Оуэн Адриан

В серой зоне

Adrian Owen

Into the gray Zone: A Neuroscientist Explores the Border Between Life and Death

© Adrian Owen, 2017

© Школа перевода Баканова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

* * *

Посвящается Джексону

на случай, если меня не будет рядом, чтобы рассказать тебе эту историю

Быть может, ты увидишь сокровенный смысл,

Это бытие,

Это бытие».

Джон Леннон и Пол Маккартни

Пролог

Я почти час просидел у постели Эми, и она наконец шевельнулась. Когда я подошел к ее кровати в маленькой канадской больнице, неподалеку от Ниагарского водопада, девушка спала. Будить ее казалось бессмысленно, даже грубо. Я знал: оценивать самочувствие пациентов в вегетативном состоянии, когда они наполовину спят, бесполезно. Потом глаза Эми раскрылись, голова приподнялась. Девушка застыла не мигая, только взгляд блуждал по потолку. Ее густые темные волосы были коротко подстрижены и уложены в аккуратную прическу, как будто парикмахер побывал здесь всего несколько минут назад. Интересно, явилось ли это внезапное движение результатом автоматического запуска нейронной сети в ее мозге?

Я пристально всмотрелся в глаза Эми. И увидел лишь пустоту. Тот самый бездонный колодец пустоты, который видел бессчетное количество раз у пациентов вроде Эми. О них говорят «в сознании, но без осознания». Эми никак не дала понять, что видит меня. Она зевнула. Широко раскрыла рот и с долгим, почти горестным вздохом упала на подушку.

Спустя семь месяцев после несчастного случая трудно, конечно, представить, какой Эми была раньше. Она училась в колледже, играла в баскетбол и не имела серьезных поводов для печали. Как-то поздно вечером девушка, возвращаясь с компанией из бара, встретила парня, с которым недавно рассталась. Бывший приятель сильно толкнул ее, и она, упав навзничь, ударилась головой о бетонный бортик тротуара. Другая на ее месте отделалась бы парочкой шрамов или сотрясением мозга, однако Эми не повезло. Ее мозг стукнулся изнутри о черепную коробку. Сорвался с привязи, как срывает штормом корабль от причала. Когда ударные волны изрезали и смяли важнейшие участки мозга, включая те, что находились вдали от точки удара, нервные волокна натянулись, а кровеносные сосуды разорвались. И вот теперь у Эми торчала из живота гибкая трубка, по которой поступали жизненно важные жидкости и питательные вещества. Мочу выводили через катетер. Позывы кишечника Эми не контролировала, на ней были впитывающие подгузники.

В палату неторопливо вошли два доктора.

– Каково ваше мнение? – спросил старший коллега, глядя мне прямо в глаза.

– Ничего не могу сказать, пока не сделаем сканирование мозга.

– Что ж, не люблю гадать, но в данном случае я практически уверен, что пациентка находится в вегетативном состоянии.

Его голос звучал беззаботно, почти весело.

Я промолчал.

Вошедшие обратились к родителям Эми, Биллу и Агнес, которые терпеливо ждали все время, пока я наблюдал за их дочерью. Не старая еще супружеская пара, лет около пятидесяти, оба ухоженные, – они явно были измучены. Агнес сжала руку Билла, слушая, как доктора объясняют, что Эми больше неспособна воспринимать речь, у нее нет ни воспоминаний, ни чувств, она не ощущает ни боли, ни радости. Врачи напомнили, что за девушкой потребуется круглосуточный уход до конца ее дней. И поинтересовались: не стоит ли родителям в отсутствие других предварительных распоряжений подумать об отключении Эми от системы жизнеобеспечения и позволить ей умереть? Разве не этого пожелала бы она сама?

Родители Эми были не готовы принять такое решение и подписали документ, согласно которому мне предоставлялась возможность сделать их дочери магнитно-резонансную томографию и попытаться выяснить, не осталась ли где-то в глубине мозга Эми хотя бы частичка той девочки, что они так любили. На машине скорой помощи Эми перевезли в Университет Западного Онтарио, где я руковожу лабораторией, в которой мы исследуем больных, перенесших острые черепно-мозговые травмы или страдающих от последствий таких нейродегенеративных расстройств, как болезни Альцгеймера и Паркинсона. С помощью новейших технологий сканирования мы как на ладони видим изображение мозга пациентов и вырисовываем их внутренние вселенные. В результате нам открывается то́, как, каким образом мы думаем и чувствуем, каковы основные конструкции нашего сознания и архитектура нашего чувства самосознания – мы видим буквально воочию, что значит быть живым и быть человеком.

Спустя пять дней я снова вошел в палату к Эми. Билл и Агнес сидели у кровати дочери. Они одновременно взглянули на меня, ожидая ответа. Я глубоко вздохнул и сообщил им то, на что они запрещали себе надеяться:

– Сканирование показало, что Эми вовсе не находится в вегетативном состоянии. Она осознает происходящее.

За пять дней интенсивных исследований мы выяснили, что Эми не просто жива, а пребывает в полном сознании. Она слышит все разговоры, узнает всех посетителей и внимательно слушает, какие решения принимаются якобы с ее согласия. И в то же время она не может шевельнуться и как-то сообщить окружающим: «Я здесь. Я еще не умерла!»

* * *

Книга «В серой зоне» – это рассказ о том, как мы научились устанавливать контакт с пациентами вроде Эми, и о том, как исследования разного рода травм оказали влияние на науку, медицину, философию и юриспруденцию. Пожалуй, самое важное наше открытие состоит в том, что от пятнадцати до двадцати процентов больных, находящихся в вегетативном состоянии, которых считают попросту «овощами», на самом деле полностью осознают происходящее, хоть и не имеют возможности ответить на внешние раздражители. Они могут открыть глаза, издать хрипы и стоны, иногда произносят бессвязные фразы. Эти люди, будто зомби, живут в собственном мире без мыслей и чувств. Многие действительно неспособны думать, как справедливо считают их лечащие врачи. Однако значительное количество пациентов на самом деле чувствуют себя иначе: их неповрежденный разум заключен в израненном теле и мозге.

Вегетативное состояние – целый мир в сумрачных областях серой зоны. Прошу не путать с коматозным состоянием. Люди в коме не открывают глаза и, судя по внешнему виду, ни в малейшей мере не осознают происходящее. В мультфильме «Спящая красавица» студии Уолта Диснея (многим родителям этот фильм наверняка знаком) сон Авроры напоминает коматозное состояние сродни колдовскому оцепенению. В реальности все куда прозаичнее: нам приходится иметь дело с обезображивающими травмами головы, деформированными конечностями, сложными переломами и изнурительными болезнями.

Некоторые пациенты, находящиеся в серой зоне, могут подать знак, что они понимают происходящее. О таких говорят: «В минимальном сознании». Иногда они реагируют на просьбы шевельнуть пальцем или проследить взглядом за предметом. Эти пациенты то постепенно теряют сознание, то будто выныривают из глубокого колодца, показывая нам, что живы, а потом снова уходят в бездонные глубины.

Синдром «запертого человека», в сущности, нельзя назвать состоянием серой зоны, однако оно достаточно близко к состоянию тех, кого мы исследуем в нашей лаборатории, и помогает нам понять, как именно существуют наши пациенты. При синдроме «запертого человека» пациент полностью в сознании и, как правило, может моргать и двигать глазными яблоками. Жан-Доминик Боби, редактор французского издания журнала «Elle», – один из самых известных пациентов, живших с этим синдромом. После обширного инсульта головного мозга Боби обнаружил, что полностью парализован и способен лишь моргать левым глазом. С помощью ассистентки Жан-Доминик написал книгу «Скафандр и бабочка». Чтобы создать это произведение о своей жизни, журналист моргнул двести тысяч раз.

Боби очень живо описал свое состояние: «Мой разум порхает подобно бабочке. Столько дел, столько дел… Можно заехать к возлюбленной, сесть рядом и нежно погладить ее по сонному лицу. Можно построить замки в Испании, похитить Золотое Руно, отыскать Атлантиду, исполнить детские мечты и претворить в жизнь всевозможные планы». Конечно, эта «бабочка» и есть разум Боби – свободный, не отягощенный физическим телом, ответственностью, готовый лететь куда душа пожелает. Однако в то же время Боби заперт в «скафандре», тесном пространстве, из которого не выбраться и который опускается все глубже в бездну.

Спустя несколько дней после магнитно-резонансного сканирования Эми я присел у ее постели. Мне отчаянно хотелось понять, о чем она думает и что чувствует. Я вижу, как она конвульсивно подергивается, у нее вырываются спазматические булькающие звуки. Ощущает ли она себя, как Боби? Открылась ли перед ней воображаемая вселенная свободы и бесконечных возможностей? Или девушка заключена в мучительной тюрьме, откуда нет спасения?

Когда я сообщил о результатах сканирования родителям Эми, ее жизнь круто переменилась. Агнес проводит у постели дочери дни и ночи, читает ей вслух. Билл заходит каждое утро, приносит свежие газеты и пересказывает Эми последние семейные новости. Приходят друзья и родственники. На выходные девушку забирают домой и даже празднуют ее дни рождения. Ее возят в кино. Все медсестры и санитары разговаривают с Эми, сообщают свое имя, объясняют, что и зачем будут делать, какие процедуры проводить и какие лекарства давать. Спустя семь месяцев в серой зоне Эми снова стала личностью.

Все глубже погружаясь в это новое направление в науке, я не мог и предположить, что же именно хотел сделать. В самом начале мне думалось, что все происходит случайно, как результат нескольких совпадений. Однако теперь, оглядываясь назад, я вижу ясно: все началось по воле сложнейших переплетений ткани самой жизни, которая связывает нас в одно целое причудливыми и неожиданными способами. Мой путь в серую зону берет начало в том непонятном и удивительном явлении, которому я стал свидетелем в тихом пригороде южного Лондона теплым июльским днем двадцать лет назад…

1. Призрак, который меня преследует

Люди не живут и не умирают, они просто держатся на плаву,

Она ушла с человеком в длинном черном пальто.

Боб Дилан

Научные исследования порой идут странной дорогой.

Когда я только начинал изучать нейропсихологию в Кембриджском университете, где занимался связями между поведением и мозгом, я влюбился в Морин, шотландку, – она ко всему прочему была еще и нейропсихологом. Мы встретились осенью 1988 года в Ньюкасле-на-Тайне, английском городке в шестидесяти милях от границы с Шотландией. Меня направили в университет Ньюкасла, чтобы укрепить рабочие отношения между моим научным руководителем, Тревором Роббинсом, и руководителем Морин, который носил совершенно невероятное имя – Патрик Рэббит и искал подтверждения передовым идеям о старении мозга. Нас с Морин будто бы толкнуло друг к другу. Она меня очаровала. У Морин было великолепное чувство юмора, прелестные каштановые локоны и веселые глаза, которые она зажмуривала всякий раз, когда смеялась. А смеялась она постоянно. Я стал приезжать в Ньюкасл-на-Тайне уже по менее связанным с наукой поводам. Проводил за рулем моей старенькой побитой «Фиесты», которую купил с первой зарплаты за целую тысячу фунтов, по шесть часов туда и обратно, тащился в выходные дни по забитым дорогам.

Морин познакомила меня с музыкой. И не с банальными гламурными рокерами из ранних восьмидесятых, с накрашенными глазами, обрызганными лаком волосами и в облегающих комбинезонах, вроде групп «Adam and the Ants», «Culture Club» и «Simple Minds», коими я заслушивался в юности, а с настоящей музыкой, которую я до сих пор ношу в своей душе. С Морин я впервые услышал страстные мелодии, воспевающие легенды о земле и прошлом, о сплетении судеб и жгучем желании. Сентиментальные, задушевные кельтские песни в исполнении группы «Waterboys», Кристи Мура и Дика Гогана. Брат Морин – Фил, живший в городке Сент-Олбанс приблизительно в сорока пяти милях от Кембриджа, – быстро убедил меня, что будущее без гитары в руках – и не будущее вовсе, и отвел в магазинчик, где я купил свою первую электрогитару – «Ямаха»; она до сих пор со мной и навсегда со мной останется.

Попутешествовав несколько месяцев между Кембриджем и Ньюкаслом-на-Тайне, я переехал в пригород столицы, милях в шестидесяти от Лондона, поскольку именно там находились пациенты, которых я изучал. Я продолжил работать нейропсихологом, за что мне платил научный руководитель в Кембридже, и начал собирать материал для докторской диссертации в Институте психиатрии при Лондонском университете. Чтобы исполнять свои обязанности на обоих постах, я ездил в Лондон несколько раз в неделю. Выдерживать такой режим было непросто, но я очень любил свое дело. Морин нашла работу в Лондоне, и вскоре мы стали счастливыми обладателями собственного жилья – небольшой двухкомнатной квартирки на третьем этаже дома, от которого можно было всего за несколько минут дойти пешком до больницы Модсли и Института психиатрии в южном Лондоне, где мы теперь работали.

Здание, точнее, здания Института психиатрии не могут не разочаровать своим видом – бессмысленный лабиринт строений без малейшего намека на солидность и академическую репутацию. Мой кабинет находился в сборном панельном домике, в Великобритании такие называют «жилыми вагончиками». Зимой в них леденящий холод, а летом жарко, не продохнуть. Как только хлопает входная дверь, весь домик вздрагивает. Нас не раз обещали перевести в одно из зданий института, говорили, что вагончики скоро снесут. Когда же я вернулся в Институт психиатрии спустя много лет, то, к своему изумлению, обнаружил эти хлипкие домишки на прежнем месте. В них наверняка по традиции трудились честолюбивые аспиранты.

Наше с Морин восторженное настроение и счастливые дни после переезда в общую квартиру вскоре сменились рутиной: мы каждый день посещали пациентов по всей южной Англии, сидели в бесконечных пробках в Лондоне, выискивали свободные места на автомобильных стоянках неподалеку от дома. А мне к тому же приходилось заводить «Фиесту» от соседского аккумулятора, когда машина решала никуда не ехать, что случалось с ней почти каждое утро.

Работая в институте и больнице с пациентами, невозможно оставаться к ним безучастным. По холодным коридорам зданий бродили, казалось, легионы душ, страдающих депрессией, шизофренией, эпилепсией и деменцией – приобретенным слабоумием. Морин, добрая, заботливая Морин, особенно глубоко им сочувствовала. Вскоре она решила выучиться на медицинскую сестру для работы в отделении психиатрии. Порыв, без сомнения, благородный, однако мне было жаль видеть, как она отказывается от блестящей научной карьеры. Морин стала проводить много времени по вечерам с новыми коллегами, а я сидел дома, писал и переписывал свои первые научные статьи. Я тогда исследовал поведенческие сдвиги у пациентов, которым удалили часть мозга, чтобы облегчить симптомы эпилепсии или при борьбе со злокачественными опухолями.

Истории болезни и просто рассказы о том, что произошло с людьми, оставшимися без части мозга, меня буквально завораживали. У одного пациента, с которым я работал, имелось минимальное повреждение лобных долей головного мозга, однако его поведение стало в высшей степени расторможенным. До травмы его описывали как «очень скромного и интеллигентного молодого человека». А после он набрасывался на прохожих на улице без видимой причины и носил с собой банку с краской, которой размалевывал объекты частной и общественной собственности, до каких только мог дотянуться. Речь его переполняли нецензурные выражения. Постепенно его поведение ухудшилось: однажды он убедил друга подержать его за лодыжки и свесился из окна скорого поезда – безумный поступок, иначе и не скажешь. В результате ударился головой о мост, что привело к сложной черепно-мозговой травме. По воле судьбы сравнительно легкая травма стала причиной тяжелейшего повреждения лобных долей и коры головного мозга – то есть того же участка мозга, что и пострадал при первом несчастном случае.

Возможно, самым фантастическим я назвал бы случай молодого пациента с «автоматизмом» – то есть бессознательными, непроизвольными действиями, которые он совершал время от времени, сам того не осознавая. Автоматизмы, как правило, являются следствием приступов эпилепсии. Они зарождаются в височных или лобных долях головного мозга и быстро распространяются целым каскадом усиливающихся нейронных импульсов, охватывающим весь мозг. В течение таких эпизодов пациенты впадают в нечто, подобное состоянию в серой зоне. Их глаза открыты, они странным образом подвижны и на первый взгляд действуют вполне осознанно. Обычно в такие минуты они занимаются привычным делом: готовят, принимают душ или едут по знакомому маршруту. А когда все заканчивается и пациент приходит в себя, то часто не понимает, где он, и не помнит, что с ним произошло.

Я работал с долговязым и вечно растрепанным юношей, проверял, бывают ли у него случаи потери памяти после операции, которую ему сделали, чтобы снизить частоту приступов эпилепсии. Юношу обвиняли в убийстве матери – несчастную задушили, когда в доме находились она и ее сын. Только двое. В ходе следствия выяснилось, что юноша давно и успешно занимался восточными единоборствами и с ним не раз случались приступы автоматизма. В сущности, хотя на то указывали лишь косвенные улики, молодой человек мог убить мать во время домашней тренировки и не понять, что сделал нечто ужасное.

Оценивая состояние и анализируя память этого молодого человека с помощью лучших на тот момент компьютерных диагностических программ, я всегда садился поближе к двери – ход, который я подсмотрел в детективных сериалах. В комнате с тем испытуемым мне было не по себе. Хотелось запастись оружием. Сейчас, конечно, смешно вспоминать, но тогда, один на один с человеком, которого обвиняли в убийстве матери голыми руками, а он не помнил, что́ совершил, мне становилось по-настоящему страшно. Если юноша действительно ее убил – привлекут ли его к ответственности по суду? Такой уверенности у меня не было. Тогда считалось, да и считается до сих пор, что автоматизмы – скорее не выражение подсознательных желаний, а непроизвольные программы, внезапно включающиеся в мозгу и не поддающиеся нашему контролю. Будь тот молодой человек плотником, он в состоянии автоматизма пилил бы и строгал, а не набрасывался на родную мать, отрабатывая на ней приемы карате.

Мог ли мозг вновь заставить его совершить убийство? Этот вопрос занимал меня больше всего. Как мне защититься? Кабинет, в котором мы сидели с испытуемым, был завален пачками бумаг, книгами и всяческими атрибутами научных исследований – оружия из такого набора не сделать. Рядом с письменным столом я заметил ракетку для сквоша и схватил ее, представляя, как стану отражать ею удары. К счастью для нас обоих, та встреча закончилась благополучно. Однако я не раз воображал, как пациент набрасывается на меня будто ниндзя, а я отбиваюсь от него ракеткой для сквоша – невероятная картина!

Работа меня захватила, а вот мы с Морин все сильнее отдалялись друг от друга. Спустя год после покупки квартиры наши с Морин отношения совсем разладились. Мы с ней двигались в разных направлениях. Я стремился к научной карьере, она была поглощена работой медицинской сестры в психиатрическом отделении больницы. Между нами что-то неуловимо изменилось. Я не понимал, почему Морин перестала восхищаться работой мозга и тем, как на него влияют травмы и заболевания. Не понимал, почему она предпочла заботиться о больных, вместо того чтобы попытаться решить проблему в корне. За несколько лет до того я отказался от традиционной карьеры в клинической медицине. Мне никогда не хотелось становиться врачом, выслушивать жалобы пациентов и раздавать лекарства, следуя раз и навсегда установленным правилам. Я старался понять, как работает человеческий разум, и, быть может, отыскать новые способы лечения мозга. Вот задача для нейроученых! Я думал, что иду в правильном направлении, однако, по-видимому, повторил ошибки всех неопытных, но непомерно самоуверенных исследователей. Мне казалось, стоит понять, почему и как развиваются болезни Паркинсона и Альцгеймера, – и мы отыщем лекарство.

В те годы я был слеп в моей наивности относительно блистательного будущего, которое виделось мне в изучении нейронаук.

Мой научный руководитель отправлял меня выступать с речами в разные экзотические места. Например, на конференции в городе Феникс, штат Аризона, я оказался в джакузи практически посреди пустыни вместе с двумя другими нейроучеными-англичанами. Представляете? Вчера мы бродили по Англии в тумане под вечным дождем, а спустя сутки загорали и наслаждались жизнью под кактусами.

Вероятно, возвращаясь из этих поездок, я так и лучился самодовольством. Мы с Морин постоянно спорили, стоило ли ей тратить жизнь на заботу о пациентах в психиатрическом отделении, рассуждали о науке ради науки и о сложных отношениях между научными открытиями и медицинским уходом.

– Изучать людей, конечно, важно, – помнится, говорила Морин. – Однако помогать им справляться с трудностями и болезнями – более правильное использование ресурсов.

– Если мы перестанем заниматься научными исследованиями, болезни и связанные с ними проблемы никуда не денутся! – парировал я.

– Результаты исследований, может, и спасут кого-нибудь, но лишь спустя много лет. Большинство ваших открытий в настоящем ни к чему не ведет. Пациенты, которые тратят время и силы на участие в исследованиях, не получат никакой помощи, хотя наивно надеются изменить свою жизнь к лучшему.

– Я всегда сообщаю пациентам, что им моя работа не поможет.

– Неужели? Какой ты добрый!

В нашем вечном споре всегда слышались и нотки противоборства Англии и Шотландии. С начала времен англичане, холодные, корыстные наемники, угнетали шотландцев, честных, страстных и простодушных. Некоторым образом наш спор «чистая наука против ухода за больными» отражал вековое противостояние народов.

В конце концов я встретил другую девушку, расстался с Морин и съехал от нее. Произошло это в 1990-м, как раз в год экономического кризиса в Великобритании, когда рынку недвижимости особенно сильно досталось. Квартира, за которую мы с Морин заплатили шестьдесят тысяч фунтов, в одночасье подешевела до тридцати тысяч. На нас повис огромный долг. Проценты по ипотечному займу удвоились, и мы едва сводили концы с концами, пока Морин жила в квартире. Когда же к ней въехал новый приятель, стало еще хуже. Чтобы выплачивать ипотеку, нам пришлось сдать квартиру друзьям из Бразилии, однако Морин отказалась вести какие-либо дела, связанные с недвижимостью. Я собирал арендную плату, переводил деньги банку, занимался налогами и мелким ремонтом, когда требовалось. К тому времени мы с Морин перестали разговаривать – просто обменивались гневными письмами по электронной почте. Меня пустил к себе пожить приятель в северном Лондоне, и я спал на полу в его квартирке, от которой мне приходилось целый час добираться по утрам на машине к пациентам в больнице Модсли. Предыдущие владельцы квартиры, где я теперь жил, забрали кошек, но оставили блох. Тоскливое было время.

В тот год, пока я обследовал пациента за пациентом в южном Лондоне, тщательно записывал все детали их черепно-мозговых травм и истории их жизни, нечто непонятное стало происходить с моей матерью. Ее одолевали невыносимые головные боли, и она вдруг начала странно себя вести. Однажды днем она ушла на несколько часов, а когда вернулась, сообщила, что ходила в кинотеатр неподалеку. Моя мама уже много лет не ходила в кино, тем более одна, без подруг, средь бела дня! Ей недавно исполнилось пятьдесят лет, и наш семейный доктор решил, что и головные боли, и странности в поведении – следствие менопаузы. К сожалению, он ошибся. Однажды вечером, когда мои родители смотрели телевизор, отец спросил маму, показывая на женщину в левом углу экрана:

– Как тебе нравится платье вон на той актрисе?

– Разве там есть женщина?

Мама ее не видела. Точнее, она не видела ничего, что должно было бы попасть в поле зрения ее левого глаза.

К головным болям и странному поведению добавилась односторонняя слепота. Теперь маме было опасно вести привычный образ жизни. Ей требовалась помощь, чтобы перейти улицу. Представьте, что ваше поле зрения резко сократилось. (Поле зрения – это все, что вы видите, когда держите голову ровно и смотрите вперед.) Дело в том, что наш мозг великолепно адаптируется к всевозможным изменениям, и в такой ситуации попросту показывает нам только то, что мы в состоянии видеть, полностью игнорируя то, что видеть мы не можем. Отсутствующая часть при этом вовсе не окрашивается черным и не превращается в пустое пространство – она полностью исчезает. Переходить дорогу, не видя и не зная, что творится у вас с левой стороны, крайне опасно, и мы не могли позволить маме так рисковать.

КТ-сканирование (компьютерная томография) показало, что в ее мозге разрастается олигоастроцитома – злокачественная опухоль, которая проталкивается в складки коры мозга, заставляя маму странно себя вести, влияя на ее настроение, лишая зрения и меняя привычные ощущения. Мы были в отчаянии. Моя личная жизнь и карьера внезапно столкнулись самым дьявольским образом. Если маме сделают операцию и удалят часть мозга, она вполне может стать одной из моих пациенток, чьи истории болезни я использовал в научных исследованиях. При этой мысли меня охватывал озноб.

Я оказался по другую сторону баррикад. Перешел из лагеря молодых ученых, бесстрастно изучавших пациентов, в лагерь потерявших рассудок от горя родственников больных. С такими семьями я не раз встречался, навещая пациентов в южном Лондоне. К сожалению, в отличие от известных мне подобных случаев, мою маму признали неоперабельной и предписали ей курсы химиотерапии, радиотерапии (лучевую терапию) и лечение стероидами. Увеличение объема участков мозга в непосредственной близости от злокачественной опухоли давит на окружающие ткани – отсюда и головные боли. Стероиды уменьшают распухшие участки, и головные боли проходят. У мамы стали выпадать волосы, ее мучили приступы метеоризма – вздутия живота вследствие скопления газов в кишечнике (не редкость при стероидной терапии).

К счастью для нашей семьи, в 1990 году моя сестра получила диплом медицинской сестры и с тех пор работала в Королевской больнице Марсден, открытой исключительно для исследования и лечения онкологических заболеваний. В июле 1992 года сестра уволилась и стала ухаживать за матерью дома. В том же месяце я подал к защите тезисы докторской диссертации, где описывал истории болезни пациентов с нарушением мозговой деятельности, включая и опухоли, подобные той, с которой сражалась моя мать. Чтобы официально получить звание доктора наук, мне предстояло защитить диссертацию, а состояться это событие могло, согласно расписанию, лишь спустя несколько месяцев. К тому времени мы все поняли: моя мать вскоре умрет. Я очень хотел, чтобы мама увидела, как я получаю степень доктора, и попросил администрацию Лондонского университета о помощи. Мне без промедления перенесли дату получения диплома и позволили защитить диссертацию после. Маму в эти подробности мы посвящать не стали. Она пришла на церемонию вручения дипломов и видела, как я стал доктором наук. Правда, я не знаю, поняла ли она, где была и что видела. Я четко помню, как мы с отцом помогли ей встать с инвалидного кресла и попытались подвести к креслу в зале. Я был в академической мантии, мама в самом красивом платье, которое мы смогли на нее надеть. Мы не удержали ее, и она беспомощно соскользнула на пол в проходе между креслами. Прогрессирующие болезни мозга приводят к последствиям, о которых вам никто не расскажет. Человек деградирует постепенно, но неминуемо, каждый день теряя способность совершать привычные действия.

Вскоре после того, как я получил диплом, мама впала в странное состояние, вошла в свою серую зону. Она была уже не с нами, однако еще не покинула этот мир. Жила дома, прикованная к постели, которую установили на первом этаже, в бывшей столовой, поскольку подниматься в спальню на втором этаже мама больше не могла. Она часто погружалась в сон под воздействием болеутоляющих лекарств, которые прописывал ей огромными дозами лечащий врач. Иногда мама нас узнавала, иногда нет. Порой говорила вполне ясно, но чаще бредила. Мой брат прилетел из США, где занимался исследованиями в Центре космических полетов Годдарда в Мэриленде, и мы провели несколько дней вместе. Мама умерла рано утром пятнадцатого ноября 1992 года. Когда она перестала дышать, мы все были рядом с ней, вся семья.

Потом настали мрачные, скорбные дни, однако странным образом из смерти моей матери явилось и нечто хорошее. Я четыре года наблюдал пациентов с различными поражениями головного мозга, записывал их рассказы, изучал истории болезни и наконец оказался по другую сторону баррикад – ощутил, каково это: видеть, как близкий и любимый человек медленно сползает в бездонную пропасть. Не знаю, окрепло ли тогда мое намерение посвятить себя изучению деятельности мозга, но я точно гораздо лучше подготовился к последующим многочисленным встречам с пациентами, перенесшими черепно-мозговые травмы или заболевания головного мозга, и с их родственниками. Я по собственному опыту знал, что́ им приходится испытывать, и искренне сочувствовал. Я хотел помочь им как только мог.

Незадолго до смерти мамы мне предложили должность научного сотрудника в Монреале, в Канаде, и я ухватился за возможность переехать за океан. К тому времени я был готов сбежать куда глаза глядят и от разорительной квартиры, и от неудавшейся жизни с Морин, и подальше от воспоминаний о том, как моя мать умерла от опухоли мозга всего в пятьдесят лет. В Англии меня ничто не держало, и я подписал трехлетний контракт на работу в Монреальском неврологическом институте.

* * *

По прибытии в «Невро» в конце 1992 года я начал работать с Майклом Петридесом, который в то время занимал пост главы отделения когнитивной нейронауки. Считаю, мне очень повезло. Майкл со страстью погружался в изучение анатомии мозга и всегда был готов обсудить новый подход или метод, в надежде пролить свет на ментальные функции, такие как память, внимание и планирование. В следующие три года мы провели много часов, изучая рисунки лобных долей его мозга, записывая, за что отвечает каждая зона или область мозга, и разрабатывая тесты, которые могли бы показать нам, как разные части мозга связаны с работой памяти. Я программировал наши тесты на моем компьютере IBM 386, в то время – новейшем оборудовании. По современным же стандартам – удручающе маломощном.

В тот год резко выросло количество тестов, проводимых с помощью позитронно-эмиссионной томографии (ПЭТ). Частично это было вызвано развитием компьютерного оборудования, что позволило нам собирать большие массивы данных и цифровые фотографии головного мозга в действии. Человечество запустило в космос телескоп «Хаббл» и взялось за расшифровку генома – компьютеры фактически совершили революцию во всех сферах науки. И нейронаука не стала исключением.

Добровольцы, приглашенные для ПЭТ-исследований, ложились в аппарат сканирования. Перед проведением теста им вводили внутривенно небольшое количество радиоактивного вещества-индикатора. Затем мы просили каждого выполнить простое задание: к примеру, запомнить лицо неизвестного им человека, которое им показывали на несколько секунд. Принцип теста был восхитительно прост: области мозга, на чью долю приходилось больше всего работы, требовали больше кислорода. Таким образом, к тем отделам мозга, которые работали, решая задачу, увеличивался приток крови, несущей кислород. С помощью позитронно-эмиссионной томографии мы видели кровоток и составляли карту его движения по областям головного мозга.

Мечты нейропсихологов сбылись! Больше не надо было ждать, когда в кабинет войдет пациент с нужным травмированным отделом мозга и мы опытным путем установим, какие функции регулирует данный участок мозга. Можно положить в томограф совершенно здорового человека, попросить его ответить на несколько заранее сформулированных вопросов и посмотреть, какие участки мозга включаются в работу, приходя, таким образом, к соответствующим выводам.

Большая часть результатов в первые годы ПЭТ-исследований подтверждали то, что уже было известно ученым, – и это не могло не радовать. Например, мы несколько лет знали, что латеральная затылочно-височная извилина, расположенная на нижней поверхности мозга, занимается распознаванием лиц. Пациенты, у которых данный участок поврежден, с трудом узнают или совсем не узнают знакомых. Это состояние называется прозопагнозия, агнозия на лица, или просто «неспособность различать и/или запоминать лица». Тем не менее когда группе здоровых испытуемых показали знакомые им лица во время проведения ПЭТ и мы, исследователи, увидели ясное подтверждение уже известной нам информации на томографе, то были попросту ошеломлены.

* * *

Мы наивно полагали, что с помощью позитронно-эмиссионной томографии постепенно раскроем все тайны мозга – сканирование за сканированием, анализ за анализом. Однако вскоре обнаружили ограничения даже в новейшей технологии, обладавшей, как нам казалось, безграничными возможностями. В первую очередь выявилось наличие так называемой дозовой радиационной нагрузки. Каждому испытуемому мы могли сделать строго определенное количество томографий, а значит, и вопросов задать могли тоже только ограниченное количество.

Во-вторых, выяснилось, что изменения кровотока, которые мы регистрировали с помощью ПЭТ, столь незначительны, что увидеть их и записать в результате всего одного сканирования практически невозможно. Приходилось сканировать несколько раз, чтобы добиться ясной картины происходящего в головном мозге. Мы очень быстро достигали границы разрешенной радиационной нагрузки, иногда даже не успевая получить ответы на интересовавшие нас вопросы. И тогда мы решили усреднять данные от нескольких испытуемых. Импульсы мозговой деятельности, как правило, почти незаметны, и потому нам приходилось прибегать к усреднению данных в большинстве случаев.

Из этого возникла третья проблема: наши научные заключения были сделаны на основе данных, полученных не от одного индивида, а от группы. Мы редко могли сказать, какой участок мозга отвечает за определенные функции у конкретного пациента. Как правило, заключения мы предваряли фразой: «В среднем, по группе испытуемых…»

Четвертым ограничением ПЭТ стало время. Одно сканирование длилось от шестидесяти до девяноста секунд, по истечении которых наблюдатель получал суммированную информацию о том, что происходит в мозге за этот период, отдельные «события» оставались незамеченными. Представьте, мы даем испытуемым задание: взглянуть в течение полутораминутного сканирования на изображения лиц и запомнить их. Как понять, к чему относилась ли деятельность мозга в период сканирования – только к просмотру лиц, запоминанию, запоминанию только некоторых лиц?.. Список таких неизвестных можно продолжать бесконечно. И все же, несмотря на все ограничения, исследователи человеческого мозга чувствовали себя так, будто разом получили подарки на несколько рождественских праздников одновременно. С минуты, когда я вошел в лабораторию и принялся за составление тестов для ПЭТ-исследования активаций различных участков мозга, я ни разу об этом не пожалел.

Одно из моих первых удачных исследований показало, что определенный участок лобных долей особенно важен для хранения воспоминаний. Необходимо пояснить, что память в данной области мозга не хранится и не обрабатывается. Скорее в лобных долях решается, каким образом воспоминания должны быть организованы. Попробуйте вспомнить, как вы ставили машину на стоянку сегодня утром? Как вообще вы запоминаете, где именно припарковали машину, чтобы не бродить вечером в ее поисках по другой стоянке, где, возможно, оставляли автомобиль вчера, позавчера или на прошлой неделе? Запоминаете какое-то дерево неподалеку или здание? Но ведь те же самые ориентиры вы наверняка уже использовали раньше, как же вам удается не перепутать стоянки? Дело вот в чем: вы принимаете особое решение, запоминаете, где из всех возможных стоянок вы только что оставили автомобиль. Это место вы бессознательно отмечаете как важное для сегодняшнего дня. Описанный процесс – пример рабочей памяти, которая нужна нам только на ограниченный период времени, до того момента, как важная информация будет использована по назначению. В нашем случае – когда вы заберете вечером машину со стоянки. И на следующий день подобный процесс запоминания повторится снова.

Ваша рабочая память приходит на помощь, если нужно, например, вспомнить номер телефона, и действует она в тот краткий период, когда вы нажимаете на кнопки, вводите номер в телефонный аппарат. Или когда запоминаете лицо человека в переполненной комнате ровно настолько, чтобы не забыть, кому вернуть одолженную вам ручку. Или когда запоминаете место на стоянке, где оставили автомобиль. Никто не знает, что потом случается с этими преходящими воспоминаниями. Исчезают ли они как дым? Факты свидетельствуют о том, что рабочая память постоянно «перезаписывается» поверх стирающихся воспоминаний. Как выясняется, объем ее весьма ограничен, и едва этот участок переполняется, «устаревшие» воспоминания стираются, а на их месте сохраняются другие.

Исследования подобного рода мы стали проводить и в других областях. Мы начали сканировать пациентов, страдающих болезнью Паркинсона. Старались понять, почему у них возникают проблемы именно с рабочей памятью. Если показать пациентам с болезнью Паркинсона картинку, которую они никогда раньше не видели, то спустя некоторое время они ее узнают, чего нельзя сказать о страдающих болезнью Альцгеймера. Однако стоит продемонстрировать пациентам с болезнью Паркинсона несколько картинок и попросить их вспомнить одну или две спустя всего пару минут, как ситуация резко меняется. Почему так происходит? Очень похоже на пример с машиной на стоянке. У пациентов возникают проблемы не с запоминанием, а с организацией информации, которую необходимо «извлечь» из памяти в условиях жесткой конкуренции.

* * *

За три года, проведенные в Монреале, я поддерживал квартиру в Лондоне на плаву. С Морин мы едва общались, изредка обмениваясь короткими гневными письмами по электронной почте. В 1995 году мне позвонил мой научный руководитель Тревор Роббинс. В Адденбрукской больнице Кембриджа открывали новый центр томографии мозга – Вулфсоновский центр томографических исследований, и им требовался ученый с моим опытом. Мне предложили ставку научного сотрудника в отделении психиатрии, где я мог бы проводить первые в Кембридже исследования деятельности мозга, курировать работы студентов и основать собственную лабораторию. У них имелся ПЭТ-сканер, и Тревор убедил меня в том, что стоит лишь мне попасть в Кембридж, как постоянная работа в моей области найдется. В Монреале же постоянная работа меня не ждала.

Итак, в 1996 году я вернулся в Великобританию. С тех пор как я уехал, в Англии многое изменилось. Среди прочего изменилось и отношение к томографии. Мозг теперь сканировали все кому не лень, и британские ученые первенствовали в этой гонке. Не изменились лишь наши весьма натянутые отношения с Морин. Нам обоим не хотелось встречаться, и мы избегали друг друга изо всех сил. Мы расстались четыре года назад, однако всякий раз, вспоминая Морин или думая о нашей квартире, мне становилось грустно. Ведь мы были так влюблены, что однажды решили строить жизнь вместе! Когда же и как все вдруг закончилось? Что творилось у Морин в голове? Я ничего не понимал. Эта женщина оставалась для меня загадкой.

А потом, однажды июльским утром 1996 года, мне позвонил коллега: Морин нашли без сознания. Она лежала рядом с велосипедом на крутом склоне холма неподалеку от больницы Модсли. Сперва было решили – она врезалась в дерево, упала и потеряла сознание, но вскоре выяснилось, что дело обстояло гораздо хуже. Анализы показали, что в результате аневризмы сосуда головного мозга произошло субарахноидальное кровоизлияние. Сквозь истончившуюся стенку сосуда артерия выпустила кровь в голову Морин. Аневризмы случаются по множеству причин: играют роль и наследственность, и пол (женщины более подвержены этому недугу), и высокое кровяное давление, и курение.

Моя профессиональная жизнь и личная столкнулись вновь. Сошлись в невероятно тяжелой и мучительной точке. Я не раз работал с пациентами, пережившими субарахноидальное кровоизлияние. Многие жаловались на проблемы с памятью, отмечали невозможность сосредоточиться, составить план на день. Кровоизлияние и последовавшее необходимое хирургическое вмешательство навсегда меняли их жизнь, вмешивались в мыслительный процесс, влияли на память, непредсказуемо преобразовывали их индивидуальность. Морин, как и когда-то моя мать, вполне могла пополнить ряды пострадавших, чьи случаи я исследовал. К сожалению, мозг Морин повредился сильнее, чем у большинства моих пациентов. Ее быстро признали впавшей в вегетативное состояние, и мне сообщили, что она вряд ли выживет. Я не раз слышал выражение «вегетативное состояние», однако именно в тот день почувствовал, что оно означает.

Я буквально застыл. Что же случилось с Морин? Что это значит – быть в вегетативном состоянии? Умерла она или жива? Знает ли, кто она и где? Морин ушла от нас – и в то же время осталась рядом. Как такое может быть: она живет, дышит, спит, просыпается и при всем том совершенно отсутствует? Мои чувства к Морин ясности не добавляли. Каково это, когда некто столь близкий в прошлом, с кем ваши пути разошлись, вдруг впадает в вегетативное состояние? Как странно…

При правильном уходе пациенты в вегетативном состоянии могут жить долго. Спустя несколько месяцев после кровоизлияния родители перевезли Морин на самолете в Шотландию. За ней ухаживали, аппараты поддерживали ее жизнедеятельность. Медицинские сестры регулярно переворачивали Морин в постели, не давая образоваться пролежням. Ее протирали влажными губками, мыли голову и подстригали ногти. Меняли постельное белье и переодевали. С ней разговаривали, весело здоровались по утрам, заходя в палату: «Как мы себя сегодня чувствуем, Морин?» По выходным ее одевали в красивые платья и, усадив в инвалидное кресло, отвозили к родителям, где часто собирались гости.

Тогда я еще не догадывался, что, возможно, сознание некоторым образом жило в Морин и других пациентах, совершенно не реагирующих на внешние раздражители. Однако, по всей вероятности, тогда-то и зародилась у меня идея, на первый взгляд совершенно безумная. Во мне что-то щелкнуло. Я ощутил свое призвание – сделать нечто полезное, используя приобретенный опыт в работе с новейшими технологиями. Я мог раскрыть механику работы мозга, и Морин наверняка приветствовала бы такие исследования. Она всегда считала, что наука должна не просто существовать «только ради науки», а непременно по-настоящему помогать людям. Наверное, тогда-то я и увидел свой шанс исполнить это ее напутствие.

2. Первый контакт

Я больше не могу слушать молча. Я должна поговорить с вами теми способами, которые находятся в моем распоряжении.

Джейн Остин

Знакомьтесь – Кейт. Возраст: двадцать шесть лет. Профессия: воспитательница детского сада. Место жительства: Кембридж, Англия. Живет в маленьком домике с приятелем и кошкой. Вскоре наши пути пересекутся.

Я снял дешевую двухкомнатную квартиру в Кембридже к северу от центра города. Добираться до работы приходилось на велосипеде по вечно сырым и промозглым улицам. Мой кабинет без окон располагался в глубинах Адденбрукской больницы. Работал я научным сотрудником отделения психиатрии и не был отягощен преподавательскими или административными обязанностями. Занимался лишь научными исследованиями и проводил большую часть времени в новом Вулфсоновском томографическом центре, который являлся частью Адденбрукской больницы – пять минут по лабиринту коридоров.

Вулфсон, как мы коротко между собой называли томографический центр, был уникален: ПЭТ-сканер располагался по соседству с палатами нейрореанимационного отделения. Пациентов без промедления привозили к сканеру на каталках через дверь на вращающихся петлях. В Вулфсоне в те дни говорили: «Пациенты не должны сами идти к томографу, пусть томограф придет к пациентам!» Больные из нейрореанимационного отделения, как правило, были жертвами ужасающих автомобильных катастроф, обширных кровоизлияний, длительной кислородной недостаточности вследствие остановки сердца или так называемых состояний «незавершенного утопления». В результате близкого соседства томографа и реанимации мы получили уникальную возможность сканировать мозг прикованных к постели пациентов с серьезными черепно-мозговыми травмами.

В Вулфсоне все обстояло не так, как в монреальском «Невро», хотя и там и здесь имелись свои «за» и «против». В Кембридже я сосредоточился на исследованиях мозга людей, перенесших травму. Я не лечил пациентов, как мои коллеги, которые в основном являлись специалистами в клинической медицине. Они изо дня в день спасали людей, назначали им курс лечения и возвращали к нормальной жизни. Я же, со своей стороны, сканировал мозг пострадавших, пытаясь выяснить, как повреждения повлияли на поведение больных и почему. В Монреале мои эксперименты были посвящены фундаментальной науке. Там мы с коллегами пытались понять, как работает здоровый мозг, и вырабатывали новые методы для его исследования. В Вулфсоне мои исследования оказались связаны с реальными клиническими случаями. Однако странным образом именно благодаря опыту, полученному в «Невро», я очень хорошо подготовился и теперь применял теорию на практике в условиях отделения интенсивной терапии Вулфсона.

В «Невро» мне удалось прикоснуться к живому человеческому мозгу. Нейрохирурги в Монреале часто приглашали нас, научных сотрудников, в операционные, дабы показать, как они держат в руках человеческую жизнь: снимают кожу, пилят кости черепа и отодвигают мягкие мозговые оболочки, чтобы добраться до главного органа – подвижного, пульсирующего и живого. Мозг как он есть, беззащитный и уязвимый, – потрясающее зрелище!

Впервые я попал на нейрохирургическую операцию лишь потому, что случайно выбрал место в столовой рядом с одним из младших нейрохирургов.

– Хотите сказать, что никогда не видели, как оперируют человеческий мозг? – потрясенно спросил он.

Неужели можно целыми днями рассматривать результаты томографий и ни разу не увидеть настоящий, живой мозг?

– Приходите завтра, я вам все покажу.

Могу с уверенностью заявить: опыт, приобретенный в операционных Монреаля, дал мне больше, чем все годы, что я потратил на рассматривание снимков томографа. Самый важный урок, который я усвоил, можно выразить кратко: мозг – это и есть человек. В человеческом мозге содержится отпечаток всех планов и надежд, воспоминания обо всех, в кого мы влюблялись, и все разочарования, которые испытывали. В сухом остатке есть только мозг. Пульсирующая сущность человека. Без мозга наше «я» не существует, теряется.

Без сердца человек может жить с помощью машин. Пациент с искусственным сердцем – все тот же человек. Мы способны выжить даже без печени или почек, ожидая, пока после смерти донора нам достанутся его трансплантированные органы и мы вернемся к прежней жизни. Личность человека среди подобных испытаний сохраняется неизменной. Можно лишиться рук, ног, глаз и прочих органов, но все же остаться собой. А вот без мозга нас нет, мы живем только в памяти других. В операционных Монреаля я усвоил самый важный урок в области нейронауки: мы – это наш мозг.

В Кембридже меня никогда не приглашали в операционные, но это компенсировали другие события. В Монреале мы решали задачи «чистой», фундаментальной науки: «Вот наше оборудование, а вот это мы знаем. Давайте объединим наши знания и возможности компьютеров и зададим самый важный вопрос о том, как работает мозг». В соответствии с изложенным выше планом мы создавали шаблон, высказывали гипотезы и разрабатывали варианты сканирования, чтобы получить ответы на вопросы. В Кембридже царила неопределенность. Мы делали все, что требовалось. Сконструировать эксперименты заранее было невозможно. К нам поступали пациенты с повреждениями мозга, которые никогда не исследовались на томографах. Не имелось никакого известного пути, никакого руководства по эксплуатации или научной карты. Однако имелись возможности. И одна из них оказалась связана с Кейт.

Июньским днем 1997 года мой коллега и друг доктор Дэвид Менон, долговязый обаятельный нейроинтенсивист-индиец с безупречными манерами, рассказал мне о Кейт. Сильная простуда превратилась в гораздо более серьезное вирусное заболевание, известное как острый рассеянный энцефаломиелит. Восприимчивые к вирусу пациенты в таких случаях испытывают различные неврологические симптомы, среди которых можно назвать дезориентацию, сонливость. Иногда они даже впадают в кому. Кейт стала одной из таких пациентов.

В процессе заболевания происходит обширное воспаление головного мозга и спинномозговой ткани, разрушается так называемое белое вещество, куда менее известное, чем серое, но в равной степени важное. Серое вещество покрывает внешний слой коры головного мозга. Там-то и происходит все самое главное: записываются воспоминания и мысли, зарождаются планы и надежды. Серое вещество состоит из бесчисленных нейронов – особых клеток, которые передают нервные импульсы.

Белое вещество – это в сущности коммуникационная сеть между разрозненными участками серого вещества. Его в основном формируют аксоны – плотные участки высокоизолированных волокон, своего рода многослойных, суперсложных кабелей. Белое вещество – белого цвета, поскольку состоит из жира, или миелина, как его чаще называют ученые. Жир служит в качестве электроизоляции. Белое вещество обеспечивает связь между областями серого вещества. Сообщения между нейронами передаются гораздо быстрее, если аксоны изолированы. Без изоляции электрические сигналы буквально просачиваются из «проводов», и сообщение теряется.

У Кейт нарушения в работе белого вещества повлияли на состояние коммуникационной сети мозга. Девушка впала в кому, ее госпитализировали в отделение нейроинтенсивной терапии Адденбрукской больницы. Спустя несколько недель Кейт стало лучше. У нее появились циклы пробуждения и сна, ее глаза открывались и закрывались, и она оглядывала больничную палату. Однако других признаков осмысленной жизни врачи не видели. Кейт не реагировала на раздражители, не отвечала ни родственникам, ни докторам. Предполагалось, что в результате болезни девушка потеряла всякую связь с реальностью, не понимала, кто она и где находится. Врачи объявили, что пациентка впала в вегетативное состояние.

Почему мы с Дэвидом решили просканировать мозг Кейт, пока она была в вегетативном состоянии, – не знаю, хотя не могу отделаться от мысли, что мои воспоминания о Морин имели к этому непосредственное отношение. С тех пор как Морин поставили диагноз «вегетативное состояние», прошло меньше года, и я никак не мог смириться с утратой. Мне хотелось узнать, что же происходит в мозгу Морин и происходит ли там хоть что-нибудь? Что вообще случается с мозгом пациента в вегетативном состоянии? Я надеялся, Кейт поможет мне это выяснить.

Мы с Дэвидом обсудили план сканирования. Решили показать девушке фотографии ее друзей и родственников, пока ПЭТ-сканер будет делать снимки ее мозга. Благодаря множеству исследований, которые мы провели в Монреале, я знал, какие части мозга реагируют на знакомые лица. Мы связались с родителями Кейт – замечательные люди! – и попросили у них десять фотографий ее родных и друзей. Объяснили, что попробуем провести новый тип сканирования, чтобы выяснить, что происходит в мозгу Кейт.

Нам дали десять фотографий совершенно незнакомых мне людей. Я пропустил их через планшетный сканер, загрузил изображения на компьютер, вернулся в свою вечно сырую квартиру и за один вечер написал простую программу в Microsoft QuickBASIC, которая выводит на экран изображения одно за другим и показывает каждое из них пациенту в течение десяти секунд. Мне также нужны были «контрольные» изображения – фотографии, похожие на те, что я уже ввел в программу, только с «размытыми» лицами. Я взял каждое изображение, скопировал его и расфокусировал кадр с помощью одного из ранних редакторов изображений. Совершенно ненаучный эксперимент, вполне, впрочем, подходящий для моих целей (обычно нечеткие фотографии человеческих лиц не используются для контроля эксперимента наряду со снимками хорошего качества). У меня просто не было ни времени, ни оборудования, чтобы создать нечто более сложное.

Мы с Дэвидом сначала показывали Кейт оцифрованные изображения ее друзей и родных, потом расфокусированные версии тех же изображений, и смотрели, какие участки мозга и в какой последовательности начинают работать. Если бы участки в мозге Кейт, отвечающие за распознавание лиц, по-разному отреагировали на четкие и нечеткие фотографии, то мы узнали бы кое-что очень важное: Кейт или, по крайней мере, ее мозг все еще способен распознавать знакомые лица.

Прежде никто не пытался активировать мозг пациента в вегетативном состоянии. Узнает ли Кейт лица тех, кого совсем недавно знала и любила? Вот такой вопрос мы ей и задали – очень простой вопрос. Однако вскоре сообразили, что забыли уточнить, достигает ли визуальная информация, которая отпечатывается на сетчатке глаза, мозга пациентки. Что, если связь между зрительным нервом и корой мозга разорвана или информация, двигающаяся по этому пути, доходит не полностью? И тогда не стоит удивляться, что мозг не отвечает на изображения людей, которых Кейт знала и любила. Она же их не видит!

Мы бросились искать решение. Ведь Кейт может вскоре умереть или, что менее вероятно, выздороветь. В любом случае мы упустим возможность просканировать пациента в вегетативном состоянии. Я посмотрел на экран компьютера, который мы собирались использовать, чтобы показать Кейт фотографии ее друзей, и на моих глазах он переключился в режим экранной заставки. Шел тысяча девятьсот девяносто седьмой год. По экрану двигались разноцветные окна-квадратики. Красные, синие, зеленые и желтые – межгалактические плоды воображения инженеров «Майкрософт» летели на меня и проносились мимо. Мы покажем Кейт компьютерную заставку! Красочная, подвижная картинка на дисплее подходит идеально. По крайней мере, мы узнаем, попадает ли информация от глаз к мозгу.

Мы уложили Кейт в сканер и включили перед ней на экране заставку: разноцветные квадратики ударили по сетчатке девушки, активировали ее зрительный тракт и зрительную кору головного мозга. Потом мы дали Кейт отдохнуть. Выключили заставку, накрыли лицо девушки легкой тканью, чтобы спрятать ее глаза от света, и снова включили сканер. И так несколько раз. Заставка, ткань, заставка экрана, ткань. В конце концов мы получили ответ на наш вопрос. Визуальная кора Кейт оживала всякий раз, когда мы показывали ей экранную заставку, и возвращалась к относительному бездействию, когда ее лицо закрывали тканью. Визуальная информация доходила до мозга Кейт. Ее мозг, по крайней мере, «мог видеть».

Пришло время задать главный вопрос. На мониторе, прикрепленном над ложем сканера, мы высветили два набора изображений: четкие и расплывчатые лица. Кейт отвезли обратно в палату, а мы принялись анализировать данные. Мы не знали, чего ожидать, но полученные результаты нас ошеломили. Веретенообразная извилина в головном мозге Кейт чрезвычайно энергично отреагировала на изображения лиц. Более того, картина активности была поразительно похожа на то, что мы и другие исследователи наблюдали у здоровых и осознающих реальность пациентов.

Мы чувствовали себя астрономами, которые в поисках внеземной жизни посылают сигнал глубоко в космос. Только мы посылали сигнал глубоко во внутренний космос. И получили ответ! Первый контакт состоялся. Однако что это означало? Была ли Кейт в сознании, несмотря на отсутствие всяких внешних его проявлений? Этот вопрос будет мучить нас еще почти десять лет.

Простых ответов мы и не ждали. Сознание обычно делят на два вида: бодрствование и осознание реальности. Когда вас вводят в общий наркоз, вы погружаетесь в состояние, напоминающее сон. То есть вы больше не бодрствуете. В то же время вы перестаете осознавать, кто вы, где находитесь и что с вами происходит. Таким образом, вы теряете осознание реальности.

Компонент бодрствования относительно легко понять и измерить – если глаза открыты, значит, вы бодрствуете. С осознанием реальности дело обстоит гораздо труднее. Как его измерить? Пациенты в серой зоне, как, например, Кейт, прекрасно подходят для иллюстрации этого обстоятельства. Она бодрствовала, в чем у нас не имелось никаких сомнений, потому что ее глаза были открыты. Но осознавала ли она реальность?

Поскольку Кейт не реагировала на свет и звуки, а также на любые многочисленные попытки привлечь ее внимание, доктора решили, что она не осознает реальность. Ее самоощущение было «стерто». Примерно как у пациентов с болезнью Альцгеймера, которые постепенно перестают понимать, кто они и где находятся. Однако положение Кейт виделось нам еще хуже. Пациенты с болезнью Альцгеймера (по крайней мере, до наступления последних стадий заболевания, когда больные порой впадают в некую форму вегетативного состояния) все же сохраняют ощущение, что существуют, даже когда забывают, кто они. У них остается, пусть слабая и искаженная, связь с внешним миром. Мы предполагали, что у Кейт все связи с миром разорваны целиком и полностью. Она себя ничем не ощущала.

Эксперимент дал нам новую информацию. Хоть и несовершенный, опыт помог получить жизненно важные результаты. Когда Кейт показывали фотографии людей, которых она знала, ее мозг реагировал так, будто она бодрствует и осознает происходящее как совершенно здоровый человек. И какой вывод мы могли сделать, имея эти данные? Означает ли это, что активные функции мозга связаны с личностным опытом? Вспоминала ли Кейт тех людей, которых видела на фотографиях? Испытывала ли к ним какие-то чувства? Знала ли она, что лежит в ПЭТ-сканере и смотрит на фотографии родственников и друзей? Или ее мозг реагировал автоматически, на «автопилоте»?

Многие типы стимуляторов – среди них знакомые лица, речь и боль – включают автоматические реакции мозга, отголоски, указывающие на то, что сообщение было получено, хотя и необязательно осознанно прочувствовано. На шумной вечеринке мы, возможно, и не подозреваем о разговоре, который происходит у нас за спиной, пока не услышим знакомое имя. Оно-то и привлекает наше внимание. То, что мы вообще его улавливаем, означает, по-видимому, следующее: несмотря на отсутствие осознанного знания о том, что мы делаем, наш мозг следит за разговором на всякий случай, чтобы не пропустить нечто важное, например наше имя. Однако это не значит, что, поскольку мы воспринимаем наши имена, мозг будет помнить разговоры, в которых они были упомянуты. Память и восприятие – совершенно разные вещи. Восприятие разговора не означает, что вы его запомните. Зачем? Какой смысл? Мозг словно бы «обшаривает» окружающее, разыскивает значимую информацию. Он не пытается запомнить абсолютно все.

То же самое происходит с лицами. Когда мы идем по многолюдному проспекту, знакомые лица наших друзей буквально врываются в наше сознание и отвлекают от текущих мыслей. Получается, мозг рассматривает и принимает во внимание все лица, решая, на каких стоит сосредоточиться, а какие проигнорировать. И делаем мы это бессознательно. Это происходит само собой. Мозг машинально просматривает все лица в толпе и «сообщает» нам только о тех, кого мы хотели бы увидеть, о тех, кто нам знаком. Даже если мы попытаемся контролировать данный процесс, то потерпим неудачу; мы не можем просто взять и решить не узнавать знакомые лица, равно как и не можем решить не слышать свое имя на вечеринке.

Описанное выше явление зависит от того, где мы находимся и что делаем. На улице, переполненной незнакомцами, наше внимание привлекают лица друзей. Однако на празднике, в комнате, полной знакомых, мы немедленно реагируем на лицо неизвестного нам человека. Этот процесс срабатывает по-разному в различных ситуациях и зависит от разных ожиданий, что, вероятно, связано и с эволюционным преимуществом: очень важно из потока информации, постоянно поражающей сетчатки наших глаз, вычленить самое главное. В толпе на улице мы не ожидаем увидеть знакомых – это нарушение прогнозируемой ситуации, что и заставляет мозг перейти в режим готовности. И это весьма хорошо и полезно. Надо всюду искать преимущества. Встретить друзей среди незнакомцев – добрый знак. Вдруг встреча выльется в разговор, а то и свидание? Тогда вы можете влюбиться и найти спутника жизни!

И наоборот, на вечеринке, где полно знакомых, незнакомец интереснее всех. Мы предполагаем увидеть там друзей, а незнакомое лицо нарушает наши ожидания. О друзьях мы и так все знаем. А что же незнакомец? Встреча с ним обещает нечто новое, что может принести пользу, преимущество. В любой ситуации важно отмечать все необычное и неожиданное. Наш мозг очень эффективно выделяет несовпадения и странности, причем большую часть времени – бессознательно.

Многие из самых сложных процессов в человеческом мозге подобны описанному выше. Мы – взрослые люди, а потому не можем вдруг заявить, будто не понимаем, что нам говорят. Не можем взять и решить не выяснять дорогу с работы домой, если нам предстоит совершать этот путь каждый день, равно как и убедить себя не любить определенную музыку или вид искусства. Мы можем решить умалчивать о чем-то, что нам нравится, или даже заявлять, что мы что-то ненавидим; однако это не меняет истинных эмоций, которые мы испытываем не по своему выбору.

Иными словами, мы и думаем, и чувствуем, несмотря на то что абсолютно не осознаем, как это в принципе происходит. Кроме того, «нормальные» нейронные реакции на события у людей в вегетативном состоянии не обязательно означают, что эти люди переживают сознательные ощущения, связанные с данными событиями. Верно и обратное – подобные реакции отнюдь не свидетельствуют о том, что человек пребывает не в сознании – люди в здравом уме реагируют порой точно так же. Дело в том, что мы просто-напросто не знаем, что именно происходит в мозге. Какой бы революционный и захватывающий ответ о состоянии Кейт на ПЭТ-сканере мы ни получили, о том, что именно с ней происходит, доподлинно нам было неизвестно.

Однако мы продолжали думать о Кейт и обсуждать ее состояние. Когда наша статья о необыкновенном клиническом случае Кейт вышла в «Lancet», одном из старейших в мире (он издается с 1823 года) и очень известном медицинском журнале, она вызвала шквал внимания со стороны СМИ.

Нас с Дэвидом Меноном пригласили на утреннюю передачу Би-би-си. В студии я взволнованно демонстрировал пластиковую модель человеческого мозга в натуральную величину и объяснял принцип работы веретенообразной извилины. А Дэвид добавил: «Представьте, что произойдет, если вследствие травмы головного мозга или из-за болезни пациент теряет способность даже моргнуть по собственной воле. Если пациент никак не реагирует на раздражители, мы не знаем почему: он или действительно ничего не чувствует и не слышит, или просто не в состоянии дать нам знать, что все чувствует и слышит. Кошмарная ситуация».

Просматривая старые записи той передачи, я каждый раз вспоминаю странную цепь совпадений и удачи, которая и привела нас тогда в студию. Если бы не болезнь Морин, я бы не заинтересовался вегетативным состоянием и даже не выяснил, что оно значит на самом деле. Однако я часто думал о том, что происходит в мозге Морин и подобных ей пациентов, а встреча с Кейт дала мне возможность начать исследования. А если бы мозг Кейт не отреагировал? Что, если бы она во время опыта просто заснула? Вполне вероятно, мы бы и не попытались продолжить исследование. Сказали бы: «Ну, с этим, пожалуй, хватит. Перейдем к следующей теме». Нам несказанно повезло. Именно после эксперимента с Кейт мы принялись искать других пациентов в вегетативном состоянии. Я часто думал: «Быть может, Морин тоже на самом деле что-то видит и понимает?»

Несколько месяцев спустя состояние Кейт значительно улучшилось, и ее перевели в специализированное реабилитационное учреждение в одном из городков неподалеку от Кембриджа. Мне постоянно сообщали об успехах нашей пациентки. Постепенно Кейт начала отвечать на вопросы, читать книги, смотреть телевизор. Ее навыки мышления и рассуждения вернулись в пределы нормы, хотя физически она оставалась недееспособной. Части ее мозга, отвечавшие за ходьбу и речь, были сильно повреждены.

Почему же Кейт выздоровела? В то время в медицинской среде считалось, что пациенты, пробывшие в вегетативном состоянии несколько месяцев подряд, никогда не выздоравливают. Неужели те, кто заботился о Кейт, узнав о результатах нашего сканирования, стали вести себя с ней иначе? Быть может, они уделяли Кейт больше внимания, работали с ней интенсивнее, проводили с ней больше времени? Не это ли способствовало ее выздоровлению? Психологические исследования показывают: социальная изоляция приводит к разрушительным последствиям для мозга. Представьте, что много месяцев подряд на вас не обращают ни малейшего внимания, будто вы вещь. Худший вид социальной изоляции! Разве от такого можно оправиться? Когда с Кейт стали общаться, читать ей, задавать вопросы, наверняка она почувствовала себя намного лучше. Какое именно влияние оказывают на мозг подобные действия, мы не знаем, и все же не сомневаемся: возможности организма в такой обстановке расширяются.

Позже Кейт записала свои воспоминания о том периоде, когда ее состояние называли «вегетативным». И от слов ее буквально волосы встают дыбом: «Все говорили, что я не чувствовала боли. Они все ошибались».

Когда откачивали жидкость из легких, Кейт задыхалась от ужаса: «Не могу передать, как мне было страшно. Особенно когда в рот вставили трубку». Девушку часто мучила жажда, но сообщить об этом она не могла. Иногда она кричала. Медсестры думали, это всего лишь рефлекс. Никто никогда не объяснял, что с ней делают.

Кейт пыталась покончить с собой, задерживая дыхание, – пациенты, осознающие реальность в серой зоне, часто так поступают. «Я не могла заставить нос не дышать. Мое тело отказывалось умирать», – написала Кейт.

«Первый контакт» с Кейт и ее последующее выздоровление вызвали больше вопросов, чем дали ответов. Когда наша пациентка начала осознавать происходящее? Какие отделы мозга необходимы при этом процессе? А какие являются вспомогательными?

Мы будто заглянули в царство теней и выманили оттуда одну из них. Похоже, Кейт именно так себя и ощущала. Вернувшись через несколько лет после первого сканирования в Кембридж, где жили ее родители, Кейт написала мне письмо:

Дорогой Адриан!

Пожалуйста, расскажите всем на примере моего выздоровления, как важно исследовать мозг на томографе. Я очень хочу, чтобы об этом узнало как можно больше людей. Теперь я большая поклонница всех сканеров. Я ни на что не реагировала и считалась безнадежной пациенткой, однако томограф показал, что это не так.

Вы вызволили меня из заточения, словно сказочную принцессу.

С любовью,

Кейт

На протяжении многих лет мы с Кейт поддерживали связь, в основном по электронной почте. Иногда она писала четыре или пять раз в неделю, а потом не отвечала по несколько месяцев. Между нами установилась особая близость, оказавшая глубокое влияние на меня и мои исследования. Кейт была для меня Пациентом № 1. На ее клинический случай я ссылался, когда читал лекции, рассказывал, с чего начались мои изыскания о серой зоне. Мы с Кейт изменили жизнь друг друга.

Перечитывая письма Кейт, я глубже понимаю, что, несмотря на чудесное «выздоровление», ее жизнь вовсе не стала легче. «Пережила трудный год. Мне ампутировали большие пальцы на ногах, в больнице очень плохо», – написала она как-то раз. Прочитав эти строки, я содрогнулся. Однажды пришло вот такое письмо: «Простите, что так много жаловалась в предыдущем письме. Выдалось очень грустное Рождество, и нечему было радоваться».

Изменчивое настроение Кейт отражалось в письмах. Однако среди приступов отчаяния родилась решимость. Кейт все преодолела. «Думаю, я выжила благодаря целеустремленности. Я всегда доводила дело до конца».

В июне 2016 года, спустя почти двадцать лет после нашей первой встречи, я навестил Кейт в Кембридже. Когда я сошел с поезда, доставившего меня прямиком из аэропорта Хитроу, лил дождь. Такое ощущение, будто в Кембридже всегда идет дождь. В тот раз капли с неба падали особенно холодные – проклятье английского лета! – и я вспомнил каникулы, которые проводил с родителями на пляжах южной Англии. Мой багаж отстал в Торонто, и у меня при себе был только старый фотоаппарат «Кэнон» и одежда, в которой я сел в самолет. Захватить плащ я не догадался.

Глядя из окна такси на узкие улочки, я в тревоге размышлял. Прошло семь лет с тех пор, как я видел Кейт. Спустя год после той встречи я переехал в Канаду. Тогда Кейт жила с родителями, Джилл и Биллом. Помню, как мы обменялись новостями за чаем. Кейт отвечала на мои вопросы, медленно и методично указывая на буквы на доске. Речь ее все еще не восстановилась, и я с трудом разбирал сказанное. Честно говоря, мне не очень-то хотелось опять переживать подобное: составлять слова по буквам, стараясь не потерять нить разговора. Подумал, что и Кейт, наверное, не жаждет меня видеть. Однако она согласилась встретиться, и я был ей благодарен, а потому решил сделать все, чтобы встреча прошла как можно лучше. «Надо сосредоточиться и попытаться понять, что она говорит», – думал я.

Когда такси подъехало к дому Кейт на тихой окраине Кембриджа, дождь прекратился, и у меня поднялось настроение. Сквозь тучи выглянуло солнце. Добрый знак? Дом Кейт, как и остальные вокруг, был одноэтажным. На инвалидной коляске по лестницам подниматься трудно. Весь район застроен муниципальным жильем. Собственником зданий является государство. Поскольку у Кейт нет дохода и она получает пособие по инвалидности, то за аренду жилья она не платит, а расходы на газ и электричество покрываются социальными выплатами.

Я позвонил в дверь, и мне открыла веселая помощница по уходу за инвалидами – Мария. Она тепло пожала мне руку и пригласила войти. Национальная служба здравоохранения обеспечивает Кейт круглосуточную медицинскую помощь.

Мария проводила меня в уютную гостиную. Там, в инвалидном кресле с электроприводом, сидела Кейт.

– Привет! Давно не виделись! – Я взял ее за руки. – Вот, привез тебе цветы!

Я показал на букет лилий, который купил по дороге.

– Большое спасибо, – тут же ответила Кейт. – Какие красивые цветы!

«Какие красивые цветы!» Я ошеломленно замер. Кейт со мной разговаривает! Не показывает на буквы на деревянной доске, не запинается на каждом слове. Кейт снова говорит!

– У тебя потрясающая речь! – выдохнул я.

– Да, я опять научилась говорить. – Кейт радостно улыбнулась, невероятно довольная собой. – Обожаю разговаривать.

– Можно я запишу нашу беседу?

Она помрачнела.

– А слушать свой голос – терпеть не могу.

Мы немного поспорили, и она согласилась.

– Что ты почувствовала, когда очнулась после стольких дней без сознания? – спросил я.

– Мне казалось, что я в тюрьме. Я понятия не имела, где нахожусь.

– Каково твое последнее воспоминание?

– Я была в детском саду, где работала воспитательницей, обедала. Когда я очнулась, то не почувствовала себя как утром, после сна. Я просто вдруг «включилась».

– А я думал, ты постепенно приходила в сознание.

– Сначала я приходила в себя на несколько минут, но с каждым днем на все более долгие периоды времени. Сознание возвращалось медленно. В самый первый раз, когда я оставалась в сознании весь день, со мной была врач по трудотерапии. Ее звали Джеки. В те дни она была единственной, кто назвал мне свое имя и объяснил, чем занимается. Очень немногие говорили мне как их зовут.

– Как ты думаешь, почему они не называли тебе своих имен?

– Они думали, что я – не я, что перед ними просто тело. Это было ужасно. Ведь я по-прежнему все чувствовала. Я была человеком! Внутри я вся кипела от гнева. И больше всего меня терзало вот что: я не знала, где я, почему и как я туда попала. Я думала, что разучилась ходить.

– Тебе никто не рассказал, где ты оказалась?

– Если и говорили, я не слышала. У меня в ушах все время гудело. Слов не было слышно.

Рассказ Кейт меня потряс. Я вспомнил тот день, когда мы положили ее в томограф, и все время до нашего «первого контакта». Теперь я понимаю – тогда мы совершенно случайно сделали очень важное открытие. Частичка Кейт оставалась жива, и заключена она была в мозге. По всей вероятности, именно это и показали те результаты томографии. В последующие недели и месяцы Кейт пережила столько мучений, что теперь мне думается: мы должны были сделать хоть что-то, чтобы поскорее ей помочь. Может, нам следовало настойчивее требовать, чтобы все относились к Кейт как к личности? Составить обязательные к выполнению правила для медицинских сестер и других помощниц, которые ухаживали за Кейт и пациентами с похожими историями болезни? Однако мы не знали того, что знаем сейчас, и «сигнал тревоги», таким образом, был бы преждевременным. Мы, без веских на то оснований, дали бы напрасную надежду родственникам пациентов, находившихся в таком же состоянии, что и Кейт. Ведь тогда в нашем распоряжении оказался лишь крошечный намек на то, что часть мозга Кейт все еще работает как раньше, до болезни. Мы не знали, что она чувствовала и осознавала, и высказывать предположения было бы несправедливо и ненаучно. Тем не менее двадцать лет спустя я продолжаю думать о том, что мы могли бы сделать больше и как-то облегчить страдания Кейт.

Кейт хотела поговорить о болезни, из-за которой она попала в серую зону.

– Я бы очень хотела знать, почему я заболела. Мне сказали, я никогда не узнаю этого. Иногда мне кажется, я сама во всем виновата. Что так меня наказал Господь.

– Ты считаешь себя религиозным человеком?

– Не совсем. Однако я верю в Бога. Верю сама по себе. В церковь не хожу. И никогда не ходила. Никогда не соблюдала религиозных обрядов. И все же обнаружила, что вера в Бога мне помогает. Жить вообще трудно. Мне нужно было найти смысл жизни. Мой мозг не сдавался. Я больше не могу плакать. Разучилась. И больше не плачу. Это ужасно. По-настоящему страшно. Хуже многого, что случается.

Я спросил Кейт, что она имела в виду, когда написала мне в одном из первых писем, что мы вызволили ее из заточения.

– Томограф отыскал меня глубоко в мозге. Я была без сознания. Мне почему-то кажется, что я хотела спать, а мой мозг решил усердно поработать и включил зрение.

Я решил, что Кейт, видимо, говорила о фотографиях, которые ей показывали в томографе, и хотел было уточнить, однако передумал, дабы не сбивать ее с мысли.

– Даже сейчас мне тяжело подолгу смотреть телевизор. Посижу перед экраном полчаса или час – и засыпаю. Жду не дождусь нового фильма о Бриджит Джонс. И я обожаю мой «киндл»[1]. Я много читаю. Не современные книги. Старые романы. Люблю Джейн Остин. Ее герои прекрасны. Современные книги напоминают мне о том, чего я лишилась. Мой мозг продолжает работать. Я выздоровела, потому что меня вытянул мой мозг. Я решила: все брошу, сдамся, а мой мозг не сдался. Я каждый день борюсь со своим мозгом. Он не делает того, что я хочу. Не делает того, о чем я прошу.

– Что ты имеешь в виду?

– Мой мозг заставляет тело делать то, что я делать не хочу. Например, когда ноги схватывает судорогой. Он меня не любит. Мой мозг меня не любит. Он не сдается. Сердится на меня. Раньше я была просто я, сама по себе, а теперь я чувствую, будто во мне два человека. Раньше, до болезни, я была совсем другая. Мне иногда кажется, что я умерла. А потом ожила.

Кейт довольно долго рассказывала о странном чувстве двойственности: будто после болезни она стала другой, не такой, как раньше. В каком-то смысле Кейт совершенно права: многое в ее жизни изменилось до неузнаваемости, но по большей части изменилось ее тело. Я же хотел услышать от Кейт, что ее разум, та часть, которая определяет ее личность, сохранилась. Надеялся убедиться, что она вернулась из серой зоны, отделавшись, фигурально выражаясь, синяками, и что сущность ее осталась неизменной. Однако Кейт видела все иначе; ей казалось, что ее мозг ополчился против нее самой. В Кейт что-то сломалось, какая-то ее часть потерялась в серой зоне.

Я поинтересовался, не хочет ли она рассказать мне что-нибудь еще, о чем я, может быть, забыл спросить.

– Самое главное, – ответила Кейт, – помни: я – человек, личность. Такая же, как ты, с такими же чувствами, как и у тебя.

Я вышел из дома Кейт и вернулся к ожидавшему меня такси. Когда мы выехали с тихой улочки и направились к центру Кембриджа, снова хлынул дождь. Я все думал о том, что узнал от Кейт. Серая зона – темное место, но Кейт показала всем, что и оттуда возвращаются. Человеческий мозг обладает удивительной силой и способен себя исцелить. Еще я понял: человек, то главное, что в нем скрыто, может пережить самое худшее. Несмотря на выпавшие на долю Кейт страдания, душа ее осталась несломленной.

3. Отдел

Король Артур. «Срубить дерево селедкой? Это невозможно».

«Монти Пайтон и Священный Грааль»

Вернувшись из Монреаля в Кембридж, я собрал своих друзей-ученых, и мы сколотили музыкальную группу «You Jump First». Мы выступали с концертами в пабах по всей округе, я пел и одновременно играл на бас-гитаре, что было ужасно глупо. Мало кому удавалось с успехом провернуть такой номер (разве что Стингу, Полу Маккартни и еще некоторым). Вскоре я переключился на акустическую гитару, и мы нашли наш звук – поп-рок с нотками Брюса Спрингстина. Мы участвовали в музыкальных конкурсах – и в нашем городке, и по соседству. Один из конкурсов проходил в Хартфорде, небольшом городе на юге Англии, неподалеку от Сент-Олбанса, где жил Фил, брат Морин. Он был специалистом по вычислительным системам, разрабатывал программное обеспечение для компании 3Com. Высокий и худой, Фил напомнил мне о Морин: зубы у них одинаковые. Я пригласил его на музыкальный конкурс, он пришел и здорово нас поддержал. Когда мы спустились со сцены, я спросил его, как дела у Морин.

Она по-прежнему жила неподалеку от Далкита, городка, в котором родилась, – это в Шотландии, рядом с Эдинбургом. Родители надеялись вскоре перевести ее в учреждение для инвалидов поближе к дому. «А в остальном – все так же», – сказал Фил. С тех пор как в мозге Морин лопнул сосуд, прошло уже два года, и я начал сомневаться, сможет ли она когда-нибудь выздороветь. Я рассказал Филу о Кейт, о результатах ее сканирования и о возможностях, которые открывались в свете этого исследования для таких пациентов, как Морин. Мы пообещали не терять друг друга из виду.

Статья о Кейт в журнале «Lancet» в 1998 году стала важной вехой для Кембриджа, а меня подвигла полностью изменить направление научных исследований. Я не представлял, куда заведет этот новый путь. У меня не было никаких источников дохода, кроме зарплаты, и не было своей лаборатории – только офис с компьютером. Я полностью зависел от расположения жертвователей и распределения научных грантов.

А потом судьба раздала карты, бесповоротно изменившие ход игры. Мне предложили работу в отделе прикладной психологии Совета медицинских исследований (MRC), то есть в правительственном агентстве, которое финансирует медицинские исследования в Великобритании. За время проведения исследований в рамках деятельности этого агентства уже тридцать ученых стали лауреатами Нобелевской премии. В Адденбрукской больнице у меня был контракт на три года, по истечении которых фонд моей заработной платы неминуемо бы иссяк. На работу в отдел (прикладной психологии) меня приглашали бессрочно, и перспектива постоянной работы, несомненно, выглядела более чем привлекательно.

Отдел создали в Кембридже в 1944 году, и на протяжении более полувека он имел сугубо британское влияние на исследования в области психологии. Повседневная работа по достижению научных прорывов в деле изучения памяти, внимания, эмоций и языка прерывалась там дважды в день чаепитием в общем зале и, если позволяла погода, партией в крокет на лужайке. К тому же в отделе служил пожилой джентльмен по имени Брайан, седой и сутулый. Он заваривал чай и кофе и торжественно подавал напитки на древней тележке, своей ровеснице, известной под названием «чайная тележка». В особых случаях, например в дни рождения, на тележке красовалось еще и печенье, но по большей части мы получали просто чай и кофе – один раз утром, и еще раз после ланча. Я не знал, чем занимался Брайан между сервировками утреннего и дневного чая, а спросить как-то и не подумал. Общая комната, где подавали чай, напоминала старинный зал с большим, давно и навечно погасшим камином, роскошной лепниной на потолке и одинокой подвеской для люстры – сама люстра, по-видимому, исчезла не менее полувека назад. Каждое Рождество в отделе устраивали ставшую легендарной пантомиму – по старинной британской традиции мужчины пользуются всяким предлогом, чтобы натянуть женское платье, накрасить губы и воплотить образ горячо любимой дамы полусвета. Подростком я провел годы становления личности в Грейвзендской школе для мальчиков и потому не нашел в традициях отдела ничего нового или удивительного.

Штаб-квартира нашей организации располагалась в огромной усадьбе на Чосер-роуд, тихой зеленой улице в южном районе Кембриджа. Когда-то, в самом начале пути, отдел был частью Кембриджского психологического факультета. Однако к 1953 году Норман Макворт, третий директор отдела, обнаружил, что организация явно переросла доступное в старых рамках жизненное пространство. Он отыскал на окраине города старинную усадьбу в эдвардианском стиле с большим садом и лужайками, идеально подходящими для игры в крокет, приобрел ее на личные средства и сообщил Совету медицинских исследований (MRC), что отныне это новое помещение отдела. Такое возможно только в Кембридже.

К середине шестидесятых годов в отделе работали респектабельные ученые, почти все – мужчины, конечно же. Они расхаживали по особняку в твидовых пиджаках и аскотских галстуках, курили трубки, били баклуши и иногда потягивали херес. Таков истинно британский способ заниматься научными исследованиями, а Кембридж в шестидесятые годы прошлого века был буквально пропитан британским духом. Неудивительно, что к концу того же десятилетия комик-группа «Монти Пайтон» состояла наполовину из выпускников Кембриджа.

Работа в отделе часто напоминала забавные скетчи из репертуара «Монти Пайтона». Однажды я разработал опыт для измерения персеверации (настойчивости) – это особое состояние внимания, при котором человек упорно повторяет одно и то же много раз подряд, даже когда его просят этого не делать. У моего пациента были повреждения лобных долей мозга. Я попросил его назвать столько слов, сколько он может придумать, начиная с букв «П», затем «Ш», и «С». Большинство людей без повреждения мозга произносят в таких случаях: «Поле, пять, первый, пусть, память, прыгать…», пока не исчерпают запас слов. Мой пациент сказал: «Пять, пятнадцать, пятьдесят, пятьсот». Я понял, что слушать цифры мне придется, видимо, долго. А пациент тем временем продолжал: «Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три…»

– Подождите! – сказал я. – Давайте попробуем другую букву. Например, «Ш».

Он тут же воскликнул:

– Конечно! Это очень просто! Шесть, шестнадцать, шестьдесят шесть.

К 1997 году между отделом и Департаментом экспериментальной психологии, где я ранее работал научным ассистентом, в 1988–1989 годах возникло сильное расхождение во взглядах, почти напряженность. Эти весьма знаменитые кембриджские учреждения сосредоточились на разных подходах к научным исследованиям. В отделе, например, мы изучали способы запоминания последовательностей цифр. Большинство из нас может запомнить на слух и правильно повторить пяти- или шестизначные последовательности цифр. Увеличить эту последовательность можно с помощью различных методов, например дроблением: скажем, число 362785 можно запомнить, разделив мысленно на 362 и 785.

Аналогичным образом легче запомнить более длинную последовательность, если она включает в себя повторение. Мы легко воспроизведем по памяти двенадцать цифр, если они принимают следующую форму: 497497497497 – достаточно запомнить, что последовательность 497 повторяется четыре раза. Наш мозг отлично умеет определять сегменты повторения или разбивать информацию на «пакеты памяти». Причем часто мы даже не осознаем, как именно мозг это делает. Мы знаем, что это происходит, но в основном все случается автоматически и даже без нашего ведома. Таков бессознательный процесс, о существовании которого мы догадываемся, лишь когда он завершается.

Проведя серию исследований в отделе, мой бывший студент Даниэль Бор показал, что перекодировка памяти, где информация переупаковывается и организуется, чтобы упростить ее извлечение, осуществляется областями мозга, связанными с фактором общего интеллекта, иначе известным как G-фактор, который мы измеряем тестами IQ. Если задуматься, это вполне имеет смысл. Ведь «ум» зависит не только от памяти. Ум – это еще и способность правильно распорядиться памятью, извлечь из нее пользу самыми разными способами. И связано это с тем, как мы храним воспоминания, как мы организуем и регистрируем их, а также со скоростью извлечения информации из памяти. Принцип организации воспоминаний влияет практически на каждый аспект когнитивной функции и дает некоторым из нас конкурентное преимущество во всех аспектах жизни, связанных с памятью. Разбивка на части цифр и слов – наиболее упрощенная форма данного процесса. Освоив его, вы сможете быстрее и лучше запоминать телефонные номера, номерные знаки автомобилей, адреса и многое другое. Как когда-то пела Элла Фитцджеральд: «Не важно то, что ты делаешь, важно, как ты это делаешь».

И отдел, и Департамент экспериментальной психологии занимались изучением организации воспоминаний, однако их подходы существенно разнились. В Департаменте, как правило, анализировали рабочую память и такие явления, как разбивка информации на части под другим углом – там исследователи размышляли, почему в связи с потерей дофамина в подкорковых узлах у пациентов с болезнью Паркинсона ухудшалась рабочая память, или пытались понять, каким образом такие препараты, как «Риталин», могут улучшить рабочую память у здоровых людей.

Эти два мира, которые можно назвать психологическим и нейронаучным, в 1997 году, когда я приступил к работе в отделе, сталкивались и переплетались. Когнитивная нейронаука, которая сочетает в себе аспекты психологии, неврологии, физиологии, информатики и философии, стала новым «горячим полем». Она обеспечила прочную платформу, с помощью которой специалисты, не имеющие медицинской подготовки (такие как я), смогли изучать пациентов в различном состоянии.

Меня наняли в отдел, чтобы возглавить работу, связанную со сканированием мозга. Отдел своего сканера не имел, томограф для исследований находился в Адденбрукской больнице, в Вулфсоновском центре визуализации мозга. Однако в отделе собралось множество ученых-когнитивистов новой волны, и они отчаянно пытались добраться до сканера и задать наболевшие вопросы о работе человеческого мозга. Тогда отдел заключил с Вулфсоном сделку: отдел будет платить Вулфсону за использование томографа, а я буду отвечать за расписание работы на томографе, за распределение времени, решать, кто получит доступ, а кто нет, и, в сущности, поддерживать систему в рабочем состоянии. Итак, в июле 1997 года я переехал в особняк на Чосер-роуд и немедленно получил доступ к финансам отдела, выделенным на исследования. Каждые пять лет на кону оказывались до 25 миллионов фунтов стерлингов: зарплаты, рабочие расходы, не говоря уже об отоплении, освещении усадьбы, Брайане и его тележке, а также маленькой армии садовников, которые ухаживали за лужайками для крокета.

Меня окружали люди, охваченные страстью к познанию, они стремились понять, как работает мозг, и, что более важно, использовать в своем стремлении все новейшие инструменты, до которых только могли дотянуться, лишь бы раздвинуть границы нейронауки. Сила, которую нам давали новые приборы для сканирования мозга, опьяняла. Мы надеялись вскоре поведать миру, из чего сделан каждый из нас, кто мы и что делает нас личностями! А в промежутках пили чай с печеньем и играли в крокет. Отдел, весьма эксцентричный, где властвовал идеальный британский юмор, стал для меня настоящим научным домом – у меня было все, чтобы разобраться, в каком направлении действовать после случая с Кейт.

А потом появилась Дебби.

4. Полужизнь

Твои мысли – танцующие призраки.

Алан Мур

Дебби было тридцать лет. Она работала в банке и однажды попала в аварию. После лобового столкновения женщина оказалась заперта в машине. Ее мозг сильно пострадал от кислородного голодания – как ни странно, такое происходит довольно часто. В отделении интенсивной терапии Адденбрукской больницы заметили – зрачки Дебби стали нереактивны, что, скорее всего, указывало на повреждение или сжатие третьего черепного нерва и верхней части ствола головного мозга.

Даже незначительные повреждения ствола мозга могут быть катастрофическими. Они приводят к нарушению циклов сна, влияют на частоту сердечных сокращений, дыхание и самосознание. В то же время в таламусе, нашем главном ретрансляторе, нарушается передача сенсорных сигналов, связанных со слухом, вкусом, ощущением прикосновения и болью. Даже из-за небольшого повреждения ствола мозга человек может впасть в кому. В годы учебы в аспирантуре я не раз видел пациентов, которым нейрохирурги удалили большие участки коры головного мозга (иногда эти участки бывали величиной с мандарин), чтобы облегчить симптомы эпилепсии или добраться до злокачественной опухоли. И умственные способности таких пациентов почти не страдали. Некоторые участки и области мозга можно повредить или даже удалить полностью, и пациент почти не ощутит изменений, однако стоит слегка поцарапать критическую точку, например ствол головного мозга или таламус, и последствия окажутся необратимыми.

Спустя три с половиной месяца после аварии зрачки Дебби были по-прежнему расширены и неактивны. Она не регулировала естественные отправления организма, ее кормили через пластиковую трубку, вставленную в живот, она нуждалась в круглосуточном уходе. Дебби не реагировала на внешние раздражители, и вскоре врачи объявили, что она впала в вегетативное состояние. Однако родственники Дебби считали, что порой она реагирует на их присутствие. Понаблюдав за пациенткой, мы не обнаружили у нее никаких осознанных реакций. Она вздрагивала от болезненных раздражителей, например когда ей надавливали на ноготь. Однако такие реакции чисто рефлекторны, нередко встречаются у пациентов в серой зоне и вовсе не обязательно сигнализируют об осознании реальности.

Стоит нам коснуться раскаленной плиты, и мы рефлекторно отдергиваем руку – в данном процессе участвуют только нейроны спинного мозга, а головной мозг ничего не замечает. Иначе сообщение: «Горячо!» – слишком долго поднималось бы по руке сначала к спинному мозгу, а оттуда к головному мозгу, который ответственно решил бы, что пора переместить руку, и отправил бы это сообщение обратно, к руке, по спинному мозгу. Болезненные раздражители, например давление на ноготь или прикосновение к горячей поверхности, вызывают автоматическую реакцию, которая мало что может нам рассказать о пациентах в серой зоне: подобные реакции происходят независимо от того, поврежден мозг или нет.

В 2000 году мы просканировали мозг Дебби двенадцать раз. Каждое сканирование длилось девяносто секунд – оптимальная продолжительность анализа, чтобы получить наилучшие изображения функционирующего мозга, прежде чем радиоактивный индикатор О-15 (известный как кислород пятнадцать) распадется и станет невидимым для томографа.

Как и большинство радиоактивных материалов, используемых для лечения и исследований, О-15 производится циклотроном, ускорителем частиц определенного типа, который мы держали в цокольном этаже Адденбрукской больницы за толстыми бетонными стенами, чтобы не выпустить радиацию наружу. Радиоизотоп перекачивали наверх, в Центр обработки изображений, и вводили лежавшей в сканере Дебби через внутривенный катетер, вставленный в руку.

Период полураспада О-15 составляет 122,24 секунды, что ненамного больше продолжительности одного ПЭТ-сканирования. Однако с помощью этого метода в результате каждого сканирования мы получаем изображение кровотока, усредненного за период девяноста секунд с момента первого поступления индикатора в мозг. Попадая в кровоток, О-15 закачивается в правую сторону сердца, затем в легкие, обратно в левую сторону сердца и, наконец, в мозг. Весь процесс занимает от пятнадцати до тридцати секунд – так движется постепенно разлагающийся радиоактивный поток, который помогает нам раскрыть секреты мозга.

Мы применяли ту же технологию, что и в Монреале. Во время сканирования некоторые участки мозга работают интенсивнее других – это зависит от мыслей, действий или эмоций сканируемого пациента. Области мозга, которые действуют усиленно, быстрее расходуют глюкозу, источник энергии, и ее запас необходимо восполнять, чтобы данные области мозга могли продолжать работу. С кровотоком мозг посылает в работающие области больше глюкозы. Активные области привлекают больше крови, и поскольку кровь помечена радиоактивным индикатором, ПЭТ-сканер видит, куда она поступает.

Главный вопрос, над которым мы раздумывали в течение нескольких недель, заключался в следующем: «Что делать с Дебби, пока она лежит в томографе?» Как активировать ее мозг? Когда мы с Дэвидом Менон сканировали Кейт, то прекрасно видели через окно смотровой, что в течение трех сканирований из двенадцати ее глаза были закрыты, и даже спрашивали друг друга, а не уснула ли испытуемая? Получается, тогда она даже не видела фотографий родных и друзей. Остальные девять сканирований, к счастью, дали нам убедительные доказательства работы ее мозга. Но что, если Кейт проспала бы большую часть сканирования или вообще все время в томографе? Что, если бы она намеренно или случайно закрыла тогда глаза? Мы три года ждали возможности просканировать пациента с теми же симптомами, что у Кейт. Три года мы размышляли, бывают ли похожие случаи? И теперь тревожились, не желая испортить эксперимент.

Вероятно, вы задаетесь вопросом, почему понадобилось ждать три года, чтобы просканировать другого пациента в вегетативном состоянии? Во-первых, методы, которые можно использовать для исследования серой зоны, мы разрабатывали довольно медленно. Выясняли, какие вопросы лучше всего задать пациенту в сканере и должны ли эти вопросы быть одинаковыми для всех. В отсутствие финансовой поддержки для работы такого рода я тратил большую часть своего времени на другие проекты: выяснял, как функционируют лобные доли и почему у пациентов с болезнью Паркинсона возникает нарушение познавательных способностей. Кроме того, не существовало «системы» для приглашения пациентов из других больниц, поэтому подходящие кандидаты для исследований должны были сначала попасть в Адденбрук, а потом мы сами – узнать о них. И даже знай я о пациентах в вегетативном состоянии в других больницах, кто бы заплатил за их доставку к нам в Адденбрук?

Разрабатывая в деталях эксперимент, который можно было бы провести с Дебби, мы очень спешили. Она могла умереть, снова впасть в кому или ее вдруг подключили бы к аппаратам, из-за которых сканирование пришлось бы отменить. Мы решили, что активировать мозг Дебби с помощью визуальных раздражителей слишком рискованно. И нас осенило: используем звук! Глаза можно закрыть, но уши-то не закроешь! В течение шести полутораминутных процедур в томографе мы давали Дебби слушать в наушниках некоторые слова.

Это были не просто слова. В отделе я познакомился с психолингвистами, которые знали, какие слова точно заставят мозг работать, дав исследователям возможность наблюдать определенную мозговую активность. Мы выбрали особые слова: не слишком абстрактные, но все же достаточно действенные, чтобы вызвать ментальный образ; не слишком знакомые, но достаточно известные, чтобы пробудить связанные со значением этих слов воспоминания.

Мои новые друзья-психолингвисты знали о взаимосвязи между языком и мозгом, понимали, какие части мозга обрабатывают определенные аспекты языка и какие типы речевых раздражителей производят определенные закономерности в работе мозга. Представьте, что с вами разговаривают на неизвестном иностранном языке. Что вы слышите? Шум? Стрекот газонокосилки? Конечно, нет! Вы слышите речь на непонятном языке. Откуда же ваш мозг знает, что это речь, а не просто шум?

Дело в том, что в височных долях мозга находятся особые участки, которые и определяют, когда слышится человеческая речь даже на незнакомом языке, а когда это просто звуки, такой речью не являющиеся. Вот почему мы не понимаем разницы между выдуманными языками в «Игре престолов» и реальными языками, которые раньше не слышали. Все незнакомые языки звучат неразборчиво, и наш мозг классифицирует их одинаково. Однако ни один язык мы не перепутаем со стрекотом газонокосилки, благодаря особому «модулю распознавания речи», который находится в височных долях головного мозга, в коре больших полушарий, расположенных по обе стороны и в нижней части мозга. Верхняя часть этих долей обрабатывает звук, поэтому ее часто называют слуховой корой. А специализированная область в пределах слуховой коры, planum temporale, обрабатывает звуки речи. Обнаружив речь, она сообщает остальной части мозга, что поступающие звуки – именно речь.

Мы записали для Дебби несколько слов на аудиокассету. Выбрали двуслоговые существительные (например, диван), которые были тщательно подобраны по нескольким параметрам: как часто они употребляются в обычной речи, какова степень их абстракции и насколько легко можно представить объекты, которые эти слова описывают. Например, представить диван легко, а вот визуализировать неопределенность гораздо сложнее, хотя грамматически оба слова относятся к существительным. Мы тщательно продумывали все аспекты слов: когда прозвучит каждое слово, насколько громко, как часто оно встречается в английском языке и так далее. Я отчаянно желал знать, отреагирует ли мозг Дебби, когда она услышит человеческую речь? Стоило ли ограничить выбор слов только двусложными, учитывая их частоту использования в языке?

Ведь мне сказали, что именно эти два критерия особенно важны для удачного проведения эксперимента. Даже скорость, с какой произносились слова, отсчитывал метроном. Мои новые друзья вникали во все до мелочей и были невероятно требовательны. Порой я ощущал себя персонажем «Монти Пайтона». К счастью, после нескольких лет в отделе я привык к работе в таком режиме. Мы собирались проигрывать пациентке не только речь. В течение шести из двенадцати сеансов сканирования Дебби слышала короткие интервалы шума. И это были не обычные шумы, но тщательно управляемые и отобранные «всплески», так называемые сигнально-коррелированные шумы, похожие на статический треск старого радио, который вы слышите, когда настраиваете приемник. Сигнально-коррелированный шум похож на речь, он так же варьируется по амплитуде (громкости) и по спектральному профилю, представляющему собой комбинацию частот, воспроизводимых в любой момент времени. Слушая радиостатику, иногда кажется, что с нами разговаривают, вот только что говорят – не понять.

Наконец все было готово. Дебби поместили в томограф, вставили ей в вену иглу, и О-15 потекла в кровь. Лаборант запустил практически бесшумный сканер. Дебби не шелохнулась. Ничего не изменилось. В лаборатории зазвучал настойчивый голос, медленно выговаривающий слова: «Диван… свеча… стол… лимон». Две секунды тишины между словами, а потом тщательно откалиброванные всплески шума. Дебби отвезли обратно в отделение нейроинтенсивной терапии, а мы попытались разобраться в полученных данных.

В те дни для анализа ПЭТ-сканов порой требовалось не меньше недели. Терпеливо ожидая результатов, мы не отказывали себе в удовольствии обсудить проведенный эксперимент и сыграть в крокет. Располагаясь на лужайке возле особняка на Чосер-роуд, мы с коллегами пили чай и задавались вопросом, смогли ли мы вернуть мозг Дебби к жизни, и если все же смогли, что же это значило? Неделя, которая потребовалась, чтобы получить результаты сканирования, показалась нам годом.

Когда на экране моего компьютера наконец появились результаты, я зачарованно застыл. Дебби находилась в вегетативном состоянии, однако ее мозг реагировал на речевые и шумовые всплески точно так же, как мозг здорового человека. Слишком хорошо, чтобы быть правдой? Сначала Кейт, теперь Дебби. Мозг пациенток в вегетативном состоянии реагировал, как мозг здоровых добровольцев, которых мы приглашали для исследований. Тем не менее обе пребывали, бесспорно, в вегетативном состоянии. А что, если все это время они боролись, чтобы выбраться из этого состояния? И если мое предположение верно, то что это значит для других пациентов, прикованных к постелям по всему свету с теми же симптомами?

Даже не зная, была ли Дебби в сознании, мы все же продемонстрировали, что человеческая речь может активировать вегетативный мозг. Мы получили захватывающий результат, и весь отдел воодушевленно размышлял о последствиях. Мой близкий друг и коллега Джон Дункан был просто поражен.

– Я даже не сомневался, что ваш опыт ничего не покажет! – сказал он.

– Все бывает, – ответил я. – Возможно, Дебби понимает происходящее.

Уильям Марслен-Уилсон, директор отдела, высказался менее оптимистично:

– Это может быть просто автоматическая реакция.

В общем, мы получили небывалую пищу для размышлений. А ежегодный летний турнир по крокету тем временем достиг своего пика. Мы осознали, что началась новая эра: ученые раскрывают секреты, которые ни один опытный и мудрый невролог не смог бы выяснить в ходе стандартного клинического исследования. Мы стояли в начале совершенно нового пути взаимодействия науки и медицины.

В том же году мы описали клинический случай Дебби в статье для журнала «Neurocase», воздерживаясь от далеко идущих выводов. Увы – мы знали слишком мало.

Существовала некоторая вероятность того, что Дебби на момент сканирования не находилась в вегетативном состоянии, а уже понемногу восстанавливалась. Заметить прогресс при клиническом наблюдении было невозможно, однако при ПЭТ-сканировании ее мозг мог отреагировать на раздражители. Вероятно, Дебби хотя бы частично осознавала происходящее, несмотря на диагноз. Мы обсуждали еще один вариант течения событий: Дебби все же находилась в вегетативном состоянии, но каким-то образом ее мозг сохранил ограниченные способности к функционированию при отсутствии явных доказательств осознания происходящего.

В какой-то мере наша статья стала ответом на результаты научной работы, опубликованные в «Journal of Cognitive Neuroscience» спустя примерно год после того, как мы написали о Кейт в «Lancet». Автором той работы был доктор Николас Шифф из весьма уважаемого медицинского колледжа «Вейлл Корнелл» в Верхнем Ист-Сайде Манхэттена.

В 1998 году незадолго до публикации нашей статьи в «Lancet» доктор Шифф сопровождал своего наставника Фрэда Плама в Кембридж. Плам был выдающимся ученым в области черепно-мозговых травм, и при встрече стало ясно, что наши интересы тесно связаны. Коллеги из США рассказали нам о клинических случаях, похожих в некотором роде на случай Кейт, но все же совершенно иных. Занимаясь исследованиями серой зоны, я заметил странный парадокс: пациенты, попадающие в одну и ту же категорию, например больные в вегетативном состоянии, казалось бы, должны быть похожи, однако на самом деле выясняется, что каждый пациент – особый случай.

Шифф и Плам рассказали нам о сорокадевятилетней американке, которая после трех кровоизлияний в мозг пролежала двадцать лет в коме. Время от времени эта пациентка (в отличие от Кейт) вдруг как будто бы приходила в сознание – она произносила отдельные слова, не связанные с происходящим. ПЭТ-сканирование выявило области с метаболизмом значительно более высокого уровня, чем можно было бы ожидать у человека в вегетативном состоянии. И эти области располагались в тех отделах мозга, которые, как известно, участвуют в работе речи. На основании полученных данных ученые пришли к следующему выводу: «Наличие изолированных модулей обработки информации у пациентов с диагнозом «вегетативное состояние» не стоит рассматривать как признак любой степени самоосознания пациента».

Они действовали осторожно, избегали резких заявлений, совсем как мы. Мы все находились в самом начале пути. Разве можно было вести себя иначе? Однако название их научной работы – «Слова без разума» – раскрывало куда менее оптимистичный взгляд на ранние изыскания с помощью томографии мозга. Мы на своей стороне океана видели проблему в несколько ином ключе. Возможно, к этому привели не только результаты сканирования Кейт, но и огласка, которую они получили, а также ее последующее выздоровление. Мы были полны надежд и верили в лучшее. И опыты с Дебби только добавили нам оптимизма.

* * *

Шифф и Плам, а также их коллеги из колледжа «Вейлл Корнелл» были не единственными, кто шел в этой гонке практически наравне с нашей маленькой группой в Кембридже. Важные исследования в области серой зоны проводили и в Льеже, небольшом университетском городке в Бельгии. Невролог по имени Стивен Лаурейс также начал изучать возможности использования ПЭТ для исследования функции мозга в вегетативном состоянии. В одной из своих ранних работ Лаурейс и его команда описали сканы четырех пациентов, находящихся в вегетативном состоянии. Ученые обнаружили, что мозг испытуемых оказался менее тесно «связан», чем мозг здорового индивида, то есть у пациентов в вегетативном состоянии схемы общей активности были дезорганизованы или фрагментированы.

Вот и еще доказательства. Пусть другие, но тоже важные. В Кембридже мы увидели, как вегетативные пациенты нормально реагируют в сканере, несмотря на отсутствие внешних признаков сознания. А в Нью-Йорке и Бельгии ученые наблюдали фрагментарное поведение и особые закономерности мозговой деятельности в вегетативном состоянии.

Изучение серой зоны постепенно расширялось, становилось целой областью науки. В тот же год, когда вышла наша статья о Дебби, доктор Джо Джачино опубликовал вместе с коллегами важнейшую статью, в которой впервые было описано состояние минимального сознания. Согласно их докладу, многие пациенты, которые кажутся вегетативными, могут на самом деле пребывать в минимальном сознании, однако не в состоянии мобилизовать эти фрагменты сознания, чтобы эффективно общаться с внешним миром.

Когда вы в полусне слышите, как кто-то просит: «Пожалуйста, сожмите мою руку», возможно, вы отреагируете, а может, и нет. Вероятно, вы услышите просьбу, но тут же потеряете сознание. Или ответите, сделаете что просят, а в следующий раз, когда к вам обратятся с теми же словами, возможно, будете спать и ничего не услышите.

Мы не знаем, каково это – находиться в состоянии минимального сознания, знаем только, что в больницах пациенты под наблюдением ведут себя именно так. Иногда они в сознании, а иногда – нет. Состояние минимального внимания – явление еще более странное, нежели вегетативное состояние. Вселенная минимального внимания представляется мне сумрачным миром с пятнами света и тьмы. Благодаря доктору Джачино у нас появилась новая диагностическая категория. Пациент может не осознавать, где он и что происходит, и все же не впасть в вегетативное состояние. Он оказывается зажат где-то между мирами.

Мы хотели было сделать Дебби еще одно ПЭТ-сканирование, однако она достигла предела радиационной нагрузки. Без убедительного обоснования в необходимости нового сканирования наш комитет по этике, который в конечном итоге решал, что и как можно исследовать, не позволит нам ввести Дебби еще одну дозу радиационного изотопа. Мы должны были доказать, что дополнительное сканирование непременно принесет Дебби пользу. Однако сделать этого мы не могли.

Конечно, мы знали, что наши эксперименты важны, но утверждать, что Дебби получит от них прямую пользу, было бы неверно. Исследования в нашей области находились в зачаточном состоянии. До клинической пользы и выгоды нас отделяли миллионы опытов.

Как ни странно, спустя несколько месяцев после сканирования в ситуации с Дебби наметились первые шаги к улучшению. Ей довольно быстро поставили новый диагноз: состояние минимального сознания, который ввели в обиход доктор Джо Джачино и его коллеги. И вскоре, совсем как Кейт, Дебби на этом не остановилась. Когда я увидел ее год спустя, несмотря на серьезные физические нарушения, Дебби начала разговаривать и двигаться – она вышла из серой зоны. Сама усаживалась поудобнее в кресле, держась за подлокотники, смеялась над любимыми телевизионными программами, смотрела на нас, когда мы с ней разговаривали, и отвечала все более разборчиво. Постепенно ее речь становилась все яснее. Вскоре Дебби перевели в реабилитационное медицинское учреждение неподалеку от ее дома, и мы потеряли с ней связь; я перестал пристально следить за ее возвращением к относительно нормальной жизни.

Я часто думаю о Дебби. Неужели мы нашли способ вернуть ее в наш мир? Быть может, наше сканирование и шквал внимания, который оно вызвало, каким-то образом способствовали ее выздоровлению? Возможно, после сканирования врачи и медицинские работники стали иначе относиться к Кейт и Дебби, что и позволило этим женщинам выйти из вегетативного состояния? В нашем распоряжении имелось недостаточно данных, чтобы уверенно делать выводы. Однако случаи удивительного выздоровления обеих пациенток перестали казаться просто случайностями.

5. Каркас сознания

Низвергнуться в Аверн нетрудно,

Двери в обители Дита открыты всегда,

Назад повернуть и из тьмы снова выйти на свет –

Вот что дается труднее всего!

Вергилий. «Энеида».

На рубеже 2002 и 2003 годов меня беспокоило несколько вопросов. Первый: Дебби и ее мозговая активность. Мы не понимали, почему ее мозг реагировал на раздражители определенным образом, и меня это тревожило. Дебби услышала несколько слов, и ее мозг ответил на эти звуки, как мозг любого здорового человека, распознал речь, не путая ее с другими шумами. Мне очень хотелось бы узнать, дошло ли до разума Дебби значение этих слов. Поврежденный мозг человека в бессознательном состоянии может отметить наличие звука речи, однако неспособен обработать эту информацию. Может ли находящийся без сознания человек понимать смысл слов, которые он услышит? И что в данном контексте означает «понимать»?

Сложный вопрос. На каком уровне функционирования мозга можно считать человека находящимся в сознании? Этот вопрос я стану задавать себе все последующие годы, в разгар путешествий в серую зону. Проблема заключается в том, что вопросы о сознании имеют непосредственное отношение к тому, кто их задает, равно как и само понятие науки часто рассматривается с очень личных точек зрения.

Вот, например, маленький ребенок. Большинство из нас согласятся, что здоровые десятилетние дети осознают себя и окружающий мир во многом так же, как взрослые. Они понимают язык, принимают решения, отвечают на вопросы, хранят воспоминания, предпринимают действия на основании воспоминаний и обладают большей частью других познавательных способностей взрослого человека, хотя и в базовой форме.

А что скажете о двухлетних карапузах? Они себя осознают? Большинство опрошенных ответит «да». Малыши понимают язык и принимают решения, пусть несложные, ведь поиграть с поездом или посмотреть книжку с картинками – тоже решение. Они произносят слова и иногда целые предложения, у них есть воспоминания, и порой они действуют на основании этих воспоминаний (вынимают игрушечный паровозик из коробки, потому что помнят, что его туда положили, – тоже действие на основании воспоминания). Они демонстрируют основы сознания взрослого человека.

А теперь представим себе ребенка в месячном возрасте. Конечно, такой малыш тоже себя осознает, скажете вы! Однако давайте подумаем. Младенцы в месяц, похоже, не понимают, что им говорят, хотя, наверное, их внимание и можно привлечь ненадолго агуканьем и другими звуками. Если крикнуть на младенца (чего делать ни в коем случае нельзя), он, скорее всего, заплачет. А если спеть ему колыбельную, то успокоится и агукнет в ответ. И это все.

Большинство таких «ответов», несомненно, являются автоматическими, они врожденные. Диапазон основных реакций невелик – младенец успокоится, услышав пение, вне зависимости от того, о чем вы поете. Младенцы не реагируют на инструкции соответствующими действиями, они ведь еще не понимают языка, так что не будем к ним слишком строги. Они способны (или нет?) запоминать происходящее (давайте признаемся: лишь немногие из нас скажут, что помнят себя в один месяц) и явно не действуют на основе воспоминаний, как это делает ребенок в два года. Младенцы поворачиваются к новой игрушке, когда же игрушка исчезает, забывают о ней. Итак, допустимо ли считать младенца в один месяц от роду осознающим реальность? Знает ли он, что существует как личность и что вокруг него мир, с которым можно взаимодействовать, влиять на него и находиться под его влиянием? Если это так, то какую форму принимает это «знание»?

Короче говоря, довольно трудно решить, являются ли младенцы тридцати дней от роду сознательными или нет, и неудивительно, что мнения разделились: некоторые думают, что такие дети осознают реальность, другие – сомневаются. В 2010 году я обсуждал этот вопрос с далай-ламой в Бразилии и получил от него тот же ответ, что и от коллег по нейробиологии: «Все зависит от того, что для вас есть сознание». В том-то и проблема! Какие умственные способности доказывают наличие сознания? Дебби различала человеческую речь, однако это явилось недостаточным доказательством, по крайней мере для меня, чтобы сделать вывод: она в сознании и способна воспринимать реальность.

Не все согласны с подобной логикой. Задайте этот вопрос своим друзьям, и вы наверняка обнаружите среди них того, кто уверен: ребенок тридцати дней от роду осознает реальность. Может, и вы так думаете? А потом спросите тех же людей: «Что вы скажете о нерожденном ребенке? О плоде в материнской утробе? Осознает ли он реальность?» Даже те, кто с уверенностью признавал наличие «сознания» у месячного младенца, усомнятся. Давайте отступим еще немного в прошлое. Как насчет зиготы – одноклеточного организма, образованного из спермы и яйцеклетки, из которого спустя девять месяцев формируется ребенок? Правильно ли утверждать, что зигота обладает сознанием? Осознает реальность? Большинство опрошенных согласятся, что это не так, отчасти потому, что у зиготы нет способностей, которые есть у младенца; к тому же довольно маловероятно, чтобы одноклеточное существо имело сознание.

И здесь мы подходим к интересному вопросу. В какой именно момент на траектории развития от зиготы до плода, от новорожденного до двухлетнего малыша и до взрослого, возникает сознание? Неважно, считаете ли вы, что младенец или даже плод в утробе осознает реальность. Вы ведь при этом не станете отрицать, что одноклеточная зигота не обладает сознанием, а взрослый человек – да? Когда же именно начинается осознавание реальности? Рождение – вполне очевидный и драматический момент в существовании индивида, однако представляется маловероятным, что ребенок, едва покинувший утробу матери, лучше осознает реальность, нежели девятимесячный плод, который вот-вот появится на свет.

Мы не знаем, в какой конкретно момент развития организм – в нашем случае человек – обретает сознание, начинает осознавать реальность. Довольно легко решить, что десятилетний ребенок обладает сознанием, а зигота – нет. Но что же происходит между этими точками во времени и развитии? Младенец в месяц уже демонстрирует некоторые способности к обладанию сознанием. Тем не менее многие ключевые элементы у него отсутствуют. Именно в таком положении мы и оказались после сканирования Дебби и Кейт. У пациенток, которых мы исследовали на томографе, присутствовали определенные функции нормального сознания: Дебби воспринимала речь на слух, а Кейт видела и воспринимала лица. Однако этих данных было недостаточно, чтобы сделать вывод: пациентки находятся в сознании, то есть осознают реальность. Такой результат нас, мягко говоря, разочаровал.

Мы все так или иначе находимся под влиянием рассуждений на тему: когда именно человек обретает сознание. Вспомним хотя бы вопросы, которые часто поднимаются в связи с абортами и правом на жизнь. Мы все когда-то были зародышами, подчинялись законодательным причудам, которые куда легче развеять политическим лоббистам и религиозным фанатикам, чем ученым, обладающим научными доказательствами.

Если вы думаете, что жизнь начинается в момент зачатия и/или верите в святость человеческой жизни, то для вас вопрос, когда возникает сознание, вероятно, неактуален. Все прочие, дискутируя об абортах, говорят о том, что плод на определенной стадии развития может обладать сознанием и, следовательно, в некотором смысле «знать» свою судьбу. С данным утверждением связана еще одна проблема: если плод сознателен, то он способен «чувствовать» боль. Чувство боли – это опыт; не физическое свойство внешнего мира, такое как температура, а личный опыт, который каждый из нас обретает в ответ на общий раздражитель.

Если вы уколитесь о шип или положите руку на горячую плиту, то ваше ощущение боли будет отличаться от моего. Оно будет зависеть от вашего предыдущего опыта болезненных ощущений, от вашего состояния в данный момент и от внутренней химической структуры вашего тела и мозга. Боль – осознанный опыт, и чтобы испытать ее, мы должны находиться в сознании, осознавать реальность. Если бы это было не так, то обезболивающие препараты, например «Пропофол», не помогали бы человеку выдерживать боль при хирургических операциях. Триггер (в данном случае нож хирурга) за века не изменился, сознательный опыт, к счастью, стал другим.

Мы знаем, что мозг плода начинает развиваться только через три-четыре недели после зачатия, поэтому основные структурные элементы восприятия боли, каркас сознания, до тех пор не существуют. Главные отделы мозга взрослого человека формируются через четыре-восемь недель после начала беременности, но только приблизительно на девятой неделе кора головного мозга делится на два полушария. В двенадцать недель между различными частями мозга возникают элементарные нейронные связи, однако их пока недостаточно для создания и регулирования сознательного опыта.

Как утверждает Даниэль Бор в своей замечательной книге «The Ravenous Brain», изданной в 2012 году, области мозга, которые должны быть неповрежденными, способными функционировать и общаться друг с другом для осознания реальности, не формируются до примерно двадцати девяти недель беременности, а эффективно взаимодействовать между собой начинают спустя еще месяц. Если исходить из доступных нам знаний, то маловероятно, что сознание в любой форме, включая способность испытывать боль, появляется до тридцати недель с момента зачатия.

Противники абортов отмечают, что плод уже в возрасте шестнадцати недель реагирует на низкочастотные звуки и свет. Действительно, к девятнадцати неделям плод вздрагивает или отдергивает конечности в ответ на болезненный стимул. Это весьма явные признаки, и понятно, почему они часто воспринимаются как доказательство формирующегося сознания. Однако, как пишет в своей книге Даниэль Бор, данные реакции генерируются самыми базовыми частями мозга, не связанными с процессом осознавания, и потому никоим образом не доказывают, что плод осознает реальность. Мы наблюдаем ранние рефлексы, которые, вероятно, полностью контролируются стволом головного мозга и спинным мозгом. Последователи религий скажут – и в некоторой степени их мнение оправданно, – что научная точка зрения, высказанная выше, до сих пор не объясняет, что́ делает сознание реальностью. Будто кто-то вдруг поворачивает загадочный выключатель – и сознание возникает. Именно потому, что мы не в полной мере понимаем, как и когда поворачивается этот переключатель, некоторые ищут объяснения в Божьей воле и «высшем замысле».

Как ученый, который посвятил большую часть своей жизни исследованию вопроса: сохраняется ли сознание в людях, оказавшихся в экстремальном состоянии, я считаю такие аргументы совершенно фальшивыми. Да, мы не знаем, что именно «включает» в человеке сознание, но это вовсе не значит, что процесс никогда не будет объяснен с научной точки зрения. И я не сомневаюсь: уже в ближайшем будущем мы получим на этот вопрос понятный и подробный ответ, точно так же, как в последние годы многие другие великие тайны Вселенной были объяснены с помощью законов физики. Мы, ученые, собираем данные, формулируем гипотезы и проверяем их. Иногда мы успешно решаем задачу и объясняем что-то новое, а иногда – нет. То, что проблема не разрешена сегодня, не означает, что она неразрешима в принципе. Обращаться к метафизическим объяснениям только потому, что мы пока не нашли убедительных ответов на многие вопросы, антинаучно, нелогично и, на мой взгляд, иррационально. В любом случае, даже если мы не найдем ответа ни на один научный вопрос, не упадем же мы в пропасть с края плоской земли!

* * *

Пока мы в Кембридже бились над вопросом, в сознании ли Дебби, и пытались выяснить, когда человека можно считать обретшим сознание, на другом берегу Атлантики едва не разразилась научная война: стороны вступили в полемику о том, когда сознание уходит. О серой зоне заговорили в программах вечерних новостей в США, дискуссия быстро распространилась и по Европе. Зародился «идеальный шторм»: одновременно появились подходящий пациент, подходящая семья, соответствующее расхождение мнений и общественный интерес к проблеме, которая прежде не привлекала внимания журналистов. Активисты движений за право на жизнь и право на смерть столкнулись с реальным клиническим случаем: пациентке в США поставили диагноз «вегетативное состояние», она много лет лежала на больничной койке, очевидно и не подозревая, что половина населения штатов собиралась биться за ее права. У Терезы Мари (или просто Терри) Шайво остановилось сердце у нее дома, во Флориде, в 1990 году, и она получила массированное повреждение головного мозга в результате длительной нехватки кислорода. В 1998 году муж Терри – Майкл – обратился в суд штата Флорида с ходатайством: он просил разрешения убрать трубку для кормления жены, чтобы позволить ей умереть. Родители Терри, Роберт и Мэри Шиндлер, выступили против Майкла, утверждая, что их дочь в сознании.

Кембриджские ученые, сгорая от нетерпения, следили за разгоревшимися страстями. О случае Терри писали книги, снимали документальные фильмы, родственники женщины появлялись в телевизионных реалити-шоу, возбуждались судебные дела. Активисты движений и за право на жизнь, и за право на смерть выходили на улицы. Газеты посвящали «делу Терри» первые полосы. Мы, британцы, лишь пожимали плечами: абсурд! Представляете, что говорили у нас за чаем и крокетом?

– По крайней мере, президент пока не вмешивается.

– Ого! Уже и президент вмешался.

Памятуя о недавнем фиаско Билла Клинтона с Моникой Левински и судебном разбирательстве О. Дж. Симпсона, мы привыкли считать, что американская система правосудия в лучшем случае непредсказуема, а порой и абсурдна.

Словно желая подчеркнуть контраст США с Европой, Британия потерпела свое собственное фиаско с «делом Шайво». Конечно, нам не хватало развеселой атмосферы штата Флорида, тем не менее тот процесс затронул многих. Энтони Бланд, двадцатидвухлетний болельщик футбольной команды Ливерпуля, был ранен во время трагедии на стадионе Хиллсборо, в той давке погибло девяносто шесть человек (это случилось в 1989 году). Страна следила за делом Бланда месяцами, а суды шли не один год. Болельщики обвиняли полицию, полиция обвиняла болельщиков. Бланд получил серьезные повреждения мозга, в результате которых впал в вегетативное состояние. Больница при поддержке родителей обратилась в суд с просьбой о постановлении, которое позволило бы молодому человеку «умереть с достоинством».

Судья сэр Стивен Браун впервые в Англии постановил, что искусственное кормление через трубку является медицинским лечением и что прекращение лечения будет соответствовать надлежащей медицинской практике. Оппоненты нашлись буквально мгновенно и выступили в истинно британском стиле. Адвокат, назначенный официальным солиситором, чтобы действовать от имени Бланда, утверждал, что отнять еду у пациента равносильно убийству, и обжаловал ранее принятое решение. Палата лордов апелляцию отклонила.

В 1993 году Бланд стал первым пациентом в истории английской юриспруденции, которому суд позволил умереть в результате отмены лечения, включавшего питание и воду. Возникло относительно мало возражений, никто не суетился. Средства массовой информации довольно трезво отметили, что времена изменились и в тех случаях, когда «нет надежды», пациентам следует разрешить осуществить свое право на смерть.

Это такой особый британский способ решать проблемы. Уважительно, скорбно и стоически, с минимальным отклонением от стандартного протокола. В апреле 1994 года активист, выступавший в защиту жизни, священник отец Джеймс Морроу, попытался привлечь к ответственности врача, который изъял у Энтони Бланда еду и лекарства, обвинив медика в убийстве, однако Верховный суд быстро отклонил ходатайство.

Атмосфера в Англии была совсем не похожа на жаркие дебаты в США. В 2003 году во Флориде приняли «Закон Терри», который предоставил губернатору Джебу Бушу полномочия вмешаться в это дело. Буш сразу же приказал вернуть снятую неделей ранее трубку, через которую кормили Шайво.

Требуя оставить дочь в живых, Шиндлеры развернули общественное движение. Они обратились к Рэндаллу Терри, видному активисту, выступавшему за право на жизнь, и продолжали использовать все доступные юридические возможности. Безумие не прекращалось. Наверное, ни один журналист в США не прошел мимо дела Шайво.

Наконец, в 2005 году суд разрешил мужу Терри Шайво, Майклу, навсегда отключить жену от аппарата питания. В общей сложности по этому делу подали четырнадцать апелляций, множество ходатайств, петиций, провели бесчисленные слушания в судах Флориды; было подано пять исков в федеральный окружной суд; потребовалось политическое вмешательство со стороны законодательного органа штата Флорида, губернатора Джеба Буша, Конгресса США и президента Джорджа Буша; в истребовании дела Верховный суд Соединенных Штатов отказывал четыре раза. Дэвид Гэрроу, эксперт по правовым вопросам, так высказался на сей счет в газете Baltimore Sun: «Дело о самой обсуждаемой в суде смерти в американской истории завершилось».

Вскрытие Терри Шайво выявило обширные повреждения головного мозга с усыханием в ключевых областях коры мозга. После травм или длительного периода кислородного голодания клетки головного мозга часто отмирают и больше не восстанавливаются. Данный процесс называется апоптозом – распространенная картина у пациентов в вегетативном состоянии. Повреждение частей коры головного мозга, критически важных для высших аспектов познания – мышления, планирования, понимания и принятия решений, – однозначно указывает на то, что Терри Шайво не сохранила никакого подобия сознания. Основные несущие конструкции, так сказать строительные леса, на которых поддерживается наше сознание, были разрушены.

Чтобы понять, находилась ли Терри Шайво в сознании, давайте вернемся к месячным младенцам. Хотя поведение совсем маленьких детей порой непонятно, у них все же имеются нейронные механизмы, необходимые для существования сознания, независимо от того, присутствует оно у них или нет. У Терри Шайво таких механизмов не сохранилось. Она не была в серой зоне. Тереза Мари Шиндлер, появившаяся на свет в округе Монтгомери, штата Пенсильвания, застенчивая женщина, которая влюбилась в Майкла Шайво и вышла за него замуж, больше не существовала и никогда бы не вернулась к жизни. Что же оказалось на ее месте? Трудный вопрос. Бесспорно одно: Терри Шайво очень давно покинула этот мир.

Благодаря делу Шайво общество многое узнало о серой зоне. Впервые в суде встретились в таком широком масштабе наука, право, философия, медицина, этика и религия. Тогда-то я и осознал: изучая серую зону, мы на самом деле изучаем, что значит для человека быть живым. Мы исследовали границу между жизнью и смертью. Подошли к тонкой грани, пытаясь определить разницу между человеческим телом и человеческой личностью, между мозгом и разумом. Великий физик и молекулярный биолог Фрэнсис Крик так написал в 1994 году в своей основополагающей книге «Удивительные гипотезы»[2]: «Вы, ваши радости и ваши печали, ваши воспоминания и ваши амбиции, ваше чувство личной идентичности и свободы воли, на самом деле не более чем результаты работы огромного количества нервных клеток и связанных с ними молекул». Всего несколько лет спустя мы начали постепенно понимать, как трехфунтовый сгусток серой и белой материи в человеческих головах образует мысли, чувства, планы, намерения и запоминает пережитое.

6. Психолепет

Границы моего языка означают границы моего мира.

Людвиг Витгенштейн

Пока борьба за «право жить» против «права умирать» разделила народы по обе стороны океана, мы собирали доказательства, которые помогли бы нам понять состояние мозга таких пациентов, как Терри Шайво и Энтони Бланд. Мы искали новые факты, новые доказательства. Твердые, неопровержимые. Цирк, который развернулся вокруг дела Шайво, только подстегивал нас. Я не сомневался в том, что на самом деле ставки были гораздо выше: если выяснить, что позволило мозгу Дебби и Кейт реагировать на наши «раздражения», мы значительно приблизились бы к возможности «взломать код» сознания.

Мы приступили к разработке эксперимента, который позволил бы нам с уверенностью выявить, что пациенты с диагнозом Дебби и Кейт способны понимать язык. Мы знали: их мозг может обрабатывать речь. Однако имеют ли они, люди, заключенные в неподвижных телах, какое-то представление о том, что эта речь на самом деле значит?

Ингрид Джонсруд и ее коллеги Дженни Родд и Мэтт Дэвис работали в отделе именно над данной проблемой. Они выясняли, какие области человеческого мозга отвечают за понимание речи. Умозаключения, положенные в основу одного из экспериментов, предложенных Ингрид Джонсруд и ее командой, были элегантными и, по традиции отдела, немного причудливыми. Если погрузить речь в море статического шума, то те части мозга, которые отвечают за понимание языка, должны будут работать интенсивнее, чтобы извлечь смысл доступных звуков, и тем самым проявят себя на ПЭТ-сканировании. Эксперименты походили на настройку радиоприемника в поисках устойчивого сигнала. Бывает, из приемника доносятся интересные передачи, но слышно плохо, едва удается разобрать слова. И вам так интересно, так хочется узнать, о чем же рассказывает ведущий, что вы изо всех сил напрягаетесь, чтобы отделить слова от фонового шума.

Ингрид и ее коллеги создали почти такую же ситуацию в ПЭТ-сканере для группы здоровых добровольцев. Испытуемым предлагали прослушать фразы, которые варьировались с точки зрения «разборчивости». Количество статического шума по отношению к четкой речи было скорректировано следующим образом: некоторые предложения было понять легко, другие распознавались на слух с небольшими дополнительными усилиями, а некоторые – почти совсем неразборчивы. По мере того как расшифровывать предложения становилось все труднее, усиливалась активность в области височной коры на левой стороне мозга. Чем труднее было понимать предложения, тем интенсивнее приходилось работать височной доле мозга, что и проявилось на ПЭТ-сканировании, а именно: все больше и больше помеченной радиоактивными индикаторами крови устремлялось в данный участок мозга, чтобы восполнить использованный источник энергии.

Так мои друзья-психолингвисты выяснили, как отличить мозг, который понимал речь, от того, который просто ее слышал. Неужели ответ найден? У нас появился ключ к загадке «мозг и сознание»?

Чтобы ответить на этот вопрос, срочно требовалось найти нового подходящего пациента.

* * *

В июне 2003 года Кевин, пятидесятитрехлетний водитель автобуса с Кам-Бридж, свалился с сильной головной болью и быстро впал в странную дремоту. На следующий день он не реагировал на раздражители, половину его тела парализовало, а глаза двигались явно непроизвольно. После того как Кевина привезли в Адденбрукскую больницу, МРТ-сканирование показало: у него случился обширный инсульт в стволе мозга и таламусе – то есть сознанию был нанесен «двойной удар».

Многие из важнейших функций мозга, включая циклы сна и бодрствования, частоту сердечных сокращений, дыхание и сознание, зависят от ствола мозга. Ствол мозга также посылает таламусу множество сенсорных сигналов о слухе, вкусе, тактильных ощущениях и боли. Таламус является центральной релейной станцией, или центром, соединяющим несколько областей мозга в невероятно сложную сеть нейронов. Взаимосвязь между стволом мозга и таламусом имеет решающее значение для работы всей системы, она поддерживает нас в сознании и не дает умереть. Это ключевой элемент.

После поступления в Адденбрук уровень реакций Кевина некоторое время колебался, а затем стабилизировался до полной невосприимчивости. В течение трех недель наблюдения за пациентом его состояние не изменилось, и был поставлен диагноз «вегетативное состояние». Спустя четыре месяца после инсульта, в октябре 2003 года, Кевин считался достаточно стабильным пациентом, чтобы провести сканирование, и мы решили попробовать на нем новый опыт, который разработали Ингрид и ее коллеги. При сканировании мы давали Кевину слушать заранее записанные фразы, погруженные в статические шумы, пытаясь выяснить при этом, способен ли он понять, о чем говорят. Мы понимали – попытка рискованная, и все же решили попробовать.

Помню, как в начале процедуры сканирования Кевина я подумал: может, после Кейт и Дебби нам повезет и в третий раз? Так и случилось! Мы увидели явный отклик в отделах мозга Кевина, предназначенных для обработки звуков речи. Захватывающе, однако не ново. Почти то же самое мы наблюдали в мозге Дебби, когда проигрывали ей одиночные слова и сигнально-коррелированные шумы для сравнения. Так мы выяснили, что Кевин, как прежде и Дебби, все еще воспринимал речь.

С Дебби нам пришлось довольствоваться самыми простыми результатами. Нам лишь удалось дать ей послушать речевые и неречевые звуки, и больше ничего. Вопрос, мог ли мозг Дебби понимать речь, так и остался без ответа. С Кевином перед нами открылись новые возможности. Мы тщательно сравнили активность его мозга, когда ему давали слушать легкоразличимые предложения, с активностью при прослушивании фраз, которые можно было различить с дополнительными усилиями, и с предложениями, которые трудно расшифровать.

В результате, к нашему немалому удивлению, мы увидели два очага мозговой активности в верхней и средней бороздах височной доли мозга Кевина. Те же отделы мозга проявляли активность и у здоровых испытуемых, когда они прилагали усилия, чтобы расшифровать речь, погруженную в статический шум. Проще говоря, у здоровых испытуемых понимание языка напрямую связано с активностью мозга в левой височной доле. У Кевина, который предположительно находился в вегетативном состоянии в течение четырех месяцев, активность в той же части мозга менялась по мере того, как мы давали ему прослушивать все менее понятные фразы. Итак, мы получили доказательство: мозг Кевина не только слышал речь, но и понимал ее!

* * *

Через девять месяцев после первого сканирования ситуация с Кевином не изменилась. Он по-прежнему находился в больнице, в вегетативном состоянии, и не реагировал на раздражители. Мы решили еще раз просканировать его мозг. Результаты получились точно такие же, как в первый раз. Мозг Кевина работал, когда мы давали ему слушать те же предложения, что и раньше; мозговая активность становилась интенсивнее, когда эти предложения заглушались шумом, что усложняло их понимание. Области мозга, которые вспыхивали на нашем экране при каждом сканировании, были почти идентичны тем, что мы видели девять месяцев назад. Мы лишь повторили наши выводы. Мозг Кевина понимал смысл услышанных слов.

Конечно, приятно было провести еще один плодотворный эксперимент, однако его результаты нас в то же время разочаровали. В действительности я хотел понять, каково это – быть в теле Кевина, и можем ли мы хоть что-нибудь сделать, чтобы облегчить его страдания. Мучила ли его жажда, как когда-то Кейт? Пытался ли он покончить с жизнью, задерживая дыхание? Слышал ли он разговоры или уже покинул этот мир и отделил себя от кошмарного сна, в который превратилась его жизнь? Знал ли он, что мы сканировали его мозг? Знал ли он, что мы пытались установить с ним контакт? Или ему было безразлично?

Эти вопросы не давали мне покоя, однако я знал, что ответить на них смогу, только сосредоточенно, шаг за шагом, рассматривая научные данные, анализируя их и постепенно создавая из кусочков мозаики картину мира, в который угодил Кевин. Если он вообще находился в каком-то мире.

* * *

В случаях с Кевином и Дебби мы все еще пытались понять, как связаны язык и сознание. Конечно, мы выяснили кое-что новое, однако многие острые вопросы о сознании по-прежнему сохранялись. Мозг Кевина понимал смысл предложений. Означает ли это, что, услышав, например, фразу: «Мужчина поехал на работу на новой машине», Кевин мысленно вообразил это событие, увидел поток изображений, о которых он мог бы в дальнейшем подумать и даже как-то приукрасить? Или его мозг реагировал на более низком, более автоматическом уровне; показывал не столько опыт, который можно было бы отразить, но более простую связь между словами и их смыслами, то есть Кевин увидел бы простые образы человека и автомобиля? Мужчина, работа и автомобиль – самые обычные существительные, которые мозг мог бы автоматически опознать, однако представил бы их как лишенные деталей или ярких образов, являющихся неотъемлемой частью нашего сознания.

Многие из самых сложных мозговых процессов, среди них и способность понимать речь, не прекращаются, даже когда мы себя полностью не сознаем. Если вы спите, пусть не глубоким сном, но все же спите, а рядом произносят ваше имя, вы, скорее всего, проснетесь. Тем не менее, если рядом с вами произнесут чужое имя, особенно имя того, кто для вас не важен, вы, скорее всего, продолжите спать.

То, что вы реагируете по-разному на эти две ситуации, подтверждает: ваш мозг, находясь в состоянии пониженной осведомленности, отслеживает и принимает решения о содержании речи, звучащей в непосредственной близости от вас. Не может быть, что ваш мозг каким-то образом «слышит» ваше собственное имя, но «не слышит» других имен, потому что если какое-либо имя стало «неслышным», то ваш мозг не понял бы, ваше это имя или чужое. Мозг должен слышать все имена.

Сделаем еще один логический шаг в том же направлении. Когда вы спите, ваш мозг должен контролировать и анализировать всю речь, звучащую рядом с вами, все звуки, просто чтобы иметь возможность «решить», ваше имя прозвучало, чужое, вообще не имя или звук газонокосилки. Когда вы спите, то не знаете большей части того, что происходит рядом с вами, и не представляете, как ваш мозг обрабатывает эту информацию. Это касается не только людей. Проследите за тем, как ваши кошка или собака спят, пока громко стрекочет газонокосилка (например), и тут же открывают глаза, стоит им отметить гораздо более тихий, но интересный звук: мышь царапается в шкафу! Причину понять нетрудно: эта способность имеет решающее значение для выживания и, вероятно, оттачивалась на протяжении тысячелетий. Нам всем не помешает проснуться, когда надвигается опасность или приближается (пусть и потенциальная) добыча. Только представьте, если бы мы так реагировали на все звуки – мы бы ни на миг не сомкнули ночью глаз!

Как же нам объяснить происходящее в мозгу Кевина? Находится ли Кевин в сознании, или на раздражители реагирует только мозг, а Кевин-личность ничего не осознает?

Четкого ответа мы не имели. Надо было копать глубже. Я надеялся, что мозговая активность Кевина – знак, крошечное послание, просьба о помощи. Надеялся, что он «заперт» в неподвижном теле, хочет выбраться, ждет, пока мы найдем его и освободим от мучений. Однако в то же время я содрогался при этой мысли. Мне было крайне неприятно думать, что Кевин действительно «заперт», знает, что мы его сканировали, а теперь тратим время на размышления, пытаясь понять, что же означает активность его мозга. В конце концов, если Кевин пребывал в сознании, он слышал все наши разговоры в его присутствии, знал, что мы пытаемся с ним связаться и что мы не представляем, как интерпретировать результат сканирования. Он, будто Робинзон, застрявший на необитаемом острове, грустно смотрел вслед кораблю, исчезающему за линией горизонта. Что, если мы лишь усугубили его страдания? Об этом я старался не думать.

Что бы ни испытывал Кевин, встреча с ним и установление контакта с его мозгом заставили меня вспомнить о Морин и задать себе вопрос: а нет ли в состоянии этих пациентов некоторых параллелей? Истоки их мозговых травм были, безусловно, очень разными, но в результате все эти люди оказались практически в одинаковом состоянии. Если Кевин «заперт» в своем теле, можно ли сказать то же самое о Морин?

* * *

А потом все изменилось. Спустя несколько месяцев уговоров и переговоров Вулфсон наконец приобрел функциональный магнитно-резонансный томограф (фМРТ). Эта замечательная технология, разработанная для использования на людях в начале девяностых годов двадцатого века, открыла совершенно новый мир возможностей и ускорила процесс изучения серой зоны.

Аппарат фМРТ использует иной технологический подход к изображению мозга, чем ПЭТ, однако результаты – обнаружение активности мозга, связанной с мыслями, чувствами и намерениями, – практически одинаковы. Кровь, несущая кислород в мозг, в магнитном поле ведет себя иначе, чем кровь, которая кислород уже доставила. Другими словами, оксигенированная кровь и деоксигенированная кровь имеют различные магнитные свойства. Более активные области мозга получают больше оксигенированной крови, и фМРТ-сканер может обнаружить это и точно определить очаги активности. В отличие от ПЭТ, фМРТ-сканирование никак не связано с «радиационной нагрузкой». Фактически МРТ вообще не оказывает вредного воздействия на организм, что делает доступным многократное сканирование пациентов. Когда вы получаете положительные результаты, можете, не останавливаясь, пытаться выяснить, что именно происходит. Не нужно откладывать дело в долгий ящик.

Технология фМРТ имеет и другие, еще более значительные преимущества. Например, контроль активности мозга секунда за секундой, а не в течение нескольких минут, как при ПЭТ-сканировании, что несет с собой замечательные перспективы. И одна из наиболее важных связана с исследованиями распознавания речи. Мозговые процессы, которые позволяют нам понять язык, работают в течение секунд, а не минут. Чтение и понимание страницы текста обычно занимает около минуты – столько же длится ПЭТ-сканирование. К тому времени, когда вы дойдете до конца страницы, ваш мозг расшифрует и поймет несколько разных предложений. Однако вы не дожидаетесь последней строчки, чтобы «переварить» содержание всей страницы. Да вы и не смогли бы этого сделать, даже если захотели бы.

Понимание языка – непрекращающийся процесс, и ваш мозг дробит страницу текста, распознавая смысл предложение за предложением. На самом деле, как мы скоро увидим, понимание смысла происходит на еще более низком уровне. Пока достаточно сказать, что размера фрагмента информации, который может быть исследован с помощью фМРТ, – его «временное разрешение», – хватает для распаковки того, как мы обрабатываем одиночные предложения. Временное разрешение ПЭТ-сканирования складывалось в минуты, а не в секунды. Иными словами, с помощью ПЭТ можно изучить, как мозг реагирует на целую страницу текста, в то время как фМРТ позволяет исследовать, как обрабатывается и понимается каждое предложение.

Для нас наличие фМРТ имело огромное значение, ведь мы пытались выяснить, что именно понимал Кевин во время сканирований. Возможно, он осознавал лишь основные идеи, суть происходящего, не видел деталей. Но что, если он все же мог вычленять из речи предложение за предложением, слово за словом?

* * *

Понимание речи нашего родного языка происходит обычно так легко, что мы не осознаем, насколько это сложный процесс. Мозг не только должен «узнать» все отдельные слова, но еще и извлечь значения этих слов из памяти и объединить их соответствующим образом, чтобы понять предложение.

Есть в нашей бочке меда и ложка дегтя: многие слова в большинстве языков неоднозначны. Омонимы имеют два значения, хотя одинаково пишутся и произносятся (например, слово «лук»). Омофоны имеют по два значения – эти слова одинаково произносятся, а пишутся по-разному («прут» и «пруд»). Чтобы понять простое предложение: «Мальчик увидел лук», надо заранее знать, о чем идет речь: увидел ли мальчик зеленый лук, огородное растение, или старинное оружие – боевой лук. Мозг решает такие задачи с помощью контекста, предыдущей и последующей информации, окружающей данное предложение. С помощью фМРТ можно увидеть, как наш мозг расшифровывает предложение вроде: «Мальчик увидел лук» буквально за миллисекунды.

Ингрид Джонсруд и ее коллеги использовали семантическую двусмысленность, чтобы попытаться понять, как здоровый мозг понимает речь. Они провели исследование на аппарате фМРТ, предлагая здоровым испытуемым прослушать предложения, в которых слова имели более одного значения, вроде известной шутки: «Косил косой косой косой». Также участников исследования попросили прослушать предложения, не содержащие двусмысленных слов, например: «Она записала все секреты в дневник». Хотя эти два типа предложений хорошо сочетаются по ряду психолингвистических параметров, гипотетически на расшифровку многозначных слов мозгу потребовалось бы больше усилий, чтобы выбрать верные значения исходя из контекста. В процессе раскодирования предложений с неоднозначными словами в левой височной коре и в нижней части обеих лобных долей увеличивалась активность нейронов, то есть мы увидели, что обе области мозга очень важны для понимания смысла разговорных предложений.

Нам эти данные весьма пригодились, когда мы рассматривали результаты ПЭТ-сканирования Кевина и размышляли, на каком уровне находится его способность воспринимать речь. Как выяснилось, простой эксперимент с многозначными и однозначными словами в предложениях показал, что мозг способен находить верное значение многозначного слова, соотнося его с контекстом. Получается, мы наблюдали работу мозга при восприятии языка на самом высоком уровне? Что же еще требуется для расшифровки речи? Есть ли другие вершины? Мы больше не говорили о восприятии языка в расплывчатом смысле общего, возможно автоматического, понимания, о связи между словом и его значением (известно, что «собака» – это своего рода «животное»). Теперь мы говорили о целых предложениях, целых неоднозначных предложениях, которые мозг обрабатывал следующим образом: извлекал из памяти множественные значения каждого слова, а затем выбирал соответствующее значение, основываясь на отношении каждого слова к контекстной информации, содержащейся в остальной части предложения.

Мы постепенно приходили к выводу, что понимание языка может стать ключом к сознанию – не в том смысле, что язык и есть сознание, а в том, что если человек способен понять язык в самом сложном его проявлении, то этот человек, скорее всего, находится в сознании. Философы могут утверждать, что преобразователи голосовой информации в текст, такие, как, например, программа «Сири», в некотором роде понимают язык, однако все, вероятно, согласятся, что «Сири» и подобные ей программы не осознают реальность. В ситуациях семантической двусмысленности, подобных описанной выше, именно машины (а не люди) терпят неудачу. Нил Армстронг и Базз Олдрин ходили по Луне почти пятьдесят лет назад, но лучшие умы на планете до сих пор, похоже, не в состоянии построить машину, которая будет безошибочно понимать человеческую речь.

Почему? Отчасти проблема заключается в том, что человеческая речь пронизана двусмысленностью, даже если отдельные слова в ней и не являются неоднозначными. Возьмем вот такое короткое предложение: «Он накормил ее кошачьей едой». Понять, кого именно накормили кошачьей едой – кошку или кого-то другого – без дальнейшей сопутствующей информации невозможно. Мозг рассматривает все слова и выражения в контексте и, опираясь на полученную информацию, делает выводы. Способны ли машины или программное обеспечение определить, что имеется в виду в каждом отдельном случае? К сожалению, нет (по крайней мере, в подавляющем большинстве случаев), потому что, в отличие от человека, машина не осведомлена о происходящем с вами в минуту речи или произошедшем, скажем, на прошлой неделе или в любой другой момент вашей жизни. Информация, которой вы (и только вы!) обладаете, обеспечивает контекст, и ваш мозг выбирает верное значение для простого, казалось бы, предложения.

Повторю еще раз: Ингрид и ее коллеги убедительно продемонстрировали, что две области мозга, одна на левой стороне и ближе к задней и нижней части височной коры, другая на нижней части лобных долей, важны для понимания смысла произносимых предложений. Именно эти участки мозга работают, расшифровывая двусмысленные выражения. Однако это еще не все. Большую роль в понимании речи играет и память. Мы постепенно отсеиваем возможные варианты значений слов и выбираем правильное. То есть для распознавания речи требуется одновременная работа нескольких отделов мозга.

В этом и заключается связь между языком и сознанием. Поскольку в понимание смысла языка вовлечено так много сложных когнитивных процессов, включая расшифровку отдельных слов, расшифровку контекста, извлечение информации из долгосрочной памяти, казалось правомерным предположить, что, если мозг показывает эффективное выполнение всех этих процессов, то он наверняка «в сознании». С помощью языка, человеческой речи, мы постепенно, один за другим, подбирали «строительные блоки», из которых, возможно, и состоит человеческое сознание.

* * *

Кевин стал первым пациентом, которого мы исследовали на фМРТ-сканере с применением поразительной новой технологии, оказавшей впоследствии столь важное влияние на развитие науки о серой зоне. Итак, на длинном желобе сканера виднелись лишь ноги Кевина в носках. Аппарат щелкнул и зажужжал. Потом выдал всплеск радиоволн и запищал (пожалуй, очень громко) пи… пи… пи. Начался наш первый эксперимент на фМРТ-сканере.

Кевин, вольно или невольно, принял участие в продвижении науки о серой зоне, с его помощью мы стремились понять, что же такое «находиться в сознании». Тем не менее мы не знали, принесет ли участие в нашем эксперименте пользу лично Кевину. Это сканирование стало важной частью решения головоломной задачи, однако мы были еще слишком далеки от того, чтобы помогать людям. Я утешал себя тем, что Кевин – один из многих кусочков мозаики, которые, сложившись в общую большую картину, непременно принесут ощутимую пользу другим пациентам в будущем.

Когда мы проигрывали Кевину предложения с многозначными словами, его височные доли загорались на экране так же ярко, как и у здоровых испытуемых. Благодаря предыдущим исследованиям мы знали, что сконцентрированная активность левого полушария у нижней и вблизи задней части мозга имеет важное значение для обработки смысла услышанных фраз. Несмотря на диагноз «вегетативное состояние», мозг Кевина активно работал, выбирал и интегрировал в контекст соответствующие значения слов, чтобы понять смысл сложных предложений, содержащих неоднозначные слова.

Ни один психолингвистический эксперимент подобного рода никогда прежде не проводился – набор сложных предложений вызвал у нашего испытуемого тончайшие изменения в тех областях мозга, что участвуют в самых высокоуровневых процессах понимания языка. Мозг Кевина, казалось, все еще обладал способностью обрабатывать неоднозначные предложения, чтобы расшифровать их смысл.

* * *

Спустя несколько месяцев после исследования Кевина на новом томографе я с волнением представлял наши результаты на собрании врачей и младшего медицинского персонала в Кембридже. Я чувствовал, что мы узнали о Кевине и других пациентах с тем же диагнозом нечто совершенно новое. Мы открывали новые горизонты. Однако ответ, который я получил от собравшихся, поверг меня в недоумение. Наших изысканий врачам оказалось недостаточно. Коллеги хотели, чтобы я, положа руку на сердце, объявил: «Результаты сканирования подтверждают, что Кевин определенно в сознании, он осознает реальность». Да, мы использовали сложные психологические стимулы, проводили исследования с помощью новейших технологий, считали себя очень умными, тем не менее факт оставался фактом: пока мы не предоставим неопровержимых доказательства того, что Кевин в сознании, никто нам не поверит. Даже не подумает поверить.

* * *

Не знаю, сказались ли мое разочарование после работы, которую мы провели с Кевином, и реакция медиков на результаты, только в 2004 году я решил: пора сделать перерыв. За год до описанных событий меня приглашали в Австралию, в Сидней, выступить с лекцией о функциях лобных долей мозга и болезни Паркинсона, и у меня появились друзья на психиатрическом факультете Университета Нового Южного Уэльса. Недавно они приобрели новый фМРТ-сканер и упрашивали меня вернуться на более длительный срок и помочь им в запуске программы диагностической визуализации.

Я ухватился за эту возможность и провел четыре великолепных месяца в Австралии. Снял квартиру неподалеку от пляжа Куджи, совсем рядом со знаменитым пляжем Бонди, где по золотому песку разгуливают красавцы и красавицы и всегда сияет солнце. Настоящий рай для британца. По утрам я ходил на пляж или гулял по тропинкам в скалах. В полном одиночестве. Времени на раздумья у меня имелось предостаточно.

С того дня, когда у Морин в мозгу лопнул сосуд, прошло восемь лет. А спустя год случилось несчастье с Кейт. Потом мы исследовали Дебби и Кевина. Дело Терри Шайво подходило к развязке – ей оставалось жить всего несколько месяцев. Мои научные интересы постепенно смещались от изучения функций лобных долей мозга и их связи с болезнью Паркинсона к новой области – исследованию сознания у пациентов, попавших в серую зону.

Игнорировать это новое направление я больше не мог. Складывалась захватывающая ситуация, даже некоторым странным образом соблазнительная – в научном плане, конечно. У визуализации мозга появилась конкретная цель. Теперь это была не наука ради науки. Вырисовывалась перспектива получить четкий результат, который принесет пользу людям. В частности, таким пациентам, как Морин. Как достичь этой цели, я пока не знал. Раньше после каждого эксперимента вместе с ответами мы получали и новые вопросы, не уступавшие в сложности заданным ранее.

Теперь же я не знал, какой вопрос пришло время задать и кому. Что дальше? Какие вопросы нам следовало ставить, чтобы продвинуться в нашем понимании серой зоны? Я пребывал в полной растерянности. И вдруг меня осенило – ответ лежал буквально под рукой. В двух, казалось бы, разных нитях моего исследования имелось много общего. Можно даже сказать, они были очень тесно связаны. Следующее направление поисков напрашивалось само собой. Просто я его пока не замечал.

7. Мир в твоей воле

Какой бы факел мы ни зажигали и какое бы пространство он ни освещал, всегда наш горизонт остается окутанным глубокой тьмой.

Артур Шопенгауэр

В последний раз я слышал о Кевине в 2005 году, спустя два года после того, как с ним случился инсульт. К тому времени его состояние стабилизировалось, из больницы Кевина перевели в специальный интернат, где о нем заботились, поскольку его диагноз – вегетативное состояние – остался неизменным. Интересно, знал ли Кевин, что мы пытались с ним связаться? Сотрудники интерната были в курсе наших выводов, но могли ли они изменить жизнь Кевина? Будут ли с ним обращаться иначе? Станут ли разговаривать с ним, думая, что он может их понять? Будут ли ему читать? Наверное, я никогда об этом не узнаю.

Примерно в то же время, когда мы сканировали Кевина, я работал с Аней Дав, одной из моих аспиранток, над другим проектом. Мы исследовали связь лобных долей мозга и памяти. Интуиция подсказывала, что лобные доли особенно важны в тех случаях, когда мы специально решаем что-то зафиксировать в памяти, говорим себе, что необходимо запомнить нечто жизненно важное. Лобные доли не участвуют в так называемых «автоматических» воспоминаниях, тех деталях и фактах, которые вы легко обретаете, с чем сталкиваетесь каждый день: какого цвета ваша машина или как пройти в ванную комнату в вашей квартире. Лобные доли вступают в игру в тех случаях, когда вы стремитесь запомнить номер телефона, адрес или список покупок – слишком короткий, чтобы записывать его на бумаге. Мне это различие представлялось очень важным для данной области исследования: нужно было показать, что по крайней мере у некоторых пациентов в вегетативном состоянии имелись признаки сознания, и эти пациенты демонстрировали не автоматические, бессознательные реакции на предложенные способы стимуляции, как утверждали наши оппоненты.

Пока я наблюдал за серферами на пляже Куджи, у меня в голове складывалась определенная картинка. Затем, в одно из тех мгновений вдохновения, которые возникают только тогда, когда их меньше всего ожидаешь, я понял: намерение и сознание неразрывно связаны; и если бы нам удалось продемонстрировать одно, то мы могли бы предположить наличие другого. К тому же намерение как форму познания мы уже изучали, исследуя связи между работой лобных долей головного мозга и памяти. Здесь требуется привести некоторые дополнительные пояснения.

Представьте, что вы блуждаете по художественной галерее. За час такой экскурсии вы увидите сотни картин: некоторые уникальны, другие сходны по цвету, сюжетам или стилю. Представьте, что вы запоминаете все увиденные картины, не прилагая к тому особых усилий. Гораздо позже, снова посетив ту же художественную галерею, вы, вероятно, узнаете некоторые картины, но не все. Некоторые покажутся знакомыми, однако вы не сможете с уверенностью сказать, видели ли их раньше. Хотя вам может показаться, что вы узнаете некоторые картины, на самом деле вы путаете их с другими изображениями, имеющими какое-то сходство.

Так же работает большинство воспоминаний; в мире слишком много информации, а жизнь – не экзамен для памяти, потому мы и не пытаемся запомнить каждый миг, прилагая сознательные усилия. Мы просто живем. Что-то остается в памяти, что-то нет. Как правило, там «застревает» нечто уникальное, не похожее на другие события и ощущения.

Это не значит, что мы бродим в тумане, ну, по крайней мере, не бо́льшую часть времени. Обычно у нас есть что-то вроде «луча внимания», который «высвечивает» самое важное, как называют это состояние нейроученые-когнитивисты. Все, что попадает в свет этого «луча», мы запоминаем, нравится нам оно или нет. Когда мы обращаем на что-то внимание, в нашем мозге формируется представление об этом предмете – активизируются скопления нейронов, которые вспыхивают в ответ на размер, форму, звук и другие характеристики. Каждый аспект того, что оказывается в нашем «луче внимания», включая его физические свойства, местоположение относительно других объектов и наши воспоминания о нем, «представлен» нейронными импульсами. Такова физиологическая основа внимания – перенос чего-то в физическом мире, например объекта в поле вашего зрения, на сеть нейронных импульсов в мозге. Поскольку конкретная сеть нейронов вспыхивает импульсами одновременно, вероятность того, что эти вспышки будут заложены в память, то есть создастся некое постоянное, стабильное представление о предмете, которое может быть восстановлено позднее, возрастает. Перефразируя известного канадского нейропсихолога двадцатого века Дональда Хебба, скажу: «Нейроны, которые вспыхивают вместе, объединяются в сеть». Хебб имел в виду, что каждый опыт, мысли, чувства и физические ощущения вызывают вспышки тысячи нейронов, – а они образуют нейронные сети, или «воспроизведение» этого опыта. С каждым повторением определенного опыта связи между нейронами укрепляются и «воспроизведение» становится все более «жестким», превращается в «память» в нашем мозге.

Данный тип памяти формирует воспоминания, над созданием которых вы ни секунды не трудились, (помните, как учили таблицу умножения?), и связан с височными долями мозга. Все это происходит относительно автоматически и вне нашего сознательного контроля. Психологи называют эту память памятью распознавания, потому что используем мы ее тогда, когда спонтанно «распознаем» нечто, испытанное ранее. Лобные доли мозга в процессе памяти распознавания не участвуют. Еще в те дни, когда мы жили с Морин и я работал в больнице Модсли, я доказал, что пациенты с сильными повреждениями лобных долей мозга в состоянии распознать картину, которую видели в прошлом, даже если они взглянули на нее лишь раз. С другой стороны, пациенты, перенесшие операции на височных долях мозга, не могли вспомнить картинку, увиденную всего несколько секунд назад. Лобные доли вступают в действие, когда мы действительно хотим вспомнить что-то конкретное, когда у нас есть сознательное желание сохранить что-то в памяти.

Причина, по которой мы по-разному запоминаем информацию, неясна, однако это чрезвычайно мощный механизм, и он, безусловно, крепко связан с сознанием. Если бы мы были в состоянии вспомнить только то, что запоминали с приложением усилий, нам пришлось бы нелегко. Представьте, что, впервые встретившись с тещей (или свекровью), вы забыли напомнить себе «записать в память» ее лицо. При следующей встрече вы не узнаете эту женщину, и вам наверняка станет неловко. Хорошо, что такие вещи наш мозг запоминает автоматически, без усилий. Ко всему прочему, большую часть информации, которая нам действительно может пригодиться, не приходится специально запоминать. Приятно сознавать, что уж тещу (или свекровь) вы наверняка узнаете при встрече, даже если не старались запомнить ее лицо.

С другой стороны, вы же не хотите, чтобы ваша память все время работала на автопилоте – вы ведь не против иметь некоторую способность решать, что именно вам важно запомнить. Если вы знакомитесь с тещей, а следом за ней вас представляют целой толпе двоюродных тетушек, которых вы никогда не видели, важно все же запомнить мать вашей жены, чтобы избежать порицания в будущем. Однако в такой ситуации «луча внимания» недостаточно. Нужно «включить» сознательное запоминание, активировать лобные доли мозга и приложить усилия, чтобы запомнить определенное лицо и имя. Вот тут-то и проявляет себя сознание.

Намерение, умышленное решение «записать» что-то в память, вместо того чтобы взглянуть и запомнить (или забыть), и является сознательным действием. Важная информация, будь то таблица умножения или имя тещи, непременно пригодится вам в будущем, а значит, стоит потратить время и энергию на ее запоминание, приложить сознательное усилие.

На пляже в Куджи я пришел к такой мысли: понимание того, закладывается ли память автоматически или намеренно, может быть ключом к проблеме – сознательны ли реакции в мозге пациента, находящегося в вегетативном состоянии. Если мы докажем, что нейронный ответ в мозге активируется по воле человека, то, без сомнения, такой человек находится в сознании. С другой же стороны, если ответ мозга формируется автоматически, то и человек, вероятно, не осознает происходящего.

Давайте вернемся к примеру с художественной галереей. Если вы блуждаете от экспоната к экспонату и хотите непременно запомнить одну из картин, вы принимаете сознательное решение запомнить эту картину и специально, осознавая данный процесс, «откладываете» ее в память. Позже, спустя, может быть, много лет, если вы снова окажетесь в той галерее, то вероятность узнать картину, которую вы запомнили сознательно, будет гораздо выше, чем если вы попытаетесь вспомнить остальные экспонаты. Почему? Потому что вы использовали ваши лобные доли, чтобы приписать особое значение конкретному произведению искусства, предприняли осознанную попытку его запомнить.

Тот же механизм памяти включается, когда вы запоминаете, где припарковали утром автомобиль – тут тоже работают лобные доли. Место на парковке вы запоминаете, выделяя для этого особый участок в рабочей памяти и удерживая его там до тех пор, пока это воспоминание больше не понадобится (например, до вечера, когда после рабочего дня вы заберете автомобиль со стоянки). Однако это верно и для долгосрочных воспоминаний: тех, к которым мы прибегаем при посещении художественной галереи или запоминая имя тещи. Если вы того пожелаете, ваши лобные доли укрепят след ваших воспоминаний, что увеличит шансы на успешное извлечение информации из памяти в дальнейшем.

А если требуется вычленить имя ближайшей родственницы (тещи или свекрови) из потока имен тетушек и двоюродных дядюшек, придется вводить в строй «тяжелую артиллерию», включать в работу особый участок мозга в средне-верхней области лобных долей – дорсолатеральную префронтальную кору. Эта область мозга хороша в индексации и каталогизации, – например, если вам перечислили множество имен и все они борются за ваше внимание, но лишь одному или двум вы желали бы придать особое значение (запомнить имя вашей свекрови). Данный отдел мозга также может выполнять другие особые функции, которые делают вычленение информации из памяти более точным (нравится ли свекрови, когда ее называют Джо или Жозефиной?). Кроме того, при особой необходимости возможно перераспределить «упрямые» воспоминания (например, если вы в течение тридцати лет были женаты на Салли, вероятно, вам потребуется приложить особые усилия и подключить дорсолатеральную префронтальную кору, дабы запомнить: вашу новую жену зовут Пенелопа). По всей видимости, это свойство является неотъемлемой частью причин эволюции лобных долей – мы получили дополнительный уровень контроля, дополнительное ощущение ответственности при принятии решений; человек диктует свою волю, чувствует себя личностью.

И нет ничего удивительного в том, что указанная область мозга связана также и с аспектами общего интеллекта (фактор G) и показателями на IQ-тестах. Наша способность рассуждать, решать сложные задачи и планировать будущее зависит от лобных долей. Эти важные когнитивные способности показывают, чего мы достигнем. Например, успехи в школе неоднократно связывали с результатами на g-тестировании. Возможно, результаты IQ-теста зависят от качества работы наших лобных долей, что, в свою очередь, показывает способность грамотно обрабатывать воспоминания именно таким образом, который принесет нам пользу в самых разных ситуациях. Однако изучить факты недостаточно – важно то, как вы их используете.

* * *

Сейчас я в мельчайших деталях могу рассказывать, как лобная кора и височные доли обрабатывают память, однако в 2004 году, когда мы с Аней работали над соответствующей проблемой, их взаимодействие не виделось мне таким ясным. Следуя традициям отдела, мы «воссоздали» художественную галерею при проведении исследования на фМРТ-сканере. Группе здоровых добровольцев-испытуемых мы показали во время сканирования сотни неизвестных картин – выбрали те, которые участники исследования почти наверняка не видели раньше и потому не могли бы вспомнить, обратившись к прежнему опыту. Время от времени мы давали участникам эксперимента задание приложить особые усилия, чтобы запомнить конкретное произведение искусства. Остальные картины мы их запоминать не просили.

Наша гипотеза получила подтверждение. Когда испытуемые просто смотрели на картины, не получая инструкций запомнить изображение, височные доли у них работали, а в лобной коре особой активности не наблюдалось. Некоторые из картин испытуемые вспомнили, другие – нет. При получении же инструкций запомнить определенную картину у испытуемых наблюдалось усиление активности в лобной доле головного мозга, как мы и предсказывали, а в височной доле активность не возрастала.

Что еще важнее, отмеченные произведения искусства испытуемые после сканирования запомнили гораздо лучше всех прочих. Это было интересно само по себе и сказало свое негромкое слово в научной литературе по функциям лобных долей мозга, когда мы с Аней два года спустя опубликовали статью о результатах исследования в журнале Neuroimage. Тогда, в 2004-м, на австралийском пляже я уже знал об этих результатах, и данные по Кевину и сканированию его мозга приобрели совершенно иное значение.

Я понял, что, поскольку единственная разница между состояниями, приводящими к активности лобных долей мозга, и теми, которые к ней не приводили, заключалась лишь в следовании испытуемыми инструкций, данных перед показом каждой картины; активность мозга должна отражать намерения добровольца (которые возникали на основе полученной инструкции), а не какое-то измененное свойство внешнего мира. То есть картины, которые участников попросили запомнить (и которые впоследствии они с бо́льшим успехом вспоминали), и те, относительно которых они не получали указаний, никак внешне не различались. Их не было проще запомнить. Единственное отличие – поведение участников эксперимента при виде картин: испытуемые пытались их запомнить, то есть действовали сознательно, намеренно и по своей воле.

Может показаться, что я хитрю и решение запоминать или не запоминать картину принималось на основании просьб. Это правда, но лишь частично.

Вернемся к нашей художественной галерее. Представьте, что я попросил вас выбрать картину – любую, какую захотите – и как можно лучше ее запомнить. Я дал вам четкое указание, как в эксперименте, который мы провели в фМРТ-сканере. А вот насколько вы последуете моим инструкциям? Приложите ли усилия, чтобы выбрать всего одну конкретную картину и запомнить ее? Может, и нет, и по самым разным причинам. Что, если вы засмотритесь на прекрасные произведения искусства и забудете о моей просьбе? Или просто решите не подчиняться? Я дал вам инструкции, однако вы предпочли их проигнорировать. Ведь совсем не сложно побродить по художественной галерее, не прилагая особых усилий, чтобы запомнить любую картину по своему выбору, даже если вас попросили сделать именно это. Можно давать инструкции испытуемым во время эксперимента, однако выполнят они их только по собственной воле. Сознательно. Они могут бессознательно забыть об указании и не последовать ему, но если они выполняют инструкцию, то это сознательный акт, намерение, действие субъективной воли. Точно такое же, как решение приложить усилия, чтобы запомнить имя тещи в потоке имен двоюродных тетушек и дальних родственниц – само собой это не происходит. Необходимо принять соответствующее решение.

На пляже в Сиднее я понял: решение «запомнить» картину, а не просто «посмотреть на нее» является явным доказательством сознания у здоровых добровольцев, которых мы с Аней сканировали, исследуя участие лобных долей мозга в процессе запоминания. Нас не интересовало, сознательно ли действовали наши испытуемые – ведь они были здоровыми людьми. И я стал думать: а что, если мы увидим тот же самый ответ при сканировании мозга такого пациента, как Кевин? Что, если мы покажем ему несколько картин, предложим запомнить некоторые из них и увидим, что лобные доли реагируют только при попытке запомнить? Разве не будет это абсолютным доказательством того, что пациент в сознании? Зачем еще лобным долям Кевина участвовать в работе мозга, если только он сам не решил действовать сознательно?

Я знал, что ответ найден. Нужно только заставить пациента в вегетативном состоянии отреагировать на просьбу, выполнение которой требует сознательного принятия решения. Не просто сделать нечто автоматически, а принять сознательное решение. Если мы добьемся такого ответа, то получим доказательства, которые заставят всех сомневающихся замолчать.

Вот он, путь в серую зону, дорога в то неуловимое внутреннее пространство, которое мы так настойчиво искали, способ убедиться, что сигнал из глубины мозга, если он когда-либо придет, отразит присутствие живого, мыслящего существа – человека, осознающего себя, окружающий мир и свое место в этом мире. Вы представляете себе последствия? Нам требовалось лишь получить свидетельство сознательно принятого решения – и все. Это был ключ ко всему. Если эксперимент пройдет удачно и пациент в вегетативном состоянии примет сознательное решение во время фМРТ-сканирования, то мы, вне всякого сомнения, сможем утверждать: этот человек находится в сознании. Стоит нам войти в эту дверь, и перед нами откроются бесконечные возможности. Что, если даже замочная скважина в другой мир поможет нам установить контакт с запертыми в неподвижных телах людьми? Сможем ли мы спросить их: «Чего вы хотите?» Сообщат ли они нам о своих желаниях? Смогут ли рассказать, что им известно о своей судьбе, как они попали в то состояние, в котором очутились, и ощущают ли они течение времени? Дадут ли понять, что́ им нравится, а что нет, и есть ли способ сделать их существование более комфортным? А может, они скажут нам о своем выборе: жить или умереть? Когда-то попасть в серую зону казалось невозможным, теперь нам оставалось провести всего один эксперимент, чтобы решить: что нам делать, как только мы туда попадем.

Пришла пора мне возвращаться домой.

8. Сыграем в теннис?

Пусть говорит ракетка.

Джон Макенро

Я вернулся в Кембридж и в июне 2004 года поехал в Антверпен на поезде через туннель под Ла-Маншем, чтобы выступить с лекцией на восьмом ежегодном совещании Ассоциации научных исследований сознания, организованном Стивеном Лаурейсом. Прибыв на конференцию, я отыскал в Антверпенском университете лекционный зал, с косым потолком, без окон. В аудитории собралось несколько сотен слушателей. Когда подошла моя очередь, я с энтузиазмом прочитал тридцатиминутную лекцию обо всех троих наших ключевых пациентах, заканчивая Кевином, потому что он наилучшим образом иллюстрировал наше положение в данный момент. Случай Кевина служил первым доказательством того, что мозг полностью нереагирующего пациента в состоянии расшифровать смысл предложений. Но значит ли это, что Кевин в сознании? Я оставил вопрос без ответа. И думаю, что правильно выбрал место, чтобы его задать. Многие из собравшихся в аудитории философов, нейроученых, анестезиологов и других ученых, изучавших сознание, увлеченно обсуждали не наличие сознания как такового, а то, что происходит, когда сознание работает неправильно.

Научное направление – «расстройство сознания» – только начинало развиваться, и его основные сторонники – Николас Шифф, Джо Джачино и, конечно, сам Стивен – присутствовали в зале.

На торжественном приеме, состоявшемся в прекрасном ресторане «Брантайзер» в Антверпене, я зачарованно прислушивался к звукам виолончели. Когда мы сели ужинать, рядом со мной оказалась виолончелистка Мелани Боли, начинающий бельгийский невролог. Она сразу произвела на меня впечатление: очаровательная, очень умная женщина. Мелани говорила с невероятной скоростью – раньше я таких не встречал. Мы обсуждали музыку и науку. Мелани стремилась изучать психологию, и мы решили, что поездка в Кембридж придется очень кстати. Мы договорились со Стивеном, чтобы Мелани позволили работать в моей лаборатории в качестве приглашенного научного сотрудника в мае и июне следующего года. Она была идеальным кандидатом для научной работы в нашей области, и Стивен с готовностью согласился оплатить ее расходы. На следующее утро я сел в поезд и отправился в Великобританию с новыми надеждами. Я знал, что нужно сделать. Кусочки головоломки постепенно вставали на свои места.

* * *

Весной 2005 года потеплело, и мы с Мелани приступили к работе. У нас имелась информация о функциях лобной доли и ее участии в процессе формирования намерений. Мы решили, основываясь на данной информации, провести эксперимент, чтобы выяснить – присутствует ли сознание у пациентов, не реагирующих на раздражители. Я был одержим идеей об использовании «активной задачи» – оставалось лишь придумать такую задачу, которая включала бы в себя преднамеренную активность мыслей со стороны пациента. Мы сидели в саду отдела на старой деревянной скамье и наперебой предлагали способы воплощения этой идеи. Посреди лужайки росла плакучая шелковица, ветви которой давали замечательную тень от солнца.

Мы с Мелани пытались сформулировать задание, которое испытуемые смогут выполнить в течение тридцати секунд, без подсказок и помощи и ни на что не отвлекаясь. Сначала мы размышляли о детских стихах. Может, попросить пациентов мысленно спеть детскую песенку, что даст нам картину последовательной мозговой активности? Детские стихи знакомы всем, их легко напевать в течение тридцати секунд.

Потом мы решили: а что, если попросить участников эксперимента представить лицо любимого человека? Мозг Кейт активировался в ответ на фотографии ее семьи и друзей. По-видимому, даже воображая людей, которых мы любим, можно заставить мозг продемонстрировать определенные паттерны.

Также мы думали попросить пациентов представить, как они перемещаются в привычной среде, например в собственном доме. Перемещение из одного места в другое, даже зная, где вы находитесь, достаточно сложное дело, хотя и достигается простым способом. Гиппокамп, небольшое образование в форме морского конька в глубине мозга, имеет специализированные нейроны, известные как «клетки места». Их впервые обнаружил у крыс в 1971 году нейробиолог Джон О’Киф и его коллеги (в 2014 году О’Киф получил Нобелевскую премию за это открытие).

О’Киф выяснил, что нейроны места в мозге крысы «знают», где именно животное находится в окружающей среде. Он также заметил, что эти нейроны в разных частях гиппокампа «включаются» в разное время в зависимости от того, куда направляется крыса, а вся сеть нейронов строит «карту» окружающей среды животного. Если же крысу переместить, то «включаются» те же клетки, только в другой конфигурации, и «выстраивается карта» уже новой области. Научная работа О’Кифа и его коллег столь важна отчасти и потому, что ничего подобного клеткам (нейронам) места прежде обнаружено не было, а еще потому, что стала основой для последующих исследований, которые показали: гиппокамп является местом расположения «когнитивной карты» мозга. Функция этой карты состоит не только в том, чтобы позволить нам ориентироваться в мире, она еще и действует как своего рода каркас, на который можно прикрепить все наши воспоминания и переживания.

Вспомните, как вы перемещаетесь по знакомой местности, например идете по квартире в спальню. Откуда вы знаете, что добрались до нужного места? Вы, вероятно, ответите: потому что узнаем кровать, тумбочку, шкаф и так далее. Но этого не может быть. Если бы дело обстояло так, мы бы большую часть жизнь ходили кругами, случайно натыкаясь на нужные нам места. На самом деле все происходит совсем иначе. Как правило, мы направляемся прямо туда, где желаем оказаться, потому что у нас есть хорошо развитая мысленная карта: мы точно знаем, где находимся и как это место соотносится с той точкой, куда мы хотим попасть. Наши воспоминания и способность определять, где мы находимся, обеспечивают успешное передвижение в пространстве.

Закройте глаза и вообразите, что идете по квартире в спальню – так вы получите представление о мысленной карте. Мы в состоянии это сделать, а значит, наш мозг имеет в своем распоряжении готовую пространственную карту, на которую мы можем ссылаться, даже не видя ее в реальности. Действительно, большинство из нас даже с закрытыми глазами легко найдет в своей квартире спальню. Пусть и медленно, однако мы туда доберемся. Именно гиппокамп позволяет нам это делать. Он буквально «отображает» окружающую среду, сообщая, где мы находимся.

На самом деле, конечно, процесс немного сложнее, и участвует в нем не только гиппокамп. Рядом с гиппокампом, в области коры, называемой парагиппокампальной извилиной, расположен участок ткани мозга, активизирующийся, когда человек просматривает фотографии определенных мест, например пейзажей, городских видов или даже комнат. Этот участок проявляет нейронную активность всякий раз, когда вы задумываетесь о перемещении по знакомой среде.

Итак, мы с Мелани насчитали три задачи: мысленное пение, представление лиц и перемещение в пространстве. Мы знали, не все идеи сработают (такое бывает редко), и все же надеялись, что одна или две из них помогут нам найти ответ на наш вопрос и мы составим простое задание, которое пациент сможет «решить в уме», получив простейшие инструкции.

Мелани выбрала двенадцать добровольцев для прохождения эксперимента и провела с ними тесты. Результаты получились неоднозначные. Задача с ориентированием в пространстве сработала хорошо – испытуемые без труда представляли, как они перемещаются по дому: на аппарате фМРТ мы видели мерцающую активность в парагиппокампальной извилине у всех участников, кроме одного. Когда испытуемых попросили мысленно спеть детские песенки, у некоторых мозг проявлял активность, у других – нет. К тому же активированные участки мозга у многих не совпадали. Эксперименты, в которых участников просили представить лица любимых, тоже не принесли желаемых результатов, однако по другой причине. Хотя активность в мозге испытуемых была довольно последовательной, многие признались, что задание показалось им слишком трудным. Представить лицо любимого человека они могли без проблем, а вот с мысленным удержанием этого изображения достаточно долго, чтобы мы запечатлели активность мозга на сканере, у них возникли трудности.

Итак, всего одна задача из трех оказалась пригодна для использования при экспериментах с пациентами. Этого было явно недостаточно. Нужно было найти простое и ясное задание, показывающее результат у всех и постоянно. Мы с Мелани вернулись ко мне в офис и в задумчивости посмотрели на красивый газон за окном. Мелани заметила, что недавно изучала научную литературу по ментальным изображениям и там говорилось, что мысленно решать сложные задачи легче, чем простые. Нам требовалось нечто сложное, что, тем не менее, нетрудно представить. И тогда меня осенило. Как вспоминала потом Мелани, я вдруг воскликнул: «А как насчет тенниса?!»

Вероятно, идея эта пришла мне в голову потому, что стоял июнь и Уимблдонский турнир был в самом разгаре. Каждое лето между традиционными чаепитиями на лужайке для игры в крокет наш отдел настраивался на волну происходящего в южном Лондоне, всего в семидесяти трех милях от нашего особняка. А может, я вспомнил о теннисе случайно. Однако тот момент стал очень важным, поворотным, изменившим все. Это была кульминация почти десятилетних рассуждений и размышлений об экспериментах, которые позволили бы ученым подобрать ключик к мозгу таких пациентов, как Кейт, Дебби и Кевин.

Сначала мы с Мелани рассмеялись: что за глупость, заставить пациентов в вегетативном состоянии воображать игру в теннис во время фМРТ-сканирования! Идея выглядела абсурдной, даже для отдела. И все же мы задумались над тем, как провести подобный эксперимент. И все оказалось чертовски просто. Все знают, как играть в теннис. То есть не все умеют играть в теннис, однако знают, как играть. Надо взять в руки ракетку и, размахивая руками, попытаться попасть по мячу. Джон Макинрой, может, и не одобрит такого описания, но размахивать руками в теннисе очень важно. Всего-то и требовалось, что дать пациентам несложную инструкцию: «Представьте, что вы играете в теннис», а уж они сами вообразят эту довольно сложную последовательность движений.

Сработала наша задумка просто великолепно. Следующие три недели Мелани сканировала еще двенадцать добровольцев, которые воображали, что играют в теннис, и получила стабильные и последовательные результаты. У каждого участника эксперимента активировалась область на верхней части мозга – премоторная кора. У всех без исключения. Один и тот же участок мозга.

Более стабильного результата мы бы не добились, даже попроси мы двенадцать здоровых испытуемых поднять правую руку. Хотя, если честно, я не раз просил слушателей на своих лекциях поднять правую руку, однако многие не сразу вспоминали, где лево, где право, и потому результаты получались менее последовательными. Только подумайте: мысленное представление игры в теннис более надежно воспроизводит пятно активности в определенной части мозга, чем если бы я попросил вас поднять правую руку. Почему? Неужели у нас в мозге особый участок посвящен игре в теннис?

Ответ, конечно, отрицательный. Данная задача так хорошо подходит для эксперимента именно потому, что тесно связана с игрой в теннис. Мы могли бы попросить испытуемых сделать что-то другое, размахивая руками, например, представить себе, как они флажками направляют самолет на стоянку у посадочных ворот. В принципе, такая задача нам бы тоже подошла, но сомневаюсь, что с принципами посадки самолета все знакомы столь же хорошо, как с игрой в теннис.

А если взять другой вид спорта? Футбол популярнее тенниса, а потому, скорее всего, знаком большему количеству людей. Однако игру в футбол все представляют по-разному. Кто-то увидит себя нападающим, забивающим гол в угол ворот. Кто-то вратарем, бросающимся то влево, то вправо, чтобы отразить атаку. Есть еще бесстрашные защитники, и у них своя работа. При мысленном представлении этих действий мозг покажет совершенно разные модели активности.

У тенниса имеется принципиальное отличие. Конечно, там тоже много разных приемов (подача, дальний удар, удары справа и слева), однако все они связаны с резкими движениями рук. Этот общий знаменатель и делает мысленные образы игры в теннис наиболее подходящими для наших целей. Кроме того, воображаемый теннис имеет одно дополнительное преимущество: стоит только начать, и вы не заметите, как пролетят тридцать секунд в игре, то есть пройдет время, необходимое для полноценного сеанса сканирования. Я помню, как спросил одного из наших первых добровольцев, понравилось ли ему мысленно играть в теннис, лежа в сканере. Он тут же ответил: «Очень понравилось! Я выиграл три сета из пяти!»

Конечно, кое-что знать о том, как играть в теннис, испытуемым необходимо. Если вы никогда не слышали об этой игре, то инструкция: «Представьте себе, что играете в теннис», будет бессмысленной и не приведет к заметной мозговой активности. И все же быть хорошим игроком в теннис вам не нужно. Мы проводили данный эксперимент с теннисистами-новичками, профессионалами и теми, кто никогда не держал в руках ракетку. И почти у всех без исключения испытуемых в мозге активировалась зона премоторной области.

* * *

Мы получили то, что хотели. Мы обнаружили, что две наиболее надежные экспериментальные задачи для фМРТ-сканирования – воображаемая игра в теннис и мысленное перемещение по квартире из комнаты в комнату. При воображаемой игре в теннис наблюдалась активность в премоторной области коры головного мозга, а при мысленном перемещении по квартире мы регистрировали мозговую деятельность в другом участке – в парагиппокампальной извилине.

Чтобы понять, что произошло далее, важно знать, где именно в вашем мозге расположена премоторная кора и за что она отвечает. Положите руку на голову, на макушку. Премоторная кора находится как раз под вашей ладонью. Это участок мозга прямо перед моторной (или двигательной) корой – там рождаются планы, и оттуда контролируются все ваши действия. Давайте представим, что происходит, когда вы подходите к двери и готовитесь ее открыть, повернув ручку. Чтобы совершить это простое действие, которое вы выполняете более или менее бессознательно, ваш мозг координирует целый каскад моторных программ. Когда вы приближаетесь к двери, то в нужный момент протягиваете руку, чтобы ваши пальцы коснулись дверной ручки. Вы сгибаете руку, придавая пальцам соответствующую форму, чтобы схватить ручку (будь дверь заперта на засов, вы поступили бы совершенно иначе). Затем вы выполняете одновременное действие «поворот и толчок» с необходимой силой давления, чтобы открыть дверь. Стоит повернуть и толкнуть слишком слабо, и дверь не откроется; слишком сильно – и вы рискуете ввалиться в комнату и произвести неприятное впечатление.

Эти действия вы производите плавно, автоматически, как и тысячи похожих движений, которые планирует и которыми управляет премоторная кора. Так как премоторная кора помогает настроить последовательности подобных действий, она активируется независимо от того, действуем ли мы в соответствии с запланированными движениями или только представляем их последовательность.

Поставьте на стол перед собой чашку кофе. Представьте, как вы ощутите эту чашку в руке. Теперь закройте глаза и вообразите, что берете чашку в руку. Вы обнаружите, что почти ощущаете чашку в руке, потому что планирование действия похоже на воображение этого действия, и премоторная кора активируется в обоих случаях.

* * *

Итак, мы были целиком и полностью готовы протестировать на фМРТ-сканере пациента вроде Кейт, дав ему наше новое задание. Столько лет мы готовились к этому моменту, выстраивали эксперимент и теперь зачарованно ждали, когда подходящий пациент найдется.

И вот, будто по мановению волшебной палочки, из небольшого городка неподалеку от Кембриджа нам привезли на обследование Кэрол, молодую женщину двадцати трех лет. В июле 2005 года Кэрол перебегала оживленную дорогу, и ее сбили сразу два автомобиля. С черепно-мозговой травмой женщину доставили в ближайшую больницу. КТ-сканирование (сканирование методом компьютерной томографии) выявило отек головного мозга и значительные повреждения лобных долей. У Кэрол также имелись множественные переломы нижних конечностей. Ей потребовалась срочная помощь, и потому была проведена бифронтальная декомпрессивная краниоэктомия. Часть черепа удалили, чтобы позволить опухоли мозга расширяться, избегая сдавливания внутренними стенками черепа. Часть черепа, которую удаляют при такой операции, называют костным лоскутом и обычно хранят в специальном контейнере. Если пациент выздоровеет и отек головного мозга спадет, этот лоскут можно будет использовать в процедуре, известной как краниопластика. К сентябрю 2005 года состояние Кэрол стабилизировалось. Ее перевели в реабилитационное медицинское учреждение, поближе к родным.

Когда я впервые увидел Кэрол, то ошеломленно замер. Вид у пациентов с черепно-мозговыми травмами всегда особый, но с Кэрол несчастный случай произошел недавно, и выглядела она, прямо скажем, ужасающе. Декомпрессивная краниоэктомия, конечно, спасает человеку жизнь, однако меняет его внешность далеко не в лучшую сторону. У пациентов после операции часть головы будто проваливается, тоненькая кожа покрывает поверхность мозга. Перед встречами с такими пациентами я предупреждаю студентов о том, что зрелище им предстоит непростое, но многие из них все равно с трудом его выносят. Не сочувствовать Кэрол было невозможно. Что бы ни случилось, даже если она полностью поправится, ее жизнь никогда не будет прежней. Стоило Кэрол всего раз отвлечься, и две машины разбили ее будущее. Глядя на эту женщину, я думал, насколько уязвим человек и как быстро меняется порой наша жизнь.

Кэрол лежала на больничной койке в течение нескольких месяцев, не реагируя ни на что и не проявляя ни малейшего признака сознания. Она ничем не выделялась из потока пациентов, которых мы с Мелани видели каждый день. Кэрол неоднократно обследовали опытные неврологи, и в конце концов поставили ей диагноз: вегетативное состояние. Женщина оказалась следующей в очереди пациентов, подходящих для фМРТ-исследования.

Вскоре мы начали получать некоторое признание за нашу работу. Случай с Кейт привлек внимание всей Великобритании, а научные статьи, которые мы опубликовали, описывая результаты экспериментов с Кейт, Дебби и Кевином, заметили в других больницах, откуда стали регулярно отправлять нам пациентов на сканирование мозга. Мы, в свою очередь, были готовы обследовать пациента с помощью разработанных нами новых способов. Так, мы собирались внушить Кэрол кое-что сделать. То есть сперва мы должны были дать ей инструкции, объяснить, что именно делать и когда. Прежде мы сами предпринимали некоторые действия: показывали пациентам изображения их друзей, проигрывали записанные особым образом слова и так далее. От пациентов требовалось просто лежать и, как мы надеялись, поглощать предложенную информацию. Однако теперь мы намеревались заставить Кэрол самой предпринять некоторые усилия, выполнить команду, чтобы активировать определенным образом собственный мозг в ответ на наши указания.

Мы попросили Кэрол представить игру в теннис, вообразить, как она размахивает рукой вперед и назад, бьет слева, справа, подбрасывает мяч на подачу. Инструкции мы повторили пять раз. Мы хотели, чтобы Кэрол изо всех сил представила игру в теннис. Как будто она играет в финале Уимблдонского турнира!

Когда мы прочли инструкции в последний раз, атмосфера у пульта управления сканером буквально накалилась. Все ли мы правильно сделали? В каком-то смысле происходящее казалось полным безумием. Мы просили пациентку в вегетативном состоянии представить, что она играет в теннис! Однако внутри сканера творилось нечто удивительное. Всякий раз, когда мы просили Кэрол представить игру в теннис, ее премоторная кора активировалась так же, как у здоровых добровольцев! Когда мы давали инструкцию остановиться, расслабиться и отдохнуть, активность в премоторной коре исчезала. Невероятно, если не сказать больше!

Затем мы дали Кэрол задание вообразить, будто она ходит по дому. И снова повторили просьбу пять раз. Мы хотели, чтобы Кэрол вернулась туда, где она жила до аварии, вспомнила планировку дома, могла перейти из комнаты в комнату, представить мебель, фотографии, двери и стены.

Мы знали, что задание сложное, но Кэрол справилась успешно. Когда мы попросили ее перейти из комнаты в комнату, ее мозг показывал активность, идентичную активности здоровых добровольцев. А когда мы попросили ее перестать мысленно перемещаться по дому, Кэрол мгновенно выполнила просьбу. Мне даже вспомнился эпизод из трогательного сериала, где врач просит больного: «Если вы слышите меня, сожмите мою руку». Только мы не просили Кэрол сжать руку. Мы просили ее активировать мозг. И она так и сделала! Я будто услышал голос Кейт: «Продолжайте сканировать мозг. Меня нашли будто по-волшебству». И на сей раз это действительно напоминало волшебство. Мы нашли Кэрол. Она не была в вегетативном состоянии. Кэрол отвечала нам, выполняла все наши инструкции.

Меня охватил восторг. Кэрол находилась в сознании, и мы это знали!

Этот захватывающий момент наступил после многих лет экспериментов, уточнений, размышлений, блужданий взад и вперед, попыток решить задачу по кусочкам, в надежде что ответ где-то рядом. И мы своего добились! Мы отыскали корень всего.

Может показаться странным, что мы не принялись изо дня в день сканировать Кэрол, стараясь узнать, каким был ее мир, и, возможно, улучшить качество ее жизни. К сожалению, в науке так не делается. Единственный способ продвинуться вперед требовал следования строгим протоколам, заранее установленным комитетом по этике; тем протоколам, которые будут тщательно изучены широким научным сообществом, когда историю Кэрол опубликуют. Привлекая Кэрол к эксперименту, мы намеревались обнаружить, в сознании ли она, а не устроить с ней сумбурную беседу. Мы инвестировали огромное количество средств и энергии, научного капитала, чтобы добраться до этой точки и шире раздвинуть горизонты новой области науки. Затевалась долгая игра, Кэрол и другие наши пациенты – лишь первые ласточки, которые сделали возможным контакт с людьми в вегетативном состоянии, не говоря уже о новых данных о природе самого сознания.

* * *

Как ни печально, мы не смогли открыто объявить даже родным Кэрол о результатах наших изысканий. Когда мы обращались в комитет по этике, чтобы провести исследование, мы и не думали, что действительно докажем присутствие сознания у пациента в вегетативном состоянии. А если и докажем, то что станем делать потом. Комитет по этике должен одобрить любые, пусть самые небольшие, изменения в протоколе, например количество сканирований одного пациента. А перед нами стояла гораздо более сложная задача, нежели изменение протокола, – мы очутились в совершенно новой реальности! Принцип, лежащий в основе требований комитета, конечно же верный, однако в то время я не мог оценить его по достоинству. Каждое исследование всегда предварительно изучается беспристрастным комитетом по этике самым тщательным образом – это всем известно и не вызывает нареканий. А теперь представьте: мы сообщаем матери Кэрол, что ее дочь осознает реальность, и пожилая женщина в отчаянии совершает самоубийство! А муж Кэрол в гневе убивает водителя одной из машин, сбивших его жену. Конечно, подобные сценарии слишком драматичны и маловероятны, но если они все же осуществятся, кто за это ответит? Вероятнее всего, отношение родственников к Кэрол изменится, однако последствия этого также необходимо тщательно заранее продумать. Кроме того, поймут ли близкие, что сам факт того, что Кэрол осознает реальность, отнюдь не повышает шансы на ее выздоровление? Не дадим ли мы им ложную надежду? Поймут ли они, что, хоть мы и установили контакт с Кэрол, сделать больше ничего не можем? Мы не открыли новый способ излечения Кэрол и не получили возможности регулярно с ней общаться.

Итак, ни о чем из вышеперечисленного мы заранее не подумали и не составили план действий, ведь никто не знал, отыщется ли пациент в вегетативном состоянии, чей мозг будет реагировать на наши просьбы.

* * *

В конце концов, решения принимал не я. Я всего лишь формулировал вопросы и разрабатывал эксперименты. Наш этический протокол позволял сканировать пациента, но ни словом не упомянул о том, что мы скажем его семье. Будущее лечение Кэрол находилось в ведении других специалистов, и у меня не имелось никаких полномочий вмешиваться. Если родственники Кэрол и могли получить какие-то сведения, то лишь от лечащего врача, а он в данном случае решил им не сообщать о результатах сканирования, полагая, что на состоянии пациентки это никак не скажется. Наверное, он посчитал, что семье Кэрол будет тяжелее видеть ее, зная, что она в сознании, чем думать, будто она ничего не осознает и не чувствует. А может, испугался последствий, которые неминуемо повлекло бы за собой такое решение. Ведь куда важнее следить, чтобы состояние Кэрол не изменилось в худшую сторону. Я был с этим не согласен. Мне вспомнились Кейт и Дебби – когда их семьи узнали о положительных результатах сканирования, состояние обеих пациенток улучшилось. Может, Кэрол тоже испытала бы нечто похожее? Однако случаев с Кейт и Дебби оказалось недостаточно, чтобы убедить лечащего врача Кэрол. Думать об этом было очень тяжело.

Тем не менее после случая с Кэрол я заинтересовался сложностями этического характера и правовыми вопросами, возникающими при работе с такими уникальными пациентами, и решил обратиться к специалистам по этике, которые понимали всю сложность ситуации. Вот и все, что я мог сделать в попытке избежать подобного конфликта в будущем. Кэрол же вернулась в родной город, и больше я ее не видел. Не было смысла – мы нашли ее, поняли, что она в сознании, однако больше ничего сделать не могли. Кэрол умерла в 2011 году после осложнений, вызванных травмой. Об этом мне сообщил ее лечащий врач.

* * *

В сентябре 2006 года в журнале Science вышла короткая статья с описанием нашего эксперимента и его результатов, вызвав целую бурю в СМИ: журналисты писали о «вегетативной пациентке, которая оказалась в сознании, запертая в своем теле». Однако Кэрол так и осталась анонимной героиней этой истории. Что вызвало удивление и недоверие читателей. Мы сумели вступить в контакт с мыслящим человеком. С человеком, который мог мысленно играть в теннис и перемещаться по знакомому дому. Я был уверен, что Кэрол помнила прошлое и могла воображать будущее. Она надеялась и мечтала.

В день, когда статью напечатали, три крупнейших телеканала Великобритании прислали в отдел своих корреспондентов, чтобы взять у нас интервью. Нас показали в вечерних новостях. О нас написали все крупные британские газеты и сотни зарубежных изданий, включая «The New York Times». Мне даже назначили в помощники сотрудника из главного офиса Совета по медицинским исследованиям Великобритании в Лондоне, который отвечал на телефонные звонки и выбирал, кому стоит перезвонить. Это безумие продолжалось изо дня в день. Андерсон Купер, журналист и телеведущий CNN, заехал к нам, возвращаясь со съемок в Африке, чтобы взять у меня интервью для специального выпуска программы «60 минут». Он хотел, чтобы его мозг просканировали, и мы выполнили его просьбу. Я попросил журналиста представить игру в теннис, и, как и у Кэрол, его премоторная кора тут же отреагировала. В течение нескольких месяцев я только и делал, что давал интервью по телефону или перед камерами.

Однако в то же время я думал о более важных вещах. Я размышлял о пациентке, запертой в неподвижном теле. Кэрол отзывалась на наши действия даже после того, что с ней случилось, находясь в страшном, непонятном состоянии. Разумный человек, застрявший в изломанном теле, хотел общаться, хотел сказать нам: «Я здесь», «Я существую», «Я все еще я, личность».

Кэрол не могла шевельнуть и пальцем, но все же она была там, внутри, ее личность, ее воображение, память, надежды и мечты – все жило в ней. И, что на мой взгляд важнее всего, у нее сохранились воля и готовность ответить, протянуть нам руку, сообщить о себе. Кэрол связалась с нами. И мы ее нашли.

* * *

Несколько месяцев подряд я получал письма как от коллег, так и от совершенно незнакомых людей. Как правило, мне писали либо: «Великолепное исследование!», либо: «Какое право вы имеете утверждать, что эта женщина в сознании?»

Скептицизм читателей меня одновременно и поразил, и заинтересовал. Мы послали «во внутреннее пространство» четкий вопрос: «Вы там?», и ответ: «Да, я здесь» прозвучал громко и ясно. Кэрол оставалась сознательным, мыслящим, чувствовавшим человеком, запертым в ловушке бесполезного тела. Кому пришло в голову это оспорить? Однако такие люди нашлись.

Они утверждали: Кэрол находилась в вегетативном состоянии и совершенно ничего не знала, но каким-то образом наша инструкция «представьте игру в теннис» вызвала автоматический ответ в премоторной коре, который мы приняли за знак сознания.

Мне несложно понять, почему многие предпочли это объяснение нашему: вообразить себе пациента, чей разум «заперт» в неподвижном теле, ужасно. Настолько ужасно, что для большинства из нас такое находится за гранью понимания, наш разум не в состоянии принять подобное. Тем не менее это правда, и мы ее обнаружили и доказали. Нравится нам или нет, но мы готовы сражаться за эту правду. Мы стали первооткрывателями, и я чувствовал: я непременно должен поведать обо всем миру. Не все люди (и пациенты) таковы, какими кажутся! По крайней мере, некоторые из них способны думать и чувствовать!

Именно тогда я осознал, в каком мрачном мире живут тысячи пациентов и их семьи – Морин, Кейт, Кэрол. Многие годы этих пациентов складировали – к сожалению, именно такой термин часто используется для описания постоянного пребывания людей в одном и том же состоянии при отсутствии возможностей тщательно оценить их психическую активность. А сейчас мы узнали, что некоторые из таких пациентов, вероятно, осознавали реальность. Мне и самому не очень-то приятно об этом думать, как, наверное, и многим из вас. Я должен был что-то сделать, не только для Морин и других пациентов, которых мы сканировали, но и для тысяч больных, которые не попали к нам в сканер и не смогли установить с нами контакт.

* * *

Когда шквал внимания СМИ к успешной попытке пообщаться с Кэрол наконец начал ослабевать, я сосредоточился на защите добытых нами научных результатов. У наших оппонентов полностью отсутствовали аргументы: никто и никогда не доказывал, что мозг в бессознательном состоянии способен автоматически отреагировать на определенную команду. Да, мозг постоянно реагирует автоматически. Когда вы слышите пение птицы, ваша слуховая кора «включается», нравится вам это или нет. Яркий свет в темноте стимулирует вашу зрительную кору прежде, чем вы в состоянии это осознать. Замеченное в толпе лицо друга автоматически действует на веретенообразную извилину. Однако реакция мозга Кэрол была совсем другой. Когда мы слышим слова «представьте игру в теннис», наша премоторная кора вовсе не спешит «включаться». Скажем прямо, она реагирует и «включается», только если мы хотим, чтобы она включилась.

Чтобы доказать это, мы провели еще один эксперимент – вероятно, самый странный из всех моих экспериментов, хотя и в соответствии с традициями отдела. Мы поместили в сканер шесть здоровых испытуемых и сказали им: «Мы попросим вас кое-что представить. Пожалуйста, проигнорируйте все наши просьбы». А потом, включив сканер, мы сделали все, что делали с Кэрол. Участники эксперимента услышали: «Вообразите, что играете в теннис», а мы выжидательно уставились на экраны. Ничего не произошло. Мозговая деятельность премоторной коры не «включилась» ни у одного из добровольцев.

Хотя всем шестерым было ясно сказано, что они должны мысленно сыграть в теннис – именно об этом и именно так мы обращались к Кэрол, – однако никто ничего не сделал, потому что ранее мы всем дали дополнительные инструкции. Попросили не реагировать на нашу просьбу, находясь в сканере.

Итак, мы получили неопровержимое доказательство того, что одной просьбы «представьте игру в теннис» недостаточно, чтобы запустить автоматическую реакцию мозга, не говоря уже о деятельности именно там, где мы и предсказывали, то есть в премоторной коре. Мозг Кэрол отреагировал, потому что она сама того пожелала. Она ответила нам, потому что находилась в сознании.

Я гордился нашим маленьким экспериментом, хотя аргументы против наших выводов были весьма слабыми и по другим причинам. Во-первых (и это самое замечательное в реакции мозга Кэрол), пациентка смогла «поиграть в теннис» в течение тридцати секунд, которые нужны, чтобы получить результаты сканирования. Несмотря на то что дополнительных инструкций и поощрений Кэрол не получала, услышав «представьте игру в теннис», она активировала премоторную кору и поддерживала ее в активном состоянии целых тридцать секунд. Из всех «автоматических» реакций мозга, о каких мы только знаем (например, реакция на картинки и звуки), ни одна из них не поддерживается в отсутствие дополнительной стимуляции. Когда вы слышите выстрел, ваша слуховая кора мгновенно реагирует. Однако спустя тридцать секунд никакого следа данной реакции в слуховой коре уже не останется. Поскольку же ответы Кэрол отражали ее собственные мысленные образы, а также и потому, что, как мы знаем, люди могут «мысленно играть в теннис» в течение тридцати или более секунд без перерыва, она смогла продемонстрировать нам достаточно продолжительный ответ, что возможно лишь в том случае, если она в сознании.

Последний аргумент против тех, кто сомневался в нашей трактовке мозговой деятельности Кэрол, – из области философии. После тяжелой травмы головного мозга, когда просьба шевельнуть рукой или пальцем сопровождается соответствующим моторным ответом, это воспринимается как признак осознанности. Аналогично, если запрос на активацию премоторной коры, воображая перемещение руки, сопровождается соответствующей реакцией мозга, разве не следует признать за этим ответом то же значение?

Скептики могут утверждать, что реакции мозга – менее надежные или непосредственные, чем двигательные реакции. Однако, как и в случае с двигательными реакциями, эти аргументы могут быть разбиты с помощью тщательных измерений и объективной проверки. Например, если человек, который, предположительно, находится без сознания, поднимает руку в ответ на просьбу только один раз, у нас останутся некоторые сомнения относительно того, находится ли он в сознании. Движение могло быть случайным, совпавшим по времени с просьбой. Однако если тот же человек повторил движение в ответ на десять команд в десяти отдельных случаях, вряд ли кто-нибудь усомнится, что он действует сознательно. Точно так же, если бы этот человек мог активировать свою премоторную кору в ответ на команду (когда ему предложили, например, представить игру в теннис) и мог повторить это во время каждого из десяти экспериментов, разве не должны мы признать в таком случае, что он в сознании?

К счастью, мы наблюдали за мозговой активностью Кэрол не один раз. Она активировала свою премоторную кору, когда ее просили представить игру в теннис, и парагиппокампальные извилины, – когда ее просили представить, что она передвигается по дому – и делали это несколько раз во время сканирования. Дело было закрыто. Кэрол находилась в сознании.

* * *

Кэрол перевернула с ног на голову всю концепцию вегетативного состояния и бросила новый и очень важный вызов врачам во всем мире. Медики стали иначе относиться к пациентам. Правильный ли диагноз они поставили? Есть ли хоть малейшая возможность, что пациент осознает реальность, несмотря на все внешние признаки обратного? Нам приходили вопросы от самых неожиданных адресатов. Что означало наше открытие для медицинского страхования? Что делать с юридическими решениями относительно поддержания жизни у нереагирующего на раздражители пациента? Если бы Энтони Бланд, тот парень, получивший травму на футбольном стадионе, смог бы представить игру в теннис, был бы он сегодня жив? А Терри Шайво?

Кэрол ясно дала понять, что некоторые пациенты в вегетативном состоянии лишь кажутся таковыми, они могут быть полностью осведомлены о мире вокруг них и способны генерировать последовательные реакции, если дать им соответствующие инструкции. Допустимо ли назвать это особое состояние серой зоной? Может быть… а может, и нет. Что, если запертая в неподвижном теле личность иногда бодрствует и понимает, что происходит вокруг, а иногда ничего не осознает? Ответа у нас не имелось. Однако мы то и дело возвращались к «строительным блокам» познания, к той критической массе мерцающих, непостоянных нейронных связей, которые у определенных пациентов иногда включаются, будто бы неутомимо прокладывая новые пути в умирающем мозге.

* * *

Все это время я поддерживал связь с Филом, братом Морин, иногда мы вместе ходили на концерты. Каждый раз, когда мы встречались, он сообщал, что состояние Морин не изменилось.

В 2007 году мы с Филом поехали на концерт группы Waterboys в Кембридже. Поездка получилась особенно горькой. Альбом, который принес группе их первый большой всплеск популярности, «Fisherman’s Blues», вышел в тот год, когда мы с Морин познакомились. Я будто слышал музыку нашей романтической страсти и непростой совместной жизни.

Примерно тогда же я получил письмо от Филиппа, отца Морин. Он сообщал, что ее лечащий врач согласился провести экспериментальное исследование седативного «Золпидема» (препарата, также известного как «Амбиен»), который использовали чаще всего для лечения бессонницы. В 2000 году в журнале «South African Medical Journal» был описан случай с молодым человеком, «проснувшимся» через полчаса после того, как ему ввели «Золпидем», хотя три года до того находился в вегетативном состоянии. Филипп дал препарат Морин, и ее врач утверждал, что она отреагировала положительно: «Ее мимика теперь менее напряжена, и она, кажется, лучше осознает реальность», – сказал врач.

Филипп был менее оптимистичен: «Я не смог убедить его [доктора Морин], что движения рук, которые он наблюдал, и сжимание руки/пальцев – все это Морин и так делает постоянно, без особых инструкций или просьб».

Отец Морин был ученым, и я доверял его суждениям. Лечащий врач Морин видел ее лишь раз в неделю, тогда как Филипп проводил с дочерью больше времени и мог собрать более достоверную информацию, наблюдая за ней ежедневно.

Я попросил Филиппа прислать мне видеозаписи Морин до и после принятия указанного препарата. Вскоре в моем почтовом ящике появились две видеокассеты: тоже своего рода научное исследование – только не в лаборатории, а в реальной жизни. Я вставил первую ленту в видеомагнитофон. На экране появилась Морин, женщина, которую я когда-то любил. Судя по всему, заботились о ней хорошо. Наверняка делали массажи и регулярно приводили в порядок. Я не заметил последствий спастичности – скованности мышц, внешне Морин почти не изменилась. Ее каштановые локоны казались такими же непослушными, хоть и были подстрижены чуть короче, чем раньше, прелестное лицо, на котором всегда сияла улыбка, было гладким, без морщин.

Я внимательно посмотрел обе видеокассеты, а потом пересмотрел их снова. И еще раз. Я пытался найти разницу в записях – и не мог. Как бы ни хотелось мне увидеть улучшения в состоянии Морин после использования нового лекарства, я ничего не обнаружил.

Тогда я отправил по электронной почте письма Филу и лечащему врачу Морин. Вот что я написал: «Я долго просматривал видеозаписи, а также изучил подробное описание состояния Морин. Результаты отнюдь не обнадеживают. Сообщения об использовании «Золпидема», полученные от других медиков, также в подавляющем большинстве разочаровывают. Наблюдаемые реакции пациентов по большей части являются весьма незначительными и временными».

Прошло десять лет; похоже, я тогда был прав, сохраняя присущий англичанам консерватизм. Случай с пациентом в Южной Африке привел к бесчисленным клиническим испытаниям «Золпидема», однако лишь немногие из них положительно сказались на самочувствии пациентов в вегетативном состоянии. Недавнее комплексное исследование, проведенное моим другом и коллегой Стивеном Лорейсом в Льеже, в Бельгии, не показало улучшения ни у одного из шестидесяти пациентов с нарушениями сознания.

Когда я встретил Фила, он заговорил о моем интервью на Би-би-си после публикации результатов нашего «теннисного» эксперимента. «Представляю, каково тебе пришлось!» – посочувствовал он.

Я ответил, что привык к вниманию журналистов и считал важным рассказывать людям о состоянии пациентов с таким же диагнозом, как у Морин. Фил меня поблагодарил, и на том все кончилось. Однако я не раз мысленно возвращался к нашему с ним разговору. Быть может, изучая серую зону, я пытался помириться с Морин? Получить ее прощение? Неужели все эти годы меня вело вперед ощущение незавершенности наших отношений?

9. Да и нет

А Небеса словно Колокол,

Бытие – словно Ухо,

И я с Тишиной в этом странном Движении –

Одинока и сломлена – здесь.

Эмили Дикинсон.

Мы предложили мысленно поиграть в теннис как можно большему количеству пациентов, чтобы убедиться: эксперимент работает надежно. К 2010 году в сотрудничестве с Лаурейсом мы отсканировали пятьдесят четыре пациента, которых просили вообразить игру в теннис и пройти из комнаты в комнату – мысленно, разумеется. Учитывая, что на весь процесс ушли тысячи долларов, а также довольно много времени потребовалось на набор добровольцев, оценку сканов и прочие детали, пятьдесят четыре удачных результата стали невероятным достижением, как ни крути. Из просканированных добровольцев и пациентов двадцать три человека находились в вегетативном состоянии, что было доказано серьезными неврологическими обследованиями. Тем не менее в фМРТ-сканере мы обнаружили, что мозг только четырех из этих двадцати трех пациентов (17 %) выдал четкие реакции на наши инструкции.

Длительное путешествие, начавшееся с Кейт более десяти лет назад, получило в некотором роде официальную реабилитацию. Как я давно подозревал, некоторые из впавших в вегетативное состояние пациентов находились в сознании. И не просто бродили в тумане, как в полусне, а внимали инструкциям и производили довольно сложные мысленные действия в течение целых тридцати секунд, за которые их мозг генерировал набор реакций, а мы регистрировали их с помощью нового поколения мощных фМРТ-сканеров. Они (эти люди) наблюдали, слушали, бодрствовали и осознавали реальность. Тем не менее каким-то образом они застряли в серой зоне, потерялись во внутреннем пространстве и не могли оттуда вырваться, если только счастливая случайность не приводила их в наш сканер.

Я стал думать о тех, кому не повезло. Сколько их? От таких размышлений меня охватывал озноб. Никто точно не знает, сколько в мире пациентов в вегетативном состоянии. В медицинских учреждениях по уходу за лежачими больными далеко не всегда уделяется должное внимание ведению документации. В США таких пациентов предположительно от пятнадцати тысяч до сорока тысяч человек. И как свидетельствуют результаты наших изысканий, семь тысяч из них, вероятно, осознают реальность.

Однако нашлись весьма настойчивые оппоненты, опровергавшие наши выводы. Они утверждали, что, хотя 17 % наших пациентов в вегетативном состоянии реагировали на инструкции в сканере, только один из тридцати одного пациента в минимальном сознании (то есть 3 % испытуемых) дал ожидаемый ответ. У пациентов в минимальном сознании мозг, как правило, поврежден не так серьезно, как у пациентов в вегетативном состоянии. Почему же тогда они менее склонны демонстрировать реакцию мозга в сканере? Что-то не сходилось. Если рассуждать логически, мозг пациента в минимальном сознании должен чаще реагировать на наши задания в томографе.

Шесть лет спустя ответ на данный вопрос нашелся, однако в то время мы были весьма озадачены. Впрочем, ученых довольно сложно заставить прийти к единому мнению о том, что такое вообще сознание, не говоря уже о том, чтобы дать общее определение термину «минимальное сознание». Будем считать, в рамках нашей работы, что минимальное сознание означает следующее: иногда человек в сознании, иногда нет, а порой застрял где-то между. В лучшем случае он способен подать хоть какой-то сигнал, допустим, шевельнуть пальцем, подтвердить, что понимает, где находится. В худшем случае он даже этого сделать не в состоянии. Неудивительно, что лишь немногие из наших малосознательных пациентов смогли понять инструкции и перевести их в сложную последовательность реакций, то есть представить игру в теннис. Да и почему они вообще должны быть способны на такую ментальную акробатику? Ведь большую часть времени они и пальцем шевельнуть неспособны, с чего они вдруг начнут воображать игру в теннис? Что же касается девятнадцати пациентов в вегетативном состоянии, которые также не сумели представить игру в теннис, с ними приключилось нечто похожее, только хуже. Они находились где-то между сном и бодрствованием, так глубоко в серой зоне, что и не знали, живы они или нет. Естественно, они не могли представить, что играют в теннис, – они и думать-то не могли!

А как же та самая «фантастическая четверка» – четыре пациента, которые, казалось, находились в вегетативном состоянии и тем не менее совершили все эти умственные подвиги в сканере? Дело в том, что они не такие, как все. Особенные. В реальности они вообще не находились в вегетативном состоянии. Они целиком и полностью были в сознании, только в той части серой зоны, для которой у нас до сих пор нет названия. В той части, где человек может полностью проснуться, хорошо осознавать происходящее, однако неспособен физически реагировать на раздражители, моргнуть, поднять бровь, шевельнуть пальцем. А потому ничего удивительного в том, что те четыре пациента успешно вообразили игру в теннис. Мы бы с вами тоже справились.

Наши исследования навели нас на еще более интересную возможность, о которой я задумывался все чаще и чаще. И подолгу. Прогресс в компьютерных технологиях способствовал созданию сканеров, умеющих распознавать жизнь, затаившуюся внутри нереагирующего тела; так появился шанс по-настоящему поговорить с «запертыми» пациентами, в формате «мозг-компьютер» – то есть машина «строит» мост между серой зоной и внешним миром. Обращаться к пациентам с просьбой мысленно сыграть в теннис – одно, а вот использовать новейшие технологии для полноценного диалога с такими пациентами – совсем другое дело. Но возможно ли это?

Вместе с Мартином Монти, одним из моих самых одаренных и уверенных в себе аспирантов-исследователей, мы в отделе разработали способ осуществить такое двустороннее общение. Начали мы с серии экспериментов со здоровыми добровольцами. Для начала я предложил свою кандидатуру. Мартин наполовину итальянец, наполовину еврей. Он вырос в Италии, а образование частично получил в США. Эта необычная комбинация особенно пригодилась пару лет спустя, когда меня попросили о консультации на тему, связанную с политикой, – прокомментировать клинический случай бывшего премьер-министра Израиля Ариэля Шарона, в 2006 году перенесшего инсульт и проведшего в коме восемь лет до своей смерти в 2014 году.

Один из знакомых Ариэля Шарона связался со мной через израильского коллегу и попросил приехать в Израиль и просканировать политика, подключенного к аппаратам жизнеобеспечения, дабы убедиться: он все еще сознает реальность. Я со своей стороны был рад помочь, но, как ни старался, не мог найти сопровождающего из числа знакомых научных сотрудников.

«Почему мы должны уделять особое внимание Шарону, когда у нас в Англии достаточно и своих больных?» – слышал я в ответ. И понимал эту точку зрения. От прочих пациентов Шарон отличался лишь одним: бывший премьер-министр государства Израиль, известный политик. Разве это делало его достойней других? Разве исследовать его состояние становилось от этого приоритетной задачей для британских врачей? Поездка в Израиль потребует финансовых средств и времени, и неясно, какова будет отдача, что мы получим взамен? Не лучше ли потратить деньги и силы на тех, кто нуждается в нашей помощи здесь, в Англии? Однако, как мне тогда казалось, я слышал отговорки, а не истинные причины отказов.

– Если мы обследуем знаменитость, то тем самым повысим престиж нашей лаборатории и привлечем внимание общественности к группе пациентов, с которыми работаем, – возражал я.

Значительную часть времени я проводил, читая лекции о пациентах с расстройствами сознания, и был очень заинтересован в том, чтобы мои студенты и аспиранты понимали преимущества хороших отношений со средствами массовой информации.

– Нет, если это военный преступник! – услышал я в ответ и отправился искать информацию о Шароне в сети.

Подтверждение такой точке зрения я нашел без труда. Впрочем, целая армия журналистов высказывала и прямо противоположное мнение. Однако мне совсем не хотелось перессорить всю лабораторию спорами о политике. И тогда я связался с Мартином. В то время он занимал должность доцента на кафедре психологии в Калифорнийском университете. В 2012 году Мартин слетал в Израиль и просканировал мозг Шарона. Он сообщил, что результаты тестов показали относительно простые ответы – мозговой активности высокого уровня не зафиксировано. Мартин попросил Шарона мысленно поиграть в теннис, а также представить, что тот ходит по комнатам своего дома. Журналистам мой коллега заявил следующее: «Информация из внешнего мира успешно передается в соответствующие отделы мозга господина Шарона. Однако имеющиеся доказательства недостаточно четко свидетельствуют о том, что он осознает эту информацию».

По правде говоря, результаты оказались неубедительными. Мне Мартин сказал: «Он может пребывать в минимальном сознании, но результаты сканирования получились слабыми, интерпретировать их следует с осторожностью». Случай Шарона походил на многие другие, которых мы насмотрелись за годы исследований: мозг реагирует, но нет явных доказательств, что реагирует он сознательно. Как и в случаях с Кевином, Дебби и Кейт. Хотя имелись и некоторые различия. Когда мы сканировали Кевина, Дебби и Кейт, то не знали, как обнаружить у них сознание, даже если оно и есть. Нам оставалось лишь догадываться, свидетельствуют ли простые реакции, которые мы получали, показывая лица и давая испытуемым слушать слова и предложения, о наличии скрытого сознания. Шарону же Мартин дал совсем другое задание – тест, с помощью которого, как мы убедились, можно обнаружить остаточное сознание в совершенно не реагирующем на раздражители теле. И Мартин получил отрицательный результат. Ариэль Шарон не смог представить игру в теннис, по крайней мере, не таким образом, чтобы у Мартина появилась возможность сделать окончательные выводы. «Результаты… следует интерпретировать с осторожностью». Эти слова я произносил бессчетное количество раз, обращаясь к лечащим врачам или родственникам больного.

Случай Шарона вызвал много сложных вопросов. Например, в период, когда бывший премьер-министр был недееспособным, ему сделали операцию по лечению почечной инфекции. Народ высказался против. Граждане посчитали это чрезмерной и неоправданной заботой о пациенте с тяжелым расстройством сознания.

Согласно иудаизму, человеческая жизнь священна, и ее следует защищать любой ценой. Раввин Джек Абрамовиц в 2014 году высказался в своем блоге на эту тему так: «Если есть вероятность, что человек умрет от поста на Йом Киппур, он не только может есть, он обязан это сделать. Аналогичным образом в опасной для жизни ситуации необходимо нарушить Шаббат, чтобы вызвать скорую помощь или отвезти пострадавшего в больницу».

Вследствие этой традиции считается, что иудаизм не знаком с понятием «качество жизни». Здоровый человек имеет меньше прав на операцию на почке, чем пациент с минимальным сознанием. Интересный взгляд на жизнь, однако не могу сказать, что он мне близок. В некоторых случаях принимать решения значительно труднее. Например, как понять, кто более достоин лечения (в ситуации, когда приходится выбирать между двумя пациентами): больной раком подросток или молодой бизнесмен с черепно-мозговой травмой, который владеет компанией по производству новой энергосберегающей лампочки. О таких проблемах студенты-философы до сих пор спорят ночи напролет. Хотя если взять крайние значения спектра, то принять решение иногда проще. Что, если у нас с одной стороны больной раком подросток, а с другой – пациент восьмидесяти пяти лет в состоянии минимального сознания с почти отказавшими почками? В данном случае мне решить было бы не так сложно. На самом деле в жизни все не так прямолинейно. Когда лечат одного человека, как правило, из-за него не отказывают в медицинской помощи другому. И все же такие размышления не беспочвенны. Решения, которые мы принимаем сегодня, имеют последствия для пациентов, отделенных от нас пространством и временем. Всех последствий не в состоянии осознать никто.

Все мы разные, и личные обстоятельства и опыт играют в нашей жизни важную роль. Если придется выбирать, семья Ариэля Шарона, вероятно, – и я их понимаю, – оценит жизнь своего родственника выше жизни неизвестного подростка, больного раком. Какую же позицию следует занять обществу или религии? Единого правила для всех нет и быть не может. Можно ли действовать не в русле утилитаризма? Оценить абсолютное социальное благо в такой ситуации? Следует ли вообще учитывать социальные факторы? Полагаю, именно поэтому иудаизм отрицает утилитаризм, заявляя, что подобные суждения и решения находятся за границами человеческого понимания. Тем не менее решения принимают люди, так что я совсем не уверен, что эта позиция верна в практическом смысле.

* * *

Еще в 2010 году в отделе, задолго до того, как Ариэля Шарона просканировали, мы с Мартином день и ночь трудились, пытаясь разработать простой метод связи с пациентом, используя фМРТ. Тогда я был убежден, что при помощи фМРТ можно установить двустороннюю связь, и в конце концов решил сам это проверить. Некоторые научные вопросы настолько фундаментальны и просты, что легче проверить их лично, нежели планировать и проводить эксперимент с привлечением десятков участников, многочасового сканирования и бесчисленных документов. Беспокоило меня лишь одно: возможно ли, чтобы пациент, изменив структуру мозговой активности в фМРТ-сканере, общался таким образом с внешним миром? Я вручил Мартину лист бумаги с нацарапанными вопросами – ответов мой помощник знать не мог. Мы, конечно, знакомы были давно, однако не настолько близко, чтобы Мартин без труда ответил на вопрос вроде: «Моя мать еще жива?» или: «Моего отца зовут Терри?» Смысл вопросов не имел значения. Требовалось подобрать такие, на которые Мартин не знал бы ответов, а я бы ответил одним словом: да или нет.

Я лежал, закрыв глаза, и слушал, как жужжит фМРТ-сканер, втягивая меня внутрь аппарата. Было тепло и темно. Туннель томографа – длинная труба, проходящая сквозь центр прибора, – в ширину меньше двух футов. Я почти касался локтями ее боков. Мои ноги были накрыты шерстяным одеялом, а голову мне удерживали в неподвижности маленькие поролоновые подушки, которые техник закрепил между моим черепом и головной катушкой. «Катушка» похожа на птичью клетку, в которой находится моя голова. Все видно, но только сквозь промежутки между «стержнями», которые расположены прямо перед лицом. Когда вы забираетесь в сканер, «птичья клетка» открыта, как раковина моллюска. А потом вы ложитесь, ваша голова оказывается наполовину в клетке, а техник-лаборант опускает вторую половину клетки над вашим лицом, запирая всю голову внутри. Клетка принимает и передает радиочастотные сигналы, которые и составляют основу технологии МРТ. Она расположена как можно ближе к голове пациента, это значительно улучшает качество передаваемого изображения.

Я знал, что у меня десять минут, пока лаборант настраивает аппарат. И лежа там, в темноте, я начал размышлять. Внутри сканера я находился много раз. На самом деле я побывал внутри многих сканеров задолго до того, как узнал, что они станут столь важной частью моей жизни. В четырнадцать лет мне диагностировали болезнь Ходжкина. Почти два года я переходил от сканера к сканеру: побывал в МРТ, КТ, мне делали и ультразвуковое исследование, и рентген – я повидал множество диагностических приборов. В 1981 году каждый день в течение семи недель по несколько минут я проводил в линейном ускорителе, огромной машине, которая заполняла целую комнату и била мне в грудь всплесками лучевой терапии. Тогда эти машины меня пугали, несмотря на ту роль, которую они, несомненно, сыграли в моем лечении и конечном выздоровлении. Наверное, странно, что я выбрал профессию, связанную с работой на сканерах.

Болезнь Ходжкина сейчас вполне излечима, тогда же было совсем иначе. Не помню, думал ли я, что умру, однако в памяти осталось ощущение, будто я умираю. Помимо лучевой терапии я проходил и курсы химиотерапии. Наконец наступила ремиссия. А потом болезнь вернулась, и все началось снова – инъекции, таблетки и рвота. Я думал, это никогда не закончится. У меня выпали волосы, я похудел почти вдвое и порой хотел свернуться калачиком и умереть. Некоторые из моих друзей так и сделали. В конце концов, моя двенадцатиперстная кишка – часть тонкого кишечника сразу за желудком – устала от лекарств и просто отключилась. Боль была невыносимой. Мне выписали «Петидин» – опиоид вроде героина и морфия.

Каждые четыре часа, когда препарат заполнял мои вены, двигаясь вверх по руке теплой волной облегчения, я впадал в бессознательный экстаз. Ровно через три часа я просыпался, садился на постели и терпел мучительную боль еще час, пока не приходило время для следующего сладкого забытья. У меня начались галлюцинации: я танцевал в лугах с гномами и феями, ко мне на плечи опускались певчие птицы. Мне перестали давать «Петидин» и вернули на землю, в ужасную дымку боли.

Тогда мне часто казалось, что я где-то между жизнью и смертью, в моей собственной серой зоне. И не среди живых, но и пока не умер. Я приходил в себя и терял сознание, снова и снова. Мне хотелось подольше оставаться в серой зоне, потому что там не существовало боли и можно было просто спать. Каждый раз, возвращаясь в реальность, я выкрикивал ругательства и непристойности, пока добрая медсестра не спасала меня, отправляя с помощью новой порции лекарств обратно в забытье.

Несмотря на пережитый ужас, я очень хорошо помню, что был окружен заботой и любовью. Два года изо дня в день моя мать усаживалась у моей постели, весело читала мне газету, рассказывала семейные сплетни и попросту держала на плаву. Отец каждое утро приходил в больницу, приносил газеты и журналы, заглядывал в обед, чтобы угостить меня куском пирога или поделиться шуткой, а по вечерам прощался, прежде чем сесть на последний поезд домой. Брат и сестра тогда были подростками и тоже нуждались во внимании родителей. Не знаю, как они пережили весь этот кошмар.

Лишь много лет спустя я осознал, насколько тяжело и больно пришлось тогда моим родным. Мне казалось, что все вертелось вокруг меня. Я был пациентом, пострадавшей стороной, с неопределенными шансами на жизнь. На самом деле все не так. Смертельные или опасные для жизни болезни затрагивают всех, никого не оставляют в стороне. Тут уместно вспомнить эффект бабочки: когда один из членов дружной семьи заболевает, рябь тревоги распространяется и нарастает во всех направлениях. Семьи часто распадаются, несмотря на исход болезни: умирает пациент или все-таки поправляется. К счастью, моя семья пережила испытание, а я остался в этом мире, чтобы рассказать вам свою историю.

Теперь, почти через сорок лет, я смотрю на лица матерей, отцов, братьев, сестер и детей пациентов, находящихся в серой зоне. Я им сочувствую, я знаю, каково семье, когда решается вопрос: жить или умереть родному человеку.

Лежа там, в сканере, и вспоминая о своей болезни в детстве, я вдруг задумался: почему я пошел именно таким путем, насколько мой выбор был предопределен и чем все это кончится. Я атеист и не верю в судьбу. Но считаю, что наш путь продиктован тем выбором, который мы делаем, а выбор определяется нашим опытом. В детстве я долго болел и поправился во многом благодаря техническим достижениям медицины того времени. Меня вернули к жизни лекарства, сканеры и люди, которые изо всех сил трудились, чтобы сохранить мне жизнь. Ученые, врачи, медсестры, санитарки в больницах – сотни и сотни людей, что работали, помогая мне перед лицом неопределенности. Теперь я находился по другую сторону болезни. Пытался ли я расплатиться по счетам? Я решил работать на переднем крае современной медицины, рядом с инженерами, разрабатывающими сканеры нового поколения, с нейроучеными, взламывающими код сложных нейродегенеративных заболеваний, и специалистами нейроинтенсивной терапии, работающими день и ночь, чтобы вернуть к жизни как молодых, так и старых, увести их от края пропасти. Могло ли это произойти по воле случая? Какое место во всей этой картине занимает болезнь Морин? Ведь именно после того, что с ней произошло, я особенно заинтересовался вегетативным и похожими на него состояниями. А Кейт? Если бы эксперимент с Кейт не удался и ее мозг не отреагировал, я не лежал бы сейчас в сканере, пытаясь связаться с Мартином… Выходит, другого пути у меня не было, я оказался здесь не случайно.

* * *

– Так, мы готовы. Что дальше? – В наушниках, сквозь треск, послышался голос Мартина.

– Задай мне вопрос. Если ответ «да», я представлю игру в теннис, а если «нет», воображу, что гуляю по дому.

Через десять секунд сканер щелкнул, что-то хлопнуло и пискнуло – аппарат был готов к работе. Довольно сложно объяснить, как в нем все устроено, хотя принцип относительно прост: метод основан на поведении протонов в мозге. Когда меня задвинули в отверстие сканера, чрезвычайно мощные магниты вокруг моей головы выровняли все протоны в мозге (к счастью, в то время я об этом не знал). Затем птичья клетка, окружавшая мою голову, испустила короткий сигнал радиоволн, выбив протоны из строя. А когда радиоволновый взрыв закончился, огромные магниты снова выстроили протоны в линию. Скорость, с которой протоны в крови выравниваются после того, как их сбивают, зависит от уровня оксигенации крови, и это дает сигнал, который фиксирует сканер. Невероятная технология, невероятная наука.

Лежать внутри фМРТ-сканера довольно любопытно. Что-то постоянно и чрезвычайно громко грохочет. Так громко, что без особых заглушек и наушников, подобных тем, что носят рабочие с отбойными молотками, не обойтись. И вот я – внутри кокона стоимостью шесть миллионов долларов, вспоминаю, как болел в детстве. Голова моя будто застряла в птичьей клетке, а шум – как от реактивного самолета. Вопрос Мартина: «Ваша мать еще жива?» – показался почти сюрреалистичным. Однако думать нужно быстро. Я знал, что должен сделать, но на исполнение у меня всего тридцать секунд. Мой ответ: «нет», моя мать умерла, и чтобы передать это «нет», я должен представить, что иду по своему дому.

Я тут же вообразил входную дверь в небольшой дом в центре Кембриджа. Постарался поподробнее представить ступеньки и гардероб с плащами и обувью. Потом мысленно вошел в столовую. Там у меня стеклянный стол, который я в прошлом году купил в IKEA. Возле стола – очень неудобные стулья, подобранные по стилю. Я взглянул в сторону кухни, на кривоватый дверной проем, сделанный лет сто назад. И вошел внутрь. Холодильник слева, а дверь на двор – справа. Прямо передо мной – окно в сад. Чтобы выйти в сад на дворе, нужно повернуть налево, пройти через заднюю дверь по выложенному камнями дворику и по газону. Туда я и направился. Мысленно, конечно.

– А теперь расслабьтесь и ни о чем не думайте.

Эти слова прервали мои размышления, и я замер на полпути.

Я быстро «стер» мысли о доме. Я сам просил участников экспериментов «расслабиться и ни о чем не думать» раз, наверное, тысячу, не меньше. И только сейчас понял, как же смешно звучит: «Ни о чем не думайте». Разве такое возможно? Даже расслабившись, мы о чем-нибудь думаем: строим планы, решаем, какие купить продукты, вспоминаем, какие совещания запланированы на работе.

Меня много раз спрашивали: «Говорят, человек использует только десять процентов мозга. Это правда?» Понятия не имею, откуда взялась эта нелепая идея. Нет, неправда! Тем не менее очень многие каким-то образом об этом услышали и теперь донимают расспросами и меня, и других нейробиологов. Достаточно взглянуть на экран монитора при ПЭТ-сканировании с использованием фтордеоксиглюкозы (ФДГ), которая маркирует базовую активность мозга, и вы увидите, что мозг – весь мозг! – работает постоянно. Всегда. Некоторые его участки становятся более активными, когда вы размышляете о чем-то или делаете определенные вещи, но даже если вы просто «расслабились и ни о чем не думаете», весь ваш мозг по-прежнему активен.

В выражении «использовать лишь десять процентов мозга» смысла не больше, чем в словах «ни о чем не думайте». Однако именно это я должен был сделать, лежа в сканере и прислушиваясь к голосу Мартина.

Я вообразил, что лежу на пляже в Австралии с закрытыми глазами. Представил, как солнечные лучи греют мое лицо, и попытался сосредоточиться на мысленной пустоте. Попробуйте ни о чем не думать хотя бы несколько секунд, и сами поймете, как это сложно. Наш разум похож на колибри – постоянно бьет крылышками, перелетает от одной мысли к другой, и остановить этот полет невозможно. Именно поэтому, наверное, здоровому человеку так сложно понять, каково это – быть в вегетативном состоянии. Думать «ни о чем»? Мы никогда ничего подобного не испытывали. И никогда не испытаем. Только не по эту сторону серой зоны.

– Ваша мать еще жива?

Голос Мартина вернул меня с теплых золотых пляжей. Какое облегчение – снова услышать человеческую речь. Я мог вернуться (мысленно) в дом, который оставил всего тридцать секунд назад, стоя у кухонного окна и размышляя о дороге в сад. Парадокс: представить что-то гораздо проще, чем не представлять ничего. В реальном мире, чтобы что-то сделать, нужно приложить усилия. А в мысленном мире – все наоборот. Мы всегда настороже, следим за окружающими, что-то ищем, чего-то избегаем. Так мы устроены. И без усилий отключить этот режим невозможно.

Мы с Мартином повторили процедуру пять раз, переключаясь между ответом на вопрос о моей матери и отдыхом на пляже. Это заняло ровно пять минут, а потом сканирование завершилось. Шум, к моему облегчению, стих. Однако меня терзали вопросы. Что с экспериментом? Удалось ли мне пообщаться с внешним миром, используя только свой мозг? Я едва сдерживался, чтобы не выскочить из сканера.

– Ну как, ответ есть? – выпалил я в надежде, что Мартин меня слышит.

Терпеть не было сил. Однако я был в ловушке, в птичьей клетке, далеко от мониторов.

Молчание. Я весь извелся.

– Сработало? – крикнул я.

Опять тишина. А потом в наушниках затрещало.

– Ваша мать покинула этот мир.

Я не верил своим ушам.

– Ты уверен?

– На сто процентов! Ясно как день. Ваша парагиппокампальная извилина зажглась, точно новогодняя елка. Значит, что вы воображали, будто гуляете по дому, то есть отвечали мне «нет». Правильно? Ваша мать умерла?

Я и представить не мог, что, услышав однажды слова: «Ваша мать умерла», расплывусь в счастливой улыбке.

– Давай повторим! – в восторге крикнул я. – Задай мне другой вопрос!

* * *

К концу сеанса было задано три вопроса, и я успешно ответил на все, используя только свой мозг. Когда меня спросили: «Вашего отца зовут Крис?», я снова представил, что хожу из комнаты в комнату, потому что ответ – «нет». Крисом зовут моего старшего брата. А вот когда меня спросили: «Вашего отца зовут Терри?», сделал кое-что другое: вообразил игру в теннис, мысленно ударив мячом в сторону соперника. Потому что именно так я должен был сказать «да». Моего отца действительно зовут Терри, и, воображая игру в теннис, я сообщил это Мартину, который сидел в комнате управления. Я передал ему имя моего отца, просто изменив структуру активности в мозге.

С помощью научно-технического волшебства Мартин смог прочесть мои мысли. Не телепатически, конечно, не буквально. Мои мысли были перекодированы в модель мозговой активности, которую распознал фМРТ-сканер и высветил на мониторе компьютера, перед которым сидел Мартин. И Мартин эти светящиеся пятна «прочитал». Он прочитал мои мысли!

Эксперимент удался! Мы показали, что можем использовать МРТ для двусторонней связи с пациентом в аппарате фМРТ. Мы могли задавать вопросы и расшифровать ответы, глядя на происходящее в мозге человека. С восхитительной простотой. Мы получили именно то, что искали.

* * *

Прежде чем привлекать к исследованию пациентов, требовалось ответить на множество вопросов. Насколько надежен наш эксперимент? Всем ли пациентам можно его рекомендовать или только некоторым? Я провел в сканерах много времени и знал, как заставить работать мозг определенным способом. А что, если это давало мне преимущество перед другими потенциальными испытуемыми?

Чтобы отмести все сомнения, Мартин просканировал шестнадцать добровольцев: игра в теннис означала «да», передвижение по дому – «нет». Шестнадцать человек. По три вопроса каждому. На проведение эксперимента потребовалось две недели. Когда все ответы были получены и обработаны, Мартин, сияя, влетел ко мне в кабинет. Я сразу понял, каков результат – все было написано у Мартина на лице. Отслеживая закономерности мозговой активности, он сумел правильно расшифровать ответы на каждый из сорока восьми поставленных вопросов. Получилось! Установить двустороннюю связь с помощью фМРТ возможно!

Конечно, чтобы получить ответ всего на один вопрос и расшифровать его с максимальной точностью, требовалось потратить не меньше пяти минут, однако что, если это – единственный доступный способ общения? Разве не изменит он жизнь пациентов? Представьте, что много лет вы лежите неподвижно, не в силах ничего сказать, моргнуть, сообщить о себе любимым. И вдруг появляется возможность, чем-то похожая на старую игру «20 вопросов», и мозг, запертый в неподвижном теле, вдруг начинает «общаться» с внешним миром.

* * *

Вскоре у нас появился шанс испытать наши вопросы и ответы в эксперименте с настоящим пациентом. В результате сотрудничества со Стивеном Лаурейсом и его коллегами в Бельгии мы узнали о двадцатилетнем пациенте из Восточной Европы, назовем его Джоном (я так и не узнал его имени), который пять лет назад попал в аварию: Джон ехал на мотоцикле, и его сбил автомобиль. Сильный удар по задней части черепа привел к обширному поражению мозга – такой ушиб часто ведет к образованию множественных кровоизлияний, так как маленькие кровеносные сосуды выплескивают содержимое в окружающие ткани мозга. Группа Стивена наблюдала за Джоном в течение недели, ему неоднократно ставили диагноз «вегетативное состояние». Мелани Боли, которая вернулась в Льеж и работала ординатором клинической неврологии, поместила Джона в фМРТ-сканер и попросила его представить игру в теннис. В течение пяти лет Джон ни разу не продемонстрировал признаков наличия сознания, однако когда в фМРТ-сканере его попросили вообразить игру в теннис, он тут же это сделал.

Стивен позвонил мне из Бельгии с просьбой просканировать Джона, задавая ему вопросы по нашему методу. Не раздумывая ни секунды, я согласился. Мы долго ждали такой возможности. Решили, что следующим же вечером Мелани и одна из студенток Стивена, Одри Ванхауденхуйсе, просканируют Джона и попытаются поговорить с ним по нашему методу. Мартин, едва не прыгая до потолка от волнения, первым же поездом бросился в Льеж. Он хотел присутствовать при эксперименте. К тому времени он накопил опыт общения со здоровыми участниками сканирования и написал компьютерную программу, чтобы быстрее и эффективнее расшифровывать результаты.

В день сканирования я проснулся, выскочил из постели и потянулся за костюмом и галстуком. У меня было запланировано выступление на заседании Лондонского королевского общества, к которому я совершенно не подготовился, поскольку думал лишь о событиях в Бельгии. В поезде, медленно двигавшемся в сторону Лондона, я попытался сосредоточиться на речи, которой от меня ждали, однако продолжал думать о Джоне и его сканировании. Как бы мне хотелось быть там! Может, стоило поехать в Льеж? Однако присутствовать в Королевском обществе я согласился еще несколько месяцев назад, и отказаться в последнюю минуту было бы совершенно неприлично, хоть и не стану притворяться, будто не испытывал такого искушения.

Я как раз подходил к зданию Королевского общества, когда мой мобильный телефон громко зажужжал: звонил Мартин, прямо из комнаты управления фМРТ-сканером в Льеже.

– Он реагирует на просьбы! – крикнул Мартин. – Воображает игру в теннис. Задать ему вопрос?

– Давай! – гаркнул я, перекрывая шум в фойе огромного здания.

Пока я готовился к речи, мой мобильный звонил каждые пять минут.

– Похоже, что он активирует премоторную кору, но мы не уверены, – сообщил мне Мартин.

Бельгийский сканер в Льеже очень похож на наш, кембриджский, и мог анализировать данные фМРТ «на лету», но только поверхностно – иногда бывало трудно уверенно огласить результаты сканирования.

– Посмотри еще раз на необработанные данные, – попросил я.

Если Мартину удастся получить «сырые» данные и проанализировать их, мы бы с большей уверенностью представили результат.

Мне пришлось выключить телефон, чтобы сделать доклад на тему: «Когда мысли становятся действиями: использование фМРТ для обнаружения сознания». Я говорил сорок пять минут и отвечал на вопросы о том, как мы искали следы сознания у пациентов в вегетативном состоянии. Аудитория собралась непростая. Двести человек, многие из умнейших нейроученых Великобритании, однако мою речь приняли хорошо, и слушатели, казалось, согласились с моими выводами. Спустившись с трибуны, я возобновил разговор с Льежем. Ко мне обращались с вопросами о недавнем докладе, я только вежливо улыбался в ответ. Мысленно я был в Бельгии. И очень волновался.

– Они спрашивают, какой вопрос ему задать, – сказал Мартин.

– Пусть возьмут вопросы, которые ты задавал здоровым испытуемым. Спроси, есть ли у него братья или сестры.

– Эти мы уже использовали. Все три. Что дальше?

Все происходило так быстро, что у нас закончились вопросы. Мы ведь даже не подумали, что будем делать, если продвинемся так далеко. Полагаю, мы просто не верили, что это случится.

– Одри предлагает спросить, любит ли он пиццу, – произнес Мартин.

Я вдруг подумал: у нас получается какой-то сломанный телефон, как бы не упустить что-то важное.

Предложение Одри высветило очень важную проблему. До сих пор мы задавали вопросы, ответить на которые можно простым и окончательным «да» или «нет» и ответы на которые можно проверить, поговорив с родственниками пациента после сканирования. Вопросы вроде: «У вас есть брат?» вполне определенные. Брат или есть, или его нет. Ответ на такой вопрос можно узнать, поговорив с родственниками пациента. А вот вопросы вроде: «Вы любите пиццу?» – совсем другого рода. Да, я люблю пиццу с грибами, а пепперони не очень. Сам бы на такой вопрос ответил: «Смотря какую».

Кроме того, мои предпочтения в выборе пиццы не являются неопровержимым фактом, в отличие от, например, наличия или отсутствия брата. В конце концов мы решили спросить Джона, как звали его отца, а также, куда он перед аварией ездил в отпуск. Ответы на эти вопросы выяснили у родственников Джона, и Одри вернулась к сканеру.

Так дело и шло. Команда Стивена в Льеже сканировала пациента, а я консультировал их из Лондона – впервые в истории мы общались с пациентом, который был объявлен клинически вегетативным. Когда Мартин завершил анализ данных, выяснилось, что Джон ответил правильно на все пять вопросов. Невероятно, но он рассказал, что да, у него есть братья; нет, у него нет сестер; да, его отца звали Александр; и нет, отца звали не Томас. Он также подтвердил, куда ездил в отпуск до травмы – в США.

Оставалось время еще на один вопрос. И мы подумали, а не сделать ли шаг вперед? Не задать ли вопрос, ответ на который мы проверить не сможем, но который, вероятно, изменит жизнь Джона. Глядя на юношу в сканере из окна комнаты управления, Мартин, Одри и Мелани придумали такой вопрос. Они решили выяснить, не больно ли парню. Если Джон последние пять лет страдал от боли, появился наконец шанс узнать это и, возможно, даже что-то предпринять. Мелани по телефону обратилась к Стивену за советом. Стивен входил в местный комитет по этике, и у него накопился опыт принятия подобных решений.

– Спроси его, хочет ли он умереть, – посоветовал Стивен. Мелани не поверила своим ушам. – Вы уверены? Может, лучше узнать, не больно ли ему?

– Нет! – Стивен отвечал очень уверенно. – Спроси, хочет ли он умереть.

Мучительный момент. Мы сами решились на этот шаг. И теперь в ужасе раздумывали. Что, если Джон ответит «да»? Как нам тогда поступить? И если он ответит «нет», поделать ничего нельзя, мы просто будем знать желание пациента, и все.

Никто из нас, включая Стивена, не успел обдумать моральную головоломку, к которой нас подтолкнул этот вопрос. Почти десять лет я работал над тем, чтобы добиться осознанного ответа от запертых в серой зоне. И теперь, когда результат всех моих трудов был столь близко, я и понятия не имел, что же делать. Я даже не был уверен, стоит ли вообще задавать вопрос! Однако в Льеже всем заправлял Стивен, и он так решил. Подозреваю, он знал, как важен ответ – видимо, именно об этом хотели бы спросить Джона родственники.

Трудно оценить то, что произошло потом. Нам это помогло выйти из сложной ситуации, однако в глубине души я был разочарован. Спросив Джона: «Ты хочешь умереть?», мы получили довольно неубедительные ответы. На предыдущие вопросы он отвечал четко и ясно, а ответ на последний практически не поддавался расшифровке. Дело не в том, думал ли Джон «да» или «нет». Мы не могли знать наверняка, играл ли он мысленно в теннис или бродил по комнатам своего дома. Похоже, он не делал ни того, ни другого. Мы так и не узнали, ответил ли пациент: «Да, я хочу умереть» или: «Нет, я не хочу умирать». Понятия не имею, почему так произошло, однако подозреваю, что многие из нас не смогут недвусмысленно ответить даже на вопрос: «Вам нравится пицца?» – и уж, конечно, не выберут однозначное «да» или «нет», услышав: «Хотите умереть?» Возможно, Джон сказал бы: «Ну, это зависит от того, какие у меня альтернативы!» Или: «Каковы шансы, что лет через пять вы вытащите меня отсюда?» Или: «А можно подумать?» Возможностей много, и любой из подобных ответов привел бы к сложной модели мозговой деятельности, которую мы не смогли бы расшифровать. Ведь это уже не просто игра в теннис или передвижение по комнатам своего дома – единственные два состояния мозга, которые мы могли достоверно интерпретировать и понять. Наше время истекло. Мелани, Одри и Мартин вывезли Джона из сканера и проводили его в палату.

* * *

Общение с Джоном стало моментом еще более захватывающим, чем тот, когда мы узнали, что можем обнаружить сознание у пациентов в вегетативном состоянии. Джон же продемонстрировал, что он не только осознает свое окружение. Мы приблизились к тому, чтобы ответить на один из самых серьезных вопросов: «Хочешь ли ты умереть?» Близко, но не вплотную.

Если вам кажется, что мозгу «отвечать» на вопросы о братьях и сестрах относительно легко, вы ошибаетесь. Попробуйте ответить сами. У вас есть сестры? Легко, да? Ответ пришел моментально, без усилий. Как правило, вы знаете ответ на этот вопрос всю жизнь. Конечно, есть исключения: вероятно, у вас была сестра, но она умерла, и тогда ответить без дополнительных подробностей становится труднее. Однако для большинства из нас это просто «да» или «нет». «Да, у меня есть сестра» или «нет, у меня нет сестер».

Но как это делает мозг? Откуда он знает? Дело в том, что он не просто «знает», по крайней мере, не в том смысле, как большинство из нас чувствуют: мы, люди, просто знаем определенные вещи. А вот мозг «просто знать», что у тебя есть сестра, может не больше, чем компьютер. Ему требуется выяснить. Мозг должен отыскать в памяти любые доказательства существования сестры. Доказательства могут быть в двух формах. Автобиографические, то есть воспоминания о взрослении, играх с человеком, который похож на вас и называет родителями тех же людей, что и вы. Возможно, вы помните день совершеннолетия вашей сестры и подарок, что вы ей купили. Это автобиографическая память.

Другой вид доказательств, которые использует мозг, – то, что психологи называют декларативной памятью, или, проще говоря, знанием. Где-то в вашей голове содержатся данные о том, что у вас есть сестра (или ее нет). Не опыт, а хранящийся в глубинах вашего мозга факт, который вы можете извлечь оттуда в любое время, отвечая на вопрос: «Есть ли у вас сестра?» Как, например, вы знаете, что Париж – столица Франции, независимо от того, бывали ли вы во Франции или нет. Это просто известный вам факт, как и наличие сестры.

Различие между автобиографической памятью и декларативной представляет большой интерес для нейропсихологов, поскольку повреждение мозга может повлиять на один тип памяти, а другой при этом останется нетронутым. Мой коллега Брайан Левин из Исследовательского института Ротмана в Торонто описал совершенно новое состояние, известное как синдром острой недостаточности автобиографической памяти, при котором способность живо вспоминать прошлые события ослабляется, в то время как другие способности памяти остаются на прежнем уровне. У людей с таким синдромом может вообще не быть воспоминаний о сестрах или братьях, никаких совместных с ними переживаний или приятных воспоминаний о совершеннолетии сестры. Тем не менее им известно, что сестра у них есть, ибо они не утратили фактических знаний, то есть декларативной памяти, что и позволяет им вести более или менее нормальную жизнь. Их дефицит памяти часто проходит почти незамеченным даже для них самих. У пациентов, с которыми работал Брайан, обычно не было травм головного мозга или нейровизуализационных свидетельств повреждения мозга. Таким образом, исток проблемы по-прежнему неясен.

Один из выводов, который напрашивается сам собой, заключается в том, что Джон мог сохранить воспоминания до несчастного случая, включая место, куда он последний раз ездил в отпуск. Использовал ли он автобиографическую память или декларативную, мы не знаем, но один или оба когнитивных процесса остались нетронутыми, что и позволило нашему пациенту ответить на вопросы. Кроме того, мы узнали о мозге Джона гораздо больше. Подумайте, что еще необходимо, чтобы ответить на вопрос: «Есть ли у вас сестры?» По крайней мере, нужно понимать, что́ вам говорят. Если вы не понимаете вопрос, вы точно не сможете на него ответить. Кроме того, вам нужно держать этот вопрос в рабочей памяти достаточно долго, чтобы мозг дал ответ. Что, если у вас нет рабочей памяти, то есть нет возможности помнить информацию, пока она не понадобится – в данном случае, чтобы ответить на простой вопрос? Ваш мозг будет искать ответ до тех пор, пока не выяснит, что он забыл вопрос!

Джону потребовалось гораздо больше рабочей памяти на выполнение наших заданий, потому что он не только должен был помнить заданные ему вопросы. На протяжении всего сканирования, – а длилось оно более часа, – Джону пришлось держать в памяти, что именно нужно сделать, если ответ «да» (вообразить игру в теннис) и если ответ «нет» (представить, что ходит по дому). Кроме того, те ответы, которые подтвердили, что упомянутые когнитивные процессы остались нетронутыми, также многое рассказали нам о том, какие части мозга Джона функционируют нормально. Если он понимал язык, то речевые области в его височной доле, вероятно, работали корректно. Джон хранил информацию в рабочей памяти, то есть отделы его лобной доли, отвечающие за высшие формы познания, реагировали как у здорового человека. Он также вспомнил события, произошедшие до несчастного случая, а значит, области средней височной доли и гиппокамп в глубине его мозга не были повреждены.

Все эти процессы мы осуществляем регулярно, даже не задумываясь. Однако увидеть, как проявляется этот сложный каркас сознания в неподвижном пациенте, – невероятно!

Лежа в сканере, Джон «общался» с нами, в то время как за пять лет врачам не удавалось добиться от него ответов на просьбы шевельнуть хотя бы пальцем. Связь с помощью фМРТ стала для Джона единственно возможным способом общения. После того как анализ данных сканирования был завершен, врачи снова тщательно протестировали его, используя стандартные неврологические методы, и изменили диагноз на «в минимальном сознании». Как бы то ни было, информация о том, что Джон воспринимает реальность, наверняка помогла команде Стивена обнаружить у него признаки частичного сознания, которые не были замечены до сканирования.

Джон провел в Льеже всего неделю. Его привезли из Восточной Европы специально на диагностику к Стивену, и вскоре пришло время возвращаться домой. Нам не хватило времени на дальнейшие исследования. Просто не повезло. Много лет спустя я спросил Мелани, что стало с Джоном. Когда его увезли, Одри потеряла связь с его семьей. Номера телефонов, которые родственники Джона дали Стивену, вскоре отключили, а другого способа отыскать их не было. Джон исчез так же внезапно, как и появился. Провел с нами всего лишь несколько часов и вернулся в серую зону, откуда ему уже не выбраться.

Пациенты приходят и уходят, а нам остаются лишь воспоминания о них, часто печальные. Мы искали пациентов повсюду, иногда перевозили их на большие расстояния. Но порой пространство и недостаток средств встают на нашем пути. Как бы нам ни хотелось провести побольше времени с Джоном, исследовать его, углубиться в его внутренний мир, увы – пришлось подчиниться обстоятельствам. Мы старались ухватить любую возможность, однако получалось не всегда. Наука идет извилистыми путями, пользуясь счастливыми случайностями технического прогресса. Тем не менее мне было очень жаль, что мы потеряли всякую связь с Джоном. Я решил сделать все от меня зависящее, чтобы в будущем нам удавалось следить за здоровьем пациентов и после сканирования.

* * *

Когда вышла статья с описанием клинического случая Джона, моя лаборатория вновь привлекла восторженное внимание СМИ. Мой телефон в отделе не умолкал ни на минуту. Журналисты приходили и уходили. Я потерял счет интервью для зарубежных радиостанций, пересказывая историю пациента, который, находясь в вегетативном состоянии, установил контакт с внешним миром. Все требовали подробностей, общество, казалось, никак не могло насытиться. Честно говоря, нам такое внимание льстило и, кроме того, пришлось весьма кстати. Мартин в то время как раз искал работу. В день, когда у него было назначено собеседование в Калифорнийском университете, в Los Angeles Times появилась статья под заголовком «Мозг пациента в вегетативном состоянии жив». Неудивительно, что с моим коллегой тут же подписали контракт.

Пристальное внимание общества часто влияет на науку, а заодно и на тех из нас, чья карьера связана с популярными исследованиями. В период, начиная от нашего первого сканирования Кейт в 1997 году, когда у меня вообще не было финансирования для поддержки такого рода исследований, до 2010 года, когда все узнали об истории с Джоном, поток денег от грантов и институциональной поддержки значительно вырос. Фонд Джеймса Макдоннелла в Соединенных Штатах выделил Нико Шиффу, Стивену Лаурейсу и мне 3,8 миллиона долларов для разработки совместной программы исследований. Наша группа в Европе, в которую входил и Стивен, получила грант на сумму почти 4 миллиона евро (4,5 миллиона долларов) для разработки компьютерных интерфейсов (мозг-компьютер) для пациентов, не реагирующих на внешние раздражители. К тому же Совет медицинских исследований выделил мне дополнительно 750 000 фунтов стерлингов (один миллион долларов) для расширения исследовательской базы на фМРТ-сканерах пациентов в вегетативном состоянии. Кроме того, в отделе я получал большую часть финансирования на изучение расстройств сознания – на этой теме и была сосредоточена большая часть моей исследовательской программы. Денег на научные исследования выделяли достаточно.

Тут на горизонте снова замаячила Канада. Ко мне обратился Мэл Гудейл, когнитивный нейробиолог из Университета Западного Онтарио в Канаде, известный своей работой по визуальному восприятию и регуляции моторики. Он рассказал о новой программе, недавно инициированной канадским правительством для привлечения иностранных «талантов». Кандидатам, успешно прошедшим отбор, обещали выделить десять миллионов долларов США по линии канадской программы «Исследовательские кафедры передового опыта» (CERC) в дополнение к средствам от принимающего учреждения.

Я воспользовался возможностью пересечь Атлантику и начать все с нуля и основал лабораторию под названием «Серая зона II» во всемирно известном Институте мозга и интеллекта. Так у меня появилась новая лаборатория с прекрасным оборудованием, щедрым финансированием и совершенно новыми возможностями.

* * *

Вскоре после того, как я переехал в Канаду, мне позвонил бывший коллега, доктор Кристиан Шварцбауэр, который работал в то время в городе Абердин, в Шотландии.

– Мы использовали ваши методы фМРТ для сканирования пациентов в вегетативном состоянии у нас, в Шотландии, – сказал он, – и недавно мы исследовали вашу старинную знакомую.

Я сразу понял, что речь о Морин. Ее родители попросили Кристиана отыскать меня и выяснить, не соглашусь ли я взглянуть на снимки мозга Морин и высказать свое мнение. Кристиан тоже хотел узнать, что я думаю.

Это самое меньшее, что я мог сделать. Однако, получив снимки, я вдруг почувствовал, что мне не по себе. Я закрыл дверь в кабинет. Мне требовалось побыть одному. Вглядываясь в снимки мозга Морин, я будто смотрел в прошлое. Немыслимое ощущение… я слышал отголоски чувств, которые похоронил много лет назад. Я видел изображение мозга женщины, с которой мы когда-то были очень близки. И в те секунды я почувствовал, что раздражение, сопровождавшее мои воспоминания о последних месяцах с Морин, пропало. Я всматривался в снимки мозга Морин в поисках чего-то знакомого. Я искал не женщину, которая оставила меня несчастным и запутавшимся, а девушку, которую когда-то любил.

Кристиан попросил Морин вообразить игру в теннис, а затем представить прогулку по комнатам ее дома. Что же я сделаю, если в результате сканирования мы получим положительный ответ? Отодвинув этот вопрос как можно дальше, я снова взглянул на экран. Передо мной зияла темнота. Пустота. От Морин, которую я когда-то знал, не осталось ничего. Ноль. Как всегда, неуловимая, недоступная – она по-прежнему была для меня загадкой.

10. Вам больно?

Уж лучше смерть принять, чем жить в тоске и муках.

Эсхил. Прометей прикованный.

Двадцатого декабря 1999 года молодой человек отъехал на легковой машине от дома своего деда в городке Сарния, в провинции Онтарио. На пассажирском месте рядом с ним сидела его подруга. Скотт изучал физику в университете Ватерлоо, ему прочили успешную карьеру в области робототехники. Однако на перекрестке, всего в нескольких кварталах от дома его деда, полицейский автомобиль, спешивший на место преступления, врезался в машину Скотта, на полной скорости ударив в дверь, за которой сидел водитель. Полицейского и подругу Скотта отвезли в больницу с незначительными травмами. Скотту не повезло, он пострадал гораздо сильнее. Юношу направили в больницу Сарнии, и в течение нескольких часов его оценка по шкале комы Глазго – неврологической шкале, которая используется во всем мире для измерения сознательного состояния человека – стремительно упала. По этой шкале оценивают три показателя осознанности: глаза (от «не открывает глаза» до «открывает глаза спонтанно»), речевые характеристики и двигательные реакции. Самый низкий показатель – 3, что означает: «не открывает глаза», «не издает звуков» и «не двигается». Самый высокий балл – 15 – подтверждает, что пациент полностью в сознании, нормально общается и выполняет полученные команды. Скотту поставили 4, он находился в шаге от полного беспамятства. Несмотря на отсутствие внешних признаков повреждения головы или лица, его мозг был сильно травмирован. В результате удара полицейской машины по автомобилю Скотта мозг юноши неоднократно врезался изнутри в черепную коробку, что привело к тяжелой травме и сплющиванию тканей. Скотт был в очень плохом состоянии.

Спустя двенадцать лет, когда я приехал в Лондон, Онтарио, мне рассказали о Скотте. Я связался с Биллом Пэйном, врачом, работавшим в больнице «Парквуд», где ухаживали за инвалидами и тяжелобольными, и поинтересовался, не предложит ли он кандидатуры пациентов для нашего исследования. Основанная в 1894 году как «Дом для неизлечимых имени королевы Виктории», больница «Парквуд» до наших дней осталась домом для многих «неизлечимых» на самом деле, а не только по названию. Имя Скотта в списке доктора Пэйна стояло первым.

– Интересный парень, – сообщил Билл. – Его родные уверены, что он все понимает, однако мы не заметили никаких признаков сознания, хотя наблюдаем за ним уже много лет!

Я взглянул на Скотта. На вид он ничем не отличался от пациентов в вегетативном состоянии. Я решил узнать мнение признанного эксперта в этой области и обратился к Брайану Янгу, одному из лучших неврологов в Онтарио. Янг, очень приятный в общении, опытный специалист предпенсионного возраста, посвятил много лет изучению пациентов в коматозном и вегетативном состояниях.

– Что вы скажете о Скотте? – спросил я.

– Очень интересный случай, – ответил Янг.

Где-то я уже слышал подобное.

– Его родственники убеждены, что он все слышит и понимает, но врачи этого не подтверждают, – поделился я тем, что знал о Скотте.

Брайан регулярно наблюдал Скотта все двенадцать лет. Обследовал его с особым вниманием. За годы работы в неврологии Брайан накопил огромный опыт в диагностике пациентов. Если Янг утверждал, что Скотт в вегетативном состоянии, значит, скорее всего, так и было. Я поделился с Брайаном планами просканировать Скотта в фМРТ, и невролог ответил, что полностью меня поддерживает.

– Расскажите мне, пожалуйста, что обнаружится, – попросил он.

Я отправился в «Парквуд» вместе с Давинией Фернандес-Эспехо, научной сотрудницей, которая переехала в Канаду из Европы вместе со мной. Мы решили, что стоит осмотреть Скотта более тщательно. В небольшой комнате рядом с палатой Скотта медсестра познакомила нас с его родителями, Энн и Джимом.

Энн раньше работала в фармакологической лаборатории, однако уволилась в тот день, когда Скотт попал в аварию. Ее муж, Джим, прежде работал в банке, а потом некоторое время был водителем грузовика. Прекрасная пара, они очень любили сына и делали для него все что могли. После аварии они переехали в одноэтажный дом на окраине Лондона, Онтарио, куда время от времени из больницы привозили Скотта.

Джим и Энн рассказали нам, что, несмотря на диагноз, Скотт, который любил слушать арии из «Призрака оперы» и «Отверженных», по-прежнему реагирует на знакомые мелодии.

– У него на лице появляется особенное выражение, – настаивала Энн. – Он моргает. И поднимает вверх большие пальцы, показывая свое одобрение.

Учитывая многолетние наблюдения Брайана Янга и наше собственное впечатление от встречи со Скоттом, рассказ родителей пациента нас определенно удивил. Как ни старались, мы так и не увидели, как Скотт поднимает вверх большие пальцы. Я перечитал его историю болезни. Ни Брайан, ни другие врачи ни разу не упоминали о том, что Скотт может шевелить пальцами рук. Тем не менее родители Скотта были непреклонны: их сын все слышал, понимал и осознавал действительность.

* * *

Как ни странно, с подобным я встречался не раз. Родные часто бывают уверены, что человек, которого они любят, понимает происходящее, даже в отсутствие клинических и научных доказательств. Члены семьи общаются с пациентом, как будто он или она полностью в сознании. Почему? Неужели у них повышенная чувствительность к психическому состоянию пациента? Своего рода шестое чувство для обнаружения сознания, которое ускользает даже от таких высококвалифицированных специалистов, как Брайан Янг? Близкие, конечно, знают пациента намного лучше, что и объясняет их чувствительность.

После серьезных травм головного мозга вполне очевидно, что диагноз пострадавшему ставит врач, как правило невролог, который не встречался с пациентом до травмы, не видел его или ее в другом, «нормальном», состоянии. Врачи «знают» о пациентах только то, что видят после несчастного случая. Родственники же имеют перед врачами преимущество: они лучше понимают пострадавшего. Кроме того, семьи обычно проводят с больными гораздо больше времени, нежели врачи. Неврологи, как и доктора любых специализаций, постоянно заняты, каждый наблюдает за множеством пациентов и ведет обширную документацию. Врач может посвятить больному только ограниченное время. А вот многие члены семьи проводят у кровати пострадавшего час за часом, день за днем, выискивая едва заметные признаки сознания. Вполне естественно, что именно родственники первыми видят изменения в состоянии больного.

Однако все это время родных питает надежда на лучшее, и порой родственники принимают желаемое за действительное. Мы все очень восприимчивы к тому, что психологи называют склонностью к подтверждению своей точки зрения или предвзятостью подтверждения, что является настоящим бельмом в глазу, если так можно выразиться, при изучении серой зоны. Мы склонны искать, интерпретировать, отдавать предпочтение и вспоминать информацию таким образом, чтобы подтвердить наши уже существующие убеждения. Если человек, которого вы любите больше всех на свете, лежит на больничной койке, ее или его жизнь висит на волоске, вы будете молиться, чтобы этот человек выздоровел. К тому же вы отчаянно хотите, чтобы больной знал – вы рядом. Вы просите его (ее) сжать вашу руку, если он (она) вас слышит, и чувствуете слабое пожатие пальцев! Да, рука больного медленно сжимает вашу руку! Что вы сделаете в таком случае? Ведь больной ответил вам, сжал руку, он (она) в сознании! Это совершенно естественный, но, к сожалению, ненаучный ответ. Наука требует воспроизводимости результатов.

Наш мир хаотичен, полон случайных совпадений. Обезьяны иногда улыбаются в ответ на просьбу: «Скажи “сыр”». Дети время от времени указывают на часы, висящие на стене, когда их просят: «Покажи, сколько сейчас времени». А руки вегетативных пациентов, бывает, вздрагивают в тот самый момент, когда мы в отчаянии умоляем: «Сожми мне руку, если слышишь меня». Удачный ответ порой ошеломляет. Но воспроизводимы ли подобные результаты? Что, если в следующий раз, когда вы попросите пациента сжать руку, ничего не произойдет? К сожалению, принимать отрицательные ответы мы склонны гораздо меньше, чем положительные. В этом-то и кроется опасность предвзятого подтверждения.

Психологи часто приводят астрологию как пример подтверждения предвзятости. Почему столько разумных и образованных людей хоть немного, но верят, что расположение звезд и планет имеет определенное отношение к чертам характера? Ведь никакого научного подтверждения тому нет! Как считают психологи, мы склонны с большим доверием относиться к информации, которая совпадает с тем, что нам уже известно, а данные, никак не связанные с нашими убеждениями, принимаем с опаской. Стоит нам встретить упрямца, а потом случайно выяснить, что он родился под знаком Тельца, и в нашем мозгу активируется память: все «знают», что Тельцы особенно упрямы. Таким образом, эта (ошибочная) вера подкрепляется реактивацией. Интересно отметить, что когда мы встречаем упрямца, не рожденного под знаком Тельца, эта память – связь между признаком личности и знаком зодиака – не активируется. В нашем мозге ничего не меняется.

Чтобы перестать беспричинно верить в силу знаков зодиака, следует, например, некоторое время внимательно следить за всеми упрямцами, которые не родились под знаком Тельца, а также за всеми «тельцами», которые вовсе не упрямы. В конце концов мозг получит сообщение о том, что ваша вера не имеет на самом деле никаких оснований и вы, вероятно, оказались в плену ложных «знаний», когда были слишком молоды или слишком наивны, чтобы оценить доказательства.

Точно так же можно объяснить и некоторые стереотипы: например, считается, что рыжеволосые люди очень вспыльчивы. При встрече с импульсивным «рыжим» мы сразу же отмечаем это качество, ведь нам кажется, что мы давно это «знали». А всех спокойных и рассудительных «рыжих» попросту не замечаем. У меня рыжие волосы, и я хорошо знаю, какую роль предвзятое подтверждение играет в формировании предрассудков. Меня постоянно обвиняют в безрассудности и вспыльчивости люди, с которыми я едва знаком.

В более широком смысле предвзятое подтверждение также, вероятно, играет огромную роль в религиозной вере. В детстве я посещал местную методистскую церковь и слышал, как священник приветствует усилия девушки, победившей рак. Во время лечения она приходила на церковные службы, и община молилась за нее. «Вот доказательство силы молитвы», – сказал тогда священник. А я сразу вспомнил своих друзей, с которыми познакомился в больнице, где меня лечили от болезни Ходжкина. Они тоже боролись с раком, многие из них верили в Бога, и за них молились в церкви, однако они не выжили. В итоге мы видим, что «сила молитвы» в лучшем случае лишь уравнивает шансы на выздоровление. Тем не менее с нашей предвзятостью подтверждения мы продолжаем верить, даже если нам предложить целую гору противоречивых доказательств.

* * *

Как ученый, работающий с семьями пациентов, находящихся в серой зоне, я часто попадаю в неудобные положения, поскольку вынужден наблюдать наиболее наглядные и горькие примеры такой предвзятости. Столкнувшись с отсутствием реакции у пациента, его родственники часто придумывают причины, объясняющие происходящее с их точки зрения. Быть может, пациент просто устал? Или виноваты лекарства – действуют усыпляюще? А может, больной в плохом настроении и не хочет пожать в ответ руку? Семьи готовы цепляться за единственный раз, когда пациент ответил на сигнал, но игнорируют бесчисленные случаи, когда ответа не последовало.

Отмечу, что предвзятость подтверждения – еще не все. Допустим, вы не проводите у постели больного все время. Представьте, что его руки сжимаются постоянно, и в ответ на просьбу, и просто так. Это ничего не значит; может, зуд, который не дает уснуть, или просто спонтанное автоматическое движение, полностью лишенное сознательного намерения. Вы подходите к постели и просите родного человека сжать вам руку – и это случается! А потом вы уходите, и его рука сжимается снова, уже без вас. И не имеет к вам никакого отношения, никакой связи с вашей просьбой. Только вы этого никогда не узнаете. Безмолвный ответ в ваше отсутствие тоже важен, однако потерян навсегда, потому что никто не был его свидетелем.

Вследствие описанных явлений – предвзятости подтверждения и событий, происходящих без свидетелей, – мы придаем куда больший вес реакциям, которые наблюдаем, и полностью игнорируем все отрицательные реакции или реакции, которых не замечаем. Хотя статистически все данные имеют одинаковый вес.

Я не мог определить, поддалась ли семья Скотта предвзятому подтверждению или они действительно заметили что-то, упущенное в клинике. Как ученый, я склонен больше верить первому, как обычный человек – более чем готов принять второе. Родители Скотта изо всех сил старались помочь сыну, что просто не могло оставить меня равнодушным. Они верили, что Скотт их слышит и отвечает, и я был очень тронут. Родители искренне поддерживали своего ребенка, убежденные в том, что он чувствует их любовь даже спустя десять лет после аварии.

Разве можно было пройти мимо такой преданности? Несмотря на все усилия, нам так и не удалось заставить Скотта отреагировать на раздражители в больничной палате. Мы держали перед ним зеркало и просили взглянуть на свое отражение – никакого ответа. Просили коснуться носа рукой. Высунуть язык. Пнуть по мячу. На все эти тщательно продуманные инструкции, которые неоднократно тестировали на сотнях пациентов с серьезными черепно-мозговыми травмами во всем мире, мы не получили никакого ответа. По-видимому, Брайан был прав. Все говорило о том, что Скотт действительно находился в вегетативном состоянии.

* * *

Журналисты Би-би-си поинтересовались, можно ли записать на видеокамеру сеанс сканирования Скотта, что лишь добавило нам беспокойства перед экспериментом, однако отказать было неудобно. Би-би-си следили за нашей работой и рассказывали о ней в документальном сериале «Панорама», первые серии которого вышли на экраны в 1953 году и до сих пор держат зрителей в курсе достижений в самых разных областях науки. Из-за нашего переезда в Канаду съемки едва не сорвались, однако, следуя традициям истинных британцев, журналисты Би-би-си решили пересечь Атлантику и рассказывать о наших канадских пациентах и новых изысканиях.

Ведущим был корреспондент Фергюс Уолш, мой старый знакомый. Именно он первым поведал в 2006 году на Би-би-си о прорыве в серую зону, когда мы доказали, что Кэрол осознает реальность. Фергюс также внимательно следил за делом Тони Бланда и вернулся в Кембридж в 2010 году, когда нам удалось связаться с пациентом в вегетативном состоянии. На сей раз все было иначе. Журналисты снимали шестидесятиминутный документальный фильм, который собирались транслировать по всему миру!

Когда Фергюс позвонил мне холодным зимним утром с предложением снять фильм, я стоял на железнодорожном вокзале в Кембридже. Журналисты намеревались проследить за пятью пациентами от момента травмы до конечного результата, независимо от того, каким он будет. Фергюс надеялся, что хотя бы один из пяти ответит нам с помощью фМРТ-сканирования.

Я же был настроен скептически.

– Вряд ли у вас что-то получится! – сказал я тогда Фергюсу.

– Но вы сами утверждали, что один из пяти ваших пациентов осознает реальность, – настаивал Фергюс. – Вот и докажите!

Истинный энтузиаст своего дела, Фергюс с равным жаром берется за все, что ему поручают. Однако он поставил меня в трудное положение. Каждый наш шаг будут снимать журналисты Би-би-си. Что, если нам не повезет и мы не найдем нужного пациента? Не сможем показать, как не реагирующий на раздражители больной отвечает на вопросы в сканере? Что тогда? Пострадает ли наша репутация? Подорвет ли такая антиреклама всю программу исследований? Рискованный шаг. Но в науке без риска никуда. Открытия часто совершаются случайно. Бывало, мы за год встречали несколько пациентов, готовых общаться с помощью фМРТ-сканера, а потом подолгу не видели ни одного. Я вспомнил о Кейт. С ней нам повезло, она отозвалась лучше многих. А потом нам повезло с Кэрол. И с Джоном. Получится ли так еще раз? На глазах журналистов? Я решил попытаться.

Я согласился на съемку, и Фергюс с помощниками вылетели в Онтарио. Журналисты Би-би-си с видеокамерами следовали за мной по пятам. Они снимали в лаборатории. Снимали нашу рок-группу Untidy Naked Dilemma, когда мы репетировали по вечерам у меня дома. Снимали нас с Давинией в тот день, когда мы решили просканировать Скотта.

* * *

Когда Скотта уложили в фМРТ-сканер, мы с Давинией дали ему привычные инструкции:

– Скотт, когда тебя попросят мысленно сыграть в теннис, представь, что размахиваешь руками и отбиваешь мяч ракеткой.

Стоит мне вспомнить те мгновения, и я до сих пор покрываюсь мурашками. Мозг Скотта буквально взорвался разноцветными огоньками – он слышал нас и реагировал на просьбу сыграть в теннис.

– А теперь представь, что ходишь по дому из комнаты в комнату, Скотт.

И снова его мозг ответил, показывая, что Скотт воображает именно то, о чем его попросили. Родители Скотта были правы. Он осознавал реальность. Он отвечал! Его тело оставалось неподвижным, но мозг – отвечал! И этот фантастический момент зафиксировали видеокамеры Би-би-си! (www.intothegrayzone.com/mindreader). Что же дальше? Какой следующий вопрос задать Скотту? Мы с Давинией взволнованно переглянулись. Нам очень хотелось выйти на новый уровень, спросить Скотта о чем-то важном. Не просто выяснить, помнит ли он, как зовут его мать, а узнать что-то новое, возможно, способное изменить его жизнь. Мы подолгу обсуждали, спрашивать ли пациента о физической боли. Испытывает ли он ее? Болевые ощущения полностью субъективны, и каждый оценивает их по-своему. Мы уже знали, что Скотт осознает реальность. Стоит ли выяснять, больно ли ему? Что, если он скажет «да»? Невыносимо даже предположить, что в течение двенадцати лет этот молодой человек терпел физическую боль. Тем не менее такая вероятность существовала. Я понятия не имел, как отреагирую, если Скотт ответит «да, мне больно». А его родители? Что скажут они? Присутствие съемочной группы усложняло ситуацию, однако изменить ничего было нельзя.

Склонив голову пониже, чтобы не попасть в объективы камер, я нагнулся к Давинии и прошептал: «Как ты думаешь, спросим?»

– Да. Конечно. Обязательно спросим!

Давиния была права. Вот он, шанс. Скотт и его семья заслуживали знать правду. Пришло время помочь хотя бы одному из наших пациентов, совершить правильный поступок. Если Скотту больно, мы должны дать ему возможность сообщить об этом, и если он ответит «да», то помочь ему.

Я медленно вышел из комнаты управления и направился туда, где ждала Энн, мама Скотта. Журналисты последовали за мной. Энн нам улыбнулась. А я на ходу подбирал слова, чтобы произнести:

– Мы хотим спросить Скотта, не больно ли ему, но сначала мне нужно получить ваше разрешение.

Наступил решающий момент. Я спрашивал Энн, вправе ли мы, в первый раз за все время исследований, задать такому пациенту, как Скотт, вопрос, который, возможно, навсегда изменит его жизнь. Если Скотт двенадцать лет страдал от боли, а никто об этом и не подозревал, представьте тот бесконечный кошмар, в который превратилась его жизнь!

Наверное, мы могли бы задать Скотту этот вопрос, не спрашивая позволения у Энн, однако после долгих лет надежд и метаний мне необходимо было убедиться, что я имею право на такой вопрос. Я желал, чтобы Энн сказала: «Да, пусть он ответит!» Я хотел, чтобы она сама этого хотела, ради нее и ради Скотта.

Энн посмотрела на меня. По-прежнему спокойно, почти весело. Наверное, она давно смирилась с болезнью сына, еще много лет назад.

– Да, – ответила Энн. – Пусть Скотт вам сам скажет.

Отодвинув с дороги съемочную группу, я вернулся в лабораторию.

Атмосфера накалилась. Все понимали, что́ на кону. Мы выводили изучение серой зоны на новый уровень. Речь шла не просто о научном прогрессе – мы собирались вписать важнейшие строки в анналы медицины, изменить в лучшую сторону условия лечения и содержания пациентов. Я опять вспомнил Морин и наши споры о науке ради науки и о помощи больным. Меня будто окружили призраки прошлого.

– Скотт, тебе больно? У тебя что-нибудь болит? Если ответ «нет», вообрази, что играешь в теннис.

Я до сих пор вздрагиваю, вспоминая те мгновения. (www.intothegrayzone.com/pain). Чуть дыша, мы подались вперед и замерли. В окно комнаты управления мы видели неподвижное тело Скотта, завернутое в белую простыню, точно мумия, в сверкающем туннеле фМРТ-сканера. Интерфейсы нескольких аппаратов работали одновременно в сложной синхронизации, позволяя нам мысленно коснуться Скотта и задать ему такой простой и в то же время фундаментальный вопрос: «Вам больно?»

Мы с Давинией не сводили глаз с монитора; Фергюс беззвучно застыл у меня за плечом. От сканирования Кейт пятнадцать лет назад мы прошли длинный путь. Тогда результатов ждали неделю или больше. Сейчас в такое и поверить невозможно. Целую неделю! В 2012 году результаты появились перед нами на мониторе компьютера почти мгновенно. И выглядели, можно даже сказать, стильно. В 1997 году наши «результаты» состояли из множества цифр на бумаге, из которых складывался рассказ о том, где возникала активность в мозге пациента и была ли она статистически значимой. К 2012 году перед нами развернулась трехмерная структурная реконструкция мозга – настолько реалистичная, что, казалось, протяни руку – и прикоснешься. Это изображение мозга представляло собой карту, на которой яркими каплями вспыхивала «мозговая деятельность». Изумительная картина – на ней мозг за работой.

Вглядываясь в экран, мы видели каждую складку и извилину мозга Скотта, здоровые ткани и ткани, поврежденные полицейским автомобилем, превысившим скорость в неудачном месте двенадцать лет назад. Потом мозг Скотта ожил, отдельные его участки активизировались. Ярко-красные капли стали появляться не в случайных точках, а именно там, где я прижимал палец к экрану компьютера.

Буквально за несколько секунд до того я пояснил Фергюсу, касаясь блестящего стекла: «Если Скотт ответит, мы увидим вспышки вот здесь». И вот – Скотт отреагировал! И не просто отреагировал, он сказал: «Нет».

По комнате прокатились облегченные вздохи. Все искренне поздравляли друг друга. Скотт ответил: «Нет, мне не больно».

Я собрался с силами, чтобы не дать волю чувствам. Голова шла кругом. Только подумать – научный прорыв в медицине, и благодаря Би-би-си все увидят этот эпизод по телевидению: и неподвижное тело Скотта в сканере, и моих изумленных коллег. Журналисты не скрывали восторга. Они получили именно то, что хотели, однако в тот момент, впервые за два года, я почувствовал: это далеко не главное. Важнее всего Скотт. У юноши появился шанс, и он им воспользовался. На глазах у всех.

Спустя несколько секунд напряжение спало, и мы вздохнули с облегчением. Все, кроме Энн.

Когда я сообщил ей об ответе Скотта, она даже не удивилась.

– Я всегда знала, что ему не больно. Иначе он обязательно мне бы сказал!

Я лишь глупо кивнул в ответ. Меня потрясло мужество этой хрупкой женщины. Столько лет она поддерживала своего сына, заботилась о нем и настаивала на его праве на любовь и внимание! Она не сдавалась. И никогда бы не сдалась.

Ответ Скотта в сканере лишь подтвердил то, что его мать и так знала. Она не сомневалась: ее сын осознает реальность. Как же она догадалась? Мне никогда не понять.

* * *

Центральным эпизодом документального сериала Би-би-си «Панорама» стал рассказ о том, как Скотт отвечает: «Мне не больно». Даже пересматривая эту серию спустя годы, я по-прежнему чувствую напряжение, которое царило в комнате управления рядом с фМРТ-сканером. Документальный фильм отметили наградами, общественность благосклонно приняла его. Однако в глубине всего лежало нечто гораздо более важное, нежели реклама нашей работы и аплодисменты зрителей. Мы отыскали в неподвижном теле душу, личность – с ее мыслями, воспоминаниями, ощущениями. Скотт жил в своем мире, пусть странном и ограниченном, но все-таки жил. В течение двенадцати лет он, запертый в неподвижном теле, безмолвно наблюдал за тем, что происходит вокруг. Его мать знала, что Скот еще здесь, в целости и сохранности, – ее сын, который до сих пор им оставался.

Мы еще не раз после того исторического момента беседовали со Скоттом в сканере. Он отвечал нам по уникальному каналу, установленному между его разумом и нашим компьютером. Скотт вернулся к жизни. Он сообщил, что осознает и кто он, и где находится, и сколько времени прошло со дня аварии. Он, к счастью, подтвердил, что ему не больно.

Вопросы, которые мы задавали Скотту в течение следующих нескольких месяцев, были выбраны с учетом двух целей. Частично мы пытались помочь ему, задавая вопросы, ответы на которые помогли бы улучшить качество его жизни. Мы спросили Скотта, нравится ли ему смотреть по телевизору хоккейные матчи. До аварии Скотт, как и многие канадцы, любил хоккей, и потому семья и врачи в больнице, естественно, как можно чаще включали ему трансляции хоккейных турниров по телевидению. Однако прошло уже больше десяти лет. Что, если его вкусы изменились? Возможно, он устал от хоккея? И если наша догадка верна, то мы могли бы подыскать ему другие программы, улучшить его настроение. К счастью, Скотт по-прежнему любил хоккей, как и до аварии.

Я не раз видел, как пациенту после травмы мозга выбирают доступные развлечения, опираясь на его вкусы до несчастного случая. Если, к примеру, вы всегда любили рок-н-ролл, то и в больнице вам включат произведения того же музыкального жанра. Однако порой пациенты-подростки взрослеют, а музыка, которую им включают родственники и врачи, не меняется. Время для них как будто останавливается.

Я слышал историю о пациентке, которая любила песни канадской певицы Селин Дион. Когда она, к счастью, поправилась, то первыми ее словами, обращенными к матери, стали: «Если я еще раз услышу хоть одну из этих песен, всех тут прикончу!» Согласен, слушать Селин Дион день за днем – не самое приятное времяпрепровождение. А теперь представьте, что вы прикованы к постели и вынуждены терпеть ненавистную музыку без малейшей надежды когда-нибудь прекратить эту пытку. Тут и с ума сойти недолго!

Мы задавали Скотту и другие вопросы, пытались выяснить, что́ ему известно, что он помнил, на что обращал внимание. Мы не столько узнавали что-то о самом Скотте, сколько исследовали с его помощью серую зону. Нам необходимо было понять, что происходит с людьми в этом бесконечном заточении. Ведь никто ничего не знал наверняка, и, как выяснилось, многие предположения оказались ошибочными.

Например, читая лекции о пациентах в серой зоне, я часто слышал комментарии вроде: «Ну, я сомневаюсь, что у них есть какое-то представление о времени» или: «Они, вероятно, ничего не помнят о своей аварии». Или даже: «Сомневаюсь, что они знают, в каком затруднительном положении оказались».

Скотт опроверг эти предположения. Когда мы спросили его, какой сейчас год, он правильно ответил: 2012, а вовсе не 1999 – год, когда он попал в аварию. Скотт знал и чувствовал, как идет время. Он знал, что лежит в больнице, и подтвердил свое имя – Скотт. Очевидно, что он отлично представлял, кто он и где находится. Скотт также назвал имя человека, который заботился о нем больше других, что было весьма важно для нас и для нашего понимания серой зоны. Ведь мы часто обсуждали, что именно воспринимают и запоминают пациенты в таком состоянии. До аварии Скотт никак не мог знать имени медсестры, которая ухаживала за ним в больнице. А раз он правильно его назвал, значит, у него сохранилась способность запоминать события и после травмы.

Запоминание фактов является центральным элементом нашего ощущения времени, движения жизни, нашего места в изменчивом мире. Представьте, что вы просыпаетесь каждый день и ничего не помните из того, что случилось с того момента, когда попали в аварию, скажем, десять лет назад. Как вы будете себя чувствовать? Медсестра, что ухаживает за вами, каждое утро будет казаться незнакомкой. Ваши друзья и родные, которые запечатлелись в вашей памяти так, как выглядели десять лет назад, вдруг состарятся. И ваш дом, если предположить, что вы живете в том же доме, что и до аварии, покажется вам полностью отремонтированным за одну ночь. Вы заметите все изменения: и новую мебель, и новые шторы, и будете уверены, что эти изменения произошли всего за несколько часов, пока вы спали.

Гораздо хуже, если после аварии вы переехали. В таком случае просто не узнаете свое жилище! Врачам известно похожее состояние – антероградная амнезия. Пациенты с антероградной амнезией обычно не могут запомнить ничего нового, в то время как их старые воспоминания, заложенные до начала амнезии, остаются в основном неповрежденными. Самый известный пациент с антероградной амнезией – Генри Молисон, или Г. М., как он широко известен в научных кругах. В 1953 году Г. М. перенес операцию – врачи пытались избавить его от судорог, удалив гиппокамп и кору вокруг него на внутренней поверхности височной доли головного мозга. В результате Генри потерял способность запоминать новые события и факты, хотя прекрасно помнил детские годы. Многое из того, что мы знаем о роли, которую играют в формировании памяти гиппокамп и окружающие области мозга, стало достоянием науки в результате неудачной, но необходимой операции Г. М.

В Великобритании в научных кругах известен еще один случай антероградной амнезии: Клайв Уэринг, сотрудник Би-би-си, до марта 1985 года весьма успешно работал в музыкальной редакции. Однажды он заразился герпесом, и вирус атаковал его мозг, повредив гиппокамп. После чего мозг потерял способность сохранять новые воспоминания более чем на полминуты. Каждый день Клайв приходил в себя постепенно, «перезапуская» поток сознания. С течением времени он перестал понимать, где находится. Каждый раз при встрече он тепло приветствует жену, хотя она, быть может, отошла всего на минуту. Клайв часто сообщал, что ощущает себя так, будто только что очнулся, вышел из комы. Он живет одним мгновением, как остров в потоке сознания, не подозревая, что мир вокруг постоянно меняется. Кошмарный сценарий, хотя, как ни парадоксально, болезнь избавляет пациента от полного осознания его участи.

Памятуя о подробно описанных случаях Генри Молисона и Клайва Уэринга, мы посчитали важным установить, что Скотт не ощущал себя островком сознания в потоке времени. Нам было крайне важно выяснить не только то, что он помнит свое прошлое, но и убедиться, что сегодняшнее настоящее превратится для него в завтрашние прошлое. Мы желали знать, что Скотт существует во времени, знает, что находится здесь и сейчас, проживает события, которые наступают и завершаются, влияя друг на друга в том же временном отрезке.

* * *

Всякий раз, когда Скотта привозили в центр сканирования и спрашивали о жизни в серой зоне, его сопровождала мать, непременно веселая и отзывчивая. Не все вопросы, которые мы задавали Скотту, были направлены на то, чтобы ему помочь; нам требовалось выяснить и нечто важное для науки. Мы старались поддерживать баланс между разными типами вопросов, но и не могли отказаться от возможности узнать как можно больше о серой зоне, где пребывал «взаперти» далеко не один Скотт.

Энн, похоже, все понимала. Наверное, опыт работы в лаборатории научил ее ценить науку и наши исследования. Я так никогда и не спросил ее об этом.

В сентябре 2013 года Скотт умер от осложнений, которые со временем возникли в результате аварии. Так часто бывает, даже спустя много лет после серьезной травмы мозга. Когда пациент неподвижно лежит в окружении вирусов, бактерий и грибков, без которых не обходится ни одна больничная палата, его иммунитет ослабевает, и человек становится очень восприимчив к таким заболеваниям, как пневмония. После нескольких недель борьбы с инфекциями Скотт умер в «Парквуде».

Вся наша лаборатория глубоко переживала эту потерю. Мы провели со Скоттом много времени, он стал нам почти родным. Мы никогда не разговаривали с ним так же, как с другими людьми, но, как ни странно, ощущали, что хорошо его знаем. Мы не могли не сочувствовать нашему пациенту. Задавая ему вопросы о жизни в серой зоне, мы получали ответы, которые приводили нас в восхищение. Нас потрясли сила его духа и мужество. Его жизнь переплеталась с нашей.

На прощании с покойным мы снова встретились с Энн и Джимом. В похоронном зале собралось очень много народу. Тело Скотта лежало в открытом гробу. Друзья и родственники съехались отовсюду. Несмотря на то что последние четырнадцать лет жизни Скотт провел запертым в неподвижном теле, отрезанным от мира, проститься с ним пришли многие друзья и знакомые.

Джим спросил, не хочу ли я увидеть Скотта, и я на секунду замешкался. В Великобритании на похоронах редко оставляют гроб открытым, и я никогда прежде не видел покойных так близко. Однако из уважения к Джиму и другим родственникам Скотта все же решил подойти к гробу.

И ощутил нечто странное. Скотт почти не изменился. Я никогда не встречал его до аварии, счастливого и уверенного в себе. Не видел, как он шел по жизни до двадцати шести лет, пока в одночасье все не изменилось. Навсегда. Я видел только Скотта в вегетативном состоянии, не отвечающего ни на какие физические раздражители, и он был очень похож на того Скотта, который лежал передо мной в гробу. Тогда мне пришло в голову, что серая зона, где обитают многие наши пациенты, в действительности – граница между жизнью и смертью. Она так близка к миру мертвых, что почти от него неотличима. Скотт по-прежнему будто бы скрывался там, в неподвижном теле, как всегда. Вот только теперь он ушел еще дальше.

* * *

На странице в Сети, где каждый мог оставить некролог Скотту, я написал: «Познакомиться со Скоттом и общаться с ним последние несколько лет было большой честью для меня. Его героические усилия и помощь науке никогда не будут забыты и найдут отражение в жизни многих, кто даже не был с ним знаком».

Фергюс Уолш написал так: «Встреча со Скоттом – большая честь для меня. Он был замечательным и очень целеустремленным человеком. Репортажи о способности Скотта общаться с внешним миром, несмотря на тяжелую травму, произвели огромное впечатление на зрителей во всем мире. Энн и Джим, примите искренние соболезнования от всех сотрудников «Би-би-си».

Со Скоттом и его родными у нас – у всех, кто работал в лаборатории, – установились особые, теплые отношения. Энн и Джим впустили нас в свой мир, в жизнь Скотта, а он создал и скрепил эту связь. Нам удалось первыми начать общение с человеком, более десяти лет проведшим в неподвижном теле. Это было необыкновенно и незабываемо. Скотт отвечал нам, мы смеялись с ним, шутили и плакали вместе. Когда Скотт ушел навсегда, с ним как будто ушла и частица нашей души.

11. Оставить жить или позволить умереть?

Принять волшебное питье

И раствориться навсегда с тобой в лесном тумане.

Джон Китс. Ода соловью.

Смерть Скотта напомнила мне, как опасна современная жизнь. Ведь он погиб, в сущности, по вине полицейского, который превысил скорость. И умирал он целых четырнадцать лет. Водить машину рискованно. По статистике, каждый год на дорогах Северной Америки погибает около тридцати семи тысяч человек. На самом деле смертей гораздо больше, многие умирают позднее, в больницах. Некоторые попадают в серую зону и долгие годы томятся там. Но почему так происходит? Как они туда попадают? Почему не выздоравливают? Почему не умирают сразу же, на месте? Как они оказываются в таком ужасном и непонятном состоянии?

Я пятнадцать лет проработал у края серой зоны и до сих пор не получил ответов на многие вопросы. Почему мозг в одних ситуациях отключается, а в других – нет? Неужели некоторые из нас внутренне более устойчивы? Или во всем виновата какая-то особенная часть мозга? И если «да», то какая именно?

Исследования серой зоны принесли больше вопросов, чем ответов. Мы узнали, что туда ведет несколько путей. Как правило, в серой зоне оказываются пациенты, упустившие «окно возможностей». Когда пострадавшего привозят в больницу после серьезной травмы головного мозга, в течение некоторого периода, обычно нескольких дней или недель, медицинский прогноз, то есть вероятность выздоровления, совершенно неясен. Потому что все черепно-мозговые травмы различны.

В этот период пациенты, как правило, подключены к системам жизнеобеспечения. Они, скорее всего, интубированы – гибкая пластиковая трубка вводится в трахею через отверстие в шее, чтобы облегчить дыхание. Пациентов подключают к аппарату искусственной вентиляции легких (ИВЛ), который проталкивает в легкие воздух, насыщая кровь кислородом. До того, как были изобретены эти удивительным аппараты, человек зачастую довольно быстро погибал после тяжелой травмы мозга. Машины увеличили наши шансы на выживание. И некоторым пострадавшим действительно становится легче. Их тела «перезагружаются», а вот мозг – нет. По крайней мере, не полностью. Мы создали серую зону, или как минимум значительно увеличили вероятность того, что любой из нас сможет в ней выжить.

Люди всегда входили в серую зону, но, скорее всего, долго там не выдерживали. Получив удар по голове, доисторический человек, вероятно, отправлялся в «нокаут», совсем как соперники Мухаммеда Али, достаточно упрямые, чтобы вызвать его на бой. Если такое бессознательное состояние сохранялось долее нескольких минут, то наступала «кома» – длительная неспособность реагировать на любую форму стимуляции, инициировать какие-либо действия по собственной воле, а также отсутствие нормальных циклов пробуждения и сна. Без современной медицины шансы доисторического человека выйти из коматозного состояния были очень низкими; кроме всего прочего, без питания и восполнения потери жидкости умирал он довольно быстро. Действительно, шансы выжить в длительной коме до сих пор невысоки; из всех пациентов, которые, как Скотт, попадают в больницу с четырьмя баллами по шкале комы Глазго и получают всю помощь, которую может предоставить современная медицина, 87 % либо умрут, либо навсегда останутся в вегетативном состоянии. Шансы же доисторического человека пережить этот период и прорваться в серую зону вообще были незначительными.

Тем не менее люди существовали в серой зоне еще до появления ИВЛ в пятидесятых годах двадцатого века. Древние греки поведали нам о состоянии, которое они называли апоплексией. По дошедшему до нас описанию оно удивительно похоже на то, что мы сейчас называем вегетативным состоянием: «Здоровый субъект внезапно падает от боли, мгновенно теряет речь, хрипит. Его рот широко открывается, и, если кто-то зовет его или толкает, он только стонет, ничего не понимая. Он обильно мочится, не зная об этом. Если не приходит лихорадка, человек погибает через семь дней, но если это происходит, то он обычно восстанавливается».

За века, пролетевшие со времен Древней Греции, не так уж и много изменилось в нашем понимании, диагностике и лечении пациентов, попавших в подобное состояние. В середине двадцатого века стали употребляться другие термины, в том числе бодрствующая кома, акинетический мутизм, молчаливая неподвижность, апаллический синдром и тяжелое травматическое слабоумие. Вопрос о том, описывают ли эти термины одно и то же или различные состояния, является неразрешимым, поскольку (как и сегодня) все пациенты разные и характер симптомов широко варьируется. Вероятно, этим объясняется то, почему ни один из вышеназванных терминов не был принят повсеместно. Термин «вегетативный пирог» (pie vegetative) был использован в 1963 году, а «вегетативная выживаемость» – в 1971-м. Они предшествовали введению термина «вегетативное состояние» в историческом документе, опубликованном Брайаном Дженнеттом и Фредом Сливом в журнале «Lancet» 1 апреля, по иронии – в День дурака, в 1972 году. С тех пор этот термин быстро вошел в общую медицинскую практику.

* * *

В наши дни, если пострадавший поступает в отделение нейроинтенсивной терапии, результаты его анализов неудовлетворительны и указывают на то, что пациент в ближайшее время умрет или никогда не восстановится до приемлемого для жизни уровня, его семье может быть рекомендовано «отключить систему жизнеобеспечения», то есть выключить ИВЛ, или «вытащить вилку из розетки», как говорят без обиняков. Некоторые, вероятно, те, кто слепо верит врачам или знает, что таково было бы желание любимого человека или родственника, считают этот выход приемлемым. Они соглашаются и, поколебавшись, тянут вилку из розетки.

Другие мучительно размышляют день за днем. Если же во время «окна возможностей» пациенты восстанавливаются до такой степени, что их жизнь становится самодостаточной, то есть им больше не нужен аппарат ИВЛ, тогда их никто не отключит. Они входят в серую зону, и жизнь их уже невозможно прервать простым отключением аппарата. Однако они могут умереть от голода и жажды, если не давать им есть и пить.

И здесь мы подходим к интереснейшему юридическому вопросу: считать ли воду и еду «медикаментами»? Аппараты вентиляции легких, к примеру, явно требуются для лечения больного, и решения об их отключении принимаются относительно легко, особенно в тех случаях, когда у пациента нет шансов на выздоровление. А вот считать ли лечением воду и пищу? В некоторых странах ответ – да, а в других вода и пища – предметы жизненной необходимости, и в них не может быть отказано. Одним из факторов, который, несомненно, влияет на общественное мнение, является то, сколько времени требуется, чтобы умереть в различных условиях. После выключения ИВЛ пациент, как правило, умирает в течение нескольких минут из-за недостатка кислорода в мозге. Отменяя питание и подачу жидкости, вы морите пациента голодом, отчего он может погибнуть спустя две недели (или раньше).

И все это занимает умы философов, специалистов по этике и юристов. Родственники решают вопрос не о том, сохранить ли пациенту жизнь, а о том, помочь ли ему (ей) умереть.

Недавно мы с коллегой Мэлом Гудейлом организовали в Королевском обществе в Лондоне встречу по вопросам сознания и мозга. Мы говорили о том, как лучше измерить сознание. В аудитории собрались великие мыслители современности, включая философов, когнитивных нейрологов; там же присутствовали анестезиологи и робототехники. Во время встречи акценты сместились, и обсуждение перешло на проблемы человечности: насколько легко мы убиваем и насколько тесно связана эта легкость с физической формой, поведением жертвы и его (ее) сходством или отличием от привычной нам человеческой формы и поведения.

Представьте, как обычно варят мидий. Почти все, не задумываясь, бросят горсть мидий в кипящую воду, и совесть их мучить не станет. А ведь, как ни посмотри, это весьма жестокий способ убийства живого существа. Только вот мидии не похожи на людей. У них нет ни рук, ни ног, ни человеческих черт. Они ведут себя не так, как мы, ни в чем на нас не похожи.

А теперь представьте омара. Это труднее. Многие отказываются варить живых омаров, предпочитая покупать в магазине готовых. Омары также не очень-то напоминают людей, и в то же время они гораздо больше похожи на людей, чем на мидии. У них есть конечности, которые имеют некоторое сходство с человеческими руками и ногами, – хватают то, до чего дотягиваются. У них есть глаза, и если вы изучаете омаров, легко убедите себя, что, в отличие от мидий, у них есть также и лицо. Омары перемещаются в своей среде, взаимодействуя с ней таким образом, что их поведение хоть и отличается от человеческого, но все же напоминает некоторые из наших моделей общения.

Не стану продолжать, скажу только, что (и в этом я вполне уверен) мало кто из нас решится бросить в кипящую воду обезьяну. Почему? Почему нам гораздо проще сварить мидий, чем омара? Очевидно, что на наше решение влияет внешний вид и поведение омара, – а ведь перед нами всего лишь два разных типа моллюсков.

В основе этих чувств, я полагаю, лежит наше представление о том, насколько сознательно каждое из указанных живых существ. Омар, вероятно, сознает немного больше, нежели мидия, потому что он немного больше похож на нас, чем на мидию. Однако есть ли у нас какие-нибудь доказательства? Как мы уже видели ранее, наши предположения о сознании в значительной степени основаны на поведении, а не на биологических фактах. Даже если научные доказательства того, что омары более «сознательны», чем мидии, существуют, я сомневаюсь, что многие из нас читали соответствующие научные статьи в поддержку данного тезиса, предпочитая принимать решение интуитивно.

Но где же порог – эволюционный порог, если хотите, – который определяет, допустимо ли считать другое существо сознательным? Если мы в большинстве своем думаем, что мидии несознательны, и опять же в большинстве своем считаем, что обезьяны сознательны, то где-то между этими двумя видами у живых существ должно появиться сознание (или, по крайней мере, наше восприятие такового). То, что некоторые из нас готовы варить живых омаров, в то время как другие категорически отказываются, позволяет мне предположить, что омары находятся где-то близко к этому предполагаемому критическому порогу. Впрочем, многие из нас не озадачиваются вопросом, сознательны ли мидии, а потому преспокойно бросают их в кипяток.

* * *

Критический диапазон между бессознательным и сознательным имеет огромное значение, когда родственники принимают решение у постели тяжелобольного. На больничной койке в отделении интенсивной терапии пациенты редко ведут себя как здоровые люди. Как правило, они не шевелятся и редко реагируют на внешние раздражители. Хотя неподвижные пациенты внешне и не похожи на мидии, поведением они напоминают моллюсков. Внешний вид людей, которых мы знаем и любим, часто сильно меняется после несчастного случая: лица обезображены, конечности непоправимо повреждены, вывернуты или вообще отсутствуют.

Эти факторы, несомненно, заявляют о себе в те моменты, когда мы задумываемся, сохранил ли пострадавший способность осознавать реальность (точно так же мы смотрим на нечеловекоподобных существ). Если пациенты не ведут себя как люди и даже не выглядят людьми, то и поверить в то, что они не мыслят как люди, гораздо легче. В свою очередь, данные факторы влияют на нашу склонность решать, должен ли человек, которого мы любим, жить или ему лучше умереть. Будет ли труднее отключить от аппарата жизнеобеспечения пациента, чья внешность при аварии почти не пострадала, чем изуродованного до неузнаваемости? Почему? Однажды, когда мы разговорились с Филом, братом Морин, он признался, что многие годы семья мучительно раздумывала, стоит ли лечить Морин в случае осложнений или инфекций или позволить ей умереть естественным путем. Не знаю, повлиял ли внешний вид Морин на их решение (она выглядела прекрасно, совсем не изменилась), но уверен, что легче им от этого не было.

Нам известно тоже, что принять решение, жить ли ему или умереть, так же трудно, если пациент упустил свой шанс и вошел в серую зону, оказался в вегетативном состоянии, то есть вроде бы пришел в себя, однако ничего не сознает и ни на что не реагирует. И практически невозможно – если врачи или родственники замечают у него хотя бы мельчайшую физическую реакцию, например едва заметное моргание, лишь бы она указывала на то, что в неподвижном теле сохранилось сознание.

Наша готовность отнять жизнь неразрывно связана с предположениями о том, что вообще значит «жизнь» и сколько осталось от прежних «нас», когда после тяжелой травмы мозга мы стабилизируемся. Хотя, как мы теперь уже знаем, предполагать такое весьма глупо; от внешнего вида пострадавшего совершенно не зависит, остается ли внутри его неподвижного тела сознание, сохраняется ли его личность.

* * *

Абрахаму было за шестьдесят, когда в 2014 году у него случился обширный инсульт. Жена привезла Абрахама в отделение неотложной помощи, когда у него внезапно очень сильно заболела голова, началась рвота, а сам он перестал понимать, где находится. С помощью компьютерной томографии (КТ) выяснилось, что у Абрахама произошло внутривентрикулярное кровоизлияние – то есть кровь проникла в полости (или желудочки) в глубине мозга. Ему сразу же ввели снотворное, интубировали и перевели в реанимацию. Дальнейшие сканирования показали, что аневризма стенки передней коммуникативной артерии (она соединяет две основные артерии, по одной в левом и правом полушариях головного мозга) привела в конце концов к разрыву, что, в свою очередь, вызвало серьезное повреждение окружающей области, в том числе в левой лобной доле.

Когда мы сканировали Абрахама через двадцать два дня после инсульта, он находился в коме, но постепенно переходил к вегетативному состоянию. Время от времени он открывал глаза и дышал самостоятельно. Мужчина он был довольно высокий, ноги его едва не свисали с больничной койки.

То был очень важный для нашей лаборатории день. Моя аспирантка Лоретта Нортон делала то, что мы прежде никогда не делали: сканировала пациентов, оказавшихся в реанимации в первые дни после травмы мозга. Эти пациенты не были стабильными с медицинской точки зрения, как те, кого мы сканировали начиная с 1997 года, например Кейт. Те люди, как правило, провели месяцы, если не годы, в больнице после аварий или травм. Теперь же мы обратили внимание на пациентов, которые едва цеплялись за жизнь. Возможно, им оставались в этом мире часы или дни, но никак не недели и не месяцы. Если бы нам удалось найти способы улучшения диагностики таких пациентов, более того – повысить точность прогнозов о том, кто, вероятно, умрет, а кто, скорее всего, выживет, это стало бы огромным шагом вперед в области интенсивной терапии. Комитет по этике дал нам разрешение на новаторское исследование, чтобы проверить эту чрезвычайно уязвимую группу пациентов, несмотря на риск.

Абрахам заранее дал понять жене, чего желал бы, окажись когда-нибудь подключенным к аппарату жизнеобеспечения. Он не писал длинных и подробных инструкций и не заверял их у нотариуса, фиксируя в подробностях пожелания о медицинской помощи и уходе на случай, если станет недееспособным, однако обсудил этот вопрос с женой, и она точно знала его предпочтения. Абрахам ясно заявил, что не хочет существовать в вегетативном состоянии, и, когда его положили в реанимацию, жена передала эти пожелания медперсоналу и врачам. Она всего лишь сделала то, о чем попросил ее муж, и тем не менее вскоре начались обсуждения, когда и как Абрахаму будет позволено умереть.

Принимая такое решение, медики встречаются с членами семьи пациента, чтобы убедиться: родственники действуют осознанно. Как правило, к родным приходят несколько человек: лечащий врач (невролог), возможно ординатор, медицинская сестра и социальный работник. После обсуждения всех вариантов развития событий, если семья соглашается отключить больного от аппарата жизнеобеспечения, устанавливается время, обычно от 12 до 24 часов или больше, чтобы позволить семье, близким или друзьям собраться у постели пациента. Иногда, если все в сборе, процедуру осуществляют немедленно. Родственникам заранее объясняют, что и как будет происходить, и разрешают находиться рядом с больным до конца. Врач вводит пациенту сильное болеутоляющее, чтобы облегчить неприятные ощущения. Если этого не сделать, умирающий будет хрипеть и хватать ртом воздух, когда его отключат. Когда препарат начинает действовать, врач либо отключает аппарат ИВЛ постепенно, либо одномоментно (каждый поступает по-своему). Ни обезболивающее средство, ни удаление аппарата ИВЛ не мешают пациенту дышать самостоятельно, и часто так и происходит. Как правило, этот период длится недолго, а бывает, что затягивается на многие часы. Смерть непредсказуема.

К несчастью для Абрахама, он и его жена являлись прихожанами церкви, которая придерживалась твердой позиции относительно святости жизни. Духовный пастырь Абрахама, присутствовавший в отделении интенсивной терапии, заявил, что Абрахам должен жить дальше в соответствии с «Божьей волей». Может, пациент и знал, чего хочет, однако у высших сил, по словам духовного лица, другие планы. Окончательное решение в таких случаях принимается ближайшим родственником. Я в некотором замешательстве услышал, как жена Абрахама заявила, что, несмотря на договор с супругом, не позволит отнять у него жизнь.

– Я уже потеряла мужа, – произнесла она. – И если пойду против воли духовного наставника, то лишусь и церкви.

* * *

Сложные обстоятельства требуют сложных решений. Говоря о жизни, смерти и серой зоне, необходимо помнить, что все поступки влекут за собой этические и нравственные последствия. В каждом случае обстоятельства уникальны. Например, разногласия между мужем Терри Шайво и ее родителями подпитывали спектакль национального масштаба. На основе тех событий был разработан целый комплекс правил о том, как похожие дела будут впредь рассматриваться в Соединенных Штатах. И вот в Канаде появилось свое «дело Шайво» – все закрутилось вокруг Абрахама. Только при совершенно иных обстоятельствах: «Божье слово» против жены пациента. На кону были ее будущее и поддержка церкви.

Оба этих дела вызывают у меня как минимум беспокойство. Поскольку я не верю в высшие силы, то и принятие решения на основе «слова Божия» кажется мне нерациональным. С таким же успехом можно бросить игральные кости и посмотреть, что выпадет. В глубине души я понимал жену Абрахама. Если «церковь» заменить на «близкие друзья», многое станет понятнее, особенно если забыть о сложных религиозных убеждениях. Если она позволит убить мужа, в результате чего от нее отрекутся ближайшие друзья, то женщина, оставшись вдовой, потеряет возможную помощь и поддержку. В отличие от случая Терри Шайво, желания Абрахама были ясно изложены – он не хотел жить в вегетативном состоянии. На мой взгляд, именно желания пациента должны превалировать над всем остальным, включая предпочтения ближайших родственников.

Однако в каждом случае находятся свои детали. Недавно мне пришлось участвовать в судебном процессе по делу пятидесятишестилетнего канадца. Пациент, назовем его Кит, его жена и трое детей в сентябре 2005 года попали в автокатастрофу. Киту тогда было сорок девять лет. Старший сын погиб на месте. Кит получил глубокую и необратимую травму мозга. Жена и двое младших детей пострадали, но значительно легче. Киту поставили диагноз «вегетативное состояние», и к 2012 году его жена почувствовала – пришло время проститься с мужем навсегда. Она поручила лечащим врачам Кита удалить из его тела трубки для кормления и подачи жидкости, что в течение нескольких дней привело бы к его смерти. Брат и сестра Кита решительно выступили против этого шага и обратились в местный суд, чтобы помешать жене осуществить ее намерение. Они просили также лишить ее права принимать решения о жизни и смерти их брата и передать это право им.

Судья, тщательно рассмотрев все обстоятельства, отклонил просьбы брата и сестры пациента. Кит и его жена являлись супругами в течение двенадцати лет до аварии и воспитывали троих детей, а потому вполне разумно, что жена пострадавшего имела право принимать такие сложные решения и, предположительно, действовала в интересах мужа. У меня на сей счет нет никаких сомнений. Решение принимает тот, кто замещает лицо, потерявшее возможность принимать жизненно важные решения. Что думают об этом другие родственники пациента – дело десятое.

К сожалению, не все с этим согласны. Еще одно недавнее дело, которое дошло до Верховного суда Канады, касалось Хасана Расули, шестидесятилетнего иранского инженера, который эмигрировал в Торонто с женой и двумя детьми в 2010 году. В октябре ему сделали операцию по удалению доброкачественной опухоли головного мозга. К несчастью, пациент заразился инфекцией, серьезно повредившей мозг. Врачи определили, что надежды на выздоровление нет и держать пациента на жизнеобеспечении бесполезно; это неизбежно приведет к дальнейшим осложнениям, инфекциям и потребует дорогостоящего лечения. Ради чего? Медики порекомендовали семье отключить больного от аппаратов жизнеобеспечения. Однако его жена, Паришер Саласел, обладавшая правом принимать решения в отсутствие мужа, отказалась дать свое согласие, сославшись на религиозные убеждения. Кроме того, она уверяла, что ее муж находился в минимальном сознании.

Дело приобрело огласку, и в газетах написали о наших экспериментах с Хасаном. Мы неоднократно сканировали его мозг, и результат был неоднозначный. Казалось, многое свидетельствовало в пользу минимального сознания: пациент мог представить игру в теннис и передвижение по комнатам, однако не всегда. Когда мы оценивали его поведение, история повторилась; он мог следить взглядом за зеркалом и сосредотачивался на семейной фотографии, когда ее держали перед ним, однако эти действия были непоследовательными. Тем не менее, по всей вероятности и по мнению опытных медицинских экспертов, у пациента не оставалось никаких шансов на значительное выздоровление. Оказание же ему медицинской помощи лишь отнимало ресурсы у канадской системы здравоохранения. Вердикт Верховного суда звучал так: врачи не могут в одностороннем порядке принимать решение об отказе от жизнеобеспечения без согласия пациента, членов его семьи или лица, принимающего решения. Даже если бы врачи никогда не ошибались, даже если бы их мнение было «в интересах пациента», медицинские специалисты, независимо от опыта работы и профессионализма, не вправе отменить мнение лица, принимающего жизненно важные решения, по крайней мере не в Канаде. В этой новой области права законы в разных частях мира разрабатываются отдельно для каждого конкретного случая.

* * *

Когда дело доходит до права на жизнь и права на смерть, в некоторых государствах, как, например, в США, разгораются ожесточенные споры. Помимо случая Терри Шайво, два других громких дела оказали глубокое влияние на правовые и этические вопросы, связанные с нашим «правом на смерть».

В 1975 году Карен Энн Квинлан из города Скрэнтон в Пенсильвании отправилась на день рождения к другу. Праздновали в местном баре, в Нью-Джерси. Карен выпила несколько бокалов крепкого алкоголя и приняла «Метаквалон». До праздника Карен Энн сидела на строгой диете. В баре девушка почувствовала себя плохо, ее отвезли домой и уложили в постель. Позже друзья обнаружили Карен Энн без дыхания. Вызванная скорая помощь доставила девушку в коматозном состоянии в больницу.

Родители Карен Энн, Джозеф и Джулия Квинлан, попросили медицинский персонал отключить ее от аппарата ИВЛ – девушка часто ворочалась на постели, пыталась выдернуть трубки, и родители сочли, что ей больно. Врачи отказались, опасаясь, что, если они удовлетворят просьбу семьи Квинлан, их обвинят в убийстве. Родители подали иск об отключении дочери от аппарата ИВЛ, заявив, что это «ненужное средство продления ее жизни». В суде адвокат семьи Квинлан утверждал, что право Карен Энн на смерть выше права штата на сохранение ее жизни, в то время как назначенный судом опекун девушки настаивал на том, что отключение пациентки от аппарата ИВЛ станет убийством. Судья вынес решение не в пользу родителей Квинлан. После апелляции в Верховный суд Нью-Джерси желание семьи Квинлан наконец было удовлетворено, и Карен Энн сняли с аппарата ИВЛ. Однако последовало нечто непредвиденное. Карен Энн начала дышать без посторонней помощи и еще девять лет жила в местном заведении по уходу за безнадежно больными. Ее кормили через трубку, которую родители не стремились снять, потому что, в отличие от ИВЛ, не считали ее «ненужным средством для продления жизни». Карен Энн Квинлан умерла от дыхательной недостаточности в 1985 году. Во многих отношениях ее дело знаменует собой начало движения за право на смерть в Соединенных Штатах и до сих пор обсуждается судами, комитетами по этике и философами.

* * *

Еще одним важным случаем в Северной Америке стало дело Нэнси Крузан. Нэнси было двадцать пять лет, когда в 1983 году она потеряла контроль над своей машиной и вместе с автомобилем оказалась в канаве, полной воды. После трех недель в коме Нэнси поставили диагноз «вегетативное состояние» и начали кормить через трубку. Пять лет спустя родители девушки попросили убрать трубку для кормления, однако врачи отказались на том основании, что отсутствие питания может привести к смерти пациентки. За год до несчастного случая Нэнси сказала подруге, что если она когда-нибудь тяжело заболеет или попадет в аварию, то не захочет жить «наполовину» – на данном основании суд и удовлетворил желание родителей. Однако в противовес делу Карен Энн Квинлан Верховный суд штата Миссури отменил решение суда первой инстанции, постановив, что никто не может отказать в лечении от имени другого лица, даже если у пациента отсутствует воля к жизни.

Дело Нэнси в конечном итоге дошло до Верховного суда США, который голосованием пять к четырем поддержал решение Верховного суда штата Миссури. Верховный суд США постановил, что ничто в Конституции США не препятствует штату Миссури требовать «четких и убедительных доказательств» до прекращения лечения, поддерживающего жизнь. Иными словами, необходимы «ясные и убедительные доказательства» в пользу того или иного решения, поскольку члены семьи не всегда могут осуществлять действия, с которыми согласился бы пациент, и эти действия (такие, как лишение средств жизнеобеспечения) могут иметь необратимые последствия.

В ответ родители девушки собрали как можно больше свидетельств того, что Нэнси хотела бы прекратить процесс ее жизнеобеспечения, учитывая обстоятельства, и убедили местного окружного судью согласиться с получением «ясных и убедительных доказательств». В 1990 году, незадолго до Рождества, Нэнси отключили от питания по решению местного судьи. Затем события приняли еще более странный оборот: спустя несколько дней в палату девушки прорвались девятнадцать активистов движения «За право на жизнь» и попытались снова подключить ее к трубке для питания (все они были арестованы). Наконец, на следующий день после Рождества 1990 года, Нэнси Крузан умерла. Шесть лет спустя ее отец покончил жизнь самоубийством.

* * *

Какими бы шокирующими ни являлись эти случаи, они свидетельствуют как о сложности правовых вопросов, связанных с подобными ситуациями, так и о глубоком воздействии тяжелых мозговых травм не только на семьи жертв, но и на общество в целом. Как в свое время случай Терри Шайво, дело Квинлан и Крузан обсуждала вся страна. Несомненно, были подняты важные вопросы о юридических различиях между отказом от лечения, самоубийством, самоубийством с помощью врача и «позволением умереть». Какую роль в принятии таких решений играет правительство? Кому следует решать: тому, кто ближе всего к пациенту, лечащему врачу или государственным должностным лицам, у которых могут быть собственные предубеждения в отношении жизни и смерти? Или нам стоит полагаться исключительно на заблаговременно составленные распоряжения пациента по принятию жизненно важных решений в случае утраты дееспособности? И что делать, когда таких распоряжений не существует? Так, для некоторых случаи Карен Энн Квинлан и Нэнси Крузан стали яркой страницей в споре о праве на смерть и праве на жизнь. Другим они скорее напомнили скользкую дорожку к безнаказанному убийству.

* * *

Вернемся к Киту, тому канадцу, который вместе со своей семьей попал в автокатастрофу. Мое участие в его деле потребовалось в тот момент, когда его дети, прочитав о моей работе, связались с нашей лабораторией и попросили позволения привезти Кита в Лондон, Онтарио, на сканирование, и если ответ положительный, то можно ли выяснить, в сознании их отец или нет? Спросить Кита с помощью сканирования, чего он сам желает?

Представьте, что мы привезли Кита в Лондон, поместили в наш фМРТ-сканер и узнали, что он в сознании и может ответить «да» и «нет». Мы уже доказали, что технически это возможно. Кит был относительно молод и здоров, когда получил травму головного мозга, а данные факторы, насколько нам известно, способствуют положительной реакции на МРТ. Вероятно, Кит действительно находился в сознании и смог бы с нами пообщаться. Что, если с помощью нашего фМРТ-сканера он сказал бы нам, что, вопреки мнению жены, хочет жить? А Абрахам, наоборот, подтвердил бы духовному наставнику, что желает умереть?

Наверное, вы думаете, если тяжелобольной в вегетативном состоянии сообщит с помощью фМРТ-сканера, что хочет умереть, ему позволят это сделать? Разве человек в таком положении не должен иметь право на смерть? Однако ответ, как ни печально, далеко не так однозначен.

Если здоровый человек внезапно объявит, что хочет умереть, разве вы не усомнитесь в его здравомыслии? И если не в здравомыслии, то, по крайней мере, в его душевном здоровье? Возможно, он просто подавлен и не в состоянии принять обоснованное решение. И даже будь вы уверены, что он в здравом уме, не захотите ли вы проверить на следующий день и через неделю, что его желание не изменилось? Вдруг у него просто черная полоса в жизни? А со временем все наладится, и он перестанет думать о смерти.

А будь вы врачом, к которому день за днем, месяц за месяцем приходит пациент с требованием помочь ему умереть, что бы вы сделали? Ответ: ничего. Большинство из нас не живут в обществе, которое позволяет нам соглашаться на самоубийство и помогать ему осуществиться. Почему же для пациента, который получил серьезную травму мозга, правила должны быть другими? Ответ «да» на вопрос «хочешь ли ты умереть?» может отражать глубокую психологическую или психиатрическую нестабильность. Желание смерти может быть временным. Не исчезнет ли оно завтра или через год?

В любом случае, почему общество должно позволить отключить пациенту системы жизнеобеспечения лишь потому, что он находится в серой зоне? Следует ли разрешить больному покинуть этот мир только потому, что таково его желание? Общество отвечает «нет». Однако имеющиеся на сегодняшний день технологии позволяют пациентам сообщать о своем желании жить или умереть даже из серой зоны. По крайней мере, теперь, когда мы знаем, что многие из них не такие, какими кажутся, нам стоит тщательно подумать, прежде чем принимать подобное решение от имени кого-то другого.

Стивен Лаурейс и его коллеги провели исследование, которое показывает: пожелания, высказанные до болезней и несчастных случаев («пожалуйста, не позволяйте мне жить в серой зоне!»), – не соответствуют тому, чего мы начинаем желать, когда катастрофа действительно случается. Его команда опросила девяносто одного пациента с синдромом запертого человека (эти люди полностью находились в сознании, но общаться могли только моргая или двигая вертикально глазными яблоками). Им было предложено ответить на вопросы анкеты о своей истории болезни, текущем состоянии и отношении к проблемам, связанным с окончанием жизни. Качество их жизни также оценивалось по шкале, которая варьировалась от + 5 (состояние, эквивалентное наилучшему периоду их жизни до того, как они оказались «взаперти») до – 5 (состояние, эквивалентное худшему периоду в их жизни). Вопреки тому, что большинство ожидало услышать, значительная часть пациентов (72 % ответивших) сообщили, что они счастливы. Более того, чем дольше пациенты находились в состоянии «запертого человека», тем счастливее они себя ощущали!

Хотя многие из нас заявляют, что не захотят жить, окажись «запертыми» в собственном теле после травмы мозга, только 7 % всей группы, обследованной Лаурейсом и его коллегами, попросили об эвтаназии. Получается, наши представления о том, как мы будем себя чувствовать и чего пожелаем, если случится худшее, являются ложными. Напротив, большинство пациентов, оказавшихся в больнице, вполне удовлетворены качеством своей жизни. Те, кто однажды едва не погиб, не спешат навстречу смерти.

Такие исследования явно несовершенны. Только 91 из 168 пациентов, к которым сотрудники обратились первоначально, ответили на вопросы, и многие из тех, кто был наиболее недоволен своей жизнью, вероятно, предпочли вообще не заполнять анкету. Произошло «смещение выбора», то есть по какой-то причине выборка не является репрезентативной для всей совокупности респондентов, которых опрашивают. Необъективность выбора может привести к ошибочным результатам.

Тем не менее на сегодняшний день это лучшее исследование на тему эвтаназии, и данные показывают, что значительная доля пациентов, запертых в неподвижных телах, вполне довольны жизнью и крайне редко просят о смерти. Результаты данного опроса изменили общее представление о том, что жизнь «взаперти» «не достойна того, чтобы называться жизнью». Я нахожу результат опроса поразительным и обнадеживающим. Вспоминая пациентов и их родных, с которыми я сталкивался на протяжении многих лет, я спрашиваю себя: неужели это правда? Как эти люди могут быть счастливыми? В этом же нет никакого смысла.

Лаурейс и его коллеги отмечают в своей работе, что, возможно, «счастливые» пациенты значительно пересмотрели свои потребности и ценности. Подобно паралимпийцам, которые празднуют победу над физическими недостатками, эти люди, по-видимому, нашли новые способы ощущения жизни, новые способы достижения счастья.

Исследование также ставит под вопрос наши пожелания о жизни и смерти, высказанные, когда мы полностью дееспособны. Получается, что составлять предварительное распоряжение на случай недееспособности опасно? Представьте, что вы официально попросили вас не реанимировать и с ужасом (находясь в сознании) наблюдаете, как эту просьбу исполняют против вашего желания, которое к тому времени изменилось на противоположное?

Возможно, благодаря научно-техническому прогрессу вскоре настанет день, когда мы сумеем обнаружить, в сознании ли пострадавший, сразу после аварии или как только человек доставлен в больницу – и сделать это надежно, дешево и эффективно. Мы отыщем тех пациентов, кто способен общаться, находясь в неподвижных телах, установим с ними контакт и узнаем их предпочтения. Однако будет ли у нас право исполнить пожелания пациентов – совершенно другой вопрос.

Абрахам остался в больнице и в конце концов умер после осложнений, вызванных инсультом. Спустя полгода после его смерти жена, судя по всему, смирилась с потерей. Друзья и церковь помогли ей пережить самые трудные дни.

Киту разрешили умереть в 2013 году, согласно воле его жены. Его братьев и сестер пригласили на похороны.

На момент написания этой книги Хасан жив и находится в больнице в Торонто.

12. Альфред Хичкок представляет

Я знаю отличное средство от боли в горле: перерезать его.

Альфред Хичкок

В 2012 году исполнилось семь лет с тех пор, как мы впервые попросили пациента представить игру в теннис. Мы установили, что лишь значительное меньшинство пациентов, предположительно находящихся, как и Кэрол, в вегетативном состоянии, могут изменить структуру своей мозговой активности и показать, что они действительно осознают реальность. Такие способности продемонстрировали почти 20 % исследованных пациентов. Мы даже попросили нескольких знаменитых людей, от Андерсона Купера до Ариэля Шарона, представить в сканере игру в теннис. Некоторые из наших пациентов в серой зоне, например Скотт, могли при этом общаться с внешним миром. Мысленная игра в теннис из смешной идеи, высказанной однажды летним днем в кембриджском саду, выросла в инструмент научного исследования. Это оказалось идеальным решением для поиска людей, которые были заперты в серой зоне. Вот только не совсем.

Постепенно мы собрали данные, указывающие на то, что необходимо отыскать другой, более надежный способ. Некоторые из наших пациентов не могли представить игру в теннис в сканере, или, по крайней мере, мы не смогли определить, воображают ли они игру в теннис, однако они выполняли другие наши просьбы, показывая, что осознают реальность. Мы не понимали, почему так происходит. Еще в Кембридже Мартин Монти разработал блестящее задание для тестирования на фМРТ-сканере. Мы выяснили, что некоторые пациенты в ответ на просьбу могут сосредоточить внимание на лице или фасаде дома, что ясно доказывало: они выполняют команды.

Восприятие лица активирует область мозга, которая называется веретенообразной извилиной. Именно эта извилина проснулась к жизни в мозге Кейт, когда мы показали ей фотографии лиц в 1997 году. Другая область мозга, известная как парагиппокампальные извилины, обрабатывает информацию о местности. В 2006 году Кэрол активировала эту часть мозга, когда представляла, что переходит из комнаты в комнату.

Эксперимент Мартина довольно элегантно объединил оба факта. Мой коллега показал пациентам фотографию дома, наложенного на фотографию лица незнакомца. Пациенты сосредотачивались попеременно на особенностях лица (глаза, форма носа и так далее) или на особенностях дома (положение входной двери и количество окон).

Это намного проще, чем кажется. Несмотря на то что образы наложены, лицо и дом продолжают существовать как отдельные образы, а не как одно изображение, являющееся комбинацией двух. Вы не видите дом с глазами или лицо с окнами. Вы видите лицо или дом целиком, в зависимости от фокуса вашего внимания. Если сконцентрироваться на окнах, вы увидите дом, и лицо станет практически невидимым. Если сосредоточиться на глазах, дом почти исчезнет. Можно более или менее точно воссоздать этот эффект, сидя на переднем сиденье автомобиля и глядя через лобовое стекло на внешний объект, скажем, другой автомобиль.

Хотя смешанная сцена (лобовое стекло и другой автомобиль) формирует единое изображение на сетчатке, ваш мозг обрабатывает их как отдельные и разные. Вы не видите лобовое стекло с наложенным на него автомобилем, вы видите либо лобовое стекло, либо автомобиль, в зависимости от того, на чем решите сосредоточить внимание.

Своим экспериментом Мартин показал, что, если попросить здоровых участников фМРТ-сканирования сосредоточиться сначала на лице, а затем на доме, активность в их мозге переключится с веретенообразной извилины на парагиппокампальную извилину и произойдет это именно в тот момент, когда они изменят фокус внимания. Поразительно, что в этом случае стимул (наложенные изображения лица и дома) остается прежним. Меняется лишь направление внимания испытуемого. Это задание использовалось и как возможность измерить способность индивидуума выполнять приказы – то же самое происходило и при воображаемой игре в теннис и перемещении по комнатам. Мартин обнаружил, что некоторые из наших пациентов могли переключаться от изображения к изображению, однако были не в состоянии мысленно сыграть в теннис. Мы точно не знаем, почему так происходило, но мне кажется, что некоторым пациентам просто слишком сложно воображать движения разного рода, – слишком много усилий. Особенно если вас просят делать это каждые тридцать секунд в течение длинных и скучных пяти минут в фМРТ-сканере. Мы точно знаем, что при черепно-мозговой травме всех видов снижается способность выполнять сложные когнитивные задачи.

Даже легкая черепно-мозговая травма, которая не может серьезно повлиять на способность человека выполнять большинство задач, почти наверняка сильнее повлияет на выполнение сложных задач, чем простых. Опять же, связано это с тем, что сложные задачи, например счет в уме, требуют больше когнитивных ресурсов, больше мозговой силы, так сказать, нежели простые задачи, такие как запоминание имени человека. Представьте, что вы не выспались, а надо работать целый день. Легкие (или привычные) задачи, например покормить кота или даже поехать куда-то на машине, просты в выполнении, потому что не требуют слишком многого от ваших истощенных когнитивных ресурсов. Однако попробуйте в таком состоянии подать налоговую декларацию или организовать семейный отпуск, и вы скоро столкнетесь с неприятностями. А все потому, что вы взялись за задачу, более когнитивно требовательную, чем кормление кота или управление автомобилем, когда ваш мозг функционирует менее совершенно, например, если вы не выспались или после того, как получили серьезную травму головы.

Сосредоточить взгляд на лице или доме, безусловно, требует меньших когнитивных сил, чем если вас просят мысленно поиграть в теннис по тридцать секунд несколько раз. Вероятно, некоторым пациентам слишком сложно воображать физические упражнения. Мы упустили у них наличие сознания не потому, что его у них не было, а потому, что задача, которую мы просили их выполнить, чтобы показать нам, что они в сознании, оказалась для них слишком трудной.

Задача Мартина – проще, хотя тоже не без недостатков. Чтобы сосредоточить внимание на лице или доме, требуется хорошо контролировать глаза, зрительную функцию, чего большинство наших пациентов делать не могли. Они даже не могли взглянуть, куда им хотелось, не говоря уже о том, какой объект выбрать взглядом. Нам определенно требовалось разработать другую задачу для сканирования, по признакам выполнения которой мы находили бы всех осознающих реальность пациентов, вне зависимости от того, истощены их когнитивные ресурсы или нет.

* * *

Со мной в Канаду переехала и моя аспирантка из Албании Лорина Наси. В Кембридже она вышла замуж за моего друга и коллегу Родри Кусака. Я был у них на свадьбе свидетелем. Когда в 2011 году Родри предложили должность преподавателя в Институте мозга и разума при Университете Западного Онтарио, он перебрался в Канаду и перевел туда свою лабораторию. Лорина переехала вместе с мужем, в числе его сотрудников. У них есть сын по имени Калин, который на несколько месяцев младше моего сына Джексона.

С тех пор как Родри обосновался в Северной Америке, мы втроем, Лорина, Родри и я, пытались разработать новые и более простые способы обнаружения сознания. Мы сосредоточились на простых методах, позволяющих выявить сознание в нереагирующем на раздражители теле, не требуя от пациентов «сообщать» нам о том, что они сознательны.

С теоретической точки зрения это существенное различие в методологии поиска, и оно становилось все более важным для наших исследований. Такие тесты, как игра в теннис, не измеряют сознание каким-либо прямым образом и не говорят нам ничего принципиально нового о самом сознании, кроме того, что оно присутствует. И то же самое можно сказать о задаче Мартина с наложением изображений. Указанные методы измеряют то, что философы любят называть репортативностью – в данном случае способность сообщать о том, что вы сознательны. Вполне возможно, что среди пациентов в сознании есть те, кто не может сообщить об этом, даже используя свой мозг в сканере фМРТ, вероятно, потому, что не имеют необходимых когнитивных ресурсов. Если им не под силу сообщить нам, что они осознают реальность, вовсе не значит, что они ее не осознают. Все эти годы мы задавались одним и тем же вопросом: как измерить сознание в отсутствие репортативности? Как правило, мы имели дело с отсутствием физической репортативности, но, возможно, психическая репортативность столь же трудна для ее достижения?

Родри вел собственную линию исследований: он стремился составить карту развития сознания у новорожденных, используя МРТ. Прежде чем им исполнился год, Джексон и Калин побывали в МРТ-сканерах больше, чем взрослые за всю их жизнь. Дети – прекрасный пример. Они, вполне вероятно, осознают реальность, по крайней мере некоторые ее аспекты, однако ничего нам об этом не скажут, поскольку не обладают интроспективными способностями или языковыми навыками. Проще говоря, вы не можете попросить малыша представить игру в теннис, потому что он не знает, что это за игра и что значит «представить» что-то. Для эффективной оценки сознания ребенка не выйдет полагаться на репортативность; требуется более прямое считывание сознания по мере его возникновения в мозге.

К 2012 году мы начали задумываться о том, что нам стоит разработать и применять такой же подход для пациентов, которые кажутся вегетативными. Чтобы не просить их выполнять задачу в сканере, например воображать игру в теннис. Мы искали более определенную меру сознательности, и к тому же более простую, нежели задачи, которые мы использовали до сих пор.

Наше исследование развернулось в новом направлении. Мы принялись разрабатывать методы обнаружения сознания, показывая пациентам в сканере голливудские фильмы. Идея возникла в результате эксперимента, который почти десять лет назад провели коллеги из Израиля и который не имел ничего общего с травмой головного мозга или расстройствами сознания. Ученые показывали здоровым участникам эксперимента в сканере фильмы и заметили, что по мере развития сюжета мозг у всех испытуемых синхронизировался, то есть одни и те же области включались и отключались в одинаковые промежутки времени. На первый взгляд это имеет смысл. Когда в фильме стреляют, наша слуховая кора, участок мозга, который обнаруживает звуки, активируется. А поскольку все зрители в кинотеатре одновременно слышат один и тот же выстрел, слуховая кора активируется у всех в одно и то же время.

То же самое относится и ко многим другим событиям, которые мы видим на экране. Например, если появляется лицо крупным планом, то в мозге активируется область распознавания лиц. По мере того как камера проводит нас через сцену, допустим, двигаясь с улицы на улицу в скоростном автомобиле, парагиппокампальная «зона места» будет срабатывать синхронно с «зоной места» человека, сидящего рядом с нами, так как мозг у каждого зрителя отображает и кодирует абсолютно все местности, через которые мы когда-либо проходили. Таким образом, во время фильма соответствующие области мозга группы людей будут включаться и выключаться в унисон, отражая их общее сознательное переживание событий, разворачивающихся на экране.

Это замечательное явление – нейронная синхронизация у индивидуумов, одновременно смотрящих один и тот же фильм, – подало Лорине, Родри и мне идею, которая следующие нескольких лет полностью изменит методологию определения наличия сознания у пациентов в серой зоне. Если просканировать пациента в вегетативном состоянии и здорового человека, когда они смотрят один и тот же фильм, и увидеть их нейронную синхронизацию, разве не станет это логичным доказательством того, что пациенты тоже переживают опыт осознания происходящего на экране? А если они осознают происходящее на экране, разве не будет логичным предположить, что они точно так же осознают себя и реальность? Любой фильм, как правило, изображает чужую жизнь, его сюжет вращается вокруг человеческих отношений. Когда вы увлечены фильмом, ваше сознание «попадает в плен», вы находитесь там, в фильме, и реальный мир за его пределами ненадолго испаряется. Интересные фильмы захватывают наше внимание и диктуют наши сознательные ощущения.

Мы надеялись, что отыскали более надежный способ оценить наличие сознания, и более простой, чем воображаемая игра в теннис. Всего-то оставалось показать пациентам в вегетативном состоянии кино и посмотреть с помощью фМРТ-сканера, как реагирует их мозг. Если реакция мозга тяжело травмированного пациента совпадет с реакциями мозга здорового испытуемого, значит, больной осознает реальность.

Лорина занялась решением сопутствующих новому эксперименту теоретических и практических проблем. Самое главное: какой фильм выбрать? Мы попробовали несколько картин, и одни явно подходили для нашей цели лучше других. Мы возлагали особенно большие надежды на фильм «Цирк», классическую комедию Чарли Чаплина, вышедшую на экраны в 1928 году. В этом фильме есть потрясающе смешная сцена: Чаплин оказывается заперт в клетке со львом. Испытуемым фильм понравился, однако, к сожалению, мы не увидели достаточно надежной синхронизации между тем, как работал мозг разных людей. Для наших целей требовался фильм с понятным и захватывающим сюжетом, четким повествованием и яркими характерами, каждый из которых играл бы свою роль.

Именно так. Ведь нам необходимо привлечь внимание всех пациентов в одинаковой степени, заставить их сопереживать героям и одновременно испытывать одинаковые чувства. Мозг каждого участника эксперимента должен быть максимально и аналогичным образом вовлечен в работу. Кроме того, не помешал бы и элемент художественного напряжения. И когда мы подумали об интриге и напряженном ожидании, сразу же всплыло имя Альфреда Хичкока, мастера тревожной неопределенности.

Мозг обожает фильмы Альфреда Хичкока. Более того, оказывается, триллеры он любит больше других жанров. Вероятно, потому, что они заставляют нас бояться, предвидеть, ожидать и реагировать. Фильмы Хичкока просто созданы для того, чтобы дать зрителям общий сознательный опыт, обретаемый в значительной степени тем, что каждый зритель наблюдает за событиями на экране и стремится понять их связь, полностью вовлекаясь в сюжет. При этом в мозге каждого смотрящего происходят аналогичные процессы. Напряженное ожидание создается в фильмах Хичкока благодаря поворотам сюжета и осмысливанию событий, а не с помощью эффектных взмахов длинными челками у героинь и ярких вспышек света, которые стали главными компонентами многих современных (и я бы сказал, третьеразрядных) фильмов. Все эти поделки из мира кинематографа тоже вовлекают мозг в свою «игру», но далеко не в той мере, как это делают едва заметные повороты сюжета в фильмах Хичкока.

Мы выбрали короткий черно-белый фильм Хичкока, снятый для телевидения в 1961 году, под названием «Паф! Ты мертв!». Забавное название и очень подходящее, с какой стороны ни взгляни. В фильме рассказывается о пятилетнем мальчике, который находит револьвер своего дяди, заряжает в него несколько патронов и играет с этим оружием дома и на людях, не зная о его силе. Чрезвычайно увлекательный сюжет разворачивается постепенно, и зритель с каждой сценой все сильнее убеждается, что револьвер непременно выстрелит и кто-нибудь погибнет.

Лорина провела эксперимент: показала фильм Хичкока группе здоровых испытуемых в фМРТ-сканере – и все получилось идеально. Мы увидели прекрасно синхронизированную активность мозга, так как все участники эксперимента реагировали аналогично, следуя за поворотами напряженного сюжета. Итак, фильм мы нашли. Осталось отыскать пациента.

* * *

В августе 1997 года Джеффа Трамбле, парня восемнадцати лет, избили рядом с домом его друга в Ллойдминстере, маленьком канадском городке к востоку от Эдмонтона, в провинции Альберта. По словам отца юноши, Пола, координатора операций компании «Хаски Энерджи», Джефф был общительным парнем, имел многочисленных друзей. Работал он тоже с энтузиазмом, копил деньги, правда, пока не знал, чем займется, окончив среднюю школу.

В тот вечер, навсегда изменивший жизнь семьи Трамбле, все началось в ночном клубе. Джефф весело болтал с бывшей подружкой бывшего клубного вышибалы, который был там и все видел. Вместе с девушкой Джефф отправился к своему другу, посмотреть кино. Бывший вышибала последовал за ними и отозвал Джеффа на разговор, как позже поведал нам Пол. Не тратя слов, верзила сбил Джеффа с ног, а когда тот встал, пнул ногой в грудь. Удар вызвал остановку сердца, и парень рухнул на землю. Его отвезли в местную больницу в Ллойдминстере, а затем доставили по воздуху в Эдмонтон.

В тот вечер Пол был за городом, на работе, и узнал обо всем только на следующее утро. Он тут же улетел вслед за сыном в Эдмонтон.

Джеффа отец обнаружил в коме и подключенным к аппарату жизнеобеспечения. В то время полагали, что пациенты в таком состоянии вскоре погибали, а если и выживали, то навсегда оставались «вегетативными». Врачи посоветовали Полу как следует подумать и отключить Джеффа от аппарата жизнеобеспечения.

Однако через три недели юноша вышел из комы и начал дышать самостоятельно. У него восстановились циклы сна и пробуждения. Он не реагировал на раздражители, и ему поставили диагноз «вегетативное состояние».

Все это время Пол курсировал между Ллойдминстером и Эдмонтоном. По его словам, когда Джефф вышел из комы, «глаза у него были стеклянные». «Взгляд безжизненный. Никакого выражения. Ничего».

Некоторое время спустя Пол сидел у кровати сына, пока тот спал. «Я решал кроссворд. Молился изо дня в день, но ничего не менялось. Совсем ничего. Я поднял голову, и Джефф вдруг открыл глаза и посмотрел прямо на меня. И улыбнулся! В его глазах снова сияла жизнь. Это было удивительно. Его как будто включили, повернули во сне какой-то выключатель. Он узнал меня. Я знал, что он вернулся. Как будто уезжал куда-то очень-очень далеко и вот вернулся».

Однако диагноз у Джеффа остался прежний – вегетативное состояние. Он не реагировал на просьбы и раздражители, и врачи не видели доказательств «возвращения», о котором говорил Пол.

Джеффа перевезли обратно в Ллойдминстер, где поселили в Центре ухода за тяжело больными доктора Кука.

* * *

В 2012 году, спустя пятнадцать лет после нападения на Джеффа, Пол продолжал упорно изучать все, что только мог найти о травмах мозга, надеясь доказать: его сын все еще здесь, с нами, заперт в неподвижном теле. К тому времени Джеффу перевалило за тридцать, физически он был здоров, однако не мог ни говорить, ни выполнять простые просьбы.

В интернете Пол наткнулся на статьи о нашей лаборатории и сразу же отправил мне по электронной почте письмо с просьбой проверить Джеффа, доказать, что он осознает реальность. «Нам с его братом будет очень приятно наконец убедиться, что Джефф понимает, что́ мы ему говорим. Думаю, Джеффу от этого тоже станет лучше. Сын наверняка понимает мои слова, но я хочу в этом убедиться. Хочу знать, больно ли ему, плохо ли, грустно, знает ли он, что мы его любим и очень по нему скучаем. Я готов сделать все необходимое и все возможное, чтобы вы приняли Джеффа в своей лаборатории».

Мы согласились просканировать Джеффа, и в июле 2012 года Пол перевез своего сына на самолете к нам, за две тысячи миль – из Эдмонтона, в Альберте, в Гамильтон, Онтарио, городок примерно в восьмидесяти милях от Лондона. Скорая помощь доставила их в больницу «Парквуд», где Пол устроил Джеффа поудобнее, прежде чем уйти ночевать в отель, расположенный прямо через дорогу.

О поездке Пол рассказал так: «Джефф реагировал на все просто потрясающе. Когда стюардесса объясняла правила безопасности, он повернул голову и сосредоточил на ней взгляд. Я чувствовал: он все понимает, и очень рад, что все прошло гладко».

Перед сканированием мы решили осмотреть Джеффа в больнице, в «Парквуде». Попросили его взглянуть на шариковую ручку – никакой реакции. Посмотреть в зеркало – то же самое. Попросили высунуть язык. Никакого ответа. Любопытно, что некоторые признаки «визуального слежения» Джефф продемонстрировал: когда перед его лицом перемещали игральную карту, он иногда следил за ней взглядом. С точки зрения клинических данных Джеффа можно было назвать «минимально сознательным». Тем не менее мы не нашли никаких доказательств осознанного поведения и никаких признаков того, что Джефф мог общаться.

Однако, узнав о еженедельном ритуале, который Пол установил для сына, мы едва не запрыгали от радости. Каждые выходные, в течение более десяти лет, Пол водил Джеффа в кино. Усаживал сына в инвалидную коляску с подушками и вез в центр Ллойдминстера, в большой кинотеатр. Как ни странно, Пол был совершенно уверен, что Джефф, казавшийся нам лишь минимально сознательным, и то в лучшем случае, буквально впитывал все, что видел на экране. По мнению отца, его сын, как правило, предпочитал комедии и был большим поклонником телесериала «Сайнфелд». С одной стороны, я задавался вопросом, не обманывается ли Пол относительно реакции Джеффа на кинофильмы, а с другой, не мог не согласиться, что «Сайнфелд» как минимум интересный выбор. Там мало яркого «физического» юмора. Смешные ситуации в этом сериале создаются на основе долгих и постепенно меняющихся взаимоотношений между персонажами.

Мы отправили в «Парквуд» машину скорой помощи, чтобы перевезти Джеффа и Пола к нам в центр сканирования. Пол – привлекательный мужчина с копной седых волос – держался рядом с каталкой, когда Джеффа завозили в комнату, где находился сканер. У Джеффа были впалые щеки и коротко подстриженные волосы. Он выглядел настороженным, ничуть не сонным. Джефф сидел на каталке, опираясь на подушки, и его голова клонилась на плечо. Сколько же всего сделал Пол для своего сына! Мне оставалось лишь надеяться, что после сканирования мы сможем сообщить им обоим хорошие новости. Я рассказал Джеффу о процедуре фМРТ и фильме, который мы покажем Джеффу. Невероятный момент, почти как в кино. Первым пациентом, которому мы собирались показать фильм в фМРТ-сканере, оказался завсегдатай кинотеатров! Вот совпадение!

Когда Джеффа поместили в сканер, я подумал, что, возможно, Альфред Хичкок теперь станет любимым режиссером Пола, ведь именно после его фильма мы поймем, осознает ли Джефф реальность. Есть в этом какая-то ирония. Походы в кино по выходным… Что, если Джефф, сидя в кинозале, понимал происходящее на экране, в то время как окружающие об этом и не предполагали?

Я вышел в комнату ожидания, где остался Пол.

– Мы покажем Джеффу фильм Альфреда Хичкока, – сказал я, – чтобы узнать, работает ли его мозг.

В комнате сканирования начался показ фильма «Паф! Ты мертв!» на экране над головой Джеффа. Мы знали, что пациент точно увидит экран в зеркале, установленном у него перед глазами, однако не были уверены, что он смотрит. Когда фильм закончился, Джеффа выкатили из сканера, и мы помогли Полу и его сыну отправиться обратно в «Парквуд».

* * *

Чтобы проанализировать данные, нам потребовалось несколько дней. Процесс оказался более сложным, чем тот, который мы использовали для расшифровки теннисного задания, и Лорина все еще пыталась его отшлифовать. Для такого рода исследований у нас не имелось заранее разработанного плана. Как можно исследовать мозг человека, посмотревшего фильм, и определить, осознает ли он увиденное? Точного ответа не существовало, ведь раньше никто этого не делал. Мы могли бы проанализировать только контрольные точки, однако в них, как мы хорошо знали, ответ будет положительным. Нам же нужно было нечто иное. Приходилось разрабатывать методику на ходу. Когда мы получили результаты, я, без преувеличения, был ошеломлен. Хотя мозговая активность Джеффа была немного снижена по сравнению со здоровыми испытуемыми, все соответствующие области его мозга, когда он смотрел фильм, активировались в нужное время. В ответ на звуки слуховая кора Джеффа оживала. Когда угол камеры менялся или мальчик бежал по экрану, активировалась зрительная кора. Но самое главное, во всех критических поворотах сюжета, то есть безусловно важных для понимания истории, лобные и теменные доли Джеффа реагировали точно так же, как и у человека, который смотрел фильм сознательно. Джефф смотрел фильм! Более того, Джефф переживал его! Мы использовали фильм Альфреда Хичкока, чтобы показать: Джефф, который пятнадцать лет находился якобы в вегетативном состоянии, оставался в сознании и сопереживал героям фильма, как любой здоровый зритель! Значит, Пол не зря водил сына в кино! И мы доказали это, основываясь исключительно на реакциях мозга Джеффа.

* * *

Как мы узнали, что Джефф действительно в сознании? Дьявол, говорят, кроется в деталях, и в данном случае детали были любезно предоставлены мистером Хичкоком. Фильм «Паф! Ты мертв!» «включает» те области мозга, которые, насколько нам уже известно, вовлечены в повседневный процесс осознания реальности. Исследования Лорины при сканировании здоровых участников показали нам именно это. Фильм, в котором много громких сцен (со звоном колоколов и свистом паровозов), несомненно, будет стимулировать слуховую кору, однако активация слуховой коры, как мы видели из наших сканов Дебби, а затем Кевина, отнюдь не доказывает, что пациент в сознании. Аналогично, фильм, где в кадре то очень светло, то темно, происходит постоянное движение и перемены места действия, активирует зрительную кору, но, опять же, это, скорее всего, отражает автоматическую реакцию мозга и не имеет никакого отношения к тому, осознает ли пациент эти изменения.

В фильме «Паф! Ты мертв!» все намного тоньше, искуснее и деликатнее, – чем мы, несомненно, и воспользовались. Сюжет построен на конкретных элементах. Есть пистолет, который, возможно, выстрелит. Обстоятельства жизни главных героев неясны и тревожны – персонажи либо выстрелят, либо будут застрелены. Есть и то, что психологи называют моделью сознания – способность приписывать психические состояния другим существам и понимать, что у них могут быть убеждения, желания, намерения и перспективы, которые отличаются от наших собственных. Чтобы в полной мере оценить фильм «Паф! Ты мертв!», необходимо помнить, насколько в данном случае модель сознания важна. Ведь хотя вы (зритель) знаете, что пистолет настоящий, мальчик (персонаж фильма) уверен: это игрушка. Вот почему ситуация с каждой минутой становится все напряженнее: мальчик любит играть со своими друзьями в ковбоев, однако на сей раз он и не догадывается, что все по-настоящему. Но мы-то знаем!

Известно, что за создание модели сознания несут ответственность многие области мозга, но самым важным, по всей видимости, является участок лобной доли ближе к передней части и в центре двух полушарий. В 1985 году мой коллега из Кембриджа Саймон Барон-Коэн и его сотрудники первыми предположили, что детям с аутизмом не хватает умения строить модель сознания другого индивидуума. Многие из их проблем, как представляется, проистекают из непонимания того, что думают окружающие их люди. Действительно, в настоящее время бурно обсуждается вопрос, обладают ли нормально развивающиеся дети в возрасте до трех или четырех лет способностью строить модели сознания, равно как и их ровесники других биологических видов.

В дополнение к работе с моделью сознания просмотр фильма «Паф! Ты мертв!» пробуждает к жизни целый ряд других сложных когнитивных процессов, которые необходимы в данном случае и указывают на наличие у пациента сознания. Например, активируется долгосрочная память – ведь вам нужно многое помнить, чтобы понять, что за предмет держит мальчик (заряженный пистолет) и для чего он используется (убивать людей). Если человек, который никогда не видел и не слышал о пистолетах, будет смотреть этот фильм, он не испугается, поскольку не знает, что за опасную игрушку нашел мальчик. Главный герой может с таким же успехом размахивать бананом!

Наши знания об оружии и его использовании пугают нас, когда мы видим ребенка с пистолетом. Оружие убивает людей, с ним начинают войны. А еще наша модель сознания сообщает нам, что дети не ведают, что такое оружие, как оно убивает и как с ним начинают войны. Это знание является основополагающим для нашего чувства неопределенности. Разряженный пистолет в руках ребенка не страшен. Заряженное или нет, оружие менее опасно в руках взрослого человека (особенно ответственного индивидуума), чем в руках ребенка. Пистолет, заряженный или разряженный, напугает обезьяну не более, чем банан (если только эта обезьяна не была свидетелем убийств и не видела, как охотники убивают других обезьян с помощью оружия), потому что обезьяны не имеют плотного фонового знания, которое генерирует наше сознательное ощущение мира – в данном случае нас тревожит неизвестность. У невинного ребенка в руках оружие – что же произойдет? Удивительно, что наше сознание – или, наверное, лучше сказать, наше осознанное чувство окружающего мира – порождается не тем, кто мы есть, а нашим опытом.

* * *

Реакция Джеффа на фильм «Паф! Ты мертв!» стала для нас важнейшей вехой в теории серой зоны. Мы впервые показали, что активность мозга, вызываемая схожим сознательным опытом у разных людей, может быть использована, чтобы установить наличие сознания у физически неотзывчивых пациентов, не требуя от них самоотчета. От Джеффа требовалось только одно: лежать в сканере и смотреть кино. Поясню: мы не читали его мысли в деталях, а показывали, что его мысли, какими бы они ни были, очень похожи на мысли совершенно здорового человека во время просмотра того же фильма.

Когда в 2014 году мы опубликовали историю Джеффа и наш новый подход к оценке сознания в престижном журнале Proceedings of the National Academy of Sciences, последовала очередная волна бурного внимания СМИ. Лорину приглашали выступать в передачах новостей, она отвечала на вопросы журналистов со всего мира. Реакция была в подавляющем большинстве случаев положительной. Казалось, за годы, прошедшие с тех пор, как мы впервые показали, что нейровизуализация помогает обнаружить скрытое сознание у некоторых пациентов, считающихся вегетативными, СМИ и научное сообщество привыкли к этой идее. Оппоненты почти не появлялись.

Наши выводы оказались особенно важны для Джейсона, брата Джеффа: «Теперь я разговариваю с ним гораздо свободнее. Хотя иногда мне не совсем понятно, что он слышит и понимает, а что – нет».

Джейсон просит брата «продолжать бороться». Не сдаваться. «Не знаю, насколько это эгоистично с моей стороны. Трудно потерять кого-то и на самом деле не потерять. Я хочу, чтобы Джефф знал, как много он для меня значит. С нами новый Джефф. Такой, какой есть».

Теперь Джейсон уверен: Джефф понимает, что ему хотят сказать. «В восемнадцать лет братья обычно не говорят друг другу: «Я люблю тебя», – признался Джейсон. – Благодаря вашим тестам я не сомневаюсь: все, о чем я говорил Джеффу, он слышал. И я очень рад, что так и было».

13. Возвращение из мертвых

Все умирает, детка, это факт, но, может, все, что умирает, однажды возвратится.

Брюс Спрингстин

Девятнадцатого июля 2013 года около полуночи Хуан вернулся домой после затянувшейся встречи с друзьями. Он взял на кухне кое-что перекусить, пожелал «спокойной ночи» родителям и отправился спать. Все было как всегда.

Однако на следующее утро, в половине седьмого, все пошло не так. Маргарита проснулась, услышав странные звуки: кто-то громко хрипел. Это ее девятнадцатилетний сын задыхался в соседней комнате, за стеной. Вбежав к нему в спальню, она увидела сына лежащим на животе, лицом в луже рвоты.

Хуана доставили в местное отделение неотложной помощи в южной части Торонто. КТ (компьютерная томография) выявила обширные повреждения белого вещества в его мозге. Были затронуты лобные и теменные доли, области, обеспечивающие работу памяти, внимания и другие когнитивные функции высшего уровня. Затылочная доля также пострадала, были зафиксированы нарушения в задней части мозга, которая имеет решающее значение для обеспечения зрительной функции. Кроме того, глубоко внутри головного мозга сильно повредилась структура, известная как globus pallidus – бледный шар. Бледный шар играет жизненно важную роль в координации движений, и нарушение его функционирования является одним из факторов, вызывающих симптомы болезни Паркинсона.

Такое повреждение головного мозга, обширное и рассеянное, без четких границ между здоровыми и пострадавшими тканями, часто происходит, когда мозг испытывает кислородное голодание. В отсутствие кислорода мозг начинает постепенно отключаться, понемногу, участок за участком, пока не пропадают даже ткани, ответственные за самые примитивные функции организма, например дыхание. Мозг Хуана постепенно выходил из строя. При поступлении в больницу молодому человеку дали три балла по шкале комы Глазго из пятнадцати возможных. Ниже трех – смерть.

Два месяца спустя Хуан не реагировал на внешние раздражители, и ему поставили диагноз – вегетативное состояние. Его кормили и поили через трубку. Родители, с первого дня проводившие с Хуаном дни и ночи в больнице, привезли его к нам. Они надеялись, мы сможем более подробно его осмотреть, возможно, даже сделать некоторые прогнозы на будущее.

Нам с коллегами Хуан внешне напомнил всех пациентов в подобном состоянии – он не спал, но, казалось, ничего не осознавал и ни на что не реагировал. Мы положили Хуана в фМРТ-сканер в надежде узнать, в каком состоянии его мозг и есть ли шанс на некоторое улучшение. Мы попросили его представить игру в теннис. Никакого ответа. Попросили вообразить, что он ходит по комнатам своего дома. И опять – ничего.

Лорена показала Хуану фильм Хичкока. Отреагирует ли мозг нашего нового пациента на перипетии сюжета «Паф! Ты мертв!»? Результаты получились неоднозначные. Слуховая кора Хуана явно реагировала на звуковой ряд фильма; но, как ни странно, его затылочная доля, область мозга, отвечающая за зрение, не «проснулась». Возможно, в результате обширных повреждения мозга, в том числе затылочной (или зрительной) коры, Хуан ослеп? У нас не было способа это выяснить. Однако если Хуан не мог посмотреть фильм, то был и не в состоянии следить за сюжетом, а значит, мы и не увидели бы никакой активности в лобной и теменной областях его мозга. Именно по следам этой деятельности мы определяли, в сознании ли пациент. Два дня спустя мы снова положили Хуана в сканер и повторили всю процедуру. Каждому пациенту следует давать еще один шанс. Мы использовали все наши тесты и снова не получили никакого ответа.

Через четыре дня Хуан вернулся с родителями домой. Он остался для нас загадкой. Мы ничего не смогли выяснить.

* * *

Семь месяцев спустя Лаура Гонсалес-Лара, координатор исследований нашей лаборатории, позвонила Маргарите, чтобы узнать, как себя чувствует Хуан. Время от времени мы связываемся с врачами и родственниками всех наших пациентов, отчасти потому, что у некоторых из них в дальнейшем отмечается прогресс в состоянии здоровья, а нам всегда интересно за этим следить, и к тому же нам просто нравится оставаться на связи с семьями больных, прошедших через нашу лабораторию. Мне всегда не по себе, если приходится прощаться с родственниками пациентов со словами: «Большое спасибо, но мы ничего не можем сделать». Часто это так и есть, наши возможности не безграничны, однако мне кажется неправильным бросать все на произвол судьбы, не предпринимая дальнейших попыток, забывая о надежде.

– Как поживает Хуан? – спросила Лаура.

– Почему бы вам не задать этот вопрос ему самому? – ответила Маргарита.

Вопреки всем ожиданиям, Хуан начал говорить, сам чистил зубы, ел и ходил. Когда Лаура сообщила мне об этом, я едва не упал со стула. Я не верил своим ушам.

– Хочешь сказать, он выздоровел? Вернулся из мира мертвых? – воскликнул я.

Когда я волнуюсь, меня тянет на преувеличения.

– Видимо, да, – как всегда невозмутимо ответила Лаура.

Я никогда не видел и не слышал ничего даже отдаленно похожего на загадочное выздоровление Хуана. Порой пациентам становится немного лучше, из вегетативного состояния они переходят в минимально сознательное, вместо «отсутствия реакций на раздражители» появляются «частичные реакции на раздражители». Здесь же картина была совершенно иной. Как и Кейт, моя первая пациентка, Хуан снова заговорил. Но в отличие от Кейт, он еще и ходил.

Беспрецедентное улучшение здоровья Хуана заставило меня задуматься, действительно ли он находился в вегетативном состоянии, когда его сканировали? Вернулся ли он из серой зоны или же в ней не был? Возможно, на него напал какой-то временный физический паралич – неспособность двигать конечностями, что создавало впечатление вегетативного состояния, а на самом деле он просто ни на что не реагировал. Я проверил историю болезни Хуана, затребовал копии всех его анализов. Обстоятельства дела были четко описаны несколькими неврологами и терапевтами, которые обследовали Хуана во время болезни. Все утверждали одно и то же: в результате тяжелого повреждения головного мозга Хуан оказался в вегетативном состоянии. Компьютерная томография показала, насколько обширны были повреждения.

Я созвал экстренное совещание в лаборатории. За большим столом собрались все, кто работает с нашими пациентами с поражениями головного мозга, и те, кто видел Хуана, и прочие – всего двенадцать коллег: научных сотрудников и студентов. Я хотел услышать как можно больше мнений. Нужно было срочно доставить Хуана в Лондон, Онтарио, чтобы снова просканировать его мозг. Если мы промедлим, он вполне может погрузиться в свои дела и вовсе не захочет помогать нам, тратить время на исследования. А вдруг Хуану станет хуже и он снова потеряет возможность ходить и говорить, как семь месяцев назад?

Лично мне важнее всего казалось выяснить следующее: помнил ли Хуан что-нибудь из того периода, когда его привозили к нам на сканирование? И спрашивал я не из праздного любопытства. За все годы работы я ни разу не встречался с пациентами, которые могли бы рассказать о пережитом в сканере, о своих ощущениях. Каково это – быть в сознании, когда окружающие считают тебя «овощем»?

Пытался ли Хуан шевельнуться? Что-нибудь сказать? Сообщить, что он жив и все видит и понимает? Я хотел знать, что именно он чувствовал, пока его обследовали и диагностировали. Что может быть убедительнее, чем рассказ из первых уст? Если Хуан опишет нам, как лежал в фМРТ-сканере и что ощущал, мы будем знать наверняка, что он был в сознании, когда мы его сканировали. Услышать обо всем от самого Хуана представлялось нам особенно важным, ведь данные его сканирования оказались расплывчатыми. Мы не получили твердых доказательств, что он находился в сознании. Так пусть расскажет сам!

Мы собирались разработать серию экспериментов для Хуана, чтобы узнать, помнит ли он что-нибудь из пережитого в лаборатории? Это не так-то просто с научной точки зрения, как может показаться на первый взгляд, ведь пришлось восстановить его визит к нам семь месяцев назад буквально по минутам. Допустим, вас представили незнакомцу, и вы пытаетесь выяснить, присутствовали ли вы оба на одном и том же мероприятии или на празднике семь месяцев назад. Как вы это сделаете? Может, спросить для начала, помнит ли он, кто еще там был? Или показать ему фото клуба, в котором тогда организовали праздник?

Но каков следующий шаг, если на первые два вопроса вы получите отрицательный ответ? Только потому, что новый знакомый не узнал кого-то из тех, кто тоже пришел на праздник, или не вспомнил название клуба, вовсе не значит, что его там не было. Возможно, он не отличается наблюдательностью и просто забыл. Я, например, и сам едва помню, на какие вечеринки ходил семь месяцев назад и присутствовал ли там кто из знакомых. И даже если и вспомню, то уж точно не скажу, был ли мой знакомый на той давней вечеринке или нет.

Для нашей памяти весьма нетривиальная задача – помнить, кто присутствовал на определенном мероприятии и где оно происходило. Если бы нам требовалось запомнить всего одно лицо в одном месте в один определенный период времени, это было бы просто. Сложность же в том, что в течение года мы бываем, по крайней мере, на нескольких праздниках, где присутствуют различные группы знакомых и незнакомых нам людей в разных сочетаниях. Все это вызывает некоторые помехи, или, как говорят психологи, в памяти возникают пустые места, белые пятна вместо воспоминаний о том, кто, где и когда находился. А со временем воспоминания становятся немного запутанными.

К счастью, в нашем распоряжении имелся целый ряд факторов. На фМРТ-сканировании пациенты бывают все же значительно реже, чем на праздниках (хотя и здесь возможны исключения, взять хотя бы сотрудников нашей лаборатории). Однако для Хуана это был, безусловно, единственный опыт в жизни. И точно так же можно с уверенностью сказать, что и другие обследования, которые мы провели Хуану в то время, – неврологические обследования, электроэнцефалографию (ЭЭГ), – стали для пациента уникальными событиями, и перепутать их с другими подобными он бы не смог. Почти все, кого Хуан встретил в те дни, тоже наверняка заняли в его памяти особое место, чем нам и следовало воспользоваться. И все же, если окажется, что он ничего не помнит, это вовсе не будет означать, что в то время он не находился в сознании. А вот если Хуан вспомнит хотя бы отрывочные события – сканер, моих коллег и учеников, фильм Хичкока, – мы получим доказательства того, что он все же был в сознании.

Мы составили список всех мест, в которых Хуан побывал в Лондоне: больница, машина скорой помощи, лаборатория сканирования в институте Робарта, а также список научных сотрудников, которые осматривали его: Лаура, наш научный координатор, Стив, аспирант, работавший над магистерской диссертацией, и Дэмиан Круз, один из сотрудников, управлявших отделением ЭЭГ. Мы нашли фотографии всех этих мест и людей. Потом собрали «контрольные» снимки, фотографии комнат, в которых Хуан не был, например помещения, где проводятся эксперименты в Институте мозга и разума, а также фото аспирантов, работавших в нашей лаборатории над другими проектами и никогда не встречавшихся с Хуаном.

У нас был всего один шанс, и мы решили использовать его до конца. В нашем распоряжении имелось ограниченное количество фотографий мест и людей, которые мы могли показать Хуану всего один раз. Потому что покажи мы их второй раз, то никогда бы не узнали наверняка, вспомнил ли Хуан то время, когда ему делали фМРТ-сканирование, или то, как видел эти фотоснимки.

* * *

Родители привезли Хуана в Лондон, и его поместили в больницу «Парквуд». Пока он сидел в инвалидном кресле, ожидая теста на проверку памяти, то выглядел на редкость серьезным, почти мрачным. Вспоминая те дни, мне кажется странным, что некто, чья жизнь так резко изменилась, не сиял бы улыбкой благодарности за каждый новый день. Однако Хуан сидел очень тихо и выглядел одиноко. Возможно, на него так повлияло выздоровление. Ожили только некоторые его чувства, а другие компоненты личности так и остались потерянными. Или же ему просто требовалось больше времени.

Мы не находили себе места. В комнате, выделенной для исследования, царила напряженная атмосфера. Стив и Дэмиан провели тест на проверку памяти, который мы спешно, однако очень тщательно подготовили специально для Хуана. Его ответы нас поразили. Да, он вспомнил, как его сканировали, – помнил темную трубу, в которой ему было страшно. Вспомнил фильм Хичкока. Описал черты лица Лауры в деталях и четко вспомнил Стива, делавшего ему ЭЭГ. В те дни мы опробовали на Хуане некоторые из наших новых методов ЭЭГ, а также провели два фМРТ-сканирования и серию оценок поведения в надежде, что один из подходов даст нам положительный результат.

Хуан рассказал про Стива: «Он прикрепил электроды к моей голове и говорил со мной низким голосом». У Стива действительно низкий голос, и «прикрепить электроды к голове» – достаточно хорошее описание ЭЭГ. Хуан вспомнил свой первый приезд к нам в мельчайших деталях.

Не устану повторять, насколько это было важно. На протяжении многих лет мы наблюдали пациентов, которые прошли все стандартные медицинские тесты и жили с диагнозом «вегетативное состояние», чтобы лишь обнаружить: эти люди, не реагирующие ни на какие раздражители, способны представить игру в теннис или выполнить другие команды в сканере. Мы сумели доказать, что на самом деле они осознают реальность. Однако поговорить с пациентом, который восстановился после сканирования настолько, чтобы рассказать о своем опыте, нам не удавалось никогда. Это было необыкновенное событие. Ни с чем не сравнимое.

У нас наконец появились абсолютно неопровержимые доказательства того, что пациент может казаться полностью вегетативным, оставаясь при этом абсолютно в сознании, переживая жизнь вплоть до самых мельчайших деталей, в то время как окружающие ничего подобного не могут даже предположить. Вдумайтесь! Как еще Хуан мог описать внутреннюю часть фМРТ-сканера, если он не был там и не видел всего своими глазами? Как еще он мог узнать, какой фильм мы использовали, чтобы активировать его слуховую кору, если он не испытал этого? Откуда ему знать Стива, которого Хуан не встречал до того дня, как приехал в Лондон, и никогда больше не видел после выздоровления? Единственное объяснение заключалось в следующем: Хуан, несмотря на поставленный ему диагноз, продолжал видеть, слышать и запоминать происходящее вокруг все долгие месяцы, пока окружающие считали его «овощем». И примечательнее всего, пожалуй, то, как хорошо он все запомнил. В результате кислородного голодания его мозг получил серьезные повреждения. Как же он смог восстановиться?

Чем больше я думал о Хуане, тем лучше понимал: мы слишком мало знаем о сознании и его многочисленных качествах. Мы исследовали Хуана с использованием всех доступных технологий, провели все возможные виды сканирования его мозга и все же не обнаружили сознания, хотя оно явно там было. Странно и другое: невидимая сущность Хуана, та его часть, скрытая в неподвижном теле, переживала сканирование так же, как сделали бы мы с вами, стремясь вырваться, пробиться из серой зоны. Это тревожное напоминание о стойкости сознания заставило меня вновь задуматься о природе бытия. Что значит «быть живым»? И можно ли сказать, что кто-то потерян навсегда? Сканирование Морин ничего не показало. Но и сканируя Хуана, мы ничего не обнаружили. Быть может, у Морин и других в подобном состоянии все же есть надежда?

* * *

Многое в истории с Хуаном осталось для нас загадкой. Почему в первый его приезд в Лондон ни один наш сенсор, ни одно фМРТ-сканирование не уловило сознания в мозге Хуана? Почему он не справился с заданиями, когда его попросили вообразить игру в теннис и пройти по комнатам знакомого дома? Почему фильм Хичкока активировал только слуховую кору, а не лобные и теменные доли, которые бы четко показали, что Хуан здесь, с нами, сочувствует персонажам и следит за поворотами сюжета? Мы ведь сканировали Хуана два дня, и в обоих случаях ничего не зафиксировали. Конечно, отрицательные результаты у таких пациентов, как Хуан, интерпретировать трудно. Мы знали, что он не спал: на мониторе компьютера, подключенного к крошечной камере внутри сканера, мы видели, что его глаза открыты. Кроме того, если бы Хуан спал, то как бы он смог вспомнить детали сеанса сканирования так точно? Возможно, из-за особого характера повреждения мозга он осознавал происходящее, но по какой-то причине не мог генерировать ответы в соответствующее время. А возможно, иногда он осознавал реальность, а иногда – нет. Или просто не желал отвечать? Мы так и не узнали. Однако выяснили, что пациент находился в сознании в достаточной степени, чтобы испытать, запомнить и пересказать нам произошедшее в тот день, независимо от того, что делал тогда в сканере его мозг.

* * *

Чуть больше года спустя после второго визита Хуана в Лондон и его превзошедшего все ожидания ответа на наши тесты памяти я поехал к нему домой, чтобы посмотреть, как идут дела. Лаура поддерживала связь с Маргаритой, и я знал, что Хуану становится лучше, однако хотел увидеть его своими глазами, а заодно и задать ему несколько терзающих меня вопросов.

Я въехал на улицу, где жил Хуан, – уютные двухэтажные дома расположились в пригороде Торонто. Маргарита, приветливая темноволосая женщина, впустила меня в дом. В глаза бросились пандусы для инвалидного кресла – для Хуана.

– Он немного опаздывает, – сказала Маргарита. – Обычно Хуан ездит в школу на автобусе. А сегодня его забирает отец.

Хуан ездит на автобусе? Сам? В школу? Я едва не открыл рот от изумления. Конечно, я знал, что Хуану становилось все лучше, но такого никак не ожидал.

Надеюсь, Маргарита не заметила, как я невольно скептически поднял брови.

– Мы обратились к вам в самые черные наши дни, – призналась она. – Вы дали нам надежду. Доктора говорили, что его мозг умер. И на выздоровление нет никаких шансов. Однажды кто-то в реанимации произнес ваше имя.

Открылась входная дверь, и Хуан на инвалидной коляске въехал в комнату. Я смотрел на него с возрастающим любопытством и изумлением. Хуан серьезно взглянул на меня – темные волосы аккуратно подстрижены, черные глаза сияют. Это был совсем не тот безразличный юноша, которого мы видели в Лондоне год назад.

– О чем вы хотите со мной поговорить? – спросил он.

Я попросил его рассказать о том, что он помнит о больнице, куда его отвезли в самом начале, прежде чем отправить к нам на сканирование.

– Я как будто в ловушку попал. Но страха не было, и отчаяния тоже. Я знал, что в конце концов все будет хорошо.

Хуан говорил очень эмоционально, к нему явно вернулась способность чувствовать.

– Наверное, ты пытался шевельнуться и что-нибудь сказать?

– Я все время пытался заговорить.

– Тебе было больно?

– Нет. Я как будто был внутри своего тела, но не мог им управлять.

– Я прикладывала к его ступням лед, – добавила Маргарита. – Давала понюхать кофейные зерна. Старалась собрать доказательства, чтобы Хуана отправили в реабилитационный центр. Я организовала ему сто двадцать сеансов в гипербарокамере – все сама!

Многие родственники пациентов, объявленных вегетативными, прибегают к неофициальной медицине, записывают пострадавших на сеансы гипербарической кислородной терапии, о которой и упомянула Маргарита. В гипербарокамере человек дышит чистым кислородом, находясь в небольшой комнате или особой камере под давлением. Эта процедура хорошо зарекомендовала себя при декомпрессионной болезни, которая возникает у слишком быстро поднявшихся к поверхности аквалангистов. В камере гипербарической кислородной терапии давление воздуха в три раза больше, чем нормальное, что позволяет легким принимать больше кислорода, чем если вдыхать чистый кислород при нормальном давлении воздуха, – иными словами, это увеличивает количество кислорода, которое может переносить кровь. Некоторые данные подтверждают, что такая терапия может быть полезной при лечении серьезных инфекций.

Маргарита и ее муж обратились к кислородной терапии, поскольку обычных методов для лечения Хуана не существует.

– В больнице не знали, что делать, – сказала она. – Только пичкали его лекарствами. За три месяца – семь циклов антибиотиков его иммунная система ослабела. Температура держалась по четыре-пять дней. Кислородная терапия помогла Хуану укрепить иммунитет. Я наняла опытного диетолога, который работал с другими пациентами с тяжелыми черепно-мозговыми травмами, и он прописал Хуану особенные витаминные добавки. Мы всего добились сами. Выздоровление Хуана – не чудо, мы очень много сделали, чтобы он поправился.

Разговор плавно перетек к воспоминаниям Хуана о том времени.

– Что ты помнишь о первом сканировании? – спросил я его.

– Мне было страшно.

Хуан говорил искренне, с чувством. Я даже подумал, что он возвращался из серой зоны «по частям». Когда Хуан приезжал год назад в Лондон, кое-что уже было на месте: его тело, память, физическая оболочка. Однако некоторых составляющих его личности тогда явно недоставало, и только теперь стало ясно, каковы они. Хуан вернулся, Хуан-личность. Его сущность наконец-то нашла путь из серой зоны, возможно, не полностью, но достаточно для того, чтобы стать самим собой.

Через наши сканеры прошли тысячи людей – пациенты и здоровые добровольцы. Время от времени некоторым из них бывало в томографе не по себе, но редко.

– Почему тебе было страшно?

– Потому что я не знал, что происходит.

– Разве мы недостаточно подробно тебе все объяснили, когда укладывали в сканер, не рассказали, что происходит? – удивился я.

Он посмотрел мне в глаза.

– Недостаточно. Я ничего не понял.

Я пришел в ужас. Мы всегда старались подробно рассказывать пациентам – всем, в любом состоянии, – чего ожидать от исследований в томографе. Однако, судя по всему, этого было мало.

– Я так испугался, что я заплакал, – добавил Хуан.

Мы постоянно снимаем лица пациентов в сканере крошечной камерой, установленной в магнитной выемке, и внимательно следим за ними. Ничто в наших записях не говорило о том, что Хуан плакал во время сканирования.

– Плакал настоящими слезами?

– Слез у меня не было. Но я все равно плакал.

С тех пор, готовя пациентов или добровольцев, к сканированию, я всегда вспоминаю наш разговор. А тогда я задал еще один вопрос:

– Как тебе кажется, ты все помнишь, что случилось с тобой в тот первый приезд в Лондон?

– Да, все.

Я практически не сомневался, что Хуан обрел привычную эмоциональную форму. Он отвечал коротко, односложно, но очень содержательно. Не вдавался в подробности, хотя вполне удовлетворял мое любопытство. Иногда, впрочем, в его ответах проскальзывало кое-что еще. Намеки, которые позволяли мне взглянуть на мир с его точки зрения, узнать, как он видит жизнь и оценивает то, что с ним случилось, – все это казалось ему совершенно нормальным.

Мы разговаривали еще час, и Хуан поведал и продемонстрировал мне множество невероятных вещей. Он встал с инвалидной коляски (буквально вытащил себя из нее сам) и прошел по комнате, цепляясь за брусья, установленные родителями в комнате по соседству с кухней.

Левую ногу он приволакивал.

– Что ты чувствуешь, когда пытаешься сдвинуть левую ногу?

– Как будто протаскиваю ее через что-то.

– То есть она тебя не слушается?

– Точно.

– А как правая?

– Правая слушается.

Хуан медленно прошел по комнате, не отнимая рук от брусьев, и снова сел в инвалидную коляску.

– Невероятно, Хуан! – воскликнул я и немедленно почувствовал, что ничего глупее сказать не мог. Все самые громкие слова бледнели рядом с достижениями этого юноши.

До того как с ним случилось несчастье, Хуан мечтал быть диджеем, и теперь вернулся к любимому хобби. Он сыграл нам несколько мелодий на компьютере, медленно перемещая мышку, чтобы нажать на определенные ноты. Мелкая моторика Хуана полностью восстановилась, хотя двигался он немного медленно.

Я спросил его, ощущает ли он когнитивные сложности.

– Думать трудно. Я думаю медленнее, чем другие. Но все исправится.

Интеллектуальная заторможенность (брадифрения) часто настигает пациентов с поражениями мозга и встречается при нейродегенеративных состояниях, таких как болезнь Паркинсона. Однако я впервые слышал, как пациент рассказывает об этом сам.

При болезни Паркинсона интеллектуальное замедление является одним из симптомов болезни. Пациенты с болезнью Паркинсона двигаются медленно, но и думают они медленнее, даже если принять во внимание их общую физическую замедленность. Еще готовясь к защите докторской диссертации, я выяснил, что когда вы даете пациентам с болезнью Паркинсона простую задачу, они решают ее гораздо дольше, чем здоровые пожилые люди, хотя в конце концов и находят искомое решение. Никто не знает, почему так происходит. Возможно, это связано с отсутствием дофамина в мозге, что вызывает замедленные движения и тормозит мышление. Как будто все в жизни идет чуть медленнее, чем раньше. Горючее в баке осталось, но водитель давит на тормоз.

Некоторые симптомы Хуана напоминали симптомы болезни Паркинсона. Возможно, причиной явилось повреждение его globus pallidus – бледного шара. Слова Хуана: «Левая нога меня не слушается» напомнили мне о некоторых комментариях пациентов с болезнью Паркинсона. Они жаловались, что их ноги будто бы чужие. Живут своей жизнью.

Нечто подобное я слышал и совсем недавно. Кейт, первая пациентка с травмой мозга, которую мы сканировали в 1997 году, при нашей встрече в 2016 году также описывала своего рода диссоциацию, или разрыв, между «ней», человеком, и ее мозгом.

«Мой мозг меня больше не любит, – сказала она тогда. – Он не делает того, что я хочу».

Хуан тоже испытывал диссоциацию, однако в его случае это происходило между ним (Хуаном, человеком) и его частью (телом). Он не чувствовал, что управляет своей ногой. Несмотря на невероятное выздоровление, Хуан по-прежнему ощущал себя неполным, часть его сущности находилась вне сферы его контроля, в ловушке серой зоны.

* * *

Хуан не был первым пациентом, поразительным образом вырвавшимся из серой зоны и заново вошедшим в мир. Ян Гжебски, шестидесятилетний поляк, работник железной дороги, появился на первых полосах газет, «проснувшись» в 2007 году после девятнадцати лет в коме, в которой он оказался в результате опухоли головного мозга. Его мир изменился до неузнаваемости. Он помнил магазины при коммунистах, где на полках стоял только чай и уксус… мясо продавали по талонам, а повсюду были огромные очереди за бензином.

– Сейчас я вижу на улицах людей с мобильными телефонами, а в магазинах столько товаров, что у меня кружится голова, – поделился он в интервью польским тележурналистам.

Пока Ян был в серой зоне, у него родилось одиннадцать внуков.

Случай Гжебского стал основой для сценария фильма «Прощай, Ленин», очень популярного в Германии и во всем мире. Замечательную историю «проснувшегося» рассказывали повсюду. Fox News вышли с заголовком: «Пробуждение живого трупа».

Гжебски говорил, что проснулся благодаря жене, Гертруде. Она не отказалась от него, хоть доктора и твердили, что он никогда не выздоровеет, и предрекали ему два-три года жизни. Каждый день и каждый час в течение девятнадцати лет она переворачивала мужа, не давая образовываться пролежням.

Вот она какая – необыкновенная любовь.

Опухоль, из-за которой Ян впал в кому, стала причиной его смерти в 2008 году, всего через год после «пробуждения».

Был и другой, тщательно задокументированный случай: Терри Уоллис из штата Арканзас получил обширную травму мозга, когда в 1984 году его грузовик соскользнул с моста. После аварии Терри впал в кому, и затем долгое время находился в состоянии минимального сознания. Прогноз был неутешительным. Врачи говорили, что надежды на выздоровление нет. Однако в 2003 году Терри прошел по «дуге пробуждения», постепенно в течение трех дней выходя из серой зоны. Он считал, что на дворе по-прежнему 1984 год и ему двадцать лет! Девятнадцать лет для Терри миновали в мгновение ока. Где же «он» был все это время? Что происходило в его мозгу?

Тело Уоллиса состарилось. В серой зоне тело продолжает стареть иногда даже быстрее, чем обычно, из-за атрофии мышц. Физически Уоллис остался инвалидом, его краткосрочная память практически испарилась, хотя он ясно помнил все, что происходило с ним до болезни. Как и в случае с Хуаном, мы не знаем, что именно спровоцировало его пробуждение. Или почему он потерял способность запоминать новую информацию и ощущения.

* * *

Хуан позволил нам по-новому взглянуть на серую зону. Его выздоровление – уникальный случай. По шкале комы Глазго Хуану давали не больше трех баллов из пятнадцати, ниже падать было некуда. Однако при нашей последней встрече парень микшировал мелодии не хуже профессионального диджея.

Маргарита подчеркнула, что позитивный настрой и помощь семьи помогли Хуану поправиться. Она на полгода оставила работу, чтобы отдать все время и внимание сыну. Родственники Хуана собрали средства на его лечение – сорок пять тысяч долларов.

Наверное, вам кажется – стоит лишь захотеть, и любой может выбраться из серой зоны, если у него хватит силы воли, а семья его поддержит. Конечно, потребуются еще и деньги, и удача. Однако не все так просто. Пациенты очень разные, и каждая черепно-мозговая травма наносит особый ущерб мозгу, не сравнимый с другими повреждениями. Серая зона – место непредсказуемое, загадочное и сложное. Мы многое узнали о ней за последние двадцать лет, равно как и о хрупкой природе сознания, но до сих пор не можем ответить на вопрос: почему одни пациенты восстанавливаются, а другие – нет. И даже те, кому везет, восстанавливаются по-разному.

Некоторым счастливчикам везет, как Хуану. Они продолжают учиться, ездят на автобусе, веселятся с друзьями. Другие больше напоминают Кейт – они возвращаются медленно, размышляя, с чем им пришлось столкнуться и пытаясь смириться с потерями день за днем. И все же для большинства пациентов суровая правда заключается в том, что им, в лучшем случае, удастся отвоевать несколько дополнительных очков по шкале восстановления после комы, более ясно реагировать на раздражители. Они смогут подняться из пропасти всего на пару-тройку ступенек.

Какое-то время назад, общаясь с журналистами, я перестал употреблять слово «выздоровление». И не потому, что совсем не надеюсь, что пациент «выздоровеет», а потому, что этот термин слишком много значит для тех, кто относительно здоров. Просто слово не отражает ожиданий и достижений тех, кто пытается «стать здоровым».

В 1981 году я «оправился» от рака. У меня до сих пор остались неприятные ощущения, но я, по сути, здоров и живу нормальной жизнью. Восстановление после серьезной травмы головного мозга – дело совсем другое. Немногие пациенты, которых я наблюдал, возвращаются к чему-то отдаленно напоминающему «нормальную жизнь». На самом же деле большинство вообще не восстанавливается. В случае с Хуаном мы видим самую лучшую историю «выздоровления» из того, чему я был свидетелем за более чем двадцать лет работы в своей области. Это исключительный случай, который говорит нам: всегда есть надежда, хоть и небольшая. Хуан почти полностью вернулся из серой зоны, а пережитые ощущения наверняка наделили его беспрецедентным опытом. Хуан пережил то, с чем большинство из нас никогда в жизни не столкнется. И нам, по правде говоря, и не следует с этим сталкиваться.

Любая черепно-мозговая травма, скорее всего, повлечет за собой продолжительные последствия. Интересно, но то же самое нельзя сказать об остальных органах человеческого тела. Можно заменить почки, легкие, сердце и печень и по сути своей остаться собой, тем же человеком, той же личностью, с некоторыми изменениями, небольшими, неглубокими. Многие пациенты, пережив трансплантации органов, возвращаются к полноценной жизни. Возможно, даже к такой же, какую прожили бы без хирургических вмешательств, если забыть об эмоциональных «шрамах» – они-то останутся навсегда.

Тяжелые черепно-мозговые травмы нельзя сравнить с потерей или пересадкой органа. В таких случаях мы меняемся полностью: меняется наша способность двигаться, реагировать, общаться и отвечать миру. Восстановление организма после травмы мозга происходит намного сложнее, если вообще наступает. Мозг мы пересаживать не умеем, по крайней мере пока, но даже если бы и могли, это не помогло бы нам выздоравливать, как после трансплантации почек, сердца или печени. Потому что после пересадки мозга «мы» уже не выздоровеем, вместо «нас» будет кто-то другой. Внешность будет той же, но с другим мозгом в голове и полностью измененной личностью. И наоборот, пересадите свой мозг в другое тело, и вы останетесь собой, не превратитесь в другого человека. Вы будете выглядеть иначе и, возможно, будете чувствовать себя иначе в самых разных смыслах. Однако по сути останетесь собой – только в чужом теле. Те же мысли, воспоминания, та же личность. Ваше ощущение бытия, водопад мыслей, чувств и эмоций, которые составляют наш уникальный опыт переживаний, будут теми же самыми. Изменится внешний вид, но не личность.

Кейт сказала мне, что, хотя ее способности снизились, она – та же самая личность и заслуживает любви, внимания и уважения, как и здоровые люди. Так и Хуан, я уверен, ощущает себя тем же самым человеком, что и раньше, немного изменившимся, пожалуй, что, впрочем, не имеет никакого отношения к его физическим и когнитивным функциям, которые в любом случае трудно с точностью измерить. Наша сущность, личность – назовите как хотите – наш внутренний стержень феноменально устойчив к изменениям, способен пережить даже катастрофические повреждения мозга. И я не устаю этому удивляться.

Мы – это наш мозг. И от этой мысли никуда не деться.

14. Забери меня домой

Я видел, как возвышаются и падают в пропасть народы. Я слышал их истории – все до одной; к выживанию нас ведет только любовь.

Леонард Коэн

Возвращение Хуана из серой зоны стало отрезвляющим напоминанием нам всем: сознание всегда на шаг впереди исследований. Показывая пациентам фильм Хичкока, мы радовались, что отыскали идеальный способ найти, выследить сознание в его самом загадочном логове. Однако мы вновь оказались отброшены назад. Хуан был в сознании, но мы так и не смогли этого понять. Сканер фМРТ – важный и многофункциональный инструмент, и мы постоянно совершенствуем наши подходы. С разработкой новых компьютерных технологий мы научились задавать вопросы таким пациентам, как Скотт и Джефф, подошли вплотную к возможности ведения диалога в режиме реального времени с внутренним «я» пациента. В то же время исследования серой зоны помогли нам разгадать конструкцию сознания, выяснить, как именно процессы, идущие в нашем мозге – память, внимание и способность мыслить, – связаны с общими для всех понятиями, такими как «интеллект», и как все это возникает внутри наших голов в комке серой и белой материи весом в три фунта (чтобы узнать, как мы решили некоторые из этих и подобных вопросов, пожалуйста, посетите наш сайт www.cambridgebrainsciences.com). Во всем мире исследователи используют фМРТ-сканирование для отображения архитектуры наших мыслей и чувств, определяя важнейшие связи между тем, как функционирует наш мозг, как мы ощущаем связь с реальностью, как развиваем свою идентичность, как формируем ее на протяжении всей жизни. Эксперимент с фильмом Хичкока показал: наше сознание тесно связано с сознанием других, переживающих одно и то же событие, с тем, что, как мы думаем, думают и чувствуют другие, с нашей теорией разума.

Однако фМРТ – дорогостоящий аппарат, а перевозить пациентов к сканеру – процесс довольно трудоемкий, что ограничивает потенциал исследований, как бы нам ни хотелось помочь людям общаться с их близкими, запертыми в серой зоне. Наше будущее во многом зависит от возможной оптимизации этой громоздкой и дорогой технологии. Вот если бы можно было сделать томограф небольшим, портативным, удобным для использования и передать его родственникам и друзьям пациентов, позволить им найти путь к сознанию почти потерянных любимых!

* * *

Однажды ночью в мае 2010 года около половины четвертого утра Уинифред внезапно проснулась: ей показалось, муж слишком громко храпит. Однако она почти сразу же поняла: происходит нечто странное.

– Прежде он не храпел так громко, – рассказывала она потом. – То есть, может, и храпел, но я никогда не просыпалась от этих звуков.

В ту ночь Уинифред встревожилась не на шутку. Шестым чувством она поняла: мужу плохо. Она попыталась его разбудить, думая, что тому снится кошмар, но не смогла. Тогда она позвала детей – сын и дочь спали в соседних комнатах. Мальчик вызвал скорую помощь. Уинифред и детям по телефону посоветовали до приезда скорой уложить Леонарда на пол. Это было нелегко. Леонард отличался крупным телосложением, в юности он служил моряком в Бомбее, а позже работал на верфях Дубая.

Скорая помощь примчалась через десять-пятнадцать минут.

– Я все время смотрела на часы, думала, как долго они едут, – рассказала мне потом Уинифред.

Леонард перестал дышать. Фельдшер определил, что у него остановилось сердце, и принялся делать искусственное дыхание и непрямой массаж сердца. Сердце Леонарда то начинало биться, то останавливалось. Мужчину отвезли в местную больницу Брантфорда, где ввели в искусственную кому, чтобы уменьшить вероятность дальнейшего повреждения мозга. После травмы метаболизм головного мозга, как правило, значительно меняется, некоторые участки остаются без достаточного кровоснабжения. Уменьшая количество энергии, необходимой областям мозга, можно защитить этот орган во время острых приступов.

Леонарду сделали операцию на сердце – одна артерия, как выяснилось, была закупорена полностью, а другая на восемьдесят процентов. Хирург остался доволен результатом.

– Его тело в отличной форме. Подождем, посмотрим, когда он выйдет из комы, – сообщил он Уинифред.

На следующий день Леонард вышел из комы и «застрял» в серой зоне.

– У меня плохие новости, – сказал врач. – Мозг Леонарда серьезно поврежден. Он в вегетативном состоянии. Вероятнее всего, он не выживет.

В результате событий мая 2010 года Леонард и Уинифред встали на путь, который неизбежно привел их в нашу лабораторию.

* * *

Дамиан Круз, наш гений ЭЭГ (электроэнцефалографии), подал блестящую идею: приобрести машину, джип, чтобы посещать на ней пациентов. Он же назвал эту передвижную лабораторию «ЭЭДжип». И это стало нашим следующим шагом в стремлении погрузиться в глубины сознания. Я давно искал мобильное решение, способ тестировать пациентов, запертых в серой зоне, где бы они ни находились, дать им возможность общаться с родными. Мы вновь, но уже другим образом объединяли человека и машину, органическое и искусственное, синапсы и кремний. Вспомнив о счастливых днях в кембриджском отделе, я попросил знакомого художника, Уэса Кингхорна, разработать логотип для нашей передвижной лаборатории и нанести его на капот, заднюю дверь и две передние двери.

– Пусть будет Парк Юрского периода, но не точная копия, чтобы нас не засудили, – попросил я.

Получилось нечто фантастическое! Незабываемый скелет Т-Рекса художник заменил на мультяшный мозг. Красно-желтые фирменные цвета он превратил в фиолетовый и белый. Вместо силуэта джунглей мы увидели очертания университета, угадывались даже величественные башни. Тем летом все прохожие провожали взглядами наш джип.

– Что это там?.. Что такое?

Таким образом джип послужил удобным средством передвижения для нашего нового «секретного оружия» – портативного ЭЭГ. ЭЭГ отличается от МРТ или ПЭТ, однако цель у них одна: обнаружить сознание и установить контакт с вегетативными пациентами. Сделав наше оборудование мобильным, мы сможем навещать пациентов у них дома и в больницах. Мы поможем не только людям с черепно-мозговыми травмами, но и тем, кто страдает от нейродегенеративных заболеваний, таких как болезнь Паркинсона и болезнь Альцгеймера. Эти изнурительные состояния постепенно ослабляют разум и тело и встречаются все чаще по мере увеличения продолжительности жизни.

Наши аргументы были просты: фМРТ – невероятная технология, с ее помощью мы приоткрыли окно в цитадель сознания, заглянули в мозг, однако томограф очень большой и тяжелый, перевозить его с места на место по требованию невозможно. Расходы на транспортировку пациентов к сканеру включают оплату машины скорой помощи, заработную плату медсестер и помощников, родственникам приходится оплачивать проживание в гостинице, уход за пациентом в больнице неподалеку от нашей лаборатории – весьма ощутимые расходы, хотя само сканирование оплачивает наша лаборатория. Новые технологии, позволяющие осуществлять общение с пациентом не в сканере, а в домашних условиях, откроют целый мир возможностей. Так, врачи будут сканировать больше пациентов, расходы резко снизятся, а наши усилия по изучению серой зоны принесут новые плоды.

* * *

Летом 2015 года Дамиан, Лаура и я сели в наш новый джип и отправились в Брантфорд, небольшой городок неподалеку от Лондона, в юго-западной области Онтарио. Мы ехали к Уинифред и Леонарду.

Леонард и его состояние не шли у меня из головы. В последний раз я видел супругов в своем кабинете. Обычно я встречаю пациентов и их родственников в нашем центре сканирования, в больницах или у больных дома. Однако так случилось, что Уинифред и Леонард приехали в Лондон, Онтарио, чтобы навестить дочь – студентку университета, и попросили их принять. Меня поражает, как люди, запертые в серой зоне, практически не реагирующие на раздражители, в вегетативном состоянии, в высшей степени зависимые от родных и опекунов, все же перемещаются порой на большие расстояния, ходят в кино (конечно, с чьей-то помощью), смотрят телевизор и сидят за столом со всей семьей на День благодарения. И никто толком не знает, что они видят, понимают, осознают.

В моем офисе в тот день атмосфера установилась очень оптимистичная и слегка безумная. Уинифред с энтузиазмом поведала последние новости о Леонарде. Пролежни у него зажили, с каждым днем он все лучше реагировал на раздражители. Он даже рад меня видеть, утверждала Уинифред. А вот наши новости вряд ли можно было назвать очень хорошими. Мы просмотрели и проанализировали результаты фМРТ-сканирования Леонарда. Теперь предстояла непростая задача – рассказать обо всем Уинифред.

Мы с Лаурой вертели данные и так и эдак, старались отыскать хоть какую-нибудь зацепку. Недавнее обследование не дало никаких доказательств того, что Леонард понимал, кто он, где находится и что происходит вокруг. Он даже не смог вообразить игру в теннис – не прошел наш самый главный тест. Мы продержали Леонарда в сканере более двух часов, а его мозг не продемонстрировал никаких признаков жизни. Не пришло ни одного сообщения из серой зоны.

Уинифред внимательно меня слушала, но всегда была готова добавить свои комментарии. На этот раз Леонард, несомненно, выглядел физически здоровее, чем при нашей предыдущей встрече. Уинифред сказала, что он стал чаще реагировать на раздражители, поездка же в Лондон привела его в восторг. Нас обрадовало, что рана у Леонарда на ноге зажила. Уинифред тоже этому радовалась – теперь мужу будет легче двигаться самостоятельно. Я не хочу сказать, что Уинифред возлагала на Леонарда слишком большие надежды. Она искренне верила в свои слова. К тому же она проводила с Леонардом гораздо больше времени, чем мы. И жена не могла не заметить улучшений состояния мужа. Быть может, Уинифред лишь принимает желаемое за действительное, подумал я. А осталась ли у Леонарда хоть крупица сознания? Возможно, Уинифред ощущала связь с какой-то его частью, которая нам оставалась недоступна?

Чтобы определить, правы мы или ошибаемся, было решено проникнуть в дом Леонарда и, фигурально выражаясь, ему в голову.

* * *

Вот так мы с Дамианом и Лаурой и оказались летом 2015 года на 401-м шоссе, направляясь к Брантфорду, и подъехали к просторному бунгало, из окон которого открывался вид на залитые солнцем кукурузные поля. Погода стояла чудесная. Уинифред вышла на порог, чтобы нас встретить. Они с Леонардом недавно вернулись домой, и теперь она толкала инвалидное кресло, в котором сидел муж, по металлическим пандусам к входной двери.

– Проходите, проходите, пожалуйста! – воскликнула Уинифред.

Дамиан извлек из автомобиля черные футляры, в которых мы перевозим наше ЭЭГ-снаряжение. Уинифред помогла Леонарду усесться поудобнее. Я смотрел в окно на золотистые поля кукурузы и вспоминал последний разговор с Уинифред. Как все сложится сегодня? Быть может, нам повезет? Или мы снова ничего не обнаружим? С тех пор как мы обследовали Леонарда, кое-что изменилось. В нашем распоряжении появились новые тесты, новые способы анализа данных, которые, возможно, помогут обнаружить, осознает ли что-нибудь Леонард. Я очень хотел увидеть положительные результаты.

Леонард, сидящий в инвалидной коляске в углу гостиной, казалось, занимал много места.

– Мы трудились без устали. У Леонарда небольшие, тем не менее значительные улучшения. Он начинает улыбаться! – сообщила Уинифред.

Она поведала, что незадолго до той ночи, когда у мужа остановилось сердце, они собирались съездить в Индию, чтобы провести время с родственниками Леонарда, которые вышли на пенсию и переехали на Гоа.

– Мы хотели забронировать билеты на самолет. Но потом включили передачу «Танцы со звездами», а когда она закончилась, заказывать билеты было поздно, и мы решили, что сделаем все утром. А утро так и не наступило…

Уинифред предложила Леонарду выпить воды из пластикового стаканчика через соломинку.

– Надо попить, втяни воду, – недовольно произнесла она.

Потом погладила мужа по щеке.

– Покажи, как ты умеешь глотать, и я дам тебе еще воды. Только сначала покажи. Я пытаюсь тебя расшевелить. Еще глоточек – и все. Покажи, как ты глотаешь.

Уинифред – женщина, наделенная поразительной энергией.

– Нет, спать сейчас нельзя. Нельзя спать! – Она сплела свои пальцы с пальцами мужа. – Вы видели, как он вздохнул? – спросила она меня.

Я не знал, что ответить. Леонард вздохнул, я видел, но был ли это сознательный ответ на прикосновение Уинифред или автоматическая реакция? Глядя, как жена общается с Леонардом, я задумался: что же делает человека человеком? Вот Леонард, сидит передо мной, он здесь. Однако часть его существа отсутствует. Во всяком случае, я вижу ясно: чего-то не хватает. А вот Уинифред видит Леонарда другим. Он весь здесь, ее муж, даже если мы этого не замечаем. Он живет благодаря своей жене. Она будто бы носит в себе его сознание, сохраняя его живым, пока муж не сможет принять его обратно.

Дамиан попросил воды, чтобы наполнить миску, которую мы привезли с собой вместе с остальным оборудованием. Он вытащил энцефаллографический шлем и бросил его прямо в миску с водой – шапочка с проводами напомнила мне спагетти в кастрюле. Вода хорошо проводит электричество, и Дамиан хотел убедиться, что все провода сработают и он получит правильный электрический сигнал от головы Леонарда.

К шлему ЭЭГ прикреплено сто двадцать восемь электродов, каждый из них крепится к лоскутку резиновой сетки. От каждого электрода отходит провод, все они сгруппированы и подключены к устройству, похожему на усилитель, небольшому металлическому кубу. Усилитель подключен к самому современному ноутбуку, который только можно купить в обычном магазине.

ЭЭГ работает совсем иначе, чем фМРТ. Когда нейроны активизируются, или «загораются», они излучают электрическую активность – крошечные колебания напряжения, которые можно обнаружить на коже головы. Как правило, измерить электрическую активность одного нейрона невозможно, разве что имплантировать электроды непосредственно в мозг (что требует весьма дорогостоящей и рискованной нейрохирургической операции). Нейроны срабатывают пучками, и общее изменение напряжения, производимое группой нейронов, можно зафиксировать даже вне черепа. Крошечный сигнал должен быть проведен через усилитель, чтобы стать более различимым, но тем не менее обнаружить его вполне возможно.

Когда мы говорим, что часть мозга становится «активной» (например, когда во время мысленной игры в теннис премоторная кора на мониторе загорается), то имеем в виду, что множество нейронов на определенном участке «вспыхивают» сильнее, чем до того, как вы представили игру в теннис. Это приводит к изменению электрической активности, и мы можем его обнаружить с помощью электродов ЭЭГ. Конечно, конструкция неидеальна из-за обратной задачи – то есть электрический сигнал, поступающий на электрод на голове, может исходить из любой комбинации различных нейронов. Нейроны, расположенные непосредственно под электродом, вполне могут срабатывать, однако другие, находящиеся дальше, также могут присовокупить свою энергию к этому сигналу. Количество и комбинации нейронов практически бесконечны, а это означает, что связать сигнал ЭЭГ с точным местоположением в мозге невозможно. Мы предприняли некоторые попытки улучшить конструкцию. Полезно было бы сочетать ЭЭГ с фМРТ, например, наряду с некоторыми новыми статистическими методами, которые сейчас у нас в разработке, однако ЭЭГ по-прежнему сталкивается с обратной задачей.

ЭЭГ к тому же обладает ограниченными возможностями, так как все электроды прикреплены к коже головы, то есть бо́льшая часть мозговой деятельности, которую можно обнаружить, происходит вблизи поверхности мозга. У нас нет шансов уловить активность нейронов в области парагиппокампа, например, который участвует в механизмах консолидации памяти. Он находится в глубине мозга, слишком далеко от поверхности.

Дамиан вытащил из миски сетку ЭЭГ, с которой капала вода, и пояснил:

– Обычно хороший сигнал держится от получаса до сорока пяти минут, пока губки не высохнут.

Он аккуратно прикрепил сетку на голову Леонарда. Вода потекла по лицу пациента, а Дамиан осторожно сдвигал сетку, стараясь надеть ее как можно плотнее и удобнее.

– Дома ему хорошо, я знаю, – сказала Уинифред. – Он раскрывает пальцы, разжимает кулаки. Чувствует ли он что-то? Мне кажется, контакт есть. Ему делают массаж. Но если Леонард не хочет, чтобы до него дотрагивались, то будет хмуриться и морщить лоб. Если с ним общаться днем, найти ему занятие, к вечеру он устает и спит всю ночь, до утра.

И снова меня поразило, с каким спокойствием Уинифред приписывала Леонарду мысли, чувства, отношение к происходящему. Она, безусловно, чувствовала то, о чем говорила, а вот что ощущал Леонард? Исследуя серую зону, мы поняли, что сознание вовсе не обязательно единая и неделимая сущность. Его нельзя просто включить или выключить. Там нет черного и белого. Зато есть множество оттенков серого цвета.

– Вот что, дружище, сейчас я вставлю эти наушники тебе в уши, – сказал Дамиан.

– Надо поработать с твоим разумом! – воскликнула Уинифред.

Дамиан подключил усилитель, открыл ноутбук и запустил программу, заметив при этом:

– Нам придется посидеть тихо, чтобы не отвлекать Леонарда.

В комнате все замолчали и внимательно посмотрели на Леонарда. Особый способ визуализации мозга, который мы получаем с помощью нашего ЭЭДжипа, стал возможным благодаря резкому увеличению скорости вычислений, развитию компьютерного оборудования. Мы можем анализировать огромные объемы данных в режиме реального времени, задавая вопросы и интерпретируя ответы, пока пациент сидит «под сетью». Система ЭЭГ стала гораздо более совершенна по сравнению с прошлыми аппаратами того же направления. Когда в 1997 году мы сканировали Кейт, нам пришлось самим написать бо́льшую часть компьютерного кода для анализа данных. И это было нелегко. У программного обеспечения MATLAB не имелось симпатичного интерфейса, как, скажем, у программы MS Word. Без соответствующей подготовки в области компьютерных вычислений разобраться в ней не было никакой возможности. Мы работали без инструкций и руководств, без систем помощи и подсказок – мы импровизировали. Сегодня многое изменилось. Программное обеспечение для анализа данных ЭЭГ, конечно, не купить в обычном магазине, однако оно доступно научному сообществу, и его члены часто обмениваются кодом.

Леонард сидел тихо, слушая звуки, которые мы запускали ему в наушники. Мы не могли слышать того, что, предположительно, слышал Леонард, хотя и не знали наверняка, слышит ли он что-нибудь вообще. Нам оставалось подождать и взглянуть на данные. В наушники Леонарду «набулькивали» слова и словосочетания, тщательно подобранные Дамианом. Слова звучали парами. Некоторые пары были явно связаны друг с другом, например «стол» и «стул», другие, например «собака» и «кресло», оказались рядом случайно. В научных кругах те, кто знаком с ЭЭГ, называют это N400. Когда слова представлены парами, второе слово в паре создает больший электрический разряд в вашем мозге, если оно никак не связано с первым. Почему – не совсем ясно, хотя мы думаем, что это как-то связано с психологическим феноменом под названием «прайминг» – то есть процесс фиксирования установки. Процесс фиксирования установки связан с ожиданием: когда вы слышите слово «стол», ваш мозг ожидает, что следующим словом может быть «стул», поскольку «стол» и «стул» часто звучат вместе. Точно так же, когда вы слышите слово «собака», то ожидаете сразу же услышать и слово «кошка». В некотором смысле мозг «удивляется» больше, когда после слова «собака» слышит «стул», чем когда за словом «стол» следует «стул», и эта неожиданность регистрируется как заметное изменение активности мозга. Тот факт, что одно и то же слово может вызывать различную мозговую деятельность, в зависимости от слова, которое стояло до него, должен означать, что наш мозг обрабатывает информацию о связи между словами, то есть наш мозг должен понимать, что «стол» и «стул» связаны более тесно, чем «собака» и «стул». Мозг обрабатывает смысл. Нечто похожее происходит, когда мы слышим фразу вроде: «Человек поехал на работу на картофелине». Эти слова приводят к большему изменению электрической активности, чем: «Человек поехал на работу на машине». Какова сила неожиданного финала!

За окном проехал автомобиль. В комнате стояла тишина. Почти мистическая. Леонард, казалось, то засыпает, то просыпается. В его наушниках звучала странная «поэма» Дамиана:

орел-сокол, чита-трейлер,

ворон-скворец, игуана-свитер,

подвал-чердак, мандарин-забор,

кинжал-нож, трико-верблюд.

В дополнение к нескольким сотням пар родственных и не связанных друг с другом слов мы проиграли Леонарду тот же сигнал коррелированного шума, что использовали и для тестирования Дебби более пятнадцати лет назад. Короткие всплески тщательно контролируемого шума, подобно статике от старого радио, которая проскакивает между радиостанциями, когда вы поворачиваете циферблат. Оценивая, была ли электрическая активность разной для родственных и несвязанных пар слов и производили ли слова изменения, отличающиеся от сигнально-коррелированного шума, мы надеялись выяснить, на что способен мозг Леонарда. В сущности, похоже на то, как мы исследовали Дебби, только на сей раз мы использовали оборудование раз в шестьдесят дешевле и проводили эксперимент в гостиной Леонарда.

* * *

Тестирование с помощью ЭЭГ заняло довольно много времени, но вот наконец мы закончили. Дамиан осторожно просунул пальцы под сетку по обе стороны головы Леонарда и потянул, снимая «шапочку». Тот не шелохнулся. Он вообще почти не двигался в течение исследования. Это было очень важно: чем меньше движения, тем больше вероятность того, что мы получим хорошие, чистые данные из мозга Леонарда.

Дамиан упаковал оборудование, и мы все вместе, включая Уинифред, вышли к нашему ЭЭДжипу. Я заметил припаркованный на подъездной дорожке серый «Форд Мустанг». Такой автомобиль совсем не вязался с характером Уинифред, и я спросил ее, чья это машина.

– Любимая машина Леонарда. Я иногда катаю его на ней. И вижу, что ему это очень нравится!

Уинифред упомянула, что давно решила жить так, как они с Леонардом планировали до его болезни.

– Я все же хочу отвезти его на Гоа. Надеюсь, у нас получится. Хочу, чтобы он побывал дома. Когда я говорю о путешествии в Индию, у него меняется выражение лица. Он широко раскрывает глаза. Он не забыл, как мы мечтали, что вместе навестим его родителей.

Уинифред спросила о моей книге и сказала, что будет рада помочь, если что-нибудь потребуется.

– Я давно решила: молчать нельзя, – заявила она. – Леонард и другие с таким же диагнозом заслуживают, чтобы их услышали. Если ваши тесты не видят, как работает мозг Леонарда, значит, вам нужно создать другие, более точные!

Слова Уинифред крутились у меня в голове всю дорогу, пока мы мчались в Лондон по 401-му шоссе. «Леонард и другие… заслуживают, чтобы их услышали», – сказала Уинифред. Она и была их голосом. Уинифред напомнила мне, что наука о серой зоне имеет огромное значение – благодаря ей мы помним о ценности жизни, каждой жизни. Стремление раскрыть вездесущий характер сознания неизбежно возвращает нас к рассмотрению множества методов, каждый из которых уникален. Внутри человека – огромный скрытый мир, выстроенный им за годы накопленного жизненного опыта; его личный мир.

* * *

Приблизительно через месяц я позвонил Уинифред из офиса в университете. Лаура, как всегда, сидела рядом со мной: мы с ней двадцать минут тщательно анализировали результаты ЭЭГ Леонарда.

– Как дела у Леонарда? – спросил я.

Уинифред отвечала все так же оптимистично:

– Ему лучше с каждым днем! Он даже издает звуки!

Безграничный оптимизм Уинифред был заразителен.

– Прекрасно! К сожалению, хороших новостей у меня для вас нет. Мы старались, но так и не обнаружили доказательств того, что мозг Леонарда различает слова и звуки без слов. Однако я рад слышать, что физическое состояние Леонарда улучшается, – добавил я, стараясь говорить уверенно и почти весело.

– Вот видите! – взволнованно воскликнула Уинифред. – Я же говорила, ему лучше с каждым днем!

Я обещал оставаться на связи и помнить о Леонарде, когда придет время для нашего нового теста. Положив телефонную трубку, я не мог не задаться вопросом: а была ли Уинифред права, когда оценивала состояние мужа?

Возможно, Леонард действительно медленно выходил из серой зоны? Но куда он направлялся? В какой момент на траектории от небытия до полного сознания вы снова начинаете становиться самим собой? За годы исследований серой зоны я не раз видел подобные случаи: родственники и друзья пациентов бывали уверены, что их друзья и родные в сознании, только не могут об этом сообщить. Некоторая часть этих неподвижных, не отвечающих на раздражители пациентов будто бы жила в других людях, вне тел и мозга истинного хозяина личности. Эта частица неизмерима и неуловима по своей сути. Но что же это за явление?

Я знал, что Уинифред права – нам нужно разрабатывать новые тесты. Совершенствовать методы, настраивать алгоритмы, открывать новые способы поддерживать контакт с пациентами. Уинифред настаивала на необходимости человеческих взаимоотношений с мужем. Для нее это было важнее всего. Она вышла за рамки всех тестов, данных и головокружительных технологий.

Я надеялся, что однажды Уинифред выполнит обещание, которое они с Леонардом дали друг другу в ту роковую ночь, когда у него остановилось сердце. И они вместе вернутся в Индию, где много лет назад началось их путешествие. Сингулярная дуга их жизни пройдет полный круг. Уинифред отвезет мужа домой.

15. Читая мысли

Самое печальное в современной жизни то, что наука собирает знания быстрее, чем общество набирается мудрости.

Айзек Азимов

Недавно, сидя в маленьком, душевном, очень французском пятизвездочном парижском ресторанчике, я искренне удивлялся тому, с какой страстью наука серой зоны устремилась вперед, к изучению и пониманию сути сознания. Гостиница L’Hotel расположена в самом сердце левобережья на Сене, и здесь уже двести лет гостей ошеломляют кулинарным мастерством. Было начало июля, на Париж опустился теплый вечер. На улице, за окном, парижане шли домой с работы или отправлялись на прогулку. Внутри ресторана красные и черные бархатные стулья были расставлены у круглых столов, каждый из которых украшало множество больших винных бокалов с изящно свернутыми белыми накрахмаленными салфетками.

Мой друг и коллега Тим Бэйн заказал улиток. Тим – профессор философии из Новой Зеландии. Среди прочего он исследует природу познания, его связь с языком, пытается выяснить, контролируем ли мы наши мысли и насколько способы мышления культурно обусловлены. Он много писал о науке серой зоны и всегда с энтузиазмом поддерживал наши исследования.

Напротив нас с Тимом сидел Аксель Клиреманс, бельгийский психолог и всемирно известный эксперт в нейробиологии, – он занимается тем, как в мозгу происходит процесс обучения. Аксель и Тим вместе со своим коллегой Патриком Уилкеном создали превосходный справочник Oxford Companion to Consciousness («Оксфордский проводник по сознанию»). Последним в нашей маленькой группе был Сид Куидр, когнитивный невролог из Парижа, который проводит исследования ЭЭГ на младенцах, – пытается понять, как и когда возникает сознание. Как и другие в нашем кругу, он одержим лиминальными (или пороговыми) состояниями, неуловимой границей между мозгом и разумом, бытием и небытием, сознанием и черной пропастью пустоты.

Подали первое блюдо: улиток из Сены, тушенных с розовым чесноком. Изысканно сервированное, оно будто предлагало нам оценить особый подход шеф-повара к кулинарному искусству. Вскоре за столом зазвучал смех. Нам было что отпраздновать! Вместе с рядом коллег мы недавно добились успеха и получили-таки одобрение и средства от Канадского института перспективных исследований (CIFAR) для организации программы встреч на тему мозга, ума и сознания – нам предложили организовать два-три интенсивных семинара в год в любой точке мира, по нашему выбору.

В прошлом году эта организация выступила с глобальным призывом «Четыре идеи, которые изменят мир» и получила двести шестьдесят два обращения от двадцати восьми стран на пяти континентах. Наша программа исследований мозга, разума и сознания стала одной из четырех, удостоенных международного финансирования.

В тот вечер в Париже мы вчетвером обсуждали новые многообещающие технологии, с помощью которых мы наконец выясним, какие отделы мозга должны работать или быть связаны, чтобы появилось сознание. Исследования моей лаборатории с использованием фильма Хичкока были близки исследованиями Сида, его работе с пятимесячными, годовалыми и полуторагодовалыми младенцами. Он и его коллеги недавно доказали, что сигнал ЭЭГ, свидетельствующий о сознании у взрослых, присутствует даже у крошечных младенцев. Во многом это было похоже на то, как мы доказали наличие сознания у наших пациентов, показывая им фильм «Паф! Ты мертв!».

Аксель и Тим уже пришли к единому мнению, и мы вчетвером обсуждали их выводы. Так называемые физиологические «признаки» сознания – независимо от того, получены ли они с помощью ЭЭГ, фМРТ или любым другим способом, – неизменно вызывают серьезные споры при их трактовке. Например, вот это кривые линии на ЭЭГ – следы самого сознания или просто нейронные маркеры, показывающие нам, что сознание присутствует? Если маркеры есть, то мы знаем, что пациент (или младенец) находится в сознании, независимо от того, получили ли мы к нему доступ или нет.

Приведу аналогичный пример. Представьте, что мы попытались бы выследить физиологический «автограф» памяти – скажем, выяснить, где и как хранятся ваши воспоминания о названии этой книги. В нейропсихологической литературе этот неуловимый автограф часто называют энграммой – я говорю «неуловимый», потому что мы до сих пор не знаем, где и как в мозге хранятся воспоминания. Мы могли бы проследить за вашим мозгом, используя ЭЭГ или фМРТ, когда вы вспоминали название, и, несомненно, увидели бы кривые линии или цветные капли в тот момент, когда слова «В серую зону» всплывут у вас в голове. Но что означает этот автограф? Энграмма ли это? Вероятно, нет. Мы, скорее всего, увидим не суть самой памяти, а процессы, которые происходят во время вашего погружения в память, чтобы получить ранее сохраненный элемент; мы увидим процесс выяснения, знаете ли вы нечто, в чем ранее не были уверены, либо множество других возможных процессов, связанных с опытом извлечения памяти. И сознание ничем в данном смысле не отличается. Когда мы пытаемся его измерить, всегда обнаруживаем, что измеряем изменения в мозге, связанные с переживанием сознания, а не само сознание.

Наше оживленное обсуждение в прекрасной обстановке становилось все более бурным благодаря великолепному ужину и вину. Время шло, вино ударило некоторым в голову, и мы даже вообразили будущее, в котором, благодаря невероятно развитым технологиям, сотрется грань между биологическим и технологическим. Когда телепатия станет возможной, но не вследствие магического слияния умов, а с помощью новых технологий, суперкомпьютеров размером с ладонь, которые станут расшифровывать наши мысли и передавать их другим мыслящим существам.

Через двадцать лет так называемые нейрокомпьютерные интерфейсы (НКИ), или мозговые интерфейсы, станут такими же обыденными, как смартфоны, телевизоры с плоским экраном или планшеты. НКИ считывает ответ мозга, анализирует его и превращает в некое действие, которое отражает намерение пользователя. Это действие может быть простым, например перемещение курсора по экрану компьютера, или же сложным – управление рукой робота, чтобы поднести чашечку кофе к вашим губам. Интерфейсы, основанные на технологии ЭЭГ, уже существуют. Одна система предоставляет людям экран с изображением алфавита и просит их сосредоточить внимание на конкретных буквах. Столбцы и строки мигают в случайном порядке. В то время как буква, которую человек хочет передать, мигает и человек фокусирует на ней внимание, мозгом испускается крошечный электрический сигнал, известный как P300, – мозг как будто говорит: «Вот оно! Есть!» Мы так этого ждали, и вот оно наконец случилось! ЭЭГ обнаруживает сигнал мозга, и с помощью некоторых довольно сложных аналитических процессов программное обеспечение может расшифровать, какая буква вспыхнула в тот момент, когда сигнал был испущен, а затем вывести эту букву на экране компьютера. Не самый, конечно, быстрый способ общения – уходит несколько секунд на то, чтобы набрать каждую букву, тем не менее после получения определенных инструкций наверняка каждый из нас смог бы написать что-то вроде: «Привет! Я в сознании!» – всего за несколько минут.

Прежде чем подобные системы позволят пациентам в серой зоне регулярно общаться с внешним миром, предстоит преодолеть много трудностей. Чтобы использовать описанную выше систему, требуется сосредоточить внимание на одной букве зараз, то есть направить взгляд в определенную точку, чего большинство оказавшихся в серой зоне сделать не могут. Однако создаются другие системы, основанные на звуках, а не на визуальных подсказках. Пациентам предложат прослушать буквы, которые они пытаются записать.

Как видно из предыдущей главы, сама система ЭЭГ имеет некоторые технические ограничения, вызванные отчасти тем, что крошечные электрические сигналы, испускаемые мозгом, должны проходить через череп и кожу головы, прежде чем они достигнут электродов. Одним из способов решения этой задачи является размещение электродов непосредственно на поверхности мозга – это сложная нейрохирургическая процедура, которая может привести к невероятным результатам. В Брауновском университете, в городе Провиденс штата Род-Айленд, в лаборатории изучения мозга находилась Кэти Хатчисон, сорока трех лет – женщина не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой, но ее научили управлять рукой робота, используя силу мысли. Датчик, имплантированный в ее мозг и подключенный к декодеру, превращал ее мысли в инструкции по перемещению роботизированной руки. Кэти, мать двоих детей, работала на почте, когда в 1996 году перенесла обширный инсульт головного мозга. Она осталась «запертой», не могла ни двигаться, ни говорить. Однако с помощью НКИ Кэти сумела направить роботизированную руку к термосу и налить из него в чашку кофе.

Вскоре эта новая технология, возможно, позволит людям в серой зоне заниматься на курсах дистанционного обучения, переписываться по электронной почте, вести беседы и выражать чувства. Конечно, пока сохраняются различные проблемы как технического, так и этического характера. Хирургические операции опасны, и вживление электродов в поверхность мозга не должно осуществляться без важной причины. Так, Кэти Хатчинсон могла сосредоточить взгляд на определенной точке, и с помощью технологий будущего она медленно подбирала буквы на клавиатуре, говоря нам, что она в сознании и согласна на операцию. Предполагаю, пролежав неподвижно целых пятнадцать лет, женщина решила рискнуть.

Представляете, сколько всего можно сделать для людей в серой зоне или для страдающих болезнями Альцгеймера или Паркинсона, особенно на продвинутых стадиях болезни? Вероятно, скоро мы окажемся в мире, где электроды, имплантируемые в мозг, позволят пациентам, которые не могли сообщить о своих желаниях в течение десятилетий, получить некоторую самостоятельность, взять под контроль свою жизнь и судьбу. Те, кто молчал, обретут голос, кто не мог двигаться, будут двигаться снова, а ушедшие, казалось бы, навсегда вернутся к нам, и у них появятся планы на будущее и воспоминания о прошлом. С ними будут обращаться как со всеми остальными, как с настоящими людьми.

* * *

Как ни странно, технология чтения мыслей нашла свое применение в необычной области – судебно-медицинской экспертизе. В 2015 году мои коллеги из лаборатории познакомились с особым пациентом. Его звали Дэн, юноше было около двадцати лет, и его ранили в голову из огнестрельного оружия в городке Сарния, в Онтарио. Дэн в критическом состоянии был подключен к аппарату жизнеобеспечения в местной больнице. Огнестрельные ранения в Онтарио случаются нечасто – это довольно тихое место. Дэн остался жив, но перестал реагировать на любые раздражители. Пуля попала ему в лоб прямо между глаз, прошла через мозг и вышла между теменной корой и височной долей. Никто не знал, кто стрелял в парня. Что, если нам протестировать его? Мы установим, что он действительно в сознании, а потом спросим, кто это пустил в него пулю?

В недавнем эпизоде телешоу «Восприятие» на канале Ти-Эн-Ти сценаристы использовали наши исследования, разрабатывая сюжет с точно такой же завязкой. (www.intothegrayzone.com/perception) Такая технология на самом деле существует. Беседа с жертвой преступления в серой зоне – не вымысел, это возможно. На сам процесс уходит больше времени, чем показали в кино, и главные герои могут быть менее симпатичные, однако с помощью фМРТ действительно можно установить, кто совершил преступление.

Получится ли у нас такое с Дэном? Мы поспешили получить разрешение на сканирование. Требовалось преодолеть основные этические препятствия. Зачем мы это делали? Очевидно, не только в исследовательских целях. И не для того, чтобы поставить диагноз. Мы делали это, чтобы раскрыть преступление! Как же нам убедить комитет по этике? Кто даст согласие? Кто мог принять такое решение за Дэна? Что, если опекун Дэна сам как-то связан с преступлением? Откуда нам знать?

Наш, по общему признанию, нечеткий план состоял в том, чтобы получить список всех друзей и знакомых Дэна, а затем, поместив юношу в сканер, попросить его представить игру в теннис в ответ на вопрос: «Знаешь ли ты, кто в тебя выстрелил?» Если бы Дэн смог ответить «да», мы начали бы перебирать имена в списке.

– Стрелял Джонни? Если ответ «да», представьте игру в теннис, если ответ «нет», вообразите, что ходите по дому.

Потом назвать следующее имя. И так далее. Мы пришли в неописуемое волнение. Ведь это может сработать! Наши методы исследования помогут раскрыть преступление.

Потом Дэн выздоровел. Пока мы обсуждали, как будем проводить сканирование, он пришел в себя. Смог по команде поднять руку. Мы упустили шанс связаться с ним и посмотреть, что он мог сказать нам, используя только свой мозг. Дэну, конечно, повезло, однако я был разочарован.

С Дэном нам не удалось выяснить, кто преступник, но рано или поздно мы покажем, как фМРТ-сканирование может способствовать судебно-медицинской экспертизе. Мы найдем другого пациента, который не в состоянии общаться обычным способом и чей мозг свяжется с миром с помощью нашей технологии. Пока этого не произошло, но однажды обязательно случится.

* * *

Вопросы, которые мы рассмотрели, и технологии, которые мы разработали, исследуя пациентов в серой зоне, открыли совершенно новый мир научных возможностей. Наши эксперименты с фильмом Альфреда Хичкока могут прояснить, что происходит в мозге пациентов с когнитивно ослабляющими нейродегенеративными заболеваниями, такими как болезнь Альцгеймера. Когда люди с болезнью Альцгеймера смотрят классический триллер, чувствуют ли они то же самое, что вы или я? Или в их мозг долетает лишь эхо звуков и визуальных образов, почти как у младенцев, а тонкости сюжета они воспринять не в состоянии? И если это так, сможем ли мы разработать вспомогательные технологии и методы лечения, которые будут адаптированы к реальному опыту каждого пациента в отдельности, не основываясь при этом лишь на нашем опыте, на том, что мы видим, глядя на пациента? Недавний документальный фильм Alive Inside («Живой внутри»), получивший приз зрительских симпатий на кинофестивале «Сандэнс» 2014 года, рассказывает об удивительных переживаниях нескольких пациентов с болезнью Альцгеймера, жизнь которых изменилась, когда они услышали знакомые и любимые мелодии. Каждый пациент ощутил особую связь со своей музыкой, со своим прошлым, с каким-то аспектом собственного бытия, хотя близкие люди считали, что все это давно потеряно. Фильм прекрасно показывает, как музыка способна пробудить наше сознание и раскрыть глубинные элементы человеческой сущности.

* * *

В дополнение к исследованиям ослабленного сознания при болезни Альцгеймера ведется многообещающая работа над тем, что некоторые называют сознанием животных. Есть ли сознание у животных? Большинство людей склонны думать, что собаки, обезьяны и другие высшие приматы обладают той или иной формой сознания, но очевидно, не совсем в той же мере, что и люди. Мы знаем, что у них существуют некие сознательные структуры, но они не так интегрированы и расположены, как сходные элементы в человеческом мозге. Коко, западная равнинная горилла, родившаяся в зоопарке Сан-Франциско, смогла запомнить множество понятий на языке жестов, а также английские слова. Тем не менее она не использует грамматику или синтаксис, и ее языковые способности не превосходят способности маленького человеческого ребенка. Аналогичным образом многие животные, включая собак, могут обучаться сложным действиям в ответ на команды, однако их поведение всегда будет привязано к определенной последовательности – они не могут импровизировать или совершать какие-то действия спонтанно (например, выполнять последовательность в обратном порядке), как умеет человек.

Тогда в Париже мы с Тимом, Акселем и Сидом поразмышляли над вопросом, есть ли сознание у животных, и о том, как это связано с сознанием у взрослых, младенцев, а также машинным интеллектом. Меня всегда поражает, что большинство ученых, признанных в мире науки, непременно упомянут в споре «сознание» своих домашних питомцев. На самом деле эти существа способны на удивительные фокусы.

И хотя многие виды животных демонстрируют рудиментарные формы мысли, включая обман, зрелые проявления данных феноменов присущи только людям. Могут ли представители других видов думать о своем сознании так, как человек? Путешествовать назад во времени, чтобы анализировать прошлое, и вперед, чтобы планировать будущее? Нельзя, конечно, утверждать с уверенностью, однако, наверное, все согласятся, что эмоциональный опыт переживают не одни лишь люди.

Вряд ли найдется владелец собаки, который не стал бы доказывать, что домашние животные могут выражать сильные эмоции. Однако сложность человеческих эмоций и наша способность передавать чувства через искусство, например музыку, безусловно, уникальна. У всех прочих видов сознание, похоже, не так тесно связано с мышлением других индивидуумов. С самого младенчества мы тратим большую часть своего времени и энергии, пытаясь определить, что думают другие, каковы их мотивы, любят они нас или нет и что они сделают дальше. Мы проводим бо́льшую часть жизни, стремясь понять сознательные состояния окружающих, а также передать им или скрыть от них свои собственные.

Технологии будущего, несомненно, позволят нам читать мысли других. Не простейшим образом, как мы уже научились делать – расшифровывать ответы «да» и «нет» на основании изменений в активности фМРТ, – а в смысле интерпретации и понимания того, что думает другой человек, основываясь исключительно на показаниях его мозга. Этические проблемы, которые за этим последуют, будут просто огромными – и в бизнесе, и в политике, и в рекламе; возникнет ненасытный (а иногда зловещий) аппетит – все захотят читать чужие мысли. Мир изменится, как когда-то он изменился с появлением и широким распространением интернета и Всемирной паутины. Но мы приспособимся, привыкнем к изменениям. Поразительные технологии станут всего лишь инструментами общения, и дети будут пользоваться ими с рождения, открывая новые пути для следующих поколений.

Появление все более автономных машин, способных инициировать свой собственный курс действий, неизбежно потребует от них оценки моральной ответственности, которая во многом превосходит нашу собственную. Мы, люди, обладаем необычным (а порой весьма пугающим) качеством: мы делаем что-то только потому, что нам этого хочется. Это может быть неправильным, аморальным, незаконным или нелогичным, но все же мы часто просто следуем нашим желаниям. Что в нашей ДНК позволяет нам выйти за рамки логически правильного и поступать неверно? Как только мы обнаружим в себе источник этого стремления к нелогичности, то поможем машинам обезопасить себя от тех же импульсов.

Когда мы размышляем над природой сознания и способностью действовать в соответствии с нашими мыслями (способность, которую называют отнесенностью действия или состояния к субъекту и которой часто не хватает многим пациентам в серой зоне), стоит спросить себя: а есть ли у нас свободная воля? Многие великие умы пытались отыскать ответ на этот сложнейший вопрос, а решение может оказаться гораздо сложнее. Пример Уинифред и Леонарда показывает, как наше сознание «переливается» в жизнь других людей. Очень редко мы можем полностью описать или понять себя, не ссылаясь на наши отношения с другими и влияние, которое мы, как сознательные существа, оказываем на окружающий нас мир. Мы – это наш мозг, но мы также состоим из воспоминаний, отношений, мнений и эмоций, которые рождаем в других. Даже в смерти мы часто продолжаем вдохновлять и влиять на тех, кого мы оставляем позади.

Этот феномен проявляется, пожалуй, наиболее ярко в том, что некоторые называют коллективным сознанием. Мы живем в пересекающихся группах семей, обществ и народов. Прочие кластеры делят общество по другим признакам: религии, любви к определенным видам спорта и так далее. Поскольку люди в каждой из ячеек постоянно воздействуют друг на друга, эти группы обладают своего рода принадлежностью – способностью принимать решения, думать, судить, действовать, организовывать и реорганизовывать. Они даже могут размышлять о своей роли, обладая некими «волеизъявлениями» в виде общих убеждений, моральных установок, традиций и обычаев.

Коллективное сознание проявляется в результате взаимодействия разумов и нарастает по мере того, как люди, семьи, общины и даже народы соприкасаются. Коллективное сознание является ключом к человеческому, оно вызывает тягу к чему-то большему, нежели индивидуум-одиночка. Коллективное бессознательное формирует наши убеждения и подпитывает наши предрассудки. Оно – основа нашего общего опыта, от восторга, который мы испытываем от полноценных сексуальных отношений, до спонтанного, синхронного поведения ста тысяч болельщиков, радостно исполняющих волну[3] на Олимпийских играх.

Коллективное сознание имеет общие черты с тем, что некоторые называют универсальным, или космическим, сознанием. Всеобщее сознание считается «бесконечным, вечным океаном разумной энергии. Каждый из нас, каждая душа, каждая индивидуальная точка сознания – капля в этом океане. Где одна капля заканчивается, а другая начинается – определить невозможно, потому что в едином энергетическом поле нет разделения». Как метафора, данное описание весьма привлекательно: сознание, которым мы обладаем, – «капля» в коллективном океане. То, как именно мы вносим свой вклад в целое, нельзя определить в значительной степени потому, что бо́льшая часть жизни возникает таким образом, который выходит за рамки каждого из нас и нашего индивидуального опыта. Жизнь – блестящая импровизация. Мы выдумываем все вместе, на ходу. Вот что делает жизнь такой интересной!

Когда я поднял бокал за будущее науки о серой зоне, мне пришло в голову, что даже ход живого разговора четырех друзей в парижском ресторане предсказать невозможно. Каждый сознательный ум незаметно влияет на характер и настроение группы. Идеи возникают, изменяются, отбрасываются или принимаются с благодарностью. Возможности растут, создавая мир, который неустанно расширяется и взрослеет.

Я считаю, нам не нужны такие понятия, как «единые энергетические поля» или «бесконечные, вечные океаны», чтобы объяснить возникновение сознания. Нам нужен только мозг. Каждый из наших ста миллиардов нейронов играет свою роль. Каждый из них – не просто транзистор или переключатель. Это крошечный двигатель принятия решений, «постановляющий», когда действовать и когда промолчать. Внутри нас постоянно принимаются бесчисленные решения. Мы уже видели, что нейрон в веретенообразной извилине может реагировать на одно лицо, а на другое – нет. «Клетки места» в парагиппокампальной извилине могут отреагировать на одно место и не заметить другого. А иногда нейроны в стволе головного мозга или таламусе вообще не реагируют ни на что, погрузившись в серую зону.

Каждый из нас за тем столиком в ресторане парижского отеля вместе со многими тысячами наших коллег по всему миру считает, что эти крошки, принимающие решения, и сотни миллиардов их взаимосвязей являются основой для возникновения сознания в виде мыслей, чувств, эмоций, воспоминаний и планов. Каждый нейрон – часть несущих конструкций сознания, так же как каждый из нас является частью структуры общества. Одни вносят в общественную жизнь больший вклад, другие – меньший. Однако работа с пациентами в серой зоне показала мне: жизненно важно помнить о том, что любой человек без исключения вносит вклад в формирующееся целое.

Я убежден, что сознание – это связи между нейронами, вспыхивающие электрическими импульсами. Тем не менее в своей самой развитой форме сознание – это та наша часть, которой мы дорожим больше всего, – ощущение себя, личности. Неудивительно, что оно так трудно поддается пониманию. Исследуя серую зону, я выяснил: сознание не является необъяснимым, мистическим или метафизическим феноменом. Странным, возможно. Даже волшебным. Особенно в том, как оно перетекает из нас в жизнь других. Сознание в бесконечном потоке несет нас в пункты назначения, о существовании которых мы даже не подозреваем.

Двадцать лет назад многие отказались от нашего донкихотского предложения прочесть мысли пациентов, запертых в серой зоне. Однако очень скоро такая расшифровка станет делом обычным, доступным миллионам людей по всему миру. Такова магия науки: будущее тянет за собой прошлое, все проблемы решаются постепенно, при этом неутомимо, до тех пор, пока мы с удивлением не обнаружим: прогресс-то уже перед нами, вот они, новые сферы понимания и познания! Наука о серой зоне провела нас долгим путем, если начинать его с 1997 года, когда мы впервые просканировали Кейт. В конечном счете эта наука обещает раскрыть даже тайны вселенной, которые, что совершенно невероятно, каждый из нас носит в своей голове.

Эпилог

Первая глава моих исследований в серой зоне подошла к странному и неожиданному завершению в мае 2015 года, когда внезапно умерла Морин. Я поддерживал связь с Филом. Последний раз видел его семь месяцев назад – мы с ним встретились в Эдинбурге за пивом. Он сказал мне, что в то время Морин была еще стабильна с медицинской точки зрения, она жила в интернате для тяжелобольных, родители и семья продолжали с любовью заботиться о ней. В день ее смерти я летел в Нью-Йорк, чтобы поговорить с издателями о книге, которую вы сейчас читаете. Фил связался со мной на странице в «Фейсбуке»: «Морин умерла сегодня в 9:20, два дня она боролась с инфекций в легких. Она умерла быстро… Решил, что ты захочешь об этом узнать». Когда я думал о смерти Морин, в голове вертелось лишь одно слово: «жутко». Бродя в тот день с издателями туда-сюда по Пятой авеню, продавая им свою пока еще не написанную книгу, мне приходилось снова и снова объяснять: Морин только что умерла – такое вот совпадение. Я чувствовал себя старым мореходом, который утомляет слушателей длинным рассказом. Я не мог не думать о Морин, когда писал эту книгу, так же как не мог не вспоминать о ней все последние два десятилетия после нашего расставания. Однако, покинув серую зону именно в тот момент, Морин по-прежнему влияла на мою жизнь странным и непредсказуемым образом. Она всегда высказывала свое мнение. Всегда оставляла за собой последнее слово. Только теперь уже из могилы.

Я не видел Морин более двадцати лет, однако ее кончина меня глубоко тронула. Я остро ощутил, какое сильное влияние она оказывала на ход моей жизни в течение двух десятилетий, хоть и редко себе в этом признавался. Ее влияние трудно измерить и еще труднее объяснить, в том числе и из-за противоречивых ощущений, которые оставили у меня наши отношения. Жар наших споров давно остыл, но иногда мне кажется, что я продолжаю отвечать Морин, вспоминая слова о том, что главное – это любовь.

Все блестящие эксперименты и новейшие технологии – ничто в сравнении с самым главным достижением в исследовании серой зоны: мы научились возвращать людей к тем, кого они любили и кому были дороги. Каждый такой случай до сих пор вспоминается как чудо. Когда я пишу эти строки, мне кажется, что Морин радостно смеется, ее глаза сияют.

– Я же говорила! – сказала бы она. – Любовь… самое главное – это любовь.

И она была бы права. То, что началось как научное путешествие более двадцати лет назад, квест, чтобы раскрыть тайны человеческого мозга, со временем обрело другую цель: вытащить людей из пустоты, перевезти их обратно из серой зоны, чтобы они снова могли занять свое место среди нас, среди живых.

Благодарности

В своей жизни я написал сотни благодарностей, но всегда поверхностно и всегда это были послания безликим агентствам по предоставлению грантов (это вовсе не значит, что я неблагодарен, просто в таком случае никогда не знаешь, кого именно благодаришь). Гораздо приятнее признавать вклад конкретных людей в твою работу.

Я начну с благодарности настоящим героям этой истории: сотням пациентов и их семьям, которые столько дали мне и моим сотрудникам! Некоторые из ваших историй вошли в книгу, некоторые – нет, однако все вы без исключения внесли свой вклад в процесс научных открытий, и за это я вам искренне благодарен. Я особенно в долгу перед Кейт, Полом и его сыном Джеффом, Уинифред и ее мужем Леонардом, Маргаритой и ее сыном Хуаном, которые нашли время, чтобы поведать мне свои истории. Без вас я никогда не написал бы эту книгу. Надеюсь, я правильно и честно изложил то, чем вы со мной поделились.

Спасибо также родителям Морин и ее брату Филу за то, что побудили меня включить ее историю в повествование. Сначала я возражал против этого, но без Морин логика моего путешествия была бы неполной. Щедрость духа Морин живет во всех вас троих.

На протяжении многих лет мне посчастливилось работать с небольшой армией ассистентов, техников, студентов и аспирантов, которые внесли огромный вклад в успех нашего научного поиска. Любая попытка перечислить абсолютно все имена потерпела бы крах, и кто-нибудь непременно был бы обижен. Поэтому я оставлю свою сердечную благодарность основным персонажам, тем сотрудникам моей лаборатории, которые помогли мне пережить все наши научные приключения и рассказать о них. Спасибо вам (имена в произвольном порядке), Тристан Бекинштейн, Мартин Монти, Давиния Фернандес-Эспехо, Дамиан Круз, Шривас Ченну, Лорина Наси, Лоретта Нортон, Рэйчел Гибсон, Лаура Гонсалес-Лара, Эндрю Питерсон и Бет Паркин. Надеюсь, вы получили такое же удовольствие, работая над этой книгой, как и я.

То же самое относится и к сотням замечательных коллег, с которыми я сотрудничал на протяжении многих лет; их полный список я вряд ли когда-нибудь смогу составить. Тем не менее я хотел бы выразить искреннюю благодарность и признательность Дэвиду Менону, Стивену Лаурейсу и Мелани Боли, чей вклад в научное повествование подробно описан на страницах этой книги. Конечно, важную роль на этом пути сыграли и многие другие, в частности Ингрид Джонсруд, Мэтт Дэвис, Дженни Родд, Джон Пикард, Брайан Янг, Мартин Коулман, Чарльз Вайер, Родри Кусак и Андреа Содд – им я также благодарен. Роджер Хайфилд работал со мной над начальным проектом книги и заслуживает особого упоминания; без его первоначального импульса моя история, возможно, никогда не вышла бы в свет.

Я в долгу перед моей неутомимой ассистенткой Доун, которая говорит, что любит свою работу, достаточно часто, чтобы я ей поверил, но не настолько, чтобы полностью избавить меня от сомнений. Однако без нее я никогда не смог бы написать эту книгу, впрочем, как не смог бы и многого другого.

Выражаю сердечную благодарность Кеннету Вапнеру, моему соавтору. Он помог мне найти сердце истории, придать повествованию соразмерность и глубину, от первых до последних фраз рукописи. Кен, мне было очень приятно общаться с тобой, и я надеюсь, мы еще не раз встретимся за работой. Я благодарен Гейл Росс, моему агенту, которая убедила меня написать эту книгу, и Рику Хоргану, моему редактору, чья помощь неоценима.

И, наконец, для тех из вас, кто, возможно, ищет скрытый смысл в посвящении книги моему сыну Джексону, – я не умираю (и не боюсь умереть). Но иногда, работая на тончайшей границе между жизнью и смертью, трудно не замечать хрупкость человеческой жизни.

Адриан Оуэн

12 февраля 2017 года

Об авторе

Адриан Оуэн (Adrian Owen) – заведующий кафедрой исследований канадского института (CERC) в области когнитивной нейронауки и визуализации в Университете Западного Онтарио, в Канаде. Последние 25 лет Оуэн проводит важнейшие исследования в области науки о мозге. Его работы сочетают структурную и функциональную нейровизуализацию с нейропсихологическими исследованиями пациентов с травмой головного мозга и опубликованы во многих ведущих научных журналах мира, включая Science, Nature, The New England Journal of Medicine и Lancet. Результаты экспериментов и выводы Адриана Оуэна привлекли внимание средств массовой информации. Об исследованиях Оуэна говорили на телевидении и радио, в печати и в сети Интернет. Кроме того, на сюжеты об экспериментах и теориях Адриана Оуэна были созданы телевизионные документальные фильмы и радиопередачи. С 1990 года профессор Оуэн опубликовал более 300 статей в научных журналах и сборниках.

Примечания

Многие пациенты и их родственники дали согласие описать их случаи черепно-мозговых травм в этой книге, за что я им чрезвычайно благодарен. Согласие других, иногда по вполне очевидным причинам, получить не удалось. В некоторых случаях я изменил имена, даты и другие важные подробности, чтобы сохранить конфиденциальность.

Пролог

Стр. 10

«Пожалуй, самое важное наше открытие состоит в том, что от пятнадцати до двадцати процентов больных, находящихся в вегетативном состоянии, которых считают попросту «овощами», на самом деле полностью осознают происходящее, хоть и не имеют возможности ответить на внешние раздражители».

Более подробную информацию см. в M. M. Monti, A. Vanhaudenhuyse, M. R. Coleman, M. Boly, J. D. Pickard, J-F. L. Tshibanda, A. M. Owen, and S. Laureys, Willful Modulation of Brain Activity and Communication in Disorders of Consciousness. New England Journal of Medicine 362 (2010): 579–89, and D. Cruse, S. Chennu, C. Chatelle, T. A. Bekinschtein, D. Fernandez-Espejo, D. J. Pickard, S. Laureys, a также A. M. Owen, Bedside Detection of Awareness in the Vegetative State, Lancet 378 (9809) (2011): 2088–94.

Стр. 11

«С помощью ассистентки Жан-Доминик написал книгу «Скафандр и бабочка». Чтобы создать это произведение о своей жизни, журналист моргнул двести тысяч раз».

Я настойчиво рекомендую читателям эту увлекательную и трогательную книгу, которую за последние годы я перечитывал несколько раз. J. D. Bauby, The Diving Bell and the Butterfly (New York: Vintage, 1998).

Глава первая

Стр. 25

«В следующие три года мы провели много часов, изучая рисунки лобных долей его мозга, записывая, за что отвечает каждая зона или область мозга, и разрабатывая тесты, которые могли бы показать, как разные части мозга связаны с работой памяти».

Версии нескольких тестов на проверку памяти, которые мы разработали в то время, теперь можно найти на сайте www.cambridgebrainsciences.com

Стр. 26

«Большая часть результатов в первые годы ПЭТ-исследований подтверждали то, что уже было известно ученым, – и это не могло не радовать. Например, мы несколько лет знали, что латеральная затылочно-височная извилина, расположенная на нижней поверхности мозга, занимается распознаванием лиц».

Некоторые ранние свидетельства пациентов, которые пережили повреждения данных отделов мозга, в результате чего столкнулись с трудностями в распознавании лиц, можно найти в статье J. C. Meadows, The Anatomical Basis of Prosopagnosia, Journal of Neurology, Neurosurgery, and Psychiatry 37 (1974): 489–501.

Стр. 28

«Одно из моих первых удачных исследований показало, что определенный участок лобных долей особенно важен для хранения воспоминаний».

Более подробную информацию смотрите в следующих изданиях: A. M. Owen, A. C. Evans, and M. Petrides, Evidence for a Two-Stage Model of Spatial Working Memory Processing within the Lateral Frontal Cortex: A Positron Emission Tomography Study, Cerebral Cortex 6 (1) (1996): 31–38; and A. M. Owen, The Functional Organization of Working Memory Processes within Human Lateral Frontal Cortex: The Contribution of Functional Neuroimaging, European Journal of Neuroscience 9 (7) (1997): 1329–39.

Стр. 29

«Описанный процесс – пример рабочей памяти, которая нужна нам только на ограниченный период времени, до того момента, как важная информация будет использована по назначению».

Некоторые тесты рабочей памяти, которые мы использовали в наших исследованиях активации ПЭТ, теперь можно найти онлайн на сайте www.cambridgebrainsciences.com

Стр. 29

«Мы начали сканировать пациентов, страдающих болезнью Паркинсона. Старались понять, почему у них возникают проблемы именно с рабочей памятью».

Более подробную информацию можно найти в следующем издании: A. M. Owen, J. Doyon, A. Dagher, A. Sadikot, and A. C. Evans, Abnormal Basal-Ganglia Outflow in Parkinson’s Disease Identified with Positron Emission Tomography: Implications for Higher Cortical Functions, Brain 121 (pt. 5) (1998): 949–65.

Глава вторая

Стр. 45

«Когда наша статья о необыкновенном клиническом случае Кейт вышла в Lancet, одном из старейших в мире (он издается с 1823 года) и очень известном медицинском журнале, она вызвала шквал внимания со стороны СМИ».

D. K. Menon, A. M. Owen, E. Williams, P. S. Minhas, C. M. C. Allen, S. Boniface, and J. D. Pickard, Cortical Processing in the Persistent Vegetative State, Lancet 352 (9123) (1998): 200.

Стр. 46

«Почему же Кейт выздоровела?»

Кейт – первая среди моих пациентов откликнулась на наши вопросы, заданные с помощью сканера. Полагаю, любой ученый в нашей области в то время считал, что способность мозга откликаться на сканирование свидетельствует о возможности выздоровления. Спустя двенадцать лет мы опубликовали доказательства этого тезиса в британском неврологическом журнале Brain, используя данные большой группы пациентов, таких как Кейт. Мы показали, что положительный отклик мозга в сканере является хорошим признаком и может предвещать некоторое восстановление, а потому является важным инструментом медицинского прогнозирования. Более подробная информация на эту тему содержится в издании: M. R. Coleman, M. H. Davis, J. M. Rodd, T. Robson, A. Ali, J. D. Pickard, and A. M. Owen, Towards the Routine Use of Brain Imaging to Aid the Clinical Diagnosis of Disorders of Consciousness, Brain 132 (2009): 2541–52.

Глава третья

Стр. 59

«Большинство из нас может запомнить на слух и правильно повторить пяти- или шестизначные последовательности цифр».

Проверьте, сколько цифр вы можете запомнить и воспроизвести по памяти: www.cambrigebrainsciences.com

Стр. 59

«Проведя серию исследований в отделе, мой бывший студент Даниэль Бор показал, что перекодировка памяти, где информация переупаковывается и организуется, чтобы сделать ее извлечение впоследствии проще, осуществляется областями мозга, связанными с фактором общего интеллекта, иначе известным как G-фактор, который мы измеряем тестами IQ».

Более подробную информацию можно найти в следующих изданиях: D. Bor, J. Duncan, and A. M. Owen, The Role of Spatial Configuration in Tests of Working Memory Explored with Functional Neuroimagin, Journal of Scandinavian Psychology 42 (3) (2001): 217–24; D. Bor, J. Duncan, R. J. Wiseman, and A. M. Owen, «Encoding Strategies Dissociates Prefrontal Activity from Working Memory Demand, Neuron 37 (2) (2003): 361–67; D. Bor, N. Cumming, C. E. M. Scott, a также A. M. Owen, Prefrontal Cortical Involvement in Verbal Encoding Strategies, European Journal of Neuroscience 19 (12) (2004): 3365–70; D. Bor and A. M. Owen, A Common Prefrontal-parietal Network for Mnemonic and Mathematical Recoding Strategies within Working Memory, Cerebral Cortex 17 (2007): 778–86.

Глава четвертая

Стр. 65

«Период полураспада О-15 составляет 122,24 секунды…»

Термин «полураспад» относительно радиоизотопа, такого как О-15, означает время, которое требуется для распада половины радиоактивных ядер в любом образце. Таким образом, после двух периодов полураспада (в данном случае 244,48 секунды) любая проба О-15 будет составлять четверть своего первоначального объема, и так далее.

Стр. 71

«В том же году мы описали клинический случай Дебби в статье для журнала Neurocase, воздерживаясь от далеко идущих выводов».

Более подробную информацию можно найти здесь: A. M. Owen, D. K. Menon, I. S. Johnsrude, D. Bor, S. K. Scott, T. Manly, E. J. Williams, C. Mummery, and J. D. Pickard, Detecting Residual Cognitive Function in Persistent Vegetative State (PVS), Neurocase 8 (5) (2002): 394–403.

Стр. 71

«В какой-то мере наша статья стала ответом на результаты научной работы, опубликованные в Journal of Cognitive Neuroscience спустя примерно год после того, как мы написали о Кейт в Lancet».

Более подробную информацию можно найти здесь: N. D. Schiff, U. Ribary, F. Plum, and R. Llinas, Words without Mind, Journal of Cognitive Neuroscience 11 (1999): 650–56.

Стр. 71

«Плам был выдающимся ученым в области черепно-мозговых травм, и при встрече стало ясно, что наши интересы тесно связаны».

Фрэд Плам ввел в обращение термины «стойкое вегетативное состояние» и «синдром запертого человека». Его книга, вышедшая в 1966 году: «Диагностика ступора и комы» остается своего рода Библией для всех нас и по сей день. Более подробную информацию вы найдете в работе F. Plum and J. B. Posner, Diagnosis of Stupor and Coma (Philadelphia: F. A. Davis, 1966). Текущее издание: J. B. Posner, C. B. Saper, N. D. Schiff, and F. Plum, Plum and Posner’s Diagnosis of Stupor and Coma, 4th ed. (Oxford, England: Oxford University Press, 2007).

Стр. 73

«Ученые обнаружили, что мозг испытуемых оказался менее тесно «связан», чем мозг здорового индивида, то есть у пациентов в вегетативном состоянии схемы общей активности были дезорганизованы или фрагментированы».

Более подробную информацию можно найти в издании: S. Laureys, S. Goldman, C. Phillips, P. Van Bogaert, J. Aerts, A. Luxen, G. Franck, and P. Maquet, Impaired Effective Cortical Connectivity in Vegetative State: Preliminary Investigation Using PET, Neuroimage 9 (1999): 377–82.

Стр. 73

«В тот же год, когда вышла наша статья о Дебби, доктор Джо Джачино опубликовал вместе с коллегами важнейшую статью, в которой впервые было описано состояние минимального сознания».

Для более подробной информации: J. T. Giacino, S. Ashwal, N. Childs, R. Cranford, B. Jennett, D. I. Katz, J. P. Kelly, J. H. Rosenberg, J. Whyte, R. D. Zafonte, and N. D. Zasler, The Minimally Conscious State: Definition and Diagnostic Criteria, Neurology 58 (3) (2002): 349–53.

Глава пятая

Стр. 81

«Как утверждает Даниэль Бор в своей замечательной книге The Ravenous Brain…»

D. Bor, The Ravenous Brain: How the New Science of Consciousness Explains Our Insatiable Search for Meaning (New York: Basic Books, 2012).

Стр. 87

«Великий физик и молекулярный биолог Фрэнсис Крик так написал в 1994 году в своей основополагающей книге «Удивительные гипотезы»…»

F. Crick, The Astonishing Hypothesis: The Scientific Search for the Soul (New York: Scribner, 1994).

Глава шестая

Стр. 90

«Так мои друзья-психолингвисты выяснили, как отличить мозг, который понимал речь, от того, который просто ее слышал».

Более подробную информацию вы найдете в издании M. H. Davis and I. S. Johnsrude, Hierarchical Processing in Spoken Language Comprehension, Journal of Neuroscience 23 (8) (2003): 3423–31.

Стр. 92

«Мы лишь повторили наши выводы. Мозг Кевина понимал смысл услышанных слов».

Более подробную информацию можно найти в материале: A. M. Owen, M. R. Coleman, D. K. Menon, I. S. Johnsrude, J. M. Rodd, M. H. Davis, K. Taylor, and J. D. Pickard, Residual Auditory Function in Persistent Vegetative State: A Combined PET and fMRI Study, Neuro-psychological Rehabilitation 15 (3–4) (2005): 290–306.

Стр. 98

«С помощью фМРТ можно увидеть, как наш мозг расшифровывает предложение вроде: «Мальчик увидел лук» буквально за миллисекунды».

Более подробная информация в статье J. M. Rodd, M. H. Davis, and I. S. Johnsrude, The Neural Mechanisms of Speech Comprehension: fMRI Studies of Semantic Ambiguity, Cerebral Cortex 15 (2005): 1261–69.

Страница 101

«Ни один психолингвистический эксперимент подобного рода никогда еще прежде не проводился…»

Более подробную информацию можно найти в материале: A. M. Owen, M. R. Coleman, D. K. Menon, I. S. Johnsrude, J. M. Rodd, M. H. Davis, K. Taylor, and J. D. Pickard, Residual Auditory Function in Persistent Vegetative State: A Combined PET and fMRI Study, Neuro-psychological Rehabilitation 15 (3–4) (2005): 290–306.

Глава седьмая

Страница 108

«Перефразируя известного канадского нейропсихолога двадцатого века Дональда Хебба, скажу: „Нейроны, которые вспыхивают вместе, объединяются в сеть”».

Эта фраза, или, по крайней мере, ее похожая версия («Нейроны объединяются, когда вспыхивают одновременно») была впервые использована в работе Зигрида Ловеля и Вольфа Зингера Siegrid Löwel and Wolf Singer’s Selection of Intrinsic Horizontal Connections in the Visual Cortex by Correlated Neuronal Activity, Science 255 (1992): 209–12. Однако они перефразировали канадского нейропсихолога Дональда Хебба, известного своими работами в области ассоциативного обучения. В 1949 году Хебб написал: «Когда аксон клетки А находится достаточно близко, чтобы «включить» клетку В, и неоднократно или настойчиво принимает участие в ее импульсах, в одной или обеих клетках происходит некоторый процесс роста, или метаболические изменения, что повышает эффективность А как одной из клеток, запускающих B». Эта концепция известна как хеббовская теория, правило Хебба, постулат Хебба, или теория сборки клеток. Более подробную информацию можно найти в документе D. O. Hebb, The Organization of Behavior (New York: Wiley & Sons, 1949).

Страница 108

«Еще в те дни, когда мы жили с Морин и я работал в больнице Модсли, я доказал, что пациенты с сильными повреждениями лобных долей мозга в состоянии распознать картину, которую видели в прошлом, даже если они взглянули на нее лишь раз».

Более подробную информацию можно найти в документе A. M. Owen, B. J. Sahakian, J. Semple, C. E. Polkey, and T. W. Robbins, Visuo-spatial Short Term Recognition Memory and Learning after Temporal Lobe Excisions, Frontal Lobe Excisions or Amygdalo-hippocampectomy in Man, Neuropsychologia 33 (1) (1995): 1–24.

Страница 110

«А если требуется вычленить имя ближайшей родственницы (тещи или свекрови) из потока имен тетушек и двоюродных дядюшек, придется вводить в строй «тяжелую артиллерию», включать в работу особый участок мозга в средне-верхней области лобных долей – дорсолатеральную лобную кору».

За многие годы работы мы с коллегами создали специальные когнитивные тесты для оценки того, насколько хорошо может функционировать дорсолатеральная лобная кора. Некоторые из этих тестов можно найти на сайте www.cambridgebrainsciences.com. Чтобы проверить дорсолатеральную лобную кору своего мозга, пройдите тест под названием «Поиск жетонов».

Страница 111

«И нет ничего удивительного в том, что указанная область мозга связана также и с аспектами общего интеллекта (фактор G) и показателями на IQ-тестах».

Более подробную информацию можно найти в документе J. Duncan, R. J. Seitz, J. Kolodny, D. Bor, H. Herzog, A. Ahmed, F. N. Newell, and H. Emslie, A Neural Basis for General Intelligenc, Science 289 (2000): 457–60; and A. Hampshire, R. Highfield, B. Parkin, and A. M. Owen, Fractioning Human Intelligence, Neuron 76 (6) (2012): 1225–37.

Страница 112

«Это было интересно само по себе и сказало свое негромкое слово в научной литературе по функциям лобных долей мозга, когда мы с Аней два года спустя опубликовали статью о результатах исследования в журнале Neuroimage».

Более подробную информацию можно найти в статье A. Dove, M. Brett, R. Cusack, and A. M. Owen, Dissociable Contributions of the Mid-ventrolateral Frontal Cortex and the Medial Temporal-Lobe System to Human Memory, NeuroImage 31 (4) (2006): 1790–1801.

Глава восьмая

Страница 118

«Гиппокамп, небольшое образование в форме морского конька в глубине мозга, имеет специализированные нейроны, известные как «клетки места». Их впервые обнаружил у крыс в 1971 году нейробиолог Джон О’Киф и его коллеги (в 2014 году О’Киф получил Нобелевскую премию за это открытие)».

Более подробную информацию можно найти в статье J. O’Keefe and J. Dostrovsky, The Hippocampus as a Spatial Map. Preliminary Evidence from Unit Activity in the Freely-Moving Rat, Brain Research 34 (1) (1971): 171–75.

Страница 120

«Рядом с гиппокампом, в области коры, называемой парагиппокампальной извилиной, расположен участок ткани мозга, активизирующийся, когда человек просматривает фотографии определенных мест, например пейзажей, городских видов или даже комнат».

Функции этой области мозга не были подробно описаны до 1998 года, пока мои коллеги Рассел Эпштейн и Нэнси Канвишер не провели эксперименты на людях с использованием фМРТ. Исследование на фМРТ, проведенное двумя годами ранее Джеффри Агирре и его коллегами из Пенсильванского университета, уже указывало на эту часть мозга и ее возможную роль в создании нашей «ментальной карты» окружающего мира. Эти исследователи попросили добровольцев в сканере мысленно перемещаться из точки А в точку Б по лабиринту, который испытуемым показали заранее, используя систему виртуальной реальности внутри сканера. Ученые обнаружили, что при воображаемом движении по знакомой среде активируется парагиппокампальная извилина, по мере того как испытуемые вспоминали знакомые отрезки пути и повороты. Более подробную информацию можно найти в работе G. K. Aguirre, J. A. Detre, D. C. Alsop, and M. D’Esposito, The Parahippocampus Subserves Topographical Learning in Man, Cerebral Cortex 6 (6) (1996): 823–29; and R. Epstein, A. Harris, D. Stanley, and N. Kanwisher, The Parahippocampal Place Area: Recognition, Navigation, or Encoding? Neuron 23 (1999): 115–25.

Страница 122

«У каждого участника эксперимента активировалась область на верхней части мозга – премоторная кора. У всех без исключения. Один и тот же участок мозга».

Более подробную информацию можно найти в работе M. Boly, M. R. Coleman, M. H. Davis, A. Hampshire, D. Bor, G. Moonen, P. A. Maquet, J. D. Pickard, S. Laureys, and A. M. Owen, When Thoughts Become Actions: A n fMRI Paradigm to Study Volitional Brain Activity in Non-Communicative Brain Injured Patients, Neuroimage 36 (3) (2007): 979–92.

Страница 131

«В сентябре 2006 года в журнале Science вышла короткая статья с описанием нашего эксперимента и его результатов…»

Более подробную информацию можно найти в работе A. M. Owen, M. R. Coleman, M. H. Davis, M. Boly, S. Laureys, and J. D. Pickard, Detecting Awareness in the Vegetative State, Science 313 (2006): 1402.

Страница 138

«В 2000 году в журнале South African Medical Journal был описан случай с молодым человеком, «проснувшимся» через полчаса после того, как ему ввели «Золпидем», хотя три года до того находился в вегетативном состоянии».

Более подробную информацию можно найти в работе R. P. Clauss, W. M. Güldenpfennig, H. W. Nel, M. M. Sathekge, and R. R. Venkannagari, Extraordinary Arousal from Semi-Comatose State on Zolpidem, South African Medical Journal 90 (1) (2000): 68–72.

Страница 140

«Недавнее комплексное исследование, проведенное моим другом и коллегой Стивеном Лаурейсом в Льеже, в Бельгии, не показало улучшения ни у одного из шестидесяти пациентов с нарушениями сознания».

Более подробную информацию можно найти в работе M. Thonnard, O. Gosseries, A. Demertzi, Z. Lugo, A. Vanhaudenhuyse, M. Bruno, C. Chatelle, A. Thibaut, V. Charland-Verville, D. Habbal, C. Schnakers, and S. Laureys, Effect of Zolpidem in Chronic Disorders of Consciousness: A Prospective Open-Label Study, Functional Neurology 28 (4) (2013): 259–64.

Глава девятая

Страница 142

«И как свидетельствуют результаты наших изысканий, семь тысяч из них, вероятно, осознают реальность».

По некоторым оценкам, в Соединенных Штатах около 5,3 млн человек живут с инвалидностью, связанной с полученной черепно-мозговой травмой; в Европе эта цифра близка к 7,7 млн человек. По данным Всемирной организации здравоохранения, каждый год многие из пятнадцати миллионов людей во всем мире, перенесших инсульт, испытывают долгосрочные когнитивные и физические нарушения. Благодаря новейшей медицинской аппаратуре и улучшенным методам лечения даже тяжело пострадавшие в дорожно-транспортных происшествиях часто выживают, однако неизвестно, осознают ли они реальность. Таких пациентов можно найти практически в каждом городе, где есть дом инвалидов с медицинским обслуживанием.

Страница 143

«Шесть лет спустя ответ на данный вопрос нашелся, однако в то время мы были весьма озадачены».

Более подробную информацию можно найти в работе A. M. Owen and L. Naci, Decoding Thoughts in Behaviourally Non-Responsive Patients, in W. Sinnott-Armstrong (ed.), Finding Consciousness (Oxford University Press, 2016).

Страница 147

«Раввин Джек Абрамовиц в 2014 году высказался в своем блоге на эту тему так…»

Более подробную информацию можно найти на сайте: http://jewinthecity.com/2014/09/can-you-ever-pull-the-plug-life-support-jewish-law/

Страница 165

«Мой коллега Брайан Левин из Исследовательского института Ротмана в Торонто описал совершенно новое состояние, известное как синдром острой недостаточности автобиографической памяти…»

Более подробную информацию можно найти в статье D. J. Palombo, C. Alain, H. Södurland, W. Khuu, and B. Levine, Severely Deficient Autobiographical Memory (SDAM) in Healthy Adults: A New Mnemonic Syndrome, Neuropsychologia 72 (2015): 105–18.

Страница 168

«Когда вышла статья с описанием клинического случая Джона, моя лаборатория вновь привлекла восторженное внимание СМИ».

Более подробную информацию можно найти в материале: M. M. Monti, A. Vanhaudenhuyse, M. R. Coleman, M. Boly, J. D. Pickard, J-F. L. Tshibanda, A. M. Owen, and S. Laureys, Willful Modulation of Brain Activity and Communication in Disorders of Consciousness, New England Journal of Medicine 362 (2010): 579–89.

Глава десятая

Страница 179

«Журналисты Би-би-си поинтересовались, можно ли записать на видеокамеру сеанс сканирования Скотта, что лишь добавило нам беспокойства перед экспериментом, однако отказать было неудобно. Би-би-си следили за нашей работой и рассказывали о ней в документальном сериале «Панорама», первые серии которого вышли на экраны в 1953 году и до сих пор держат зрителей в курсе достижений в самых разных областях науки».

Окончательную версию этого фильма можно увидеть на веб-сайте: www.intothegrayzone.com/mindreader

Страница 186

«Я слышал историю о пациентке, которая любила песни канадской певицы Селин Дион».

Как и многие интереснейшие истории, которые я услышал за последние годы, ее рассказала мне моя серьезная и наделенная аналитическим мышлением аспирантка Лоретта Нортон.

Страница 187

«Скотт опроверг эти предположения. Когда мы спросили его, какой сейчас год, он правильно ответил: 2012, а вовсе не 1999 – год, когда он попал в аварию».

За дополнительной информацией обратитесь к работе D. Fernandez-Espejo and A. M. Owen, Detecting Awareness after Severe Brain Injury, Nature Reviews Neuroscience 14 (11) (2013): 801–9.

Страница 188

«Самый известный пациент с антероградной амнезией – Генри Молисон, или Г. М., как он широко известен в научных кругах».

Более подробную информацию можно найти в работе W. B. Scoville and B. Milner, Journal of Neurology, Neurosurgery and Psychiatry 20 (1957): 11–21.

Глава одиннадцатая

Страница 195

«Здоровый субъект внезапно падает от боли, мгновенно теряет речь, хрипит. Его рот широко открывается, и, если кто-то зовет его или толкает, он только стонет, ничего не понимая. Он обильно мочится, не зная об этом. Если не приходит лихорадка, человек погибает через семь дней, но если это происходит, то он обычно восстанавливается».

Эта цитата взята автором из трудов Гиппократа, переведенных Э. Кларком: Apoplexy in the Hippocratic Writings, Bulletin of the History of Medicine 37 (1963): 307.

Страница 196

«Термин «вегетативный пирог» (pie vegetative) был использован в 1963 году, а «вегетативная выживаемость» – в 1971-м. Они предшествовали введению термина «вегетативное состояние» в историческом документе, опубликованном Брайаном Дженнеттом и Фредом Сливом в журнале Lancet 1 апреля, по иронии – в День дурака, в 1972 году. С тех пор этот термин быстро вошел в общую медицинскую практику».

Термин «вегетативный пирог» был использован в работе M. Arnaud, R. Vigouroux, and M. Vigouroux, États Frontieres entre la vie et la mort en neuro-traumatologie, Neurochirurgia (Stuttgart) 6 (1963): 1–21. Термин «вегетативное выживание» использовался в статье M. Valpalahti and H. Troupp, Prognosis for Patients with Severe Brain Injuries, British Medical Journal 3 (5771) (1971): 404–7. Классическая работа Брайана Дженнетта и Фрэда Плама была опубликована: B. Jennett and F. Plum, Persistent Vegetative State after Brain Damage: A Syndrome in Search of a Name, Lancet 299 (7753) (1972): 734–37.

Страница 197

«Недавно мы с коллегой Мэлом Гудейлом организовали в Королевском обществе в Лондоне встречу по вопросам сознания и мозга».

Это собрание было первым в серии встреч под эгидой благотворительной организации поддержки молодых ученых (CIFAR Azrieli Program) по вопросу исследования мозга, разума и сознания, и организовал я ее вместе с моим другом и коллегой Мэлом Гудейлом. Назвали мы нашу встречу «Биомаркеры сознания». Основанное в 1660 году, Королевское общество существовало на протяжении столетий для «популяризации науки и ее благ, признания совершенства в науке, поддержки выдающихся достижений науки и предоставления научных консультаций по вопросам политики, содействия международному и глобальному сотрудничеству, образованию и участию общественности в различных начинаниях». Это институт науки в самом широком смысле. Быть избранным членом Королевского общества является одной из самых высоких наград для ученых во всем мире.

Страница 197

«Представьте, как обычно варят мидий. Почти все не задумываясь бросят горсть мидий в кипящую воду, и совесть их мучить не станет».

Я должен поблагодарить моего дорогого друга и коллегу Джона Дункана из кембриджского отдела Совета по медицинским исследованиям Великобритании за эту дискуссию. Джон был среди гостей на встрече в Королевском обществе, и я точно помню, что он начал беседу именно с этих фраз.

Страница 212

«Стивен Лаурейс и его коллеги провели исследование, которое показывает: пожелания, высказанные до болезней и несчастных случаев («пожалуйста, не позволяйте мне жить в серой зоне!»), не соответствуют тому, чего мы начинаем желать, когда катастрофа действительно случается».

При синдроме «запертого человека» пациент полностью осознает реальность, но не может ни двигаться, ни говорить, поскольку находится в состоянии квадриплегии и анартрии. Обычно синдром «запертого человека» не относят к расстройствам сознания, однако иногда с ними путают. Если при диагностике не замечают признаков осознания реальности (например, движения глаз или моргания), пациентов с синдромом «запертого человека» могут ошибочно принять за «вегетативных» или находящихся в минимальном сознании. Более подробную информацию можно найти в работе M. A. Bruno, J. Bernheim, D. Ledoux, F. Pellas, A. Demertzi, and S. Laureys, A Survey on Self-Assessed Well-Being in a Cohort of Chronic Locked-In Syndrome Patients: Happy Majority, Miserable Minority, British Medical Journal Open, 2011, 1: e000039, doi:10.1136/ bmjopen-2010–000039.

Глава двенадцатая

Страница 217

«Своим экспериментом Мартин показал, что, если попросить здоровых участников фМРТ-сканирования сосредоточиться сначала на лице, а затем на доме, активность в их мозге переключится с веретенообразной извилины на парагиппокампальную извилину, и произойдет это именно в тот момент, когда они изменят фокус внимания».

Более подробную информацию можно найти в работе M. M. Monti, J. D. Pickard, and A. M. Owen, Visual Cognition in Disorders of Consciousness: From V1 to Top-Down Attention, Human Brain Mapping 34 (6) (2012): 1245–53.

Страница 221

«Идея возникла в результате эксперимента, который почти десять лет назад провели коллеги из Израиля и который не имел ничего общего с травмой головного мозга или расстройствами сознания».

Более подробную информацию можно найти в статье U. Hasson, Y. Nir, I. Levy, G. Fuhrmann, and R. Malach, Intersubject Synchronization of Cortical Activity during Natural Vision, Science 303 (2004): 1634–40.

Страница 231

«В 1985 году мой коллега из Кембриджа Саймон Барон-Коэн и его сотрудники первыми предположили, что детям с аутизмом не хватает умения строить модель сознания другого индивидуума».

Более подробную информацию можно найти в статье S. Baron-Cohen, A. M. Leslie, and U. Frith, Does the Autistic Child Have a «Theory of Mind’? Cognition 21 (1) (1985): 37–46.

Страница 232

«Когда в 2014 году мы опубликовали историю Джеффа и наш новый подход к оценке сознания в престижном журнале Proceedings of the National Academy of Sciences, последовала очередная волна бурного внимания СМИ».

Более подробную информацию можно найти в статье L. Naci, R. Cusack, M. Anello, and A. M. Owen, A Common Neural Code for Similar Conscious Experiences in Different Individuals, Proceedings of the National Academy of Sciences 111 (39) (2014): 14277–82.

Глава тринадцатая

Страница 249

«Еще готовясь к защите докторской диссертации, я выяснил, что, когда вы даете пациентам с болезнью Паркинсона простую задачу, они решают ее гораздо дольше, чем здоровые пожилые люди, хотя в конце концов и находят искомое решение».

Более подробную информацию можно найти в материале A. M. Owen, M. James, P. N. Leigh, B. A. Summers, C. D. Marsden, N. P. Quinn, K. W. Lange, and T. W. Robbins, Fronto-striatal Cognitive Deficits at Different Stages of Parkinson’s Disease, Brain 115 (pt. 6) (1992): 1727–51.

Глава четырнадцатая

Страница 257

«В то же время исследования серой зоны помогли нам разгадать конструкцию сознания, выяснить, как именно процессы, идущие в нашем мозге, – память, внимание и способность мыслить, – связаны с общими для всех понятиями, такими как «интеллект», и как все это возникает внутри наших голов в комке серой и белой материи весом в три фунта…»

В 2012 году мы опубликовали научную статью, развенчавшую понятие «G-фактор» или фактор общего интеллекта («IQ») и описали новый способ понимания различий в функции мозга с точки зрения памяти, рассуждений и вербальных способностей. Мы пригласили для проведения эксперимента более сорока четырех тысяч представителей широкой общественности и проанализировали их результаты на самых разнообразных когнитивных тестах. Вы тоже можете попробовать пройти эти тесты на сайте www.cambridgebrainsciences.com Более подробную информацию можно найти в материале A. Hampshire, R. Highfield, B. Parkin, and A. M. Owen, Fractioning Human Intelligence, Neuron 76 (6) (2012): 1225–37.

Страница 267

«В наушники Леонарду «набулькивали» слова и словосочетания, тщательно подобранные Дамианом».

Более подробную информацию можно найти в материале S. Beukema, L. E. Gonzalez-Lara, P. Finoia, E. Kamau, J. Allanson, S. Chennu, R. M. Gibson, J. D. Pickard, A. M. Owen, and D. Cruse, A Hierarchy of Event-Related Potential Markers of Auditory Processing in Disorders of Consciousness, NeuroImage Clinical 12 (2016): 359–71.

Глава пятнадцатая

Страница 274

«Аксель и Тим вместе со своим коллегой Патриком Уилкеном создали превосходный справочник Oxford Companion to Consciousness («Оксфордский проводник по сознанию»)».

Более подробную информацию можно найти в издании T. Bayne, A. Cleeremans, and P. Wilken, The Oxford Companion to Consciousness (New York: Oxford University Press, 2009).

Страница 277

«Одна система предоставляет людям экран с изображением алфавита и просит их сосредоточить внимание на конкретных буквах».

Более подробную информацию можно найти в статье L. A. Farwell and E. Donchin, Talking off the Top of Your Head: Toward a Mental Prosthesis Utilizing Event-Related Brain Potentials, Electroencephalography and Clinical Neurophysiology 70 (1988): 510–23.

Страница 278

«Одним из способов решения этой задачи является размещение электродов непосредственно на поверхно- сти мозга – это сложная нейрохирургическая процедура, которая может привести к невероятным результатам».

Более подробную информацию можно найти в материале L. R. Hochberg, D. Bacher, B. Jarosiewicz, N. Y. Masse, J. D. Simeral, J. Vogel, S. Haddadin, J. Liu, S. S. Cash, P. van der Smagt, and J. P. Donoghue, Reach and Grasp by People with Tetraplegia Using a Neurally Controlled Robotic Arm, Nature 485 (2012): 372–75.

Страница 280

«В недавнем эпизоде телешоу «Восприятие» на канале Ти-Эн-Ти сценаристы использовали наши исследования, разрабатывая сюжет с точно такой же завязкой».

Восприятие (Perception), Сезон 1, Серия 4, «Шифр», режиссер Деран Серафян, сценарий Джерри Шанди (TNT, 2012). Соответствующую сцену можно посмотреть на сайте www.intothegrayzone.com/pepensione.com/possieptivice.com

Страница 281

«Недавний документальный фильм Alive Inside («Живой внутри»), получивший приз зрительских симпатий на кинофестивале «Сандэнс» 2014 года, рассказывает об удивительных переживаниях нескольких пациентов с болезнью Альцгеймера…»

«Живые внутри: история музыки и памяти» (Alive Inside: A Story of Music and Memory), сценарист и режиссер – Майкл Россато-Беннетт, продюсеры: компания Projector Media и Фонд Шелли и Дональда Рубин (2014).

Страница 286

«Коллективное сознание имеет общие черты с тем, что некоторые называют универсальным или космическим сознанием. Всеобщее сознание считается «бесконечным, вечным океаном разумной энергии…»

Я нашел это относительно недавнее описание «вселенского сознания» на сайте www.loveorabove.com/blog/universal-connsonsidness. Термин «космическое сознание» был придуман и употреблен в 1901 году канадским психиатром Ричардом Морисом Бакком в его книге «Космическое сознание: исследование эволюции человеческого разума» (Philadelphia: Innes & Sons, 1901).

Примечания

1

Устройство для чтения книг в электронном формате.

2

На русском языке книга не издавалась. В оригинале «The Astonishing Hypothesis: The Scientific Search For The Soul» («Удивительные гипотезы: научный поиск души»): Scribner reprint edition, 1995 г.

3

Волна на стадионе – один из способов поддержки команды на поле. Группы зрителей последовательно встают, поднимают руки и выкрикивают вдохновляющие спортсменов лозунги, а потом сразу же садятся на места. (Примеч. пер.)

Content

Оуэн Адриан
В серой зоне

Пролог

1. Призрак, который меня преследует

2. Первый контакт

3. Отдел

4. Полужизнь

5. Каркас сознания

6. Психолепет

7. Мир в твоей воле

8. Сыграем в теннис?

9. Да и нет

10. Вам больно?

11. Оставить жить или позволить умереть?

12. Альфред Хичкок представляет

13. Возвращение из мертвых

14. Забери меня домой

15. Читая мысли

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Примечания

Примечания