы 2013. Отчет о предвыборной кампании, 2013. URL: http://report.navalny.ru/media/navalny_report.pdf.

490

Sayers J. G., Jones D. Fifty shades of outrage: women’s collective online action, embodiment and emotions // Labour & Industry: a journal of the social and economic relations of work. 2014. Vol. 24 (4). P. 272–285.

491

Stieglitz S., Dang-Xuan L. Emotions and information diffusion in social media – sentiment of microblogs and sharing behavior // Journal of Management Information Systems. 2013. Vol. 29 (4). P. 217–248.

492

Suler J. The online disinhibition effect // Cyberpsychology & behavior. 2004. Vol. 7 (3). P. 321–326.

493

Stieglitz S., Dang-Xuan L. Emotions and information diffusion in social media…

494

Джекобс Дж. Смерть и жизнь больших американских городов. М.: Новое издательство, 2015.

495

Джекобс Дж. Смерть и жизнь больших американских городов. С. 81.

496

Там же. С. 63.

497

См. подробный разбор в: Урбан Ф. Башня и коробка. М.: Strelka Press, 2019.

498

«Критики критиков» модернистского жилья приводят серьезные аргументы в защиту жилых массивов: показывают, как формируются мифы о «геттоизации» (Bristol K. G. The Pruitt-Igoe Myth // Journal of Architectural Education. 1991. Vol. 44 (3). P. 163–171; Чернышева Л. А. Российское гетто: воображаемая маргинальность новых жилых районов // Городские исследования и практики. 2019. Т. 4. № 1), показывают многообразие факторов, приводящих к процветанию или деградации районов (Урбан Ф. Башня и коробка) и в целом оспаривают материальный детерминизм в суждениях о судьбе модернистского жилья.

499

См. подробный разбор в: Чернышева Л. А. Российское гетто: воображаемая маргинальность новых жилых районов.

500

Fraser B. The «sidewalk ballet» in the work of Henri Lefebvre and Manuel Delgado Ruiz // The Urban Wisdom of Jane Jacobs / Ed. by S. Hirt, D. Zahm. London and New York: Routledge, 2012. P. 24–36.

501

Ряд исследователей полагает, что мобильные технологии негативно влияют на социальные связи. См. обзор: De Souza e Silva A., Frith J. Mobile interfaces in public spaces: Locational privacy, control, and urban sociability. NY: Routledge, 2012.

502

Запорожец О. Н., Лапина-Кратасюк Е. Г. Антропология цифрового города: к вопросу о выборе метода // Этнографическое обозрение. 2015. № 4. С. 41–54.

503

Mosconi G., Korn M., Reuter C., Tolmie P., Teli M., Pipek V. From facebook to the neighbourhood: Infrastructuring of hybrid community engagement // Computer Supported Cooperative Work. 2017. № 26(4–6). P. 959–1003.

504

Cabitza F., Scramaglia R., Cornetta D., Simone C. When the Web Supports Communities of Place: The ’Social Street’ Case in Italy // International Journal of Web Based Communities. 2016. № 12(3). P. 216–237.

505

De Souza e Silva A., Frith J. Mobile interfaces in public spaces; De Souza e Silva A. From cyber to hybrid: Mobile technologies as interfaces of hybrid spaces // Space and culture. 2006. № 9(3). Р. 261–278.

506

Shaw D. B. Streets for cyborgs: The electronic flâneur and the posthuman city // Space and Culture. 2015. № 18(3). Р. 230–242.

507

Этот метод предполагает проведение анализа контента сообщений в соседских онлайн-группах, взаимосвязи онлайн и офлайн практик, а также роли устройства самой цифровой платформы (см. Hine C. Ethnography for the internet: Embedded, embodied and everyday. L.; NY: Bloomsbury, 2015. viii+221 p.).

508

Джекобс рисует такие картины: «Мой первый выход на эту сцену [для изощренного „тротуарного балета“. – Э. Г. и Л. Ч.] происходит чуть позже восьми утра, когда я выношу мусорный бачок. […] мне нравится моя роль, мой коротенький звуковой лязгающий вклад […] Тем временем из‐за кулис возникают новые группы действующих лиц. Первая – это хорошо одетые, даже элегантные мужчины и женщины с портфелями, выходящие из дверей и появляющиеся из боковых улиц. […] Одновременно в изрядном числе появляются женщины в домашних платьях; встречаясь, они останавливаются перекинуться парой слов, вместе смеются или вместе негодуют, никогда, кажется, не испытывая промежуточных чувств. Мне тоже надо торопиться на работу, и я обмениваюсь ритуальными прощаниями с мистером Лофаро, малорослым дородным торговцем фруктами […] Наступает очередь характерных танцоров: вот чудаковатый старик со шнурками от старых ботинок на плечах… […] Вот мистер Кучагян, портной, поливает бурные заросли на своем подоконнике, затем критически оглядывает их снаружи, выслушивает по их поводу комплименты двух-трех прохожих… […] Балет середины дня я наблюдаю крайне редко, поскольку его суть отчасти состоит в том, что работающие местные жители, подобные мне, в основном находятся не здесь, исполняя роль незнакомцев на других тротуарах […] Когда я возвращаюсь домой с работы, балет достигает крещендо […] Это […] время, когда ты непременно встретишь всех, кого знаешь из обитателей Гудзон-стрит. Когда темнота сгущается, балет продолжается при искусственном освещении, завихряясь, перетекая туда-сюда, но набирая силу под яркими огнями „Пиццы Джо“, баров, кулинарии, ресторанов и аптеки» (Джекобс Дж. Смерть и жизнь больших американских городов. С. 73–76).

509

Там же. С. 80.

510

Жители «Северной долины» пользуются разными платформами для взаимодействия с соседями: группами, публичными страницами и чатами «ВКонтакте», чатами в Telegram и WhatsApp и др. В районе сформировалась полимедиа-среда (Мадиану М., Миллер Д. Полимедиа: новый подход к пониманию цифровых средств коммуникации в межличностном общении // Мониторинг общественного мнения: Экономические и социальные перемены. 2018. № 1 (143). С. 334–356). В данном исследовании мы сфокусировались именно на платформе «ВКонтакте», так как она является наиболее активно и широко используемой. Эту социальную сеть упоминают в интервью даже те, кто, по собственным словам, ею не пользуется. Хотя у нас нет количественных данных, позволяющих судить о значимости различных онлайн-площадок для жителей района, мы, вслед за нашими информантами, считаем «ВКонтакте» значимой – хоть и не единственной – цифровой инфраструктурой, влияющей на изучаемые социальные процессы.

511

Несколько крупных общерайонных групп (самая большая – около 40 000 участников на август 2020-го), группы так называемых очередей (субрайонов ЖК) (по 3–5 тыс. участников), группы отдельных домов и в некоторых случаях даже группы отдельных подъездов.

512

Здесь и далее имена авторов комментариев и информантов изменены.

513

Метафора из книги Джейкобс для описания «чудаков».

514

Кажущийся избыток детских площадок в районе обманчив: по состоянию на 2017 год существующий норматив строительства площадок был занижен в 6 раз (Gizatullina E., Miksyuk A. What makes a good playground? Similarities and differences in European and Russian approaches // Working Papers of the Centre for German and European Studies. 2017. № 10. P. 1–30).

515

Павлов А. Локальные городские сообщества в социальных сетях: между «соседской» и «гражданской» коммуникацией. Лабиринт // Журнал социально-гуманитарных исследований. 2016. № 5. C. 46–57.

516

Kotus J, Hławka B. Urban neighbourhood communities organised on-line – A new form of self-organisation in the Polish city? // Cities. 2010. № 27(4). P. 204–214.

517

Hine C. Ethnography for the internet: Embedded, embodied and everyday; Lupton D. Digital sociology. L.; N. Y.: Routledge, 2014.

518

Mosconi et al. From facebook to the neighbourhood: Infrastructuring of hybrid community engagement; Cabitza F. et. al. When the Web Supports Communities of Place: The ‘Social Street’ Case in Italy.

519

Джекобс Дж. Смерть и жизнь больших американских городов. С. 52.

520

Park R. E., Burgess E. W. The City: Suggestions for the Investigation of Human Behavior in the Urban Environment. Chicago: University of Chicago Press, 1984 [1925]; Thomas W. I., Znaniecki F. The polish peasant. New York, 1927.

521

См. обзор в: Wells W., Schafer J. A., Varano S. P., Bynum T. S. Neighborhood residents’ production of order: The effects of collective efficacy on responses to neighborhood problems // Crime & Delinquency. 2006. № 52(4). P. 523–550.

522

См., например: Morenoff J. D., Sampson R. J., Raudenbush S. W. Neighborhood inequality, collective efficacy, and the spatial dynamics of urban violence // Criminology. 2001. № 39(3). P. 517–558.

523

Sampson R. J. The place of context: a theory and strategy for criminology’s hard problems // Criminology. 2013. Vol. 51 (1). P. 1–31 (цит. по: Brunton‐Smith I., Sturgis P., Leckie G. How collective is collective efficacy? The importance of consensus in judgments about community cohesion and willingness to intervene // Criminology. 2018. Vol. 56 (3). P. 608–637).

524

Sampson R. J., Raudenbush S. W., Earls F. Neighborhoods and violent crime: A multilevel study of collective efficacy // Science. 1997. Vol. 277 (5328). P. 918–924.

525

Brunton‐Smith I., Sturgis P. and Leckie G. How collective is collective efficacy?

526

См. обзор: Brunton‐Smith I., Sturgis P. and Leckie G. How collective is collective efficacy?

527

Вольянова С. Парнас, Кудрово и Девяткино – это петербургские гетто? Отвечают социологи и урбанисты // Газета «Бумага». 2019. URL: https://paperpaper.ru/campus/parnas-kudrovo-i-devyatkino-eto-pete/.

528

Тыканова Е., Тенишева К. В плену «эффекта соседства»: социальный капитал и активизм в новых анклавных жилищных комплексах // Журнал социологии и социальной антропологии. 2020. № 23(2). C. 7–35.

529

Здесь и далее сообщения, взятые из онлайн-групп, представлены с авторской орфографией и пунктуацией.

530

Джекобс Дж. Смерть и жизнь больших американских городов. С. 52.

531

Там же. С. 78.

532

Джекобс Дж. Смерть и жизнь больших американских городов. С. 79.

533

Там же. С. 82.

534

Там же. С. 59.

535

Там же. С. 92.

536

Космарский А. «Фактически мы проектируем гетто»: социолог о современном урбанизме // Indicator. 2017. URL: https://indicator.ru/article/2017/01/23/fakticheski-my-proektiruem-getto/; Почему многоэтажные спальные микрорайоны – это плохо (на примере питерского Парнаса) // Блог Ильи Варламова. 2016. URL: https://varlamov.ru/1873609.html.

537

Джекобс Дж. Смерть и жизнь больших американских городов. С. 79.

538

Amin A. Collective culture and urban public space // City. 2008. Vol. 12 (1). P. 5–24.

539

Ibid. P. 5.

540

Browning C. R., Dirlam J., Boettner B. From heterogeneity to concentration: Latino immigrant neighborhoods and collective efficacy perceptions in Los Angeles and Chicago // Social Forces. 2016. Vol. 95 (2). P. 779–807.

541

Чернышева Л. А. Онлайн и офлайн конфликты вокруг городской совместности: забота о городском пространстве на территории большого жилого комплекса // Журнал социологии и социальной антропологии. 2020. № 23(2). C. 36–66.

542

Gerbaudo P. Tweets and the Streets. London: Pluto Press, 2012.

543

Tufekci Z. The medium and the movement: Digital tools, social movement politics, and the end of the free rider problem // Policy & Internet. 2014. Vol. 6 (2). P. 202–208.

544

Earl J., Kimport K. Digitally enabled social change: Activism in the internet age. Cambridge, MA: Mit Press, 2011; McCaughey M., Ayers M. D. (eds.). Cyberactivism: Online activism in theory and practice. N. Y.: Routledge, 2003.

545

Чернышева Л. Онлайн- и офлайн-конфликты вокруг городской совместности: забота о городском пространстве на территории большого жилого комплекса.

546

Джекобс Дж. Смерть и жизнь больших американских городов. С. 76.

547

Amin A. Re-thinking the urban social // City. 2007. Vol. 11 (1). P. 100–114.

548

Инфраструктура социальной сети, которая формирует онлайн-часть гибридного тротуара, определяет возможности «тротуарного балета». Так, в случае «Северной долины» мы концентрируемся на сети «ВКонтакте» как наиболее популярной и используемой в районе. Она позволяет проявляться определенному репертуару практик. Но в том случае, когда используется другая платформа, например WhatsApp, «тротуарный балет» может разворачиваться иначе.

549

Boyd D. Social network sites as networked publics: Affordances, dynamics, and implications // A networked self / Ed. Zizi Papacharissi. N. Y.: Routledge, 2010. С. 39–58.

550

Чернышева Л. А., Гизатуллина Э. Г. «ВКонтакте» с соседями: черты и практики гибридного соседствования в большом жилом комплексе в Санкт-Петербурге // Laboratorium. 2020 (в печати).

551

Boyd D., Ellison N. Social Network Sites: Definition, History and Scholarship // Journal of Computer-Mediated Communication. 2008. Vol. 13 (1). P. 210–230.

552

О проблеме цифрового/социального исключения см., например: Servon L. J. Bridging the digital divide: Technology, community and public policy. Malden, MA: Blackwell Publishing, 2002; Warren M. The digital vicious cycle: Links between social disadvantage and digital exclusion in rural areas // Telecommunications Policy. 2007. Vol. 31 (6–7). P. 374–388.

553

При этом социальные медиа порождают явления «диванного активизма» (slacktivism) и «кликтивизма» (clicktivism), то есть демобилизуют и канализируют энергию протеста и стремления к преобразованиям (Spier S. Collective Action 2.0: The Impact of Social Media on Collective Action. Oxford: Chandos Publishing, 2017).

554

McCann E., Ward K. Assembling urbanism: following policies and studying through the sites and situations of policy making // Environment and Planning A. 2012. Vol. 44 (1). P. 42–51.

555

Хотя сама Джекобс предостерегала от простого «переноса» ее идей во все города мира, проектировщики, городские дизайнеры и архитекторы не прислушались к ее предупреждениям (Cozens P., Hillier D. Revisiting Jane Jacob’s ‘eyes on the street’ for the twenty-first century: Evidence from environmental criminology / Hirt S., Zahm D. (eds.). The urban wisdom of Jane Jacobs. London: Routledge, 2012. P. 196–214).

556

Статья основана на материалах, собранных при финансовой поддержке Kone Foundation, Финляндия (проект The Big Layered Cake: Towards the Conceptualization of Neighborness, 2019–2022, грант № 201805086) и РФФИ (проект «Жилье в постсоциалистических городах после трансформации, № 18-511-76001, конкурс ЭРА а).

557

Sheller M., Urry J. The new mobilities paradigm // Environment and planning A. 2006. Vol. 38. № 2. P. 207–226; Урри Д. Мобильности. М.: Праксис, 2012.

558

Бредникова О., Ткач О. Дом для номады // Laboratorium. Журнал социальных исследований. 2010. № 3. C. 72–95.

559

См.: Skrbiš Z. Transnational families: Theorising migration, emotions and belonging // Journal of intercultural studies. 2008. Vol. 29. № 3. P. 231–246; Thompson E. C. Mobile phones, communities and social networks among foreign workers in Singapore // Global Networks. 2009. Vol. 9. № 3. P. 359–380; Madianou M., Miller D. Migration and new media: Transnational families and polymedia. London: Routledge, 2013.

560

Glick Schiller N. G., Basch L., Blanc C. S. From immigrant to transmigrant: Theorizing transnational migration // Anthropological quarterly. 1995. Vol. 68. № 1. P. 48–63; Pries L. The approach of transnational social spaces: responding to new configurations of the social and the spatial // Pries L. (ed.) New Transnational Social Spaces: International Migration and Transnational Companies in the Early Twenty-First Century. Abingdon: Routledge, 2001.

561

В частности, проект «Транснациональные и транслокальные аспекты миграции в современной России», проведенный на базе ЕУ СПб под руководством С. Абашина. Исследование проведено при финансовой поддержке Российского научного фонда. URL: https://doi.org/10.13039/501100006769 [грант № 14-18-02149], а также проекты: «Внеучебная активность и интеграция детей мигрантов» (реализован в Центре молодежных исследований НИУ ВШЭ (Санкт-Петербург) в 2013–2014 гг., поддержан РГНФ (№ 13-03-00576); «Трудовые мигранты в Санкт-Петербурге: актуальные нужды» (выполнен на базе Общества Красного креста совместно с ЦНСИ, поддержан Европейской комиссией FP 7 в 2011–2012 гг.; «Labor Migrants from Central Asia: Health Risks», поддержан Датской церковной помощью и выполнен в 2009–2010 гг.) и другие.

562

Я благодарю коллег, прежде всего Елену Чикадзе и Ольгу Ткач, за совместную работу в исследовательских проектах, коллегиальные дискуссии и рожденные в ходе этих дискуссий идеи.

563

Мосс М. Опыт о даре. Форма и основание обмена в архаических обществах. Общества. Обмен. Личность. М.: КДУ, 2011; Ссорин-Чайков Н. Медвежья шкура и макароны: о социальной жизни вещей в сибирском совхозе и перформативности различий дара и товара // Экономическая социология. 2012. № 2.

564

Копытофф И. Культурная биография вещей: товаризация как процесс // Вахштайн В. М. (ред.) Социология вещей. М.: Территория будущего, 2006. С. 134–169.

565

Темкина А. Сексуальная жизнь женщины. Между подчинением и свободой. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2008.

566

Латур Б. Когда вещи дают отпор: возможный вклад «науковедения» в социальные науки. Социологическое обозрение. 2001. № 1. С. 44–50.

567

Флоринская Ю., Мкртчян Н., Малева Т., Кириллова М. Миграция и рынок труда. Институт социального анализа и прогнозирования. М.: ИД «Дело» РАНХиГС, 2015.

568

Следует заметить, что в исследуемой среде более популярны именно звонки, но не эсэмэски. В основном для связи используется телефон, но все популярнее становятся мессенджеры, требующие интернета, такие как Skype, Viber, WhatsApp.

569

Касымова С. Трансграничная коммуникация или мобильная связь в повседневной жизни семей таджикских трудовых мигрантов // «Жить в двух мирах»: переосмысляя транснационализм и транслокальность: Сб. статей / Под ред. О. Бредниковой и С. Абашина. М.: Новое литературное обозрение, 2020. С. 482–515.

570

Pries L. The approach of transnational social spaces…

571

Бредникова О. (Не)возвращение: могут ли мигранты стать бывшими? // Этнографическое обозрение. 2017. № 3. С. 32–47.

572

См.: Madianou M., Miller D. Mobile phone parenting: Reconfiguring relationships between Filipina migrant mothers and their left-behind children // New media & society. 2011. Vol. 13. № 3. P. 457–470; Толстокорова А. Любовь по телефону: роль мобильной телефонии в транснациональном материнстве украинских мигранток // Журнал социологии и социальной антропологии. 2013. Том XVI. № 4. C. 142–158; Борисова Е. Родительство на расстоянии: транснациональные практики в семьях мигрантов из Таджикистана // Антропологический форум. 2016. № 28. C. 228–245.

573

Гладарев Б. Информационно-коммуникационные технологии и проблемы контроля поведения индивидов // Социологические исследования. 2007. № 8. C. 42–51.

574

Clean fake: Authenticating documents and persons in migrant Moscow // American Ethnologist. 2013. Vol. 40. № 3. P. 508–524.

575

Brettell C. B., Hollifield J. F. Theorizing migration in anthropology: The social construction of networks, identities, communities, and globalscapes // Brettell C. B., Hollifield J. F. (eds.) Migration Theory. Talking across Disciplines. New York: Routledge, 2013. P. 121–168.

576

Kalčić Š. Going nomad: new mobile lifestyles among Europeans // Dve domovini / Two Homelands. 2013. Vol. 38. P. 33–48.

577

См.: Bloch A. Sex, Love, and Migration. Postsocialism, Modernity, and Intimacy from Istanbul to the Arctic. Ithaca and London: Cornell University Press, 2017; Svašek M. (Ed.) Emotions and human mobility: Ethnographies of movement. Routledge, 2013; Walsh K. Emotion and migration: British transnationals in Dubai // Environment and Planning D: Society and Space. 2012. Vol. 30. № 1. P. 43–59.

578

Бредникова О. (Не)возвращение: могут ли мигранты стать бывшими?

579

Бредникова О., Ткач О. Дом для номады.

580

Статья подготовлена в ходе проведения исследования в рамках Программы фундаментальных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» (НИУ ВШЭ) и с использованием средств субсидии в рамках государственной поддержки ведущих университетов Российской Федерации «5-100».

581

Левен Е. И., Суслов А. Б. Уровень владения цифровыми навыками в России и странах ЕС. Расчеты ИСИЭЗ НИУ ВШЭ по данным Росстата, Евростата; результаты проекта «Оценка государственной политики на соответствие национальной цели „Ускоренное внедрение цифровых технологий“» тематического плана научно-исследовательских работ, предусмотренных Государственным заданием НИУ ВШЭ. URL: https://issek.hse.ru/news/377859466.html.

582

Такие вопросы фигурируют в Программе международной оценки компетенций взрослых (PIAAC), Евробарометре, проводимом Центром социологических исследований РАНХиГС, Мониторинге инновационного поведения населения, проводимом Институтом статистических исследований и экономики инноваций НИУ ВШЭ, а также регулярно встречаются в опросах Фонда «Общественное мнение», ВЦИОМ и «Левада-центра».

583

Экспозиция открылась на ВДНХ в 2014 году и завершила работу в 2020 году. Автор глубоко признателен руководству и всем сотрудникам Политехнического музея, оказавшим содействие в проведении исследования.

584

Cameron D. A Viewpoint: the Museum as a Communication System and Implications for Museum Education // Curator. 1968. № 11(1). P. 33–40.

585

Hooper-Greenhill E. Museums and Their Visitors. London: Routledge, 2004. P. 34.

586

Macdonald S. Behind the Scenes at the Science Museum. Oxford and New York: Berg, 2002. P. 47.

587

Macdonald S. Behind the Scenes at the Science Museum. P. 47.

588

Ibid.

589

Heath C., vom Lehn D. Configuring ‘Interactivity’: Enhancing Engagement in Science Centres and Museums // Social Studies of Science. 2008. Vol. 38. № 1. P. 63–91.

590

Schwan S., Grajal A., Lewalter D. Understanding and Engagement in Places of Science Experience: Science Museums, Science Centers, Zoos, and Aquariums // Educational Psychologist. 2014. Vol. 49. № 2. P. 70–85.

591

Barry A. On Interactivity: Consumers, Citizens and Culture / S. Macdonald (ed.). The Politics of Display: Museums, Science, Culture. London: Routledge, 1998. P. 98–117.

592

Дубин Б. Архив и высказывание. К социологии музея в современной России // Вестник общественного мнения. 2011. № 3. C. 106–109.

593

Там же. C. 108.

594

Lofland L. A World of Strangers. Order and Action in Urban Public Space. New York: Basic Books, 1985. P. 172.

595

Jafari A., Taheri B., vom Lehn D. Cultural Consumption, Interactive Sociality, and the Museum // Journal of Marketing Management. 2013.

596

Simon N. The Participatory Museum. Museum 2.0, 2010. P. 27.

597

Утехин И. Взаимодействие с «умными вещами»: введение в проблематику // Антропологический форум. 2012. № 17. С. 138.

598

См., например: Гоффман Э. Поведение в публичных местах: заметки о социальной организации сборищ. М.: Элементарные формы, 2017; Goffman E. Encounters. Two Studies in the Sociology of Interaction. Penguin University Books, 1972; Garfinkel H. Studies in Ethnomethodology. Los Angeles: Blackwell, 1967; Sacks H. Lectures on Conversation. Oxford: Blackwell, 1992.

599

Утехин И. Взаимодействие с «умными вещами»: введение в проблематику // Антропологический форум. 2012. № 17. C. 134–156.

600

Сачмен Л. Реконфигурации отношений человек – машина: планы и ситуативные действия. М.: Элементарные формы, 2019.

601

Digital technologies and the museum experience: handheld guides and other media / Ed. by Loïc Tallon and Kevin Walker. AltaMira Press, 2008.

602

Hsi S. A study of user experiences mediated by nomadic web content in a museum // Journal of Computer Assisted Learning. 2003. Vol. 19. P. 308–319.

603

Macdonald S. Behind the Scenes at the Science Museum. P. 160.

604

Heath C., vom Lehn D., Osborne J. Interaction and interactives: collaboration and participation with computer-based exhibits // Public Understanding of Science. 2005. Vol. 14. P. 91–101.

605

Laursen D. Co-participation Among School Children Around a Computer-based Exhibit // Social Studies of Science. 2012. Vol. 43. № 1. P. 97–117.

606

Экспонат демонстрирует, как физические упражнения влияют на деятельность мозга. Эксперимент устроен следующим образом: вначале нужно ответить, сколько часов в неделю вы упражняетесь, затем решить небольшую задачу на запоминание, полторы минуты поупражняться на тренажере и после этого решить другую задачу. Затем на экране появляются результаты и дается интерпретация того, почему после физической нагрузки результат лучше.

607

Laursen D. Co-participation Among School Children Around a Computer-based Exhibit. P. 113.

608

Meisner R., vom Lehn D., Heath C., Burch A., Gammon B. and Reisman M. Exhibiting Performance: Co-participation in Science Centres and Museums // International Journal of Science Education. 2007. Vol. 29. № 12.

609

Scott S., Hinton-Smith T., Harma V., Broome K. Goffman in the Gallery: Interactive Art and Visitor Shyness, Symbolic Interaction. 2013. Vol. 36. № 4. P. 419.

610

Hindmarsh J., Heath C. & Fraser M. (Im)materiality, Virtual Reality and Interaction: Grounding the «Virtual» in Studies of Technology in Action // Sociological Review. 2006. Vol. 54. № 4. P. 797.

611

Более подробно об основании музея см.: Брэдли Дж. Наука в городе: Основание Московского Политехнического музея // Россия XXI. 2005. № 2. C. 96–127.

612

Стоит отметить, что некоторые категории посетителей чувствуют себя в научно-технических музеях не на своем месте, испытывают неудобство и стеснение, в том числе вследствие трудностей в обращении с интерактивными экспонатами. См., например: Dawson E. «Not Designed for Us»: How Science Museums and Science Centers Socially Exclude Low-Income, Minority Ethnic Groups // Science Education. 2014. Vol. 98. № 6. P. 981–1008.

613

URL: https://polymus.ru/ru/news/news/10-veschey-kotorye-nuzhno-sdelat-v-politehnicheskom-muzee-na-vvts/.

614

Норман Д. А. Дизайн вещей будущего. М.: Strelka Press, 2013. C. 72.

615

Мерло-Понти М. Феноменология восприятия. СПб.: Ювента, Наука, 1999. C. 191–194.

616

Автор выражает благодарность Евгению Шторну за продуктивные дискуссии и идеи, а также редакторам книги за работу над текстом. Более ранняя версия текста: Kondakov A. Rethinking the sexual citizenship from queer and post-Soviet perspectives: Queer urban spaces and the right to the socialist city // Sexualities. Vol. 22. № 3. 2019. P. 401–417.

617

Fiks Y. Moscow. New York: Ugly Duckling Press, 2013.

618

Cooper D. Speaking beyond Thinking: Citizenship, Governance and Lesbian and Gay Politics // Sexuality and the Law: Feminist Engagements / Ed. by V. Murno and C. Stychin. New York: Routledge, 2007. P. 171–200.

619

Kondakov A. The Silenced Citizens of Russia: Exclusion of Non-heterosexual Subjects from Rights-Based Citizenship // Social & Legal Studies. Vol. 23. № 2. 2014. P. 153.

620

Augé M. Non-places: Introduction to an Anthropology of Supermodernity. New York: Verso, 1995. P. 96.

621

Graham S. Cities under Siege: The New Military Urbanism. New York: Verso, 2010. P. 164–166.

622

Батлер Дж. Заметки к перформативной теории собрания / Пер. с англ. Д. Кралечкина, под ред. А. Кондакова. М.: Ad Marginem, 2017.

623

Harvey D. Rebel Cities: From the Right to the City to the Urban Revolution. New York: Verso, 2012.

624

Бредникова О., Запорожец О. Микроурбанизм. Ловушка для города // Микроурбанизм. Город в деталях / Отв. ред. О. Запорожец, О. Бредникова. М.: Новое литературное обозрение, 2014. C. 13–39.

625

Hubbard Ph. Sex Zones: Intimacy, Citizenship and Public Space. Sexualities. Vol. 4. № 1. 2001. P. 54.

626

Сарапина Е. «Гостеприимный» протест: тактики сопротивления и инфляция движения // Журнал исследований социальной политики. 2014. № 12(2). С. 233–248.

627

Фуко М. Воля к истине. По ту сторону знания, власти и сексуальности. М.: Магистериум – Касталь, 1996. С. 195.

628

Harvey D. Rebel Cities: From the Right to the City to the Urban Revolution. P. 117; Тыканова Е., Хохлова А. Городской политический режим в Санкт-Петербурге: роль реальных и воображаемых «машин роста» в борьбе за городское пространство // Журнал исследований социальной политики. 2015. № 13(2). C. 241–256.

629

Harvey D. Rebel Cities: From the Right to the City to the Urban Revolution. P. Х.

630

Hubbard Ph. Sex Zones: Intimacy, Citizenship and Public Space. P. 54.

631

Stychin C. Governing Sexuality: The Changing Politics of Citizenship and Law Reform. Oxford: Hart, 2003. P. 17.

632

Cooper D. Everyday Utopias: The Conceptual Life of Promising Spaces. Durham: Duke University Press, 2014. P. 1–2.

633

Halberstam J. J. In a Queer Time and Place: Transgender Bodies, Subcultural Lives. New York: New York University Press, 2005. P. 13.

634

Essig L. Queer in Russia. A story of Sex, Self, and the Other. Durham: Duke University Press, 1999. P. 83–84.

635

Halberstam J. J. In a Queer Time and Place: Transgender Bodies, Subcultural Lives. P. 154.

636

Kondakov A. Rethinking the sexual citizenship from queer and post-Soviet perspectives.

637

Kharkhordin O. The Collective and the Individual in Russia: a study of practices. Berkeley: University of California Press, 1999. P. 329.

638

Voronkov V., Chikadze E. Different Generations of Leningrad Jews in the Context of Public/Private Division: Paradoxes of Ethnicity // Biographical Research in Eastern Europe / Altered lives and broken biographies / Ed. by R. Humphrey, R. Miller, E. Zdravomyslova. Hampshire: Ashgate, 2003. P. 243.

639

Krylova A. Soviet Modernity: Stephen Kotkin and the Bolshevik Predicament // Contemporary European History. 2014. Vol. 23. P. 167–192.

640

Коллонтай А. Новая мораль и рабочий класс. М.: ВЦИК, 1919. C. 60.

641

Хили Д. Гомосексуальное влечение в революционной России. Регулирование сексуально-гендерного диссидентства. М.: Ладомир, 2008. C. 163.

642

Там же. C. 215–216.

643

Boym S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994. P. 123.

644

Ibid. P. 297.

645

Yurchak A. Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation. Princeton: Princeton University Press, 2005. P. 148.

646

Здравомыслова Е., Темкина А. Гендерное (gendered) гражданство и советский этакратический порядок // Трансформация гендерных отношений: западные теории и российские практики: Материалы Российской летней школы по гендерным исследованиям / Под ред. Л. Н. Попковой, И. Н. Тартаковской. Самара: Самарский ун-т, 2003. C. 28.

647

Блюм А. Родиться, жить и умереть в СССР. М.: Новое издательство, 2005. C. 19.

648

Хили Д. Гомосексуальное влечение в революционной России. C. 223.

649

Козловский В. Арго русской гомосексуальной культуры: Материалы к изучению. Benson: Chalidze Publications, 1986. C. 155.

650

Naiman E. Sex in Public: The Incarnation of Early Soviet Ideology. Princeton: Princeton University Press, 1997. P. 224.

651

Хили Д. Гомосексуальное влечение в революционной России. C. 59–60.

652

Козловский В. Арго русской гомосексуальной культуры. C. 49–73.

653

Скотт Д. Благими намерениями государства: Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни / Пер. с англ. Э. Н. Гусинского, Ю. И. Турчаниновой. М.: Университетская книга, 2005.

654

Козловский В. Арго русской гомосексуальной культуры… C. 225.

655

Stella F. Lesbian Lives and Real Existing Socialism in Late Soviet Russia // Queer Presences and Absences / Ed. by Y. Taylor, M. Addison. Basingstoke: Palgrave, 2013. P. 50–68; Стелла Ф. Исследование жизни лесбиянок в советский период: поколенческий подход // На перепутье: методология, теория и практика ЛГБТ и квир-исследований / Ред. – сост. А. А. Кондаков. СПб.: Центр независимых социологических исследований, 2014. C. 231–248.

656

Козловский В. Арго русской гомосексуальной культуры. C. 156–213.

657

Essig L. Queer in Russia. A story of Sex, Self, and the Other. P. 82.

658

Омельченко Е. От пола к гендеру? Опыт анализа сексдискурсов молодежных российских журналов // Женщина не существует: современные исследования полового различия / Под ред. И. Аристарховой. Сыктывкар: Изд-во Сыктывкарского ун-та, 1999.

659

Кондаков А. Правовые раны: значение прав человека для геев и лесбиянок в России // Laboratorium. 2012. № 4(3). С. 95; Соболева И., Бахметьев Я. «Меня как будто вытолкали за ворота»: реакция ЛГБТ на запрет «пропаганды гомосексуализма» // Журнал исследований социальной политики. 2014. № 12(2). С. 217–232.

660

Latour B. A Cautious Prometheus? A Few Steps Toward a Philosophy of Design (With Special Attention to Peter Sloterdijk) // Hackne F., Glynne J., Minto V. (eds.). Networks of Design. Proceedings of the 2008 Annual International Conference of the Design History Society. Falmouth, 3–6 September 2009. Boca Raton, FL.: Universal Publishers, 2009. P. 2–10.

661

Pickles J. A History of Spaces: Cartographic Reason, Mapping and the Geo-Coded World. London: Routledge, 2004; Abrams J., Hall P. (eds.) Else/Where Mapping: New Cartographies of Networks and Territories. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2006; Crampton J. Cartography: Maps 2.0 // Progress in Human Geography. 2009. Vol. 33 (1). P. 91–100; Dodge M., Perkins C. (eds.) The ‘view from nowhere’? Spatial politics and cultural significance of high-resolution satellite imagery // Geoforum. 2009. Vol. 40 (4). P. 495–501; Jazairy E. (ed.) Scales of the Earth // New Geographies. 2011. Vol. 4. Cambridge, Mass.: Harvard University Press; Kitchin R. The real-time city? Big data and smart urbanism // Geojournal. 2013. Vol. 79. P. 1–14.

662

Dodge M., Kitchin R. Code/Space: Software, Space and Society. Cambridge, MA: MIT Press, 2009.

663

Идеи для этой главы развивались большей частью в сотрудничестве с Миодрагом Кучем, которому я выражаю благодарность, а также в ходе преподавания на курсах и в летних школах, организованных Лабораторией критического урбанизма Европейского гуманитарного университета, Вильнюс. Результаты проектов и тексты, связанные с идеей этой главы, можно увидеть на сайте www.criticalurbanism.org.

664

Статья Дорриана была опубликована в журнале в 2009 году, а в 2015‐м вышла как часть книги «Writing on the Image: Architecture, The City and the Politics of Representation» («Писать об изображении: архитектура, город и политики репрезентации»). Последняя представляет собой коллекцию эссе об исторических изменениях техник видения и их привязки к городам.

665

Jessop B. The Future of the Capitalist State. Cambridge: Polity Press, 2002; Brenner N. New State Spaces: Urban Governance and the Rescaling of Statehood. Oxford: Oxford University Press, 2004; Brenner N. A thousand leaves: notes on the geographies of uneven spatial development // Keil R., Mahon R. (eds.) The New Political Economy of Scale. Vancouver, B. C.: University of British Columbia Press, 2009. P. 27–49; Swyngedouw E. Globalisation or ‘glocalisation’? Networks, territories and rescaling // Cambridge Review of International Affairs. 2004. Vol. 17 (1). P. 25–48.

666

Latour B. An Inquiry into Modes of Existence. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2013. Available at: www.modesofexistence.org.

667

Latour B. Visualisation and Cognition: Drawing Things Together // Kuklick H. (ed.) Knowledge and Society: Studies in the Sociology of Culture Past and Present (London: Jai Press). 1986. Vol. 6. P. 1–40. В переводе на русский см.: Латур Б. Визуализация и познание: изображая вещи вместе // Логос. 2017. Т. 27. № 2. С. 95–156.

668

Immobile mobiles также переводятся как «неизменяемые мобильности». См.: Латур Б. Визуализация и познание: изображая вещи вместе.

669

Massey D. Space, Place and Gender. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1994; Brenner N., Theodore N. (eds.) Spaces of Neoliberalism. Oxford and Boston: Blackwell, 2002; Tsing A. Friction: an Ethnography of Global Connection. New Jersey: Princeton University Press, 2005.

670

Дискуссию о ранних сдвигах масштабов просмотра, самом фильме «Десятые степени» и политическом контексте, включающем участие Имзов и IBM в Американской национальной выставке в Москве в 1959 году, см.: Dorrian M. Adventures on the Vertical: From the New Vision to Powers of Ten // Dorrian M. Writing on the Image: Architecture, The City and the Politics of Representation. London and New York: Tauris, 2015.

671

Harley J. B. Deconstructing the Map // Cartographica. 1989. Vol. 26 (2). P. 1–20.

672

Wood D. Rethinking the Power of Maps. New York: New York: Guilford Press, 2010.

673

Crampton J. Cartography: Maps 2.0; Dorrian M. Writing on the Image: Architecture, The City and the Politics of Representation. London and New York: Tauris, 2015; Dodge M., Perkins C. (eds.) The ‘view from nowhere’?

674

Perkins C. Community mapping // The Cartographic Journal. 2007. Vol. 44 (2). P. 127–137; Crampton J. Cartography: Maps 2.0.

675

Звуковая карта: URL: http://aporee.org/maps/.

676

Pinder D. Cartographies Unbound // Cultural Geographies. 2007. Vol. 14 (3). P. 453–462; Hudson-Smith A., Batty M., Crooks A., Milton R. Mapping for the Masses: Accessing Web 2.0 through Crowdsourcing // CASA Working Paper. Series 143. Centre for Advanced Spatial Analysis: London, 2008. P. 1–18; Wood D. Rethinking the Power of Maps.

677

Graham S. Cities as battlespace: The new military urbanism // City. 2009. Vol. 13 (4). P. 383–403.

678

См. о беспроводных сетях Freifunk на freifunk.net и проекте Kill Your Phone Арама Бартхола на killyourphone.com.

679

Kitchin R. The real-time city? Big data and smart urbanism.

680

London: City Dashboard. URL: http://citydashboard.org/london/.

681

Dodge M., Kitchin R., Perkins C. (eds.) Rethinking Maps: New Frontiers in Cartographic Theory. London: Routledge, 2009.

682

Haraway D. Situated knowledges: The science question in feminism and the privilege of partial perspective // Feminist Studies. 1988. Vol. 14/3. P. 575–599.

683

Ibid. P. 592.

684

Доступно по адресу: www.bruno-latour.fr/virtual/EN/index.html. Я мечтаю о повторения этого проекта в постсоциалистическом городе.

685

Latour B. An Inquiry into Modes of Existence.

686

November V., Camacho-Hübner E., Latour B. Entering a risky territory: space in the age of digital navigation // Environment and Planning D: Society and Space. 2010. Vol. 28. P. 581–599.

687

Более подробная информация о проекте доступна на его сайте: Counter (Mapping) Actions: Mapping as Militant Research.

688

Halvorsen S. Militant research against‐and‐beyond itself: critical perspectives from the university and Occupy London // Area. 2015. Vol. 47 (4). P. 466–472.

689

См., в частности: Дезориентирующие путеводители и Карту Королевы Мэри на www.countercartographies.org.

690

Дж. Кинг комментирует попытки картографировать капитализм на глобальном и локальном уровнях. В первом случае в пример приводятся Mapping Contemporary Capitalism project (Проект по картографированию современного капитализма) или Bureau d’Études. Во втором – проект исследовательско-документалистского тандема London Particular «Невозможность регенерации в сознании живущего» («The Impossibility of Regeneration in the Mind of Someone Living»): эта нарисованная от руки карта детализирует интересы, вовлеченные в неолиберального толка ре-девелопмент лондонского района Хакни. Важны как сами проекты, так и их восприятие Кингом: они демонстрируют невозможность картографирования сетей с высоты птичьего полета и предлагают взамен карту из перспективы определенных узловых пунктов (King J. J. The Node knows // Abrams J., Hall P. (eds.) Else/Where Mapping: New Cartographies of Networks and Territories. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2006. P. 44–50).

691

Latour B. A Cautious Prometheus?

692

Ibid.

693

Krygier J., Wood D. Ce n’est pas le monde (This is not the World) // Dodge M., Kitchin R., Perkins C. (eds.) Rethinking Maps: New Frontiers in Cartographic Theory. London: Routledge, 2009. P. 189–220.

694

Krygier J., Wood D. Making maps: A Visual Guide to Map Design for GIS (2nd edition). New York: The Guilford Press, 2011.

695

Tufte E. Visual Explanations: Images and Quantities, Evidence and Narrative. Cheshire, CT: Graphics Press, 1997.

696

Crampton J. Rethinking maps and identities: choropleths, clines and biopolitics // Dodge M., Kitchin R., Perkins C. (eds.) Rethinking Maps: New Frontiers in Cartographic Theory. London: Routledge, 2009. P. 26–50.

697

Harris L., Hazen H. Rethinking Maps from a More-than-human Perspective: Nature-society, Mapping and Conservation Territories // Dodge M., Kitchin R., Perkins C. (eds.) Rethinking Maps: New Frontiers in Cartographic Theory. London: Routledge, 2009. P. 50–68.

698

Lefebvre H. Rhythmanalysis: Space, Time and Everyday Life. London: Continuum, 2004.

699

Видеомонтажи можно посмотреть на сайте http://vimeo.com/moritzstefaner/selfiecity-five-cities

700

Здесь Крис Уонг описывает, как ему удалось получить эти данные: http://chriswhong.com/open-data/foil_nyc_taxi/

701

Знаменитое произведение Марселя Дюшана, другое название – «Невеста, раздетая своими холостяками, одна в двух лицах». Фотографию Сальца можно увидеть здесь: URL: https://www.facebook.com/photo.php?fbid=10151356423539267 &set=pb.716179266.-2207520000.1369774444.&type=3&theater.

702

Miranda C. Why can’t we take pictures in art museums? URL: http://www.artnews.com/2013/05/13/photography-in-art-museums.

703

Hillman T., Weilenmann A., Jungselius B. Creating live experiences with real and stuffed animals: The use of mobile technologies in museums // Proceedings of the conference «The Transformative Museum». Roskilde University, Denmark. 2012. P. 138–150; Grinter R. E. et al. Revisiting the visit: understanding how technology can shape the museum visit // Proceedings of the 2002 ACM conference on Computer supported cooperative work. ACM, 2002. P. 146–155.

704

Hsi S. A study of user experiences mediated by nomadic web content in a museum // Journal of Computer Assisted Learning. 2003. Vol. 19. P. 308–319.

705

Digital technologies and the museum experience: handheld guides and other media / ed. by L. Tallon and K. Walker. AltaMira Press, 2008.

706

Damala A. et al. Exploring the Affective Museum Visiting Experience: Adaptive Augmented Reality (A2R) and Cultural Heritage // International Journal of Heritage in the Digital Era. 2013. № 1 (2). P. 117–142; Hindmarsh J., Heath C., Fraser M. (Im)materiality, Virtual Reality and Interaction: Grounding the ‘Virtual’ in Studies of Technology in Action // Sociological Review. 2006. Vol. 54. № 4. P. 797.

707

Caridi A., Coccoli M., Volpi V. Wolfsoniana Smart Museum. A Pilot Plant Installation of the PALM-Cities Project // UMAP Workshops. 2013.

708

Hillman T. et al. Traces of engagement: narrative-making practices with smartphones on a museum field trip // Learning, Media and Technology. 2015. № 2 (41). P. 1–20.

709

Ibid. P. 9.

710

Gammon B., Burch A. Designing mobile digital experiences // Tallon L., Walker K. (eds.). Digital Technologies and the Museum Experience: Handheld Guidesand Other Media. Lanham, MD: AltaMira Press, 2008; Pierroux P., Krange I., Sem P. Bridging contexts and interpretations: Mobile blogging on art museum field trips // MedieKultur. Journal of media and communication research. 2010.

711

Wall H. Picturing Met Museum through Visitors’ Eyes. URL: http://www.metmuseum.org/blogs/digital-underground/2015/picture-met-museum.

712

Tifentale A. Defining competitive photography. URL: http://www.alisetifentale.net/research-blog-at/2016/1/17/work-in-progress-defining-competitive-photography; Manovich L. Subjects and Styles in Instagram Photography (Part 2). URL: http://manovich.net/content/04-projects/092-subjects-and-styles-in-instagram-photography-part-2/lm_instagram_article_part_2_edited.pdf.

713

Сеть Instagram появилась в 2010 году, когда образовалась ниша для визуальной мобильной и цифровой саморепрезентации. В то время как Facebook предполагал пользование настольным компьютером, Flickr, сеть для обмена фотографиями, была рассчитана на профессиональных фотографов, Twitter был полностью текстовым, платформа Instagram предлагала расширенный набор опций для работы с визуальным материалом. Новая социальная сеть позволила не только обмениваться фотографиями, но и приписывать им ключевые слова – теги, отмечать место съемки, редактировать изображение при помощи фильтров, оценивать и комментировать чужие снимки, поэтому быстро обрела популярность. См.: Kiss J. Instagram CEO Kevin Systrom «We’re working on time travel». URL: http://www.theguardian.com/technology/2015/oct/02/instagram-kevin-systrom-interview-working-on-time-travel.

714

Weilenmann A., Hillman T., Jungselius B. Instagram at the museum: Communicating the museum experience through social photo sharing. Proceedings of the SIGCHI conference on Human factors in computing systems. Paris: ACM Press, 2013. URL: http://dx.doi.org/10.1145/2470654.2466243. P. 1.

715

Данные собирались в 2016 году с помощью Instagram API. Изменение правил использования API и алгоритмов ранжирования фотографий Instagram в 2016 году послужили причиной для определения верхней границы нашей базы данных.

716

Список тегов был следующим: #hermitage, #hermitagemuseum, #hermitage_museum, #hermitagepalace, #эрмитаж, #эрмитаже, #эрмитажа, #эрмитажспб. При выборе тегов мы учитывали не только русскоязычных, но и иностранных посетителей музея. Однако сходства и различия в репрезентации музея в русскоязычных или иностранных тегах мы оставляем за рамками данного исследования.

717

За тегом #hermitage находились фотографии бренда одежды, отелей, марок вина.

718

Подробнее о подходе можно прочитать в: Манович Л. Что такое культурная аналитика? / Пер. с англ. Е. Г. Лапиной-Кратасюк // ШАГИ/STEPS, Россия. 2017. Т. 3. № 2. С. 8–19.

719

Manovich L. Museum without walls, art history without names: visualization methods for Humanities and Media Studies. Software Studies Initiative. 2012. С. 6. URL: http://manovich.net/content/old/03-articles/71-article-2012/71-article-2012.pdf.

720

Hochman N., Schwartz R. Visualizing Instagram: Tracing cultural visual rhythms // Proceedings of the Workshop on Social Media Visualization (SocMedVis) in conjunction with the Sixth International AAAI Conference on Weblogs and Social Media (ICWSM–12). 2012. P. 6.

721

Software Studies Initiative. URL: http://lab.softwarestudies.com.

722

Цветные визуализации доступны на сайте проекта (https://hashtag-museum.org/).

723

Контент-анализ изображений был проведен по схожей схеме, как в статье: Hu Y. et al. What We Instagram: A First Analysis of Instagram Photo Content and User Types // ICWSM. 2014.

724

Для упрощения процедуры классификации фотографий мы использовали программу, разработанную специально для нашего проекта.

725

Rose G. Visual Methodologies: An Introduction to Researching with Visual Materials. 4th edition. London: Sage, 2016. P. 24–48.

726

Весь визуальный материал, упоминаемый в статье, доступен на сайте проекта https://hashtag-museum.org/.

727

«Бал истории» в Эрмитаже. URL: https://www.hermitagemuseum.org/wps/portal/hermitage/what-s-on/events/event-item/2014/historyball/?lng=ru.

728

Bitgood S. Museum fatigue: A critical review // Visitor Studies. 2009. Vol. 12. № 2. P. 93–111.

729

О влиянии печатных и электронных гидов на формирование визуального потребления туриста см.: Urry J. The tourist gaze. Sage, 2002. P. 128.

730

К схожим результатам приходят исследователи практик мобильной фотографии в Музее естественной истории Гётеборга, которые говорят о том, что помимо непосредственно музейных артефактов, объектами съемки могут стать и сами посетители. См.: Hillman T., Weilenmann A., Jungselius B. Creating live experiences with real and stuffed animals…

731

Anderson D. et al. Children’s museum experiences: Identifying powerful mediators of learning // Curator: The Museum Journal. 2002. Vol. 45. № 3. P. 213–231.

732

Бойцова О. Любительские фото: визуальная культура повседневности. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге, 2013.

733

Бойцова О. Любительские фото: визуальная культура повседневности. С. 114.

734

Berman M. All that is solid melts into air: The experience of modernity. Penguin Books, 1988. P. 152.

735

Tifentale A., Manovich L. Selfiecity: Exploring photography and self-fashioning in social media // Postdigital Aesthetics. Palgrave Macmillan UK, 2015. P. 109–122. URL: http://manovich.net/content/04-projects/084-selfiecity-exploring/selfiecity_chapter.pdf.

736

Zappavigna M. Social media photography: Construing subjectivity in Instagram images // Visual Communication. 2016. Vol. 15. № 3. P. 271–292; Sharma S. S., De Choudhury M. Measuring and Characterizing Nutritional Information of Food and Ingestion Content in Instagram // Proceedings of the 24th International Conference on World Wide Web Companion. International World Wide Web Conferences Steering Committee, 2015. P. 115–116.

737

Dinhopl A., Gretzel U. Selfie-taking as touristic looking // Annals of Tourism Research. 2016. Vol. 57. P. 126–139.

738

О роли жеста в данной серии см.: Frosh P. Selfies| The Gestural Image: The Selfie, Photography Theory, and Kinesthetic Sociability // International journal of communication. 2015. Vol. 9. P. 22.

739

Chandler L., Livingston D. Reframing the Authentic: photography, mobile technologies and the visual language of digital imperfection // 6th Global Conference ‘Visual literacies: exploring critical issues’, Oxford, July 2012. P. 3–5.

740

Manovich L. Subjects and Styles in Instagram Photography (Part 2). URL: http://manovich.net/content/04-projects/092-subjects-and-styles-in-instagram-photography-part-2/lm_instagram_article_part_2_edited.pdf.

741

У Главного штаба есть свои собственные хештеги в Instagram, изучение которых не вошло в настоящее исследование.

742

Urry J. et al. The tourist gaze and the environment // Theory, Culture & Society. 1992. Vol. 9. P. 1–26.

743

Ibid. P. 128.

744

Бойцова О. Любительские фото: визуальная культура повседневности.

745

Souza Araujo C. et al. It is not just a picture: revealing some user practices in Instagram // Web Congress (LA-WEB), 2014 9th Latin American. IEEE, 2014. P. 21.

746

Например, исследования образа Британии в Instagram показало, что чаще всего она ассоциируется со стариной и традиционностью. См.: Man M. The Legacy of the English picturesque in the tourist photography of Instagram // The Vassar College Journal of Philosophy. 2016. № 3. P. 2–14.

747

Kneifl K. Capturing Perceptions: Instagram and the High Line. URL: https://www.youtube.com/watch?v=wO-fSH1r8rs.

748

Goulding C. The museum environment and the visitor experience // European Journal of marketing. 2000. № 34(3/4). P. 261–278.

749

Turner F. From counterculture to cyberculture: Stewart Brand, the Whole Earth Network, and the rise of digital utopianism. Chicago, Ill.: Univ. of Chicago Press, 2008.

750

Turner F. Why Study New Games? // Games and Culture. 2006. Т. 1. № 1. P. 107–110.

751

Brand S. Purpose // Brand S. (Ed.). Whole Earth catalog. Menlo Park, CA: Portola Institute, 1968. P. 1.

752

URL: https://www.pgpedia.com/n/new-games-foundation.

753

Национальная зона отдыха США, защищающая 82 027 акров экологически и исторически значимых ландшафтов, окружающих район залива Сан-Франциско. Бóльшая часть парка – земля, ранее использовавшаяся армией Соединенных Штатов. (Примеч. ред.)

754

В 1973 году движение провело турнир «Новые игры», который финансировала общественная организация Point Foundation, основанная Стюартом Брандом. Этот первый турнир собрал 6000 человек для инклюзивных игр сотрудничества и доверия. После такого успеха был создан Фонд «Новые игры» для проведения следующих турниров, также собиравших тысячи участников. Фонд закрылся в 1990 году. URL: https://www.pgpedia.com/n/new-games-foundation. – Примеч. ред.

755

Turner F. Why Study New Games? P. 108.

756

Ibid.

757

Ibid. P. 109.

758

Masco J. Bad Weather: On Planetary Crisis // Social Studies of Science. 2009. Vol. 40 (1). P. 7–40; Kirk A. G. Counterculture Green: The Whole Earth Catalog and American Environmentalism // CultureAmerica. Lawrence, Kan: University Press of Kansas, 2007.

759

Джордж Леонард – автор книг о человеческих способностях и айкидо, бывший президент Ассоциации гуманистической психологии, работал редактором журнала Look, был пилотом ВВС США. Вскоре после игр 1966 года присоединился в Бранду и привнес в движение восточную философию сотрудничества. (Примеч. ред.)

760

Dasmann R. F. Conservation, Counter-Culture, and Separate Realities // Environmental Conservation. 1974. Vol. 1 (2). P. 133–137.

761

Leonard G. The Ultimate Athlete. Revised edition. Berkeley, Calif.: North Atlantic Books, 2001.

762

Hermand J. Rousseau, Goethe, Humboldt: Their Influence on Later Advocates of the Nature Garden // Nature and Ideology: Natural Garden Design in the Twentieth Century. 1997. Vol. 35; Lee M. G. The German «Mittelweg»: Garden Theory and Philosophy in the Time of Kant // Studies in Philosophy. New York: Routledge, 2007.

763

Wolschke-Bulmahn J. Nature and Ideology: Natural Garden Design in the Twentieth Century. Vol. 18. Dumbarton Oaks, 1997.

764

Deleuze G. Postscript on the Societies of Control // October. 1992. Vol. 59. P. 3–7.

765

Manovich L. Database as Symbolic Form // Convergence: The International Journal of Research into New Media Technologies. 1999. Vol. 5 (2). P. 80–99.

766

Kitchin R., Dodge M. Code/Space: Software and Everyday Life. Cambridge, MA: MIT Press, 2011.

767

Langellier J. Phillip, Rosen D. Bernard. A history under Spain and Mexico, 1776–1846. Denver: Denver Service Center, 1992. URL: https://www.nps.gov/prsf/learn/historyculture/upload/elpresid.pdf.

768

Фредерик Лоу Олмстед (1822–1903) – родоначальник американской ландшафтной архитектуры, журналист, общественный деятель. Известен как создатель многочисленных публичных зон отдыха во второй половине XIX века. (Примеч. ред.)

769

Whiston Spirn A. Constructing Nature: The Legacy of Frederick Law Olmstead // William Cronon (Ed.). Uncommon Ground: Toward Reinventing Nature. New York: W. W. Norton & Co, 1995. P. 91–113; Merchant C. Reinventing Eden: The Fate of Nature in Western Culture. NY; L.: Routledge, 2013.

770

Young T. Building San Francisco’s Parks, 1850–1930. Creating the North American Landscape. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2004.

771

Landa M. De. War in the Age of Intelligent Machines. New York: Zone Books, 1991.

772

Hall P. G., Praschal P. Carrier Wave: New Information Technology and the Geography of Innovation, 1846–2003. NY; L.: Routledge, Chapman & Hall, 1988. URL: http://dl.acm.org/citation.cfm?id=576050.

773

Sturgeon T. J. How Silicon Valley Came to Be // Martin Kenney (Ed.). Understanding Silicon Valley: Anatomy of an Entrepreneurial Region. Stanford University Press, 2000. P. 15–47.

774

Galison P. War Against the Center // Grey Room. 2001. № 4. P. 5–33.

775

Sloterdijk P. Terror from the Air. Los Angeles: Semiotext, 2009.

776

Haffner J. The View from above: The Science of Social Space. Cambridge, Mass: MIT Press, 2013.

777

Batty M. Cellular Automata and Urban Form: A Primer // Journal of the American Planning Association. 1997. Vol. 63 (2). P. 266–274; Light J. S. From Warfare to Welfare: Defense Intellectuals and Urban Problems in Cold War America. Baltimore, Md.; London: Johns Hopkins University Press, 2005.

778

Halpern O. Beautiful Data: A History of Vision and Reason since 1945. Durham, N. C.: Duke University Press, 2015.

779

Chun Wendy Hui Kyong. Programmed Visions: Software and Memory. Cambridge, Massachusetts; London, England: Mit Press, 2011.

780

Goffey A. Algorithm 2008. Algorithm // Software Studies: A Lexicon / ed. Fuller M. MIT Press, 2008. P. 15–20. URL: http://eprints.mdx.ac.uk/id/eprint/5522.

781

Light J. S. From Warfare to Welfare: Defense Intellectuals and Urban Problems in Cold War America. Baltimore, Md.; London: Johns Hopkins University Press, 2005.

782

Meier R. L. A Communications Theory of Urban Growth. Cambridge, Mass.: Joint Center for Urban Studies, 1962.

783

Dutta A., Tuerk S. M., Kubo M., Chuong J. Y., Chernyakova I. (Eds.). A Second Modernism: MIT, Architecture, and the «Techno-Social» Moment. Cambridge, MA: The MIT Press, 2013.

784

Raynsford A. Simulating Spatial Experience in the People’s Berkeley: The Urban Design Experiments of Donald Appleyard and Kenneth Craik // Design and Culture. 2014. Vol. 6 (1). P. 45–63.

785

McHarg Ian L. Design with Nature. New York: J. Wiley, 1992.

786

Kim J. Mission 66 // Cold War Hothouses: Inventing Postwar Culture, from Cockpit to Playboy / Beatriz Colomina, Annmarie Brennan, Jeannie Kim, eds. New York: Princeton Architectural Press, 2004; Carr E. Mission 66: Modernism and the National Park Dilemma. Amherst: University of Massachusetts Press in association with Library of American Landscape History, 2007.

787

Meyer A., Delehanty R. New Guardians for the Golden Gate: How America Got a Great National Park. Berkeley: University of California Press, 2006.

788

Johnson Troy R. The Occupation of Alcatraz Island: Indian Self-Determination and the Rise of Indian Activism. University of Illinois Press, 1996.

789

Meyer A., Delehanty R. New Guardians for the Golden Gate…

790

Benton-Short L. The Presidio: From Army Post to National Park. UPNE, 1998; Rothman H. The New Urban Park: Golden Gate National Recreation Area and Civic Environmentalism. Development of Western Resources. Lawrence: University Press of Kansas, 2004.

791

Kirk A. G. Counterculture Green: The Whole Earth Catalog and American Environmentalism.

792

Hart J. San Francisco’s Wilderness next Door. San Rafael, CA: Presidio Press, 1979; Meyer A., Delehanty R. New Guardians for the Golden Gate…

793

Welter V. CABINET // From Disc to Sphere. 2011. URL: http://www.cabinetmagazine.org/issues/40/welter.php; Kirk A. G. Counterculture Green: The Whole Earth Catalog and American Environmentalism. Эти вопросы были чрезвычайно актуальны в «Сьерра Клубе» Дэвида Броуэра накануне «Пределов роста» «Клуба Рима» 1968 года.

794

На самом деле Бранд несколько лет был армейским офицером, обучавшим солдат для Вьетнама, с чем связывал свои успехи в организации мероприятий, а также работал на Пентагон – до того, как стал иконой контркультуры в том числе и из‐за своего участия в ранних испытаниях ЛСД в Международном фонде углубленных исследований в Менло-Парке.

795

LeFevre Dale N. Best New Games. USA: Human Kinetics, 2012.

796

Fluegelman A. (ed.) The New Games Book. Garden City, N.Y: Dolphin Books, 1976.

797

Thompson M. Come out and Play! // SF Phoenix. May 9, 1974.

798

Brand S. II Cybernetic Frontiers. 1 ed. New York: Random House, 1974.

799

Leonard G. The Ultimate Athlete. Revised edition.

800

Power K. The Game That Hasn’t Even Been Invented // San Francisco Chronicle. October 8, 1973. 41 edition.

801

Fluegelman A. (ed.). The New Games Book.

802

Cane Paul. Unorganized Competition: The New Games Are Fun Games // Independent-Journal. May 13, 1974. 18 edition.

803

Law J. New Games // John Law (blog). February 1, 2016. URL: https://johnwlaw.com/2016/01/31/new-games/.

804

Kirk A. G. Counterculture Green: The Whole Earth Catalog and American Environmentalism

805

Hall P. Creativity, Culture, Knowledge and the City // Built Environment. 2004. Vol. 30 (3). P. 256–258; Häußermann H. Festivalisierung der Stadtpolitik: Stadtentwicklung Durch Grosse Projekte. Springer-Verlag, 2013.

806

Gabrys J. Programming Environments: Environmentality and Citizen Sensing in the Smart City // Environment and Planning D: Society and Space. 2014. Vol. 32 (1). P. 30–48.

807

Leary T. Chaos and Cyberculture. Berkeley: Ronin Publishers, 1994; Turner F. Why Study New Games?

808

Goldsmith S., Eggers William D. Governing by Network: The New Shape of the Public Sector. Brookings Institution Press, 2005.

809

Kim J., Hong J. Analysis of trans-media storytelling strategies // International Journal of Multimedia and Ubiquitous Engineering. 2013. Vol. 8 (3). P. 1–10. P. 9.

810

Syndicut. The great British property scandal. URL: http://www.syndicut.com/Posts/Channel-4/Great-British-Property-Scandal.

811

Gambarato R. R. Transmedia project design: Theoretical and analytical considerations // Baltic Screen Media Review. 2013. Vol. 1. P. 80–100; Jenkins H. Convergence culture: Where old and new media collide. New York: New York University Press, 2006; Pratten R. Getting started in transmedia storytelling: A practical guide for beginners (2nd ed.). London: CreateSpace, 2015.

812

Bachelard G. The poetics of space. Boston, MA: Beacon Press, 1997; Calvino I. Invisible cities. New York, NY: Harcourt Brace, 1974; de Certeau M. The practices of everyday life. Berkeley: University of California Press, 1984.

813

Carpentier N., Dahlgren P. The social relevance of participatory theory // G. Patriarche, H. Bilandzic, N. Carpentier, C. Ponte, K. C. Schrøder, F. Zeller (Eds.). Building bridges: Pathways to a greater societal significance for audience research. Brussels, Belgium: COST Action, 2014. P. 37–52; Jenkins H., Ford S., Green J. Spreadable media: Creating value and meaning in a networked culture. New York: New York University Press, 2013.

814

Gambarato R. R. Transmedia project design: Theoretical and analytical considerations.

815

Bauman Z. Liquid modernity. Cambridge: Polity Press, 2010.

816

Jenkins H. Convergence culture: Where old and new media collide.

817

Kim J., Hong J. Analysis of trans-media storytelling strategies. P. 7.

818

Bernardo N. Transmedia 2.0 – How to create an entertainment brand using a transmedial approach to storytelling [Kindle version]. Lisbon, Portugal: BeActive Books, 2014. P. 125.

819

Gambarato R. R. Transmedia project design: Theoretical and analytical considerations P. 85.

820

Cooper M. Narrative spaces // Screen. 2002. Vol. 43 (2). P. 139–157.

821

Lévy P. Collective intelligence: Mankind’s emerging world in cyberspace. Cambridge, MA: Perseus Books, 1997.

822

de Certeau M. The practices of everyday life.

823

Collie N. Walking in the city: Urban space, stories, and gender // Gender Forum: An Internet Platform for Gender and Women’s Studies. 2013. Vol. 42. P. 1.

824

Де Серто М. Изобретение повседневности. Т. 1: Искусство делать. СПб.: Изд-во Европейского ун-та, 2013. C. 218.

825

Там же. C. 219.

826

Calvino I. Invisible cities.

827

Ibid. P. 14. (Здесь и далее книга И. Кальвино цитируется в переводе Наталии Ставровской – http://calviNlib.ru/. – Прим. перев.)

828

Ibid. P. 11.

829

Башляр Г. Поэтика пространства. М.: РОССПЭН, 2004. С. 28–29.

830

Jenkins H. Game design as narrative architecture // MIT. 2002. URL: http://web.mit.edu/21fms/People/henry3/games&narrative.html.

831

Pratten R. Getting started in transmedia storytelling: A practical guide for beginners.

832

Ibid. P. 15.

833

Ibid. P. 16

834

Gambarato R. R. Transmedia project design: Theoretical and analytical considerations. P. 86.

835

Об игре Why so serious? см.: URL: http://www.youtube.com/watch?v=ixawHx7GItU.

836

Atkinson S. Transmedia Film. From Embedded Engagement to Embodied Experience // The Routledge Companion to Transmedia Studies / Ed. by M. Freeman, R. R. Gambarato. New York: Routledge, 2019. P. 17.

837

Pratten R. Getting started in transmedia storytelling: A practical guide for beginners. P. 16

838

Ruiz S., Stokes B., Watson J. Mobile and locative games in the «civic tripod»: Activism, art and learning // International Journal of Learning and Media. 2012. Vol. 3 (3). P. 7. URL: doi:10.1162/IJLM_a_00078. http://civictripod.com/cite-versions.

839

См. об игре Red Quest: URL: http://www.youtube.com/watch?v=if3Lw4ez_oQ.

840

Carpentier N., Dahlgren P. The social relevance of participatory theory. Р. 45.

841

Gambarato R. R. Transmedia project design: Theoretical and analytical considerations. P. 87.

842

Jenkins H. at al. Spreadable media: Creating value and meaning in a networked culture. P. 168.

843

Bradham D. Crowdsourcing: A model for leveraging online communities // A. Delwiche & J. Henderson (Eds.). The participatory culture handbook. N. Y.: Routledge, 2013. P. 122.

844

Nani A. Crossmedia practices for the enhancement of civic engagement (Unpublished master’s thesis). Tallinn University Baltic Film and Media School, Tallinn, Estonia, 2013. Р. 20

845

Aaker J., Smith A. The dragonfly effect: Quick, effective, and powerful ways to use social media to drive social change. San Francisco, CA: Jossey-Bass, 2010.

846

Nani A. Crossmedia practices for the enhancement of civic engagement. Р. 36.

847

Ibid.

848

Ibid. P. 37

849

Gambarato R. R. Transmedia project design: Theoretical and analytical considerations.

850

Gambarato R. R., Medvedev S. Grassroots political campaign in Russia: Alexei Navalny and transmedia strategies for democratic development // J. Svensson, V. Kumar (Eds.). Promoting social change and democracy through information technology. Hershey, PA: IGI Global, 2015. P. 165–192; Gambarato R. R., Medvedev S. Fish Fight: Transmedia storytelling strategies for food policy change // International Journal of E-Politics. 2015. Vol. 6 (3). P. 43–59; Lapina-Kratasyuk E. Transmedia storytelling as an opportunity for re-inventing Russian federal television // Freedom of Expression in Russia’s New Mediasphere. Routledge, 2020. Ch. 5. P. 96–114.

851

Shelter. (n. d.). The shortage of affordable homes. URL: http://england.shelter.org.uk/campaigns/why_we_campaign/the_housing_crisis.

852

Owen J. More than a million homes currently lie empty in Britain // Independent. 2014. May 29. URL: http://www.independent.co.uk/news/uk/politics/more-than-a-million-homes-currently-lie-empty-in-britain-9456263.html.

853

Channel 4. The great British property scandal. URL: http://www.channel4.com/programmes/the-great-british-property-scandal/videos.

854

Skinner C. Best iPhone app: Five property-related apps // PC Advisor. (2012, January 10). URL: http://www.pcadvisor.co.uk/feature/software/best-iphone-apps-five-property-related-apps-3328918/.

855

Project Factory n. d. – The Project Factory. The great British property scandal. URL: http://www.theprojectfactory.com/great-british-property-scandal.

856

Murray J. Hamlet on the holodeck: The future of narrative in cyberspace. Cambridge, MA: MIT Press, 1997.

857

Murray J. Hamlet on the holodeck; Jenkins H. Convergence culture: Where old and new media collide. P. 119.

858

Gambarato R. R., Medvedev S. Fish Fight: Transmedia storytelling strategies for food policy change. P. 43.

859

Project Factory n. d. URL: http://www.theprojectfactory.com/great-british-property-scandal.

860

Видео о Джоне Фрэзере доступно по ссылке: URL: http://www.youtube.com/watch?v=HEmcPdtzo.

861

Project Factory n. d. URL: http://www.theprojectfactory.com/great-british-property-scandal.

862

Channel 4. Campaign results. URL: http://www.channel4.com/programmes/the-great-british-property-scandal/articles/all/campaign-results.

863

Gambarato R. R. Transmedia project design: Theoretical and analytical considerations. P. 87.

864

Gambarato R. R. Transmedia project design. P. 85.

865

Toffler A. The third wave. London: Pan Books, 1980.

866

Dowdy C. A new NLA project proposes solutions for London’s housing problems // Wallpaper. 2015, October 14. URL: http://www.wallpaper.com/architecture/a-new-nla-project-proposes-solutions-for-londons-housing-problems#md2tCYfCPqVcmmw0.99.

867

Osborne H. Downsizing could free up to 2.5m home // The Guardian. 2015, September 23. URL: http://www.theguardian.com/money/2015/sep/23/downsizing-could-free-up-25m-homes?CMP=fb_gu.

868

Bachelard G. The poetics of space.

869

Ondine A. What is transmedia? [Video file]. (2012, September 3). URL: https://vimeo.com/48763753.

870

Статья подготовлена в сотрудничестве с Лабораторией геймификации Сбербанка.

871

Бедаш Ю. Пространство как проблема посметафизической философии // Топос. 2009. № 21. С. 94–113.

872

Thielmann T. Locative media and mediated localities: an introduction to media geography // Aether: The journal of media geography. 2010. Vol. 5. № 1. P. 1–17.

873

Raessens J. Homo Ludens 2.0. The ludic turn in media theory. Utrecht University, 2010.

874

De Souza e Silva A., Hjorth L. Playful Urban Spaces: A Historical Approach to Mobile Games // Simulation & Gaming. 2009. Vol. 40. № 5. 2009. P. 602–625.

875

Richardson I. Ludic Mobilities: The Corporealities of Mobile Gaming // Mobilities. 2010. Vol. 5. № 4. P. 431–447.

876

Tuters M. From mannerist situationism to situated media // Convergence. The international journal of research into new media technologies. 2012. Vol. 18. № 3. P. 267–282.

877

Делёз Ж. Post Scriptum к обществам контроля // Делёз Ж. Переговоры / Пер. с франц. и вступ. ст. В. Ю. Быстрова. СПб.: Наука, 2004. C. 226–232.

878

Салин А. К критике проекта геймификации // Логос. 2015. № 1. С. 100–129.

879

Приложение Ingress the Game было запущено разработчиком Niantic Labs в ноябре 2012 года. Изначально доступ к игре предоставлялся по приглашениям, в октябре 2013 года она стала открытой. В июле 2015‐го игра насчитывала 12 млн пользователей (см.: Suckley M. Why Google’s Niantic Labs is taking Ingress’ success and scaling up to an open platform // Pocketgamer. 27 July 2015. URL: http://www.pocketgamer.biz/news/61650/niantic-labs-platform-play). Вскоре приложение было куплено компанией Google. При первом запуске приложения пользователю предлагают выбрать фракцию, за которую он будет играть, – «Сопротивление» (Resistance, синий цвет) и «Просвещенные» (Enlightened, зеленый цвет). Задача игрока – в режиме реального времени передвигаться по городу, подходить к локациям, которые на карте города внутри приложения-сканера отмечены как «порталы», захватывать их, перекрашивая в цвет своей команды, получая очки и артефакты. Если соединить вместе три захваченных портала, то можно получить «поле» – подконтрольную территорию, окрашенную в цвет фракции. Подробную информацию о сюжете игры см.: Thainen. Кратчайшая история проекта Ниантик // LiveJournal. 12 сентября 2013 года. URL: http://thainen.livejournal.com/232013.html. В 2018 году разработчик сделал перезапуск проекта – Ingress Prime (Ingress 2.0), в которой была значительно обновлена визуальная составляющая, добавлены новые игровые механики, а также переработан пользовательский интерфейс.

880

Лефевр А. Идеи для концепции нового урбанизма // Социологическое обозрение. 2002. № 3. С. 19–26.

881

Дебор Г. Введение в критику городской географии // Антология современного анархизма и левого радикализма. Т. 1. М.: Ультра. Культура, 2003. С. 241–246. URL: https://ru.theanarchistlibrary.org/library/gi-debor-vvedenie-v-kritiku-gorodskoj-geografii.pdf.

882

Дебор Г. Теория дрейфа // Антология современного анархизма и левого радикализма. Т. 1. С. 201–206. Цит. по электрон. версии. URL: https://ru.theanarchistlibrary.org/library/gi-debor-teoriya-drejfa.pdf.

883

Там же.

884

Там же.

885

Оже М. От города воображаемого к городу-фикции // Художественный журнал. 1999. № 24. URL: http://moscowartmagazine.com/issue/75/article/1623; Сеннет Р. Падение публичного человека. М.: Логос, 2003.

886

Маккуайр С. Медийный город: медиа, архитектура и городское пространство. М.: Strelka Press, 2014.

887

Там же. С. 148.

888

Маккуайр С. Медийный город. С. 152.

889

Wilken R. A community of strangers? Mobile media, art, tactility and urban encounters with other // Mobilities. 2010. Vol. 6. № 5. P. 449–468.

890

Zeffiro A. A location of one’s own: A genealogy of locative media // Convergence. The international journal of research into new media technologies. 2012. Vol. 18. № 3. P. 249–266.

891

Russell B. Headmap manifesto: Know your place (location-aware devices) // Technoccult Blog. 1999. URL: http://technoccult.net/wp-content/uploads/library/headmap.pdf.

892

Tuters M. From mannerist situationism to situated media.

893

Zeffiro A. A location of one’s own: A genealogy of locative media.

894

Ibid.

895

Спектакль Remote-Moscow – проект немецкой театральной группы Rimini Protocol, специализирующейся на документальном театре. В каждом спектакле Remote участвует 50 зрителей, они передвигаются по городу в течение полутора часов под команды голоса из выданных наушников. Голос рассуждает о современной городской жизни (темы атомарности, механизации телесных привычек), инициирует взаимодействие зрителей между собой (играть в гляделки, бежать наперегонки) и с городским пространством (танцевать в вагоне метро, играть в баскетбол воображаемым мячом). Организаторы называют проект «спектакль-путешествие». Проект Remote был проведен уже в 18 городах (в их числе Лиссабон, Милан, Цюрих, Вена, Санкт-Петербург). Весной 2015 года проект был организован в Москве.

896

De Souza e Silva A., Hjorth L. Playful Urban Spaces: A Historical Approach to Mobile Games.

897

Zeffiro A. A location of one’s own: A genealogy of locative media.

898

Tuters M. From mannerist situationism to situated media.

899

Ibid.

900

De Souza e Silva A., Hjorth L. Playful Urban Spaces: A Historical Approach to Mobile Games.

901

Линч К. Образ города. М.: Стройиздат, 1982.

902

Урри Д. Мобильности. М.: Праксис, 2012.

903

Зиммель Г. Экскурс о чужаке // Социологическая теория: история, современность, перспективы. СПб.: Альманах ж-ла «Социологическое обозрение», 2008. С. 9–14.

904

Richardson I., Hiorth L. Mobile games. From Tetris to Foursquare // Gerard Goggin, Larissa Hjorth (ed.) The Routledge companion to mobile media. L.: Routledge, 2014. P. 280–290.

905

Зиммель Г. Экскурс о чужаке.

906

Гоффман И. Представление себя другим в повседневной жизни. М.: Канон-пресс, 2000.

907

Джекобс Д. Смерть и жизнь больших американских городов. М.: Новое издательство, 2011.

908

Салин А. К критике проекта геймификации.

909

Wilken R. A community of strangers? Mobile media, art, tactility and urban encounters with other; Wilken R. Locative media: from specialized preoccupation to mainstream fascination // Convergence. The international journal of research into new media technologies. 2012. Vol. 18. № 3. P. 243–247.

910

Феррарис М. Ты где? Онтология мобильного телефона / Пер. с ит. К. Тименчик, М. Устюжаниновой. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

911

De Souza e Silva A., Hjorth L. Playful Urban Spaces: A Historical Approach to Mobile Games.

912

Pokémon Go celebrates one year of exploration and discovery with real-world and in-game summer events // Nianticlabs. 2017. URL: http://nianticlabs.com/press/2017/anniversary2017/.

913

Massanari A. et al. Pokémon Go Syllabus // 2016. URL: https://docs.google.com/document/d/1xYuozfkON-RVZQkr7d1qLPJrCRqN8TkzeDySM-3pzeA/edit#.

914

Arminen I., Licoppe C., Spagnolli A. Respecifying Mediated Interaction // Research on Language and Social Interaction. 2016. Vol. 49. № 4. P. 1–20; Licoppe C. From Mogi to Pokémon GO: Continuities and change in location-aware collection games // Mobile Media & Communication. 2017. Vol. 5. № 1. P. 24–29.

915

Humphreys L. Involvement shield or social catalyst: Thoughts on sociospatial practice of Pokémon GO // Mobile Media & Communication. 2017. Vol. 5. № 1. P. 15–19.

916

Deterding S. Alibis for Adult Play: A Goffmanian Account of Escaping Embarrassment in Adult Play // Games and Culture. 2017. P. 1–20.

917

De Souza e Silva A. Pokémon Go as an HRG: Mobility, sociability, and surveillance in hybrid spaces // Mobile Media & Communication. 2017. Vol. 5. № 1. P. 20–23.

918

Mäyrä F. Pokémon GO: Entering the Ludic Society // Mobile Media & Communication. 2017. Vol. 5. № 1. P. 47–50.

919

Sicart M. Reality has always been augmented: Play and the promises of Pokémon GO // Mobile Media & Communication. 2017. Vol. 5. № 1. P. 30–33.

920

Frith J. The digital «lure»: Small businesses and Pokémon Go // Mobile Media & Communication. 2017. Vol. 5. № 1. P. 51–54.

921

Де Серто М. Изобретение повседневности. 1. Искусство делать / Пер. с франц. Д. Калугиной, Н. Мовниной. СПб.: Изд-во Европейского ун-та, 2013.

922

Там же. С. 193.

923

Там же. С. 223.

924

Manovich L. The Language of New Media. London: MIT Press, 2001.

925

Ibid. P. 215.

926

Hjorth L. Games and Gaming: An Introduction to New Media. Oxford and New York: Bloomsbury Academic, 2011.

927

Manovich L. The Language of New Media.

928

Chesher C. Neither Gaze Nor Glance, But Glaze: Relating to Console Game Screens // SCAN: Journal of Media Arts Culture. 2004. Vol. 1. № 1. P. 98–117.

929

Richardson I., Wilken R. Haptic Vision, Footwork, Place-making: A Peripatetic Phenomenology of the Mobile Phone Pedestrian // Second Nature: International journal of creative media. 2009. Vol. 1. № 2. P. 22–41.

930

Ферма – скопление игровых порталов, чаще всего в популярных местах отдыха. В силу компактного расположения порталов игроки получают возможность легче добывать игровые артефакты. Фермы являются существенным фактором притяжения игроков, так как обладают важным стратегическим значением. Самые популярные фермы в Москве – парк Музеон и Аллея Космонавтов.

931

Сами игроки могут подавать заявку для создания в игре новых порталов. Для этого они делают фотографию предлагаемого места, объекта, здания, находясь рядом, и отсылают на рассмотрение и утверждение разработчикам. Спустя три-четыре месяца игрок получает уведомление на почту, принят или нет предложенный им портал. Среди игроков существуют конвенции и рекомендации, у каких порталов выше шансы на принятие. Тем не менее механизм подачи новых порталов остается довольно скрытым и не до конца понятным для игроков.

932

Урри Д. Мобильности.

933

Там же.

934

С развитием связей между физической и виртуальной плоскостями необходимость находиться где-то в одно и то же время, чтобы «встретиться», отпадает. «Встреча» приобретает диахронический характер. Например, приложения Foursquare и Swarm имеют более размытую пространственную, но более конкретную временную рамку «встречи» пользователей по сравнению с Ingress. Чекин, в отличие от «хакинга» (захвата портала), может быть сделан пользователем в месте, которое удалено от пользователя и на два, и на 15 км. Причем если в этом «месте» в течение часа отметились друзья пользователя (другие пользователи, которые добавлены в подписчики), то их чекин примет вид одномоментного соприсутствия в одном месте двух (и более) человек. То есть отметка о посещении одного места двумя людьми будет доступна в новостной ленте для остальных пользователей, которые за неимением деталей могут расценить это как буквальную встречу. Лишь опытные пользователи, сведущие в технических нюансах программы, способны сделать предположения в пользу разрозненности действий отметившихся.

935

«Ставит-сносит» – игровой жаргон, означающий, что одна фракция устанавливает защиту и игровые объекты на подконтрольный им портал, а другая – атакует вражеский портал, разрушая его защиту.

936

Shklovski I., de Souza e Silva A. An Urban Encounter. Realizing Online Connectedness through Local Urban Play // Information, Communication & Society. 2013. Vol. 16. № 3. P. 340–361.

937

Gentes A., Guyot-Mbodji A., Demeure I. Gaming on the move: urban experience as a new paradigm for mobile pervasive game design // Multimedia Systems. 2010. Vol. 16. № 1. 2010. P. 43–55.

938

См.: Ingress Field Art – Москва и МО // Google+. URL: https://plus.google.com/communities/100016938725162389226.

939

Makeham P. Perfoming the City // Theatre research international. 2005. Vol. 30. № 2. P. 150–160.

940

Thrift N., French S. The automatic production of space // Transactions of the Institute of British Geographers, 2002. Vol. 27 (3). P. 309–335.

941

Casey E. S. Going Wireless: Disengaging the Ethical Life // Wilken R., Goggin G. (eds.) Mobile Technology and Place. New York, London: Routledge, 2012. P. 175–180.

942

Светлый путь. (1940). СССР: Григорий Александров.

943

«Марш энтузиастов» (музыка Исаака Дунаевского, слова Анатолия Д’ Актиля, 1936).

944

Июльский дождь. (1966). СССР: Марлен Хуциев.

945

Воскресные люди. (1930). Германия: Роберт Сиодмак, Курт Сиодмак.

946

OpenStreetMap. URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/OpenStreetMap#cite_note-44.

947

См.: URL: http://waze.su/forum/viewtopic.php?f=6&t=1643start=20.

948

WAZE: навигатор + социальная сеть для водителей. URL: https://habrahabr.ru/post/76565/.

949

Новичкам о Waze. URL: http://waze.su/2014/09/beginners-about-waze/.

950

Jameson F. Late Marxism. Adorno, or, The Persistence of the Dialectic. London, New York: Verso, 1996. P. 16.

951

Žižek S. Homo Sacer as the object of the discourse of the university. URL: https://www.lacan.com/hsacer.htm.

952

Miles & More – программа лояльности путешественников (по данным Wikipedia, 25 млн участников на 2014 год).

953

Sennet R. The New Capitalism // Social Research. Vol. 64 (2). 1997. P. 170.

954

Не является ли психоанализ в этом контексте способом «отмыть» такие деньги – выкупить за них свою историю, пусть во многом воображенную с помощью особых психоаналитических процедур, коль скоро основной целью психоаналитических сеансов является восстановление «полной истории» пациента – нарративизация его биографического опыта, приведение его к форме связного повествования?

955

См., например: URL: https://www.sql.ru/forum/248545/sredniy-srok-raboty-programmista-na-odnom-meste-ot-9-mes-do-1-5-let-eto-normal.

956

См.: Сеннет Р. Капитализм в большом городе: глобализация, гибкость и безразличие // Логос. 2008. № 3 (66).

957

См. например: Huxtable A. L. On Architecture: Collected Reflections on a Century of Change. New York: Walker & Company, 2010.

958

Сеннет Р. Капитализм в большом городе: глобализация, гибкость и безразличие // Логос. 2008. № 3 (66). С. 101–103.

959

См., например: Геймификация: основные принципы и способы применения. URL: https://lpgenerator.ru/blog/2015/05/05/gejmifikaciya-osnovnye-principy-i-sposoby-primeneniya/.

960

См., например: «Главная угроза – это утрата страной исторической перспективы. Это отсутствие ясного, понятного людям представления о том, куда должна прийти страна через 20, 30, 50 лет. Это состояние обессмысливает любые предвыборные программы, любые стратегии, любые усилия и результаты… Люди вообще не верят в свои силы. И в этом смысле политика, начинавшаяся с 1992 года и в разных модификациях продолжающаяся по сегодняшний день, именно к этому и привела людей. Они совершенно не верят в свои силы ни в политике, ни теперь уже в бизнесе, ни просто вообще в чем-либо, что они что-то могут сделать» (Речь кандидата в президенты России Григория Явлинского на съезде партии «Яблоко» 28 февраля 2016 г. URL: http://www.yavlinsky.ru/news/vyiboryi/rech-kandidata-v-prezidentyi-rossii-grigoriya-yavlinskogo).

961

Глава подготовлена при финансовой поддержке РГНФ и администрации Волгоградской области в рамках научно-исследовательского проекта № 16-13-34013а(р) «Социальные возможности и неравенства в городской мобильности: социологическое исследование трансформации инфраструктуры общественного транспорта в Волгограде».

962

Урри Дж. Социология за пределами обществ: виды мобильности для XXI столетия. М.: ИД Высшей школы экономики, 2012; Urry J., Sheller M. The new mobilities paradigm // Environment and planning A. 2006. Vol. 38. P. 207–226; Faist T. The mobility turn: a new paradigm for social sciences? // Ethnic and Racial Studies. 2013. № 11. P. 1637–1646.

963

Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления. М.: Республика, 1993. С. 316–317.

964

Goffman E. Relations in Public: microstudies of the public order. New York: Basic Books, 1971. P. 154.

965

Латур Б. Пересборка социального: введение в акторно-сетевую теорию. М.: ИД Высшей школы экономики, 2014. C. 16.

966

Болтански Л., Тевено Л. Социология критической способности // Журнал социологии и социальной антропологии. 2000. № 3. С. 66–83.

967

О маршрутных такси и общественном транспорте в Волгограде см.: Карчагин Е. Универсальное в локальном: справедливость и городской общественный транспорт // Вестник Волгоградского гос. ун-та. Серия 7. Философия. Социология и социальные технологии. 2014. № 4. С. 68–78; Кузнецов А., Шайтанова Л. Маршрутное такси на перекрестке режимов справедливости // Социология власти. 2012. № 6–7. С. 137–149.

968

Кузнецов А., Шайтанова Л. Маршрутное такси на перекрестке режимов справедливости.

969

Зиммель Г. Экскурс о чужаке // Социологическая теория: история, современность, перспективы / Под ред. А. Ф. Филиппова. СПб.: Владимир Даль, 2008. C. 10.

970

Зиммель Г. Большие города и духовная жизнь // Логос. 2002. № 3. С. 6.

971

Bissell D. Passenger mobilities: affective atmospheres and the sociality of public transport // Environment and Planning D: Society and Space. 2010. № 28. P. 271.

972

Lauriel E. et al. Driving and ‘passengering’: notes on the ordinary organization of car travel // Mobilities. 2008. № 3. P. 7.

973

Bissel D. Passenger mobilities: affective atmospheres and the sociality of public transport. P. 274.

974

Джекобс Дж. Смерть и жизнь больших американских городов. М.: Новое издательство, 2011. С. 69.

975

Термином taskscape Тим Инголд обозначил персональное сочетание пространств, складывающееся из социальных связей и видов активности. См.: Ingold T. The temporality of the landscape // World archaeology. 1993. Vol. 25. № 2. P. 152–174.

976

Искренне благодарю РАНХиГС и Фонд М. Прохорова за то, что сделали это исследование возможным.

977

Bull M. Sounding out the City: Personal Stereos and the Management of Everyday Life (Materializing Culture). Oxford: Berg, 2000.

978

Schmucki B. On the trams: women, men and urban public transport in Germany // Journal of transport history. 2002. Vol. 23. № 1. P. 60–72.

979

Adey P., Bissell D., McCormack D., Merriman P. Profiling the passenger: mobilities, identities, embodiments // Cultural geographies. 2012. Vol. 19. № 2. P. 169–193.

980

Ibid. P. 171–172.

981

Малинова-Тзиафета О. Из города на дачу: Социокультурные факторы освоения дачного пространства вокруг Петербурга (1860–1914). СПб.: Изд-во Европейского ун-та, 2013. C. 239.

982

Höhne S. «The Outraged Passenger. Complaint Letters from New York City Subway System 1956–1972» (paper presented at 1st T2M Summerschool «Passenger in Modernity». Berlin, Germany, 30th September – 6th October, 2011).

983

См.: Fernandez A. L. Carjacked: The Culture of the Automobile and Its Effect on Our Lives. URL: http://www.planetizen.com/node/42734.

984

Cao X., Mokhtarian P. L. How Do Individuals Adapt Their Personal Travel? Objective and Subjective Influences on the Consideration of Travel-Related Strategies for San Francisco Bay Area Commuters // Transport Policy. 2005. Vol. 12. № 4. P. 291–230; Ohmori N., Harata N. How Different Are Activities while Commuting by Train? A Case in Tokyo // Tijdschrift voor economische en sociale geografie. 2009. Vol. 99. № 5. P. 547–561.

985

Санина А. «От Восстания до Мужества – 15 минут ужаса». Петербургские маршрутки как социальный и культурный феномен // Телескоп: наблюдения за повседневной жизнью петербуржцев. 2006. № 4. С. 55–59.

986

Fuller G. The Queue Project // Semiotic Review of Books. 2007. № 16. Р. 1–5; Conlon D. Waiting: feminist perspectives on the spacings/timings of migrant (im) mobility // Gender, Place & Culture. 2011. Vol. 18. № 3. P. 353–360.

987

Bissell D. Animating suspension: waiting for mobilities // Mobilities. 2007. Vol. 2. № 2. P. 277–298; Watts L. The Train, the Window, and the Mobile Phone Designer: A Story of Travel-Time Use in the High-Speed Cellular Age. 2008. URL: https://www.sand14.com/archive/relocatinginnovation/download/watts_sensesintransition.pdf.

988

Ibid. P. 277.

989

Quarmby D. A. Choice of travel mode for the journey to work: some findings // Journal of Transport Economics and Policy. 1967. Vol. 1. № 3. Р. 273–314.

990

Van Hagen M., Pruyn A., Galetzka M., Kramer J. Waiting is becoming fun! The influence of advertising and infotainment on the waiting experience // Proceedings of the European Transport Congress, Noordwijkerhout, The Netherlands. 2009.

991

Maister D. H. The Psychology of Waiting Lines // Czepiel J. A., Solomon M. R., Surprenant C. F. (eds.). The Service Encounter: Managing Employee/Customer Interaction in Service Businesses. Lexington: Lexington Books, 1985. P. 113–123.

992

Schweizer H. On Waiting. Routledge, 2008.

993

Cairncross F. The death of distance: How the communications revolution is changing our lives. Harvard Business Press, 2001.

994

Kenyon S., Lyons G., Rafferty J. Transport and social exclusion: investigating the possibility of promoting inclusion through virtual mobility // Journal of Transport Geography. 2002. Vol. 10. № 3. Р. 207–219.

995

Возьянов А. «Что может быть глупее, чем ждать»: остановка как место и случай // Теория моды: Одежда. Тело. Культура. 2014. № 33. С. 163–185.

996

Gasparini G. On Waiting // Time and Society. 1995. Vol. 4. № 1. P. 29–45.

997

Prensky M. Digital Natives, Digital Immigrants // On the Horizon. 2001. Vol. 9. № 5. P. 1–6.

998

Van Hagen et al. Waiting is becoming fun!

999

Среди них – «Яндекс Транспорт», работающий в Москве и Петербурге с числом загрузок более миллиона, в Петербурге есть Spb Transport Online с количеством установок от 100 000 до 500 000, «Яндекс. Метро», в Москве также «Тройка» (Транспортные карты Москвы) для удаленной покупки билетов и т. д.

1000

Мультитаскинг – одновременное выполнение нескольких дел; заппинг – быстрое переключение каналов на телевизоре, в последнее время употребляется также применительно к выполнению дел; синоним заппинга – синдром рассеянного внимания, то есть неспособность сфокусироваться на одной задаче даже на небольшой срок.

1001

Запорожец О. Настроить город на свою волну. Метрополитен и управление городскими опытами // Теория моды: Одежда. Тело. Культура // 2014. № 33. С. 143–161.

1002

Маклюэн М. Понимание медиа: внешние расширения человека. М.: Кучково поле, 2018.

1003

Kendon A. Erving Goffman’s approach to the study of face-to-face interaction // Wootton A., Drew P. (eds.). Erving Goffman: Exploring the Interaction Order. Cambridge: Polity Press, 1988. P. 14–40.

1004

Goldhaber M. H. The attention economy and the net // First Monday. 1997. Vol. 2. № 4.

1005

Ibid.; Roberts B. Attention Seeking: Technics, Publics and Free Software Individuation // Culture Machine. 2012. Vol. 3. P. 1–20.

1006

По решению Минюста РФ, АНО «ЦНСИ» включен в реестр некоммерческих организаций, выполняющих функции иностранного агента (7-ФЗ «О некоммерческих организациях»).

1007

По решению Минюста РФ, АНО «ЦНСИ» включен в реестр некоммерческих организаций, выполняющих функции иностранного агента (7-ФЗ «О некоммерческих организациях»).

1008

By decision of the Russian Federal Ministry of Justice, the autonomous nonprofit organization the Centre for Social Research (CISR) has been included in the registry of nonprofit organizations performing the functions of a foreign agent (Federal Law No. 7-FZ “On Nonprofit Organizations”)

1009

By decision of the Russian Federal Ministry of Justice, the autonomous nonprofit organization the Centre for Social Research (CISR) has been included in the registry of nonprofit organizations performing the functions of a foreign agent (Federal Law No. 7-FZ “On Nonprofit Organizations”)

Content

Сети города. Люди. Технологии. Власти

Спасибо!

Оксана Запорожец, Екатерина Лапина-Кратасюк Сетевой/цифровой/умный город: фасады и задворки

Раздел 1 Забрасывая сети: власть технологий в умном городе

Роб Китчин Сетевой урбанизм, основанный на данных

Сергей Любимов К критической теории умных городов

Роб Китчин, Мартин Додж (Не)безопасность умных городов: проблемы, риски, а также смягчение и предупреждение негативных последствий

Раздел 2 Связывая сетью: баланс власти в сетевом городе

Галина Орлова, Джереми Моррис Пандемия в (без)умном городе: цифровые протезы и аффордансы московской самоизоляции

Рафаэль Аларкон Медина Угнетенные города в Латинской Америке: пространство, труд и цифровое подчинение в Белу-Оризонти (Бразилия)

Мария Д’Орсонья Борьба с «большой нефтью» в Италии: социальные медиа и гражданский активизм (история одной женщины)

Анна Желнина Инвентаризация городского пространства и эмоциональный менеджмент городских инициатив

Раздел 3 Перехватывая сети: люди в пространствах города

Любовь Чернышева, Эльвира Гизатуллина Русские сезоны: «тротуарный балет» на новых городских улицах в эпоху цифровых медиа

Ольга Бредникова «Жить в телефоне»: мобильная связь мобильного субъекта

Алиса Максимова Музей как школа новых технологий: современные интерактивные объекты и практики их пользователей

Александр Кондаков Трансформации сексуализированного городского пространства в эпоху новых медиа: от «плешки» до VKontakte

Раздел 4 Визуализируя городские сети

Бенджамин Коуп Критическая картография как ответ цифровым городам

Лев Манович Изучая городские социальные медиа: проекты Selfiecity и On Broadway

Алина Контарева, Николай Руденко, Николай Рыжаков Представляя Эрмитаж: посещение музея в эпоху социальных медиа

Раздел 5 Играя городскими сетями: пространство и культура участия

Маркус Оуэнс Алгоритмы и публичное пространство: «Новые игры» и геймификация города

Ренира Рампаццо Гамбарато Трансмедийный сторителлинг, пространство города и опыт участия: «Большой британский жилищный скандал»

Екатерина Шмелева, Константин Глазков «Город-понарошку»: идеи ситуационизма в контексте геолокационных игр

Раздел 6 Скользя по сетям, перемещаясь по городу

Андрей Горных Цифровая рутинизация города: «светлый путь» прекариата

Денис Сивков Вместе или раздельно? Моральные миры и режимы использования гаджетов в маршрутных такси Волгограда

Андрей Возьянов Пассажиры – это новые водители: общественный транспорт и личное время в мегаполисе (пост-)цифровой эпохи

Об авторах

Contributors

Сноски