Евгений Александрович Костин

Пушкин: духовный путь поэта. Мысль и голос гения

© Е. А. Костин, 2018

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2018

* * *

Введение

Рано или поздно в жизни каждого исследователя русской литературы наступает момент, о котором он подсознательно думает, но отодвигает на потом, — когда он должен определиться со своим отношением к Пушкину. Причем, это отношение, конечно же, должно отличаться от поверхностных и эмоциональных восклицаний и суждений, повторяя вновь и вновь — Он наше все, он солнце русской поэзии, не было бы Пушкина — не было бы ничего. И не потому, что это будет неверным высказыванием, как раз наоборот, формулы эти, когда-то раз произнесенные, стали частью нашей устойчивой национальной мифологии, посвященной Александру Сергеевичу, но вопрос в другом — что именно ты можешь увидеть своего в его творчестве, биографии, всей его деятельности как поэта, публициста, историка, философа, общественного деятеля (да, именно так, поскольку ни движение декабризма, ни все вольнодумные речи демократов и радикалов XIX века, невозможны без его стихов о Вольности, без «Бориса Годунова» и «Медного всадника», без самого воздуха свободы, который разлит во всем его творчестве).

Одна из центральных тем в пушкинистике — это, безусловно, понимание общего духа пушкинского художественного мира. Кем он был — атеистом или богобоязненным христианином, человеком эпохи Просвещения с явным западным привкусом или настоящим русаком — петровского, а где-то и Николая Павловича оттенка, если вспомнить его стихи о Польше («Клеветникам России», «Бородинскую годовщину», стихи о самом царе), что считать главным в его творчестве — «Евгения Онегина» или «Капитанскую дочку», «Бориса Годунова» или позднюю лирику, «Маленькие трагедии» или «Повести Белкина»? Не видно конца и краю спорам и разным точкам зрения. Да ведь и не только сейчас. Так было всегда, и началось почти сразу после его смерти.

Может быть, таинственная связь Пушкина со своими читателями, а шире — со своим народом, проявилась в ситуации его смерти и похорон, когда т ы с я ч и людей (по свидетельству очевидцев, а это просвещенные Карамзины, не склонные к преувеличениям, их было не менее 20 тысяч, что является колоссальной цифрой для того времени) приходили в дом поэта, чтобы проститься с ним, стояли громадными толпами на набережной Мойки, на Невском проспекте, когда на самом деле перепуганное правительство вдруг увидело в э т о й смерти, как и в смерти Александра Первого, повод для общественного негодования, для бунта, давно зная и понимая, что сам поэт не разделял взглядов о насильственном свержении власти. Об этом будут писать и В. А. Жуковский в письмах генералу Бенкендорфу и кн. П. А. Вяземский в письме к великому князю Михаилу Павловичу. Но в таком как бы в н е з а п н о м и неожиданном проявлении чувства поклонения и любви простого народа к своему поэту было нечто большее, чем жалость по ушедшему таланту, по автору любимых произведений, в этом была скрыта та тайная, но сильнейшая любовь народа к своим святыням, которые необходимо всегда помнить и всегда оберегать. Пушкин стал для него, народа, такой святыней культурного рода. Это был, может быть, акт первого сильнейшего духовно-культурного самосознания русского народа, после которого оказалось возможным появление и осознание и Гоголя, и Толстого, и Достоевского, и Тургенева, и Гончарова, и Чехова и других гениев русской литературы как учителей и защитников, как пророков и святых. Именно с Пушкина — и кристаллизуется это именно сразу после его смерти — возникает устойчивое отношение в русском обществе к слову, как к основе собственного существования, как к критерию внутренней жизни, как к ценности, которую раз и навсегда приняв, необходимо беречь. Сохранять русское слово — это защищать Пушкина, и наоборот. Просто п о н я т ь такое невозможно, с этим можно только жить, размышляя над онтологическими ценностями бытия целого народа, выразившимися преимущественно в сфере художественно-эстетической.

Эта книга, которую читатель держит в руках, задумывалась как сквозное прочтение и комментарий писем, литературно-критических статей, исторических заметок, дневниковых записей Пушкина. Но комментарий особого рода. Он не будет носить характер академического истолкования тех или иных исторических отсылок, литературных обстоятельств, связи с биографией и т. д. В книге будут приведены сведения об основных адресатах писем Пушкина, но не больше. Любого читателя можно отослать к академическому собранию сочинений поэта, к данным там комментариям, к многочисленным работам пушкинистов, в конце концов к ресурсам интернета. Так как любой человек, читающий на русском языке, по тонкому замечанию Андрея Битова, является пушкинистом по определению, то ему, читателю, и флаг в руки. Продолжай работу, ищи, истолковывай. Задача автора состояла в другом — увидеть путь движения мысли поэта, его человеческого и духовного становления, рассмотреть под этим углом зрения то, что, может быть, еще не было увидено ранее.

Конечно, невозможно было отказаться от обращения к стихам, прозе, историческим заметкам и литературной критике поэта. Но красная нить работы была именно такой — прочесть письма поэта и его литературную критику от начальной как бы точки до последних строк, написанных его рукой.

Автор книги помнит идею А. Г. Битова, который давно уже предлагал издать в с е г о Пушкина не так, как это привычно для собраний сочинений разного рода — от академических до многочисленных двух и трех-томников, с изданием отдельно стихов, отдельно прозы, отдельно драматургии. Он призывал посмотреть на путь Пушкина как на нечто уникальное в русской культуре, и поэтому воссоздать всю его творческую жизнь от первых опытов лицейского периода до последних, предсмертных писем и заметок — и опубликовать все это день за днем, последовательно.

Он и выполнил частично эту задачу, создав замечательную книгу «Предположение жить. 1836» (Москва, издательство «Независимой газеты», 1999), посвященную одному году жизни поэта, предварив ее несколькими глубокими статьями о значении и роли Пушкина в нашей жизни. В них он точно замечает, что «ни про одного человека в России мы не знаем столько, сколько про Пушкина, и ни одного — настолько же не знаем. Он так проявлен во всем, что его касалось, что рядом с ним любое другое житие окажется ограниченным ролью. Пушкин лучше других понимал и назначение свое, и даже значение, однако никогда не бывал ограничен ролью. То и поражает, что, под любым углом и прищуром, Пушкин до конца человек, вот и исполнил свое предназначение как никто другой».

Вообще, все, что связано с Пушкиным и его воздействием на русскую историю и русскую культуру, может быть обозначено одним только словом — чудо. Ну, вот один пример, описанный в литературе. Первенец Пушкина и Натальи Николаевны дочь Мария вышла замуж за поручика Леонида Гартунга. Он дослужился до генерала, впоследствии в 1877 году он был несправедливо обвинен в растрате казенных денег и застрелился в зале суда. В дальнейшем разбирательстве дела он был оправдан. Мария Александровна больше не вышла замуж. Она встречалась с Львом Толстым в Туле, что описала Т. А. Кузьминская в книге «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне». Толстой разглядел у нее «арабские завитки на затылке, удивительно породистые» и впоследствии не отрицал, что она послужила для него одним из прототипов Анны Карениной в плане наружности. Но и не это так потрясает, как то, что умерла «Машка», как называл ее в письмах к жене Пушкин, в 1919 году в Москве. Мыслимое ли дело? — первенец Пушкина, родившаяся почти сразу за восстанием декабристов (через 7 лет), настолько переживет свой век, что окажется в советской, ленинской России в ситуации гражданской войны.

Чудом является присутствие Пушкина как поэта, философа, родоначальника русской литературной речи мирового уровня и качества, совершившего неимоверный прорыв в самую суть русского языка, создавшего в тиши Михайловского и Болдино тот материк русской художественности, без чего ни русская культура, ни русский человек уже никогда не будут другими, менее эстетически развитыми, менее обостренно относящихся к вопросам духовности и нравственности, в самой русской жизни.

Хочется понять и разглядеть этот механизм пушкинской духовной структуры, которая повлияла на всех нас разом — людей, говорящих и думающих на русском языке, — и тогда влияло и влияет теперь — от Николая Первого до моего трехлетнего внука, который упоенно слушает пушкинские сказки, покачивая головой в такт ритму и рифмам пушкинских строк: «… златая цепь на дубе том, и днем и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом».

И еще одно. За три года до смерти Пушкина, в 1834 году, Гоголь воскликнул о нем, как о русском человеке, который явится нам через 200 лет. Срок уже почти осязаем, но безусловно, что мы всё также далеки от Пушкина как некоего идеала русского человека. Как же так можно! — воскликнет здесь читатель, вы ведь еще ничего не описали, не проанализировали, не доказали, а суждение уже есть. Да, то-то и оно, что некоторые вещи, связанные с Пушкиным, очевидны еще до доказательств, априорно. Но от этого ничуть не теряет своей человеческой и научной занимательности задача — понять, что же такого создал в себе поэт, что мы считаем его мерилом и вершиной возможностей русского человека.

Автор не может, по вечной привычке филолога, не прибавить к этому выражению, что о русском он судит не по чистоте крови[1] и незапятнанному генеалогическому древу (сам Пушкин не особенно укладывается в эти мерки), но по ментально-культурной идентичности, о коей автор книги сам написал несколько статей, и не преминет в своем месте на них сослаться. Русское значительно шире по своему культурному составу, чем этническое. В современную эпоху, когда наблюдается известного рода возврат к национальному, несмотря на все прелести глобального переустройства мира, такая рефлексия русского становится и определенного рода задачей по исполнению предсказанного Гоголем пророчества в области человеко-строительства в связи с приближающимся сроком.

А имея в виду известную русскую привычку напрягать силы и проникать в какие-то запредельные миры уже «на флажке», когда и сроки все кончаются, и времени не остается, то мы сейчас и вступаем в период, призванный откорректировать наше собственное поведение и облик, психологические стереотипы, интеллектуальные формулы и все прочее, чтобы хотя бы немного сократить дистанцию между нами и Пушкиным, который существовал с нами вчера и существует «сегодня», и так на протяжении почти 200 лет.

Говоря о такой грандиозной личности как фигура Пушкина, мы не должны забывать его как реального человека (в противовес его явлению как неотъемлемой части национальной мифологии), частного субъекта со своими предубеждениями, привычками, хандрой, страстями, болями, склонностью к фатализму, верящего в судьбу и приметы, неуемного в веселье, верного товарища, замечательного отца и мужа, — любой исследователь, размышляя об этом, взваливает на себя задачу невероятной сложности, так как все это вошло в состав лирики поэта, в его другие тексты, и вычленить их них просто Пушкина практически невозможно. Он, исследователь, вынужден будет обращаться не только ко всему наследию поэта, не только к громадной, не имеющей краев литературе о нем, не только к тем явлениям русской культуры, которые поэт и предугадал и наметил пути их развития, но и к самому себе. Сравнение и сопоставление здесь не то что уместны, но единственно необходимы, так как без глубинного, своего прочтения и понимания Пушкина, нечего и браться за подобную тему.

Но и ответственность — немыслимая, безграничная. Однако, нечего делать, надо пробовать и делать то, что должно. Меньше всего хотелось бы обозначить эту книгу как следование какому-то конкретному жанру. Это, конечно, не монография, не эссе, не публицистическая работа, не философский трактат, не биографический очерк. Всего этого будет понемногу в книге — и так и тогда, когда автору будет казаться это уместным. В известной мере научный подход к художественному миру Пушкина будет представлен во второй части книги «Мир пророка».

Это будет просто к н и г а, книга о Пушкине, в которой мы прежде всего обратимся к письмам и другим материалам поэта (литературной критике, дневникам, историческим штудиям) и попробуем обнаружить в них самые важные — для автора книги в первую очередь, а он надеется, что и для читателя — смыслы и «опорные точки». Необходимо постараться увидеть в этих материалах историю духовного становления Пушкина, то, как его собственное, личное, интеллектуальное и эмоциональное человеческое развитие влияло на содержание основных произведений.

Очевидно ведь, что если бы Пушкин не был великим человеком, то не смогла бы удаться ему та роль, которую он блистательно исполнил — «одного из умнейших людей России» (слова Николая Первого, сказанные о поэте), родоначальника новой русской литературы, фундатора русского литературного языка, писателя, без которого не было бы всей великой русской литературы XIX века. Это настолько ясно, что даже величайшие гении того века — Гоголь, Толстой, Достоевский — безоговорочно признавали его первенство и свою зависимость от него.

* * *

И все же он был безмерно одинок. Одинок всякий гений, заглядывающий туда, куда трудно заглянуть обыкновенному человеку. Но Пушкин был гением ultra plus perfectum. Известная хандра его по-своему отражала ощущение того, что он превышал возможности людей своего времени. Даже самые близкие друзья иногда его не понимали. Через такое непонимание пришлось ему пройти в тяжелые недели и дни 1836 и 1837 годов, когда духовно близкие ему люди — Карамзины, Вяземские, Жуковский — не до конца понимали мотивов его поведения и его страдания в ситуации, когда он один-одинешенек защищал себя не только от обрушившихся на него сплетен и клеветы, но и защищал свое место в русской литературе, свою роль в истории России.

Кн. П. Вяземский писал А. О. Смирновой 2 марта 1837 года, уже после смерти поэта: «Легко со стороны и беспристрастно, или бесстрастно, то есть тупо деревянно, судить о том, что он должен был чувствовать, страдать, и в силах ли человек вынести то, что жгло, душило его, чем задыхался он, оскорбленный в нежнейших и живейших чувствах своих: в чувстве любви к жене и в чувстве ненарушимости имени и чести его, которые, как он сам говорил, принадлежат не ему одному, но России».

После смерти поэта к его друзьям пришло прозрение (и об этом мы поговорим дальше), но в самые тяжелые для него минуты почти никто не разделял его мучений и не оказал ему той помощи, которая могла бы сохранить жизнь, не отдавая на поругание честь. Тот же П. А. Вяземский, один из ближайших его друзей, пишет, совсем немного отойдя от смерти поэта и узнав что-то, что переменило его первоначальное снисходительное отношение к другой стороне смертельной дуэли: «Пушкин был не понят при жизни не только равнодушными к нему людьми, но и его друзьями. Признаюсь и прошу в том прощения у его памяти: я не считал его до такой степени способным ко всему. Сколько было в этой исстрадавшейся душе великодушия, силы, глубокого, скрытого самоотвержения!»

Пушкину по его характеру и гению надобно было всего сразу и наилучшего. Высватав себе первую красавицу империи, Пушкин по-своему удовлетворил свое мужское и человеческое тщеславие. Он, правда, не догадывался тогда (понимание придет позднее), что за это придется расплатиться. И позже, уже осознавая это, он не знал, что расплата будет самой высокой пробы — его собственная жизнь.

Женившись на Наталье Гончаровой, как мы теперь понимаем, он был обречен. Дон Гуан погибает у него от рукопожатья каменной длани Истукана. Нельзя не вспомнить многочисленные усилия поэта по продаже другого истукана — бронзовой скульптуры Екатерины Великой, которая принадлежала его родственникам по жене. Пристроить ее не удалось, несмотря на письма Пушкина Бенкендорфу и другим сановникам. Как писал сам Пушкин — «бывают странные сближения»…

* * *

Разумеется, письма великого человека интересны сами по себе. Они дают нам бесценную информацию о множестве вещей, о которых мы могли бы догадываться, читая его произведения (в случае с писателями) или ссылаясь на другие задокументированные по-своему сведения — автобиографию, публициститику и нечто подобное. Однако такого рода полнота информации о личной жизни, пристрастиях и предпочтениях в быту, отношениях с домашними, сведениях о болезнях и разного рода жизненных передрягах, о мотивах поступков, неожиданных комментариев к произведениям и прочее-прочее, без чего мир художника становится нам яснее и полнее, без писем становится невозможной. Или, по крайней мере, мы получаем дополнительный стереоскопический эффект, объясняющий нам лучше и глубже то, что автор пытался выразить в своих произведениях.

Конечно, мы не можем рассматривать текст писем как некий абсолютный документ, который или решительно редактирует наше первоначальное отношение к произведениям писателя, или уточняет мотивы его эстетического поведения, или же заставляет совершенно по-иному воспринимать те или иные его тексты.

Эпистолярный жанр заставляет любого человека высказываться откровеннее и яснее, чем он это делает в других формах литературного творчества — в публицистической статье, критическом замечании и т. п. Дистанция между авторским «Я» и его человеческим обликом в письмах становится предельно малой, почти незаметной. (Мы не имеем в виду письма такого рода, как, к примеру, письмо Белинского к Гоголю, которое изначально было ориентировано не на индивидуальное восприятие адресатом, но на больший круг воспринимающих субъектов, в целом на «прогрессивное» русское общество).

Оговорки, описки, уточнения семейного и личностного рода, вроде ссылок на болезни, хандру, неприятности по службе, нелитературная лексика — чего мы только не обнаруживаем в письмах людей, пишущих свои послания не в литературном роде (как, к примеру, «Письма русского путешественника» Н. Карамзина), но ищущих контактов с друзьями, находящимися далеко, жалующихся семье на всякого рода тяготы. В них мы встречаем излияния в виде понятных человеческих жалоб на усталость, невезения в жизни — от игры в карты до конфликтов с начальством, обнаруживаем информацию о начатых или уже завершенных произведениях, воспоминания о шалостях и приключениях в друзьями в прежней жизни, рассказ о любовных романах, рассуждения и оценку прочитанных книг, реакцию на исторические события, возмущение цензурой и политикой правительства по отношению к частной жизни человека, пересказ последних светских сплетен и передача важных сведений о друзьях и их положении в обществе и многое-многое другое — чего мы только не вычитаем в письмах людей пушкинской эпохи. В том числе и в письмах Пушкина.

Два момента хотелось бы отметить перед тем, как читателю будет предоставлена возможность ознакомится с подборкой писем поэта. Первый связан с указанием на то обстоятельство, что Письмо в век Просвещения (вторая половина 18-начало 19 веков) в Европе, а также в России, усвоившей почти все приемы той культурной эпохи, было существенным признаком образованности, принадлежности человека к «хорошему» обществу. Поэтому к написанию писем относились крайне серьезно, независимо от внутренней, так сказать, градации писем — девичьих, писанных к подругам и наперстницам сердечных увлечений или серьезных мужских, в которых обсуждается самый широкий круг проблем — от политических до философских. Написать письмо, отослать его и ждать непременного ответа — это был процесс, который составлял важную часть бытовой жизни людей, а вместе с тем выступал своеобразным дневником эпохи, описывая ее почти во всех ракурсах — от общественно-психологических до предельно бытовых, семейственных. Эпистолярная культура составляла важную часть общей культуры. Авторы писем той эпохи во многом следовали примерам и родам писем, в том числе появлявшимся в художественной литературе, где переписка героев становилась не только сюжетным приемом, но включала в себя почти все содержание проживаемой персонажами жизни. Эпоха сентиментализма и романтизма дала немало примеров подобного рода текстов в английской, французской, немецкой и русской, конечно, словесности.

В реальной жизни людей письмо становилось важным документом, подчас заменявшим личное общение, несмотря на то, что, казалось бы, адресант и адресат находятся в одном городе и вечером они непременно встретятся на светском рауте или в каком-либо салоне. Этому процессу уделялось значительное время. Стиль и форма эпистолярных посланий постоянно видоизменялись и совершенствовались, происходило следование моде по появлявшимся литературным, в первую очередь, образцам.

В случае с такими действующими лицами эпохи, как В. А. Жуковский, П. Я. Чаадаев, кн. П. А. Вяземский, А. А. Дельвиг, М. Н. Погодин, Д. Давыдов, генерал Бенкендорф, русские императоры, наконец, это также была и форма фиксирования в переписке политической, философской, нравственной, психологической позиции. В определенной ситуации, как, к примеру, переписка между Пушкиным и Чаадаевым — это по-своему целый и значительный период становления русской исторической и философской мысли. При том, что завершающий ответ Пушкина остался не посланным. Этот диалог между выдающимися мыслителями, которому посвящена отдельная глава во второй части книги, осуществлялся именно эпистолярным образом.

Горизонтальная коммуникация в обществе того времени осуществлялась путем постоянно идущего диалога между различными субъектами социума, а в целом этот многообразный и широко разветвленный диалог превращался в п о л и л о г, посредством которого осуществлялся процесс обмена мнениями, оценками, происходило определение общих критериев нравственного поведения, социальной позиции, что, без сомнения, способствовало шлифовке самосознания русского общества. Письма Пушкина играют в воображаемом градуировании эпистолярного наследия эпохи главенствующую роль.

А по российским реалиям это еще были вопросы времени отправки почты в другие города (до 12 дня необходимо было успеть), или, по счастью, случившаяся оказия, то есть едущий в другой город верный человек, с которым можно передать письмо без оглядки на полицейскую перлюстрацию и расписаться куда больше и откровеннее, чем обычно. И точно знать, в какой день надо ждать ответа, так как письма, хотя и через несколько дней, но доставлялись почти вовремя, без опозданий.

С другой стороны, это был способ психологической и культурной «сверки» позиций, выработки общего мнения; через письма шла передача последних сведений о литературных новинках, постановках в театрах, полученных из-за границы книг иностранных авторов, рассказ о последних светских сплетнях.

Таким образом, письмо становилось паллиативным актом не только художественного творчества (независимо от того, писалось ли оно на русском или на французском языках), так как от его автора требовалось хорошее знание правил создания писем, соблюдения известной стилистической чистоты и изящества. Этому можно было обучить. К примеру, письма Натальи Николаевны Гончаровой (и которые были написаны по-французски) производят достойное впечатление своей правильностью композиции, крепкой и точной фразой, что подчас создает несколько превратное представление о ее возможностях адекватно оценивать и осмыслять события, происходившие с нею и А. С. Пушкиным в 1836–1837 годах. Стиль письма подчас умнее самого адресанта. Особенно это характерно для французских версий писем, написанных русскими авторами.

По счастью позапрошлое столетие, не будучи обременено ныне общепринятыми средствами связи, со слабо развитой сетью сообщения между разными городами и странами, создало внутреннюю культурную ситуацию, по которой эпистолярный жанр стал наиважнейшим документом, в котором фиксировались многие бесценные сведения как о личной жизни людей, так и об исторических событиях, психологии поведения людей в разных ситуациях, через них приоткрываются многие тайны совершившихся фактов социальной и исторической жизни прошлых эпох.

Серьезность отношения к письмам проявлялась и в том, что во многих случаях они не писались сразу, набело, а создавалось несколько черновиков (по крайней мере так было в пушкинскую эпоху, и сам поэт именно таким образом писал свои письма (не все, конечно) к задушевных друзьям, соратникам по литературе — кн. П. А. Вяземскому, П. В. Нащокину, В. А. Жуковскому, П. Я. Чаадаеву, А. А. Дельвигу и многим другим. Тем более, когда речь шла о письме к важному лицу по серьезному поводу. Часто письма писались специально для дальнейшей передачи их содержания публике, если изложение событий и их оценка касались крайне важных и существенных сторон жизни всего общества, и авторы писем настаивали на цитировании своих посланий в кругу друзей или просто в «свете»[2].

Два подобных письма, особого, сверх-важного содержания мы приводим в этой книге. Это письмо В. А. Жуковского, направленное отцу поэта С. Л. Пушкину с подробнейшим описанием событий, предшествовавших дуэли, самой дуэли и смерти Пушкина. А также письмо другого друга поэта кн. П. А. Вяземского, которое тот направил великому князю Михаилу Павловичу с воссозданием обстоятельств дуэли и кончины Пушкина, но с важным объяснением члену императорской фамилии реакции общества на смерть поэта, выразив в письме негодование (хотя и в «скромной» форме) жандармским участием в организации похорон, отпевания и прощания с поэтом. Без этих писем наше представление о таком трагическом событии русской культуры, как смерть Пушкина, было бы неполным и не таким глубоким, как это воспринимается всяким читателем после их прочтения.

Письма того времени становились серьезным документом и позволяли их автору защищать себя от клевеветы, сплетен, ложных обвинений, уточнять что-то существенное, что имело отношению к нему лично или к его деятельности, то есть выступало для него, как своеобразный и важный аргумент по защите своих интересов и честного имени. Они выступали и как политический или философский трактат (письма Пушкина к Чаадаеву), служили впоследствии важнейшим свидетельством для фиксации крайне важных исторических событий. Без подобных писем многое было бы нам неизвестно, и наше представление сегодня о людях, событиях, истории пушкинской эпохи, которая включила в себя всего-навсего чуть больше 20 лет его творческой жизни — оказалось бы неполным или неверным.

Наконец, письма являлись (наряду с дневниками) неповторимыми «отпечатками» эпохи, из которых можно было почерпнуть сведения о таких частностях обыденной психологической жизни людей, о которых нельзя найти упоминаний в учебниках истории или других сочинениях.

И, конечно, говоря о к величайших именах русской культуры — Толстом, Гоголе, Достоевском, Тургеневе, Герцене, Гончарове и множестве других, без их сохранившихся, по счастью, писем, нельзя получить полное представление о многогранности их духовной жизни, об отношении к другим людям, писателям в том числе. Поэтому классический вид издаваемых собраний сочинений в прежние времена непременно включал в себя подборку писем писателя.

В случае с Пушкиным все вышеотмеченное также имеет существенное значение. Но не только. Применительно к эпистолярному наследию Пушкина необходимо говорить о формировании именно в письмах подходов и основных принципов его художественной прозы. Это одна из наиважнейших внутренних задач, которая определялась им при написании своих писем.

Один из известных исследователей прозы Пушкина А. Лежнев замечал по этому поводу: «Это еще вопрос, чему отдать первенство: художественной ли… прозе Пушкина или его письмам?» Он имел в виду характерные и для прозы Пушкина и для его писем афористичность, энергию выражения, особую ритмику, насыщенность фразы движением. Это справедливо, так как собственно прозаические в строгом смысле слова вещи Пушкина стали появляться в конце 1820-х годов, так что «площадка» написания писем была естественным пространством формирования и становления пушкинского прозаического дискурса.

Хотя можно сказать, что у Пушкина и не было какого-то периода ученичества в этом отношении. Он сразу реализует себя и именно что в письмах в виде «твердого» стилиста, его стиль уже как бы и сформирован — это прямое отношение к предмету описания и таким образом, что сразу берется основное, главное. Развитие действия идет очень быстро, без лишних комментариев, внешне этот дискурс почти а-психологичен, несмотря на то, что в письмах Пушкин уделяет много внимания эмоциональной стороне своей жизни. Это поиск такой фразы, которая конденсированно, почти афористично, а часто и парадоксально выражает самое главное, основное в том предмете, характере человека, о которых пишет Пушкин.

В письмах, как и в художественной прозе, Пушкин приступает сразу к делу, к сути. Он лишает себя удовольствия окружить главное действие каким-то дополнительными обстоятельствами или условиями. Как восхищался Л. Н. Толстой наброском Пушкина «Гости съезжались на дачу», из которого, как он сам признавался, вырос роман «Анна Каренина»! Потом, правда, и именно что в с в о и х письмах, он написал, что «повести Пушкина голы как-то», то есть без тех подробностей чувства и мысли героев, без «диалектики души», которая стала мировым открытием Толстого для прозы середины и конца XIX века.

Эта краткость, энергичность, устремленность пушкинской фразы к своему стилистическому завершению в виде созданного афоризма или лапидарной характеристики внешности или поступков героя — все это формируется безусловно в письмах и в других жанрах пушкинской прозы — дневниковых заметках, критических набросках или в целых статьях, в исторических анекдотах и во всем том, что он называл «table-talk». Все эти прозаические наброски сохраняют единство пушкинской интонации и пушкинского скрыто-художественного отношения к изображаемым событиям или людям.

Пушкинская линия была подхвачена не только Лермонтовым, что безусловно, не только Герценом, что менее очевидно, но на самом деле это так, не только Чеховым и Буниным уже на рубеже XIX и XX веков, но она осталась как существенная часть русского прозаического дискурса вообще, присутствуя так или иначе в мимесисе почти всех крупнейших русских прозаиков.

От подобных достижений пушкинской прозы, которые были отмечены выше и которые начинали определяться в его письмах, не могли «уберечься» ни Достоевский, ни Гоголь, несмотря на всю значительную стилевую разницу их прозы.

Надо понимать, что по сути Пушкину не на что было опереться в художественном смысле. Известное воздействие на формирование его стиля оказала историческая, и не только, проза Карамзина; да частично отголоски такого рода энергичной выразительности и афористичности мы обнаруживаем у протопопа Аввакума. И все, больше некого поставить перед Пушкиным в качестве предшественников применительно к прозаическим его сочинениям.

Однако для читателя, конечно, интереснее следить за личными переживаниями поэта, отраженными в письмах, чувствовать непросредственное дыхание жизни, проживаемой поэтом. Пушкин предельно искренен в своих письмах к друзьям, он удивительно прям в своих посланиях к правительству и царям, он обольстителен и обаятелен в письмах к женщинах, он предстает поразительным семьянином — мужем и отцом в письмах к жене.

Разные чувства, разные состояния души отражены в письмах поэта, но автору книги, представляющему с в о ю подборку выдержек из писем поэта, кажется, что читатель может в ней увидеть развитие души поэта, проследить этапы его гражданского и человеческого возмужания, познакомиться с особой задушевностью писем к друзьям и другим близким ему людям, с его эмоциональным миром.

Это г о л о с самого поэта, это его протянутая нам через два с лишним века рука понимающего и участливого друга. Ведь он всегда думал и мечтал «дотянуться» до нас, потомков, своими стихами, своим словом, всей своей личностью; он верил в то, что мы его поймем, мы его оценим так, как этого хотелось ему самому. Так будем же достойны этого поэтического доверия, не подведем надежды Пушкина на «суд потомков» — разглядим за его сомнениями и радостями, муками любви и страстью к жизни, открытостью к бытию и верой в свое отечество человеческую сущность Александра Сергеевича Пушкина, так много сделавшего для всех нас в нашей жизни, даже и не зная, какими мы будем на самом деле, но верившего в Россию, в русскую литературу, в русских людей.

* * *

Автор хочет предупредить читателя, что цитирование писем делается не полностью и, конечно, не всех эпистолярных документов, принадлежащих Пушкину. Разумеется, мы исходим из тех писем, которые дошли до нас. Также понятно, что цитирование производится в дозволенных и сегодняшней цензурной (или как это называется витиевато — ментально-культурной) практикой, и не позволяет приводить выражения Пушкина во всей свободе его фактического высказывания. Часто он не обращал особого внимания на общепринятость лексики — главное было для него донести точно и без экивоков ту мысль или ту свою эмоцию, какие он хочет изъяснить в письме. Полные тексты писем Пушкина, как и других его «вольных» сочинений, доступны сейчас всем, но, как правило, известны в основном специалистам. Но и в предлагаемых отрывках писем поэта мы видим силу убежденности поэта в своей правоте по тем или иным вопросам литературной и общественной жизни, наслаждаемся живостью его эмоций и виртуозностью владения поэтом всеми ресурсами русского языка.

То же самое неполное цитирование автор книги делает и с отрывками из литературной критики поэта, его исторических заметок, дневниковых записей. Задача, которая объединяет представленную подборку пушкинских материалов, состоит в представлении духовной эволюции поэта, показа развития его личности, становления его как художника, мыслителя, историка, философа, наконец.

Понятное дело, что не ко всем письмам, литературно-критическим статьям, другим материалам Пушкина автор стремится сделать комментарии или как-то по-иному объяснить предлагаемый для читателя материал: часто пушкинский текст говорит сам за себя и читателю необходимо просто в него вчитаться.

Наше удивление многообразностью проявления гения Пушкина требует известного ответа на вопрос, — а почему именно он стал ключевой фигурой русской культуры и продолжает занимать это место и сейчас? На каком содержании и через какие смыслы вырастало его понимание России, ее истории, отношение к перспективам развития русского человека, оценка европейской и мировой культур, его взгляд на основные ценности жизни — любовь, патриотизм, нравственные идеалы, свободу человека, необходимость веры.

Все это не проявилось у Пушкина вдруг, в самом начале его великого поприща, хотя гениальность поэта была видна почти всем, кто общался с ним, разговаривал, спорил, обменивался мнениями о судьбах русской истории и путях русской литературы. Это был трудный процесс вырабатывания основных представлений о самом главном в жизни, без чего не может жить всякий человек, тем более национальный поэт; на этом пути он совершал и ошибки, заблуждения самого горького свойства, но он все это преодолел и в этом своем преодолении выказал великий урок всем тем, кто пытается ему наследовать.

В первой книге также представлены материалы, связанные с обстоятельствами дуэли и смерти Пушкина, о которых мы упомянули чуть выше: это письма В. А. Жуковского отцу поэта и кн. П. А. Вяземского великому князю Михаилу Павловичу. Эти документы, созданные сразу после смерти поэта, обладают не только предельной достоверностью в передаче деталей этого трагического события, но и сильнейшей эмоциональностью, заставляют нас еще раз прочувствовать боль утраты и обретенное нами со смертью Пушкина духовное сиротство. Это сиротство было восполнено лишь впоследствии, когда, взросшие на примерах жизни и творчества Пушкина, сформируются гениальные фигуры Толстого и Достоевского и придадут развитию русского общества необходимую историческую глубину, интеллектуальную свободу и нравственную силу. Но все это оказалось возможным только на фундаменте, созданном Пушкиным.

Немало место в книге уделено воспроизведению отрывков из литературно-критических статей, исторических штудий, дневниковых записей и других материалов поэта. Этот пласт его творчества также тесно связан с теми задачами по развитию русской культуры и русского общества, о которых сказано выше.

И письма, и отрывки из литературных статей и исторических замечаний Пушкина сопровождаются комментариями, в которых уточняются не только обстоятельства появления на свет того или иного текста, принадлежащего поэту, но и дается интерпретация их содержания, того, как они перекликаются с другими произведениями Пушкина.

Завершает первую часть книги подборка стихов и отрывков из поэм Пушкина, в которых, на взгляд автора данного труда, можно обнаружить ту самую линию возвышающего духовного развития поэта, которую мы пытались представить читателю в подборке выдержек из писем, литературной критики, исторических исследований, дневниковых заметок поэта.

Во второй части книги «Пушкин: духовный путь поэта» дан целый ряд статей научного толка, в которых изложен подход к художественному миру, историческим взглядам, философским представлениям, другим аспектам творчества поэта.

Эту книгу, состоящую из двух частей, можно использовать в зависимости от предпочтений и интересов читателя. Первая — может служить известного рода сокращенным сводом писем и литературной критики поэта, наряду с его историческими изысканиями и наблюдениями над русским языком, над европейской культурой, рассуждениями о судьбе России. Добавленная к этой части подборка стихов и отрывков из поэм Пушкина выступает как художественный эквивалент рефлексий, подтверждает его исторические и философские подходы, нравственно-религиозные ценности, которые он обсуждал в переписке с друзьями и близкими ему людьми, отстаивал в литературно-критической и исторической деятельности.

Вторая часть книги носит более научный, концептуальный характер. В ней автор представляет свое понимание основных проблем и смыслов творчества поэта, среди которых читатель обнаружит главы: Явление Пушкина как выбор русской культурой своего пути развития; Пушкин и идентичность русской культуры; Пушкин, Россия, история; Пушкин как отражение стихии русской жизни; Русский ум Пушкина: структура метафоры и окончательное формирование национального образа мира; Пушкин и Чаадаев: к поискам «русского пути» в истории; Философско-эстетическая эволюция Пушкина: от европейского Просвещения к русскому Возрождению; Пушкин и Мандельштам: борьба за русское слово; Раскаяние и покаяние в духовном развитии поэта. Некоторые вопросы религиозного сознания Пушкина; Хронотоп пушкинской картины мира и другие.

Поэтому выбор за читателем, какую именно из частей книги предпочесть. Но главный интерес автора будет соблюден, так как он сосредоточен на привлечении внимания публики к самому имени Пушкина, к тем вопросам его творчества, которые, может быть, в силу традиции облекаются в несколько академический характер и поэтому стали не очень интересны широкому читателю.

Важный вопрос, кому конкретно предназначена эта книга. Первая ее часть, скорее всего, ориентирована на рядового читателя, которого не очень занимают вопросы литературоведческого или иного анализа творчества поэта; он желает еще раз прикоснуться к строкам Пушкина, ознакомиться с его письмами, историческими заметками, перечесть его стихи. Наверно, потенциальным читателем первой части будет и школьники старших классов, студенты первых курсов филологических специальностей.

Вторая часть может быть интересна исследователям русской литературы, русской культуры, в определенном отношении — философам. Хотя, как сам автор неоднократно убеждался на встречах с читателями своих книг, ведя с некоторыми из них переписку, многих из них интересуют сложные вопросы развития русской культуры, они горячо увлечены вопросами жизни и творчества одного из главных наших гениев — Пушкина.

И последнее, все тексты, принадлежащие перу А. С. Пушкина, цитируется по изданию: Полное собрание сочинений в десяти томах. Издание 3-е. М.: Издательство Академии наук СССР. 1962–1966. Они даются в книгах с «отбивкой» от края страницы.

Письма Пушкина

1816

27 марта 1816 г. П. А. Вяземскому. Из Царского Села в Москву.

Что сказать вам о нашем уединении? Никогда Лицей (или Ликей, только, ради Бога, не Лицея) не казался мне таким несносным, как в нынешнее время. Уверяю вас, что уединенье в самом деле вещь очень глупая, назло всем философам и поэтам, которые притворяются, будто бы живали в деревнях и влюблены в безмолвие и тишину…

Бог ты мой, как переменится со временем эта пушкинская юношеская открытость к миру, необходимость контактов и встреч с друзьями, бесконечных бесед, веселых пирушек, — и как будет он стремится именно что к «уединению» и покою: «На свете счастья нет, но есть покой и воля…»

1819

Вторая половина июля-начало августа 1819 г. Н. И. Кривцову. Из Михайловского в Лондон. (Черновое).

Я не люблю писать писем. Язык и голос едва ли достаточны для наших мыслей — а перо так глупо. Так медленно — письмо не может заменить разговора.

Написав так, Пушкин пока еще не подозревает, что его письма станут одним из самых приметных документов времени, что их блестящий стиль и свободное ведение диалога со своими собеседниками будут мало с чем сравнимы в мировой традиции. А его письма к жене, написанные в период долгих отлучек, напротив, будут свидетельствовать о желании постоянного общения с семьей посредством писем. Он также был блестящ в письмах, как и в разговорах и беседах с людьми, которые были ему интересны.

1820

Около (не позднее) 21 апреля 1820 г. П. А. Вяземскому. Из Петербурга в Варшаву.

Твои первые четыре стиха… в послании к Дмитриеву — прекрасны; остальные, нужные для пояснения личности, слабы и холодны — и дружба в сторону. Катенин стоит чего-нибудь получше и позлее. Он опоздал родиться — и своим характером и образом мысли весь принадлежит XVIII столетию. В нем та же авторская спесь, те же литературные сплетни и интриги, как и в прославленном веке философии. Тогда ссора Фрегона и Вольтера занимала Европу, то теперь этим не удивишь; что ни говори, век наш не век поэтов — жалеть, кажется, нечего — а все-таки жаль. Круг поэтов делается час от часу теснее — скоро мы будем принуждены, по недостатку слушателей, читать свои стихи друг другу на ухо.

Замечательное место в письме к князю П. А. Вяземскому, задушевному другу и одному из самых высокообразованных людей своего времени. Первое, что надо отметить, для Пушкина в поэзии — нет дружбы: необходимо всегда и в любой момент говорить правду. А далее в письме еще интереснее: он, почти еще юноша, задумывается о вопросах глобальных: о взаимосвязи литературных эпох России и Европы. Называя XVIII век — веком философии, он обращает внимание на то, что во многом сформировало и круг чтения, и образ мысли (в известной степени, конечно), и его мировоззрение в итоге, — что это был век Просвещения, который так и не наступил, как ему казалось, в России. По существу именно он сам и станет русским Просвещением, равным по своему значению и результатам европейскому. Вместе с тем ему кажется, что «наш век — не век поэтов», и их становится все меньше. Впрочем, здесь вопрос заключается в другом — имя поэта для него слишком высоко, и настоящих поэтов всегда немного.

Пушкин уже тогда отчетливо представлял разницу между собой и другими стихотворцами, не мог не чувствовать это, — слишком мощную поэтическую силу он ощущал в себе, не зная поначалу, куда и как она развернется. Пушкин этого периода становления его духовной структуры, конечно, весь в поисках, которые будут бросать его из стороны в сторону именно что в поэтическом смысле: наряду с «классической» лирикой появляются эпиграммы, «легкие» неподцензурные стихи, почти на грани культурного фола, за которые впоследствии ему не раз и не два придется оправдываться перед правительством и перед собственным внутренним судией.

Это ситуация, о которой мы подробно рассуждаем в нашей книге «Достоевский против Толстого» (Санкт-Петербург, изд-во «Алетейя». 2015), крайне важная для русской культуры первой половины XIX века. Она, эта культура, еще не знает своего места в «европейском хоре» культур. Многое пропущено, не все известно (цензура и тут постаралась!), о многом приходится догадываться, но главное уловлено Пушкиным: Россия пробирается через те культурные эпохи, которые Европой уже пройдены. И в первую очередь речь он ведет об эпохе Просвещения с культом образованного и широко просвещенного человека, скорее всего атеиста, стихийного республиканца, открывающего в культуре прежде запретные темы и сюжеты.

Правда, и здесь свои любопытные отличия. Ведь, как ни суди, но охальные, по-другому и не скажешь, писания Вольтера, Парни, маркиз де Сада, это все же нечто другое, чем вирши И. Баркова, которые более опираются на народную низовую культуру, чем на письменную традицию. Когда А. Афанасьев соберет и опубликует «Заветные сказки русского народа», многое станет известно относительно этого рода литературы в русской словесности.

Конечно, пушкинские «Царь Никита», «Гавриилиада», «Тень Баркова», «Монах» никуда не выкинешь из пушкинского свода текстов, но они замешаны на другом тесте — на просвещенческой свободе европейского рода. И с этим не поспоришь. Другой вопрос, что Александр Сергеевич все это преодолевает, но убрать вышеуказанные вирши из его творчества, сделать вид, что их не было, совсем не резон. В культуре нет места эстетическому стыду.

1821

21 сентября 1821 г. Н. И. Гречу. Из Кишинева в Петербург.

Вчера видел я в «Сыне Отечества» мое послание к Ч-у; уж эта мне цензура! Жаль мне, что слово вольнолюбивый ей не нравится: оно так хорошо выражает нынешнее liberal, оно прямо русское, и верно почтенный А. С. Шишков даст ему право гражданства в своем словаре, вместе с шаротыком и с топталищем.

1822

1 сентября 1822 г. П. А. Вяземскому. Из Кишинева в Москву.

Ты меня слишком огорчил — предположением, что твоя живая поэзия приказала долго жить. Если правда — жила довольно для славы, мало для отчизны. К счастию, не совсем тебе верю, но понимаю тебя. Лета клонят к прозе, и если ты к ней привяжешься не на шутку, то нельзя не поздравить европейскую Россию… Предприми постоянный труд, пиши в тишине самовластия, образуй наш метафизический язык, зарожденный в твоих письмах — а там, что Бог даст. Люди, которые умеют читать и писать, скоро будут нужны в России, тогда надеюсь с тобою более сблизиться…

Прекрасное, глубокое письмо молодого Пушкина, который не на шутку расставляет важные вехи своей будущей деятельности. Вот уже сейчас появляется также иронический (внешне) намек на необходимость писания п р о з ы («лета к суровой прозе клонят»).

Важнейшим является также указание на необходимость разработки оригинального «метафизического», то есть русского философского языка. Эта тема станет одной из внутренних, заповедных тем Пушкина, к которой он будет возвращаться не раз и не два. Но он задумался об этом очень рано. Так рано его гений понял необходимость такого шага для русской языковой картины мира. Любопытно, что он подтверждает наличие этого «метафизического» языка уже в самих письмах Вяземского, и соответственно, в своих ответах ему. Таким образом, письма лучших, образованнейших людей того времени становились площадкой развития многих особенностей русской литературной речи, в том числе и связанной с философствованием.

И наконец, шутливое замечание его о грамотных людях, которые скоро будут «нужны России» отдает глубинной, ледяной серьезностью — никогда Пушкин не забывает об отчизне в самом высоком смысле слова. Вот эта природная, глубинная историчность его сознания, впервые высказывает себя именно в письмах к друзьям, чтобы потом найти себя в «Борисе Годунове», «Капитанской дочке», истории Петра и записках о Пугачевском бунте. Это удивительно, как в самом начале своего творческого пути его ум начинает проникать в самые тайники национального духа, сути жизни отечества.

Сентябрь (после 4) — октябрь (до 6) 1822 г. Л. С. Пушкину. Из Кишинева в Петербург. Перевод с франц.

Ты в том возрасте, когда следует подумать о выборе карьеры; я уже изложил тебе причины, по которым военная служба кажется мне предпочтительнее всякой другой. Во всяком случае твое поведение надолго определит твою репутацию и, быть может, твое благополучие.

Тебе придется иметь дело с людьми, которых ты еще не знаешь. С самого начала думай о них все самое плохое, что только можно вообразить: ты не слишком сильно ошибешься. Не суди о людях по собственному сердцу, которое, я уверен, благородно и отзывчиво и, сверх того, еще молодо; презирай их самым вежливым образом: это — средство оградить себя от мелких предрассудков и мелких страстей, которые будут причинять тебе неприятности при вступлении твоем в свет.

Будь холоден со всеми; фамильярность всегда вредит; особенно же остерегайся допускать ее в обращении с начальниками, как бы они ни были любезны с тобой… Они скоро бросают нас и рады унизить, когда мы меньше всего этого ожидаем.

Не проявляй услужливости и обуздывай сердечное расположение, если оно будет тобой овладевать; люди этого не понимают и охотно принимают за угодливость, ибо всегда рады судить о других по себе.

Никогда не принимай одолжений. Одолжение чаще всего — предательство. — Избегай покровительства, потому что это порабощает и унижает.

Я хотел бы предостеречь тебя от обольщений дружбы, но у меня не хватает решимости ожесточить тебе душу в пору наиболее сладких иллюзий. То, что я могу сказать тебе о женщинах, было бы совершенно бесполезно. Замечу только, что чем меньше любим мы женщину, тем вернее можем овладеть ею. Однако эта забава достойна старой обезьяны XVIII столетия. Что касается той женщины, которую ты полюбишь, от всего сердца желаю тебе обладать ею.

Никогда не забывай умышленной обиды, — будь немногословен или вовсе смолчи и никогда не отвечай оскорблением на оскорбление.

Если средства и обстоятельства не позволяют тебе блистать, не старайся скрывать лишений; скорее избери другую крайность: цинизм своей резкостью импонирует суетному мнению света, между тем как мелочные ухищрения тщеславия делают человека смешным и достойным презрения.

Никогда не делай долгов (увы, сколько раз самому поэту придется в своей жизни опровергать эту максиму — Е. К.); лучше терпи нужду; поверь, она не так ужасна, как кажется, и во всяком случае она лучше неизбежности вдруг оказаться бесчестным или прослыть таковым.

Правила, которые я тебе предлагаю, приобретены мною ценой горького опыта. Хорошо, если бы ты мог их усвоить, не будучи к тому вынужден. Они могут избавить тебя от дней тоски и бешенства. Когда-нибудь ты услышишь мою исповедь; она дорого будет стоить моему самолюбию, но меня это не остановит, если дело идет о счастии твоей жизни.

Поразительное письмо, написанное совсем молодым человеком, ведь Пушкину исполнилось всего-навсего 23 года. Оно близко письму, которое пошлет Антон Чехов своему брату Николаю. Они во во многом совпадают даже по ряду выраженных позиций — суждения о женщинах, к примеру. Помимо легко узнаваемого светского table-talk и употребления некоторых привычных для разговоров светских людей выражений и тем, Пушкин в письме брату Льву выступает как моралист, производящий психологическую и нравственную оценку своему времени и обществу. Некоторые вещи объясняют многое и в самом творчестве поэта: чего стоит, к примеру, сентенция в виде совета брату думать о людях как можно хуже — в таком случае ошибки не будет.

1823

6 февраля 1823 г. П. А. Вяземскому. Из Кишинева в Москву.

Все, что ты говоришь о романтической поэзии, прелестно, ты хорошо сделал, что первый возвысил за нее голос — французская болезнь умертвила б нашу отроческую словесность. У нас нет театра, опыты Озерова ознаменованы поэтическим словом — и то не точным и заржавым… Вся трагедия (Озерова — Е. К.) написана по всем правилам парнасского православия; а романтический трагик принимает за правило одно вдохновение…

Читал я твои стихи в «Полярной звезде»; все прелесть — да ради Христа прозу-то не забывай; ты да Карамзин одни владеют ею.

Пушкин абсолютно точно понимает «возраст» русской слолвесности — «отрочество». То есть с самого начала он отчетливо и рационально выстраивает свою творческую стратегию, как преодоление разрыва между отечественной литературой и тем, что уже сделано на Западе (Франция здесь первый пример и почва для подражания и соревнования). Он определяет цель, в параметры которой вписываются и реформирование поэтического языка, и порождение оригинального русского театра (драматургия), и развитие прозы, и борьба со всевозможной архаикой, еще пробивающейся в литературе.

Короче, это программа, и четко обдуманная, пусть она еще не сформулирована пока с кристалльной ясностью, что он будет делать в своих литературно-критических опытах, но путь к этой цели для Пушкина очевиден, и свое место в русской литературе он определяет по мере продвижения к этой цели.

13 июня 1823 г. А. А. Бестужеву. Из Кишинева в Петербург.

Покамест жалуюсь тебе об одном: как можно в статье о русской словесности забыть Радищева? кого же мы будем помнить?

Это пушкинское замечание в продолжение соображений о состоянии русской литературы. Пушкин по-своему далек от тем и стиля Радищева, но он понимает его важное место в уже состоявшейся истории русской литературы, пусть даже «отроческой». К Радищеву он будет возвращаться не раз и не два и в своих критических работах, и в дневниковых заметках, и посвятит ему свое «Путешествие из Москвы в Петербург», то есть обратное по движению радищевскому «Из Петербурга в Москву» (см. об этом ниже, в разделе о литературной критике Пушкина). В нем он выразит свое очевидное неприятие радищевского радикализма, но в очередной раз подчеркнет его значение для русской словесности и русской общественной мысли.

1–8 декабря 1823 года. П. А. Вяземскому. Из Одессы в Москву.

…Я желал бы оставить русскому языку некоторую библейскую похабность. Я не люблю видеть в первобытном нашем языке следы европейского жеманства и французской утонченности. Грубость и простота более ему пристали. Проповедую из внутреннего убеждения, но по привычке пишу иначе.

В этом письме Пушкин начинает завязывать один из главных узлов своего отношения к вопросам формирования русского литературного языка. И здесь мы должны доверять ему безоговорочно, так как никакого более точного подхода — и даже не столько интуитивно-художественного, — но рационально определенного и безошибочного, исходя из перспективы развертывания русского языка в дальнейшей истории русской литературы, до него не было. Да и после него также.

Коллизия, казалось, простая — что составляет суть и основу «первобытного», то есть еще не развитого для выражения всей полноты мыслей и чувств человека, русского языка? Пушкин, кстати, начав эту тему, постоянно к ней возвращается, в том числе непосредственно в своих текстах (вспомним замечательные отступления на сей счет из «Евгения Онегина»[3]), дневниковых заметках, в статьях и, конечно, в своей переписке.

В чем будет состоять суть формируемого русского литературного языка, в чем он должен превзойти языки уже сформировавшихся культур? В этом письме Пушкин указывает на некую «библейскую похабность», но это «похабность» не в тематическом, так сказать, смысле, которую он сам по молодости лет реализовывал в таких своих текстах, как «Тень Баркова» и подобных. Ведь не предлагает же он пойти русской литературе по пути Баркова. Вовсе нет. Мысль Пушкина связана с выявлением «грубости и простоты», где «грубость» должна пониматься как онтологическая открытость, которая всегда будет задевать некую «чувствительность» вроде сентиментальной или романтической, но будет соответствовать правде жизни. Об этом он не раз еще выскажется в своих работах критического рода, но наметки такого подхода видны уже здесь.

И «простота», то есть то, к чему он сам пришел на исходе своего творческой жизни, правда, не подозревая, что это действительный «исход», то есть завершение пути — в стихах болдинского цикла, в прозе («Повестях Белкина» и «Капитанской дочке»). Это то, что в последующем будет по-своему мешать Льву Толстому, который заметит, что прозаические вещи Пушкина «голы как-то». Но без этой библейской простоты, обнаженности неких исходных характеристик и качеств русской жизни и русского характера не состоялся бы и сам Толстой. При этом не стоит видеть за этой «простотой» некую обращенность Пушкина к простонародному типу речи, который он широко использовал, но отнюдь не считал, что именно она, эта речь, должна лечь в основу русского литературного языка. Богатство подходов Пушкина ко в с е м возможностям русского языка, в том числе и в его обращенности к «телесному низу», поражает и делает единственно возможным ответ на вопрос, что именно подобная широта и беспристрастность языкового плана и позволила Пушкину реформировать русский язык изнутри, открыть в нем и метафизические глубины и сохранить эллинистического и «библейского» плана прямоту взгляда на действительность, находя для ее описания наилучшие слова и приемы, не взирая на нарушения или переступания существующих стилистических норм.

Да и то, стоит вспомнить единственный в своем роде пример из того же Толстого, когда громадное здание «Анны Карениной» вырастает у него из одной строки Пушкина «Гости съезжались на дачу». Вот эта библейская сконцентрированность в своей обнаженной простоте через сжатую и лапидарную форму, но потенциально несущая в себе развертывание громадного и сложного содержания — уникальна и непревзойдена никем в истории русской литературы. И это, не говоря о Гоголе, которому были дарован Пушкиным ряд сюжетов, но в пушкинской подаче они содержали в себе будущие построения автора «Ревизора» и «Мертвых душ». Не говоря о Достоевском, который весь, по сути, виден (матрица его героев) в «Пиковой даме», в «Пире во время чумы», в «Медном всаднике» Пушкина.

Не менее важна последняя строка из приведенного письма. «Убежденность» Пушкина — «внутренняя», то есть выношенная, обдуманная — «но пишу по привычке». Это он к тому, что совершенно иначе оценивал свои ранние романтические поэмы и мог в полемическом задоре написать, что в «Бахчисарайском фонтане» лучше всего «эпиграф», а лучшее, что он написал до этого момента — это поэма «Разбойники». Пушкин понимал, что время сентиментализма и романтизма завершилось. По крайней мере, для него «изнутри» литературного процесса видно, что писание «по привычке», в рамках старых литературных школ и направлений приводит к ложным результатам. Поэтому он ломает романтическую, прежде всего, традицию и переходит к созданию «Евгения Онегина» и «Бориса Годунова», в которым именно что нельзя заметить следов «европейского жеманства и французской утонченности».

Надо отметить, что с сильным влиянием французского языка и французской литературы Пушкин не переставал бороться на всем своем творческом пути. Это была борьба не «против», но за «свое», оригинальное, позволяющее выразить с наибольшим эффектом особенности того русского литературного ума, который у Пушкина приобрел какую-то эталонность, пленяющую нас до сих пор.

20 декабря 1823 года П. А. Вяземскому. Из Одессы в Москву.

Поздравляю тебя с Рождеством спасителя нашего господа Иисуса Христа.

Январь-начало февраля 1824 Л. С. Пушкину. Из Одессы в Петербург.

Святая Русь становится мне невтерпеж. Ubi bene ubi patria. А мне bene там, где растет трын-трава, братцы. Были бы деньги, а где мне их взять? Что до славы, то ею в России мудрено довольствоваться. Русская слава может льстить какому-нибудь В. Козлову, которому льстят и петербургские знакомства, а человек немного порядочный презирает и тех и других… — таков я в наготе моего цинизма.

1824

8 марта 1824 года. П. А. Вяземскому. Из Одессы в Москву.

Благо я не принадлежу к нашим писателям XVIII-го века: я пишу для себя, а печатаю для денег, а ничуть для улыбки прекрасного пола.

Это еще одна из постоянных житейских тем и мук Пушкина — невозможность получать какой-то доход, который бы обеспечивал его независимое и достойное существование. Особенно это усилится после женитьбы поэта. Нескончаемые долги, займы денег у друзей и полузнакомых людей, ростовщиков; значительная часть его переписки посвящена этим финансовым расчетам, возвращению денег, обременена просьбами о новых заимствованиях.

Трагически-фарсовым выглядит заклад Пушкиным в самый канун дуэли роскошных платков Натальи Николаевны, чтобы выручить какие-то деньги, в том числе и для покупки дуэльных пистолетов. К этой теме мы еще вернемся во второй части книги.

22 мая 1824 года. А. И. Казначееву (?). Черновое. В Одессе.

Еще одно слово. Вы, может быть, не знаете, что у меня аневризм. Вот уж 8 лет, как я ношу с собою смерть.

Даже если принять во внимание страстное желание Пушкина вырваться из Одессы, вернуться в столицу, это его утверждение должно быть рассмотрено со всею серьезностью. Мысль о «гробовой доске» намекает здесь нам на ряд мрачных сюжетов Пушкина, связанных с небытием.

Начало (после 2) июня 1824 г. А. И. Казначееву. В Одессе. (Черновое). Перевод с франц.

Мне очень досадно, что отставка моя так огорчила Вас, и сожаление, которое вы мне по этому поводу высказываете, искренне меня трогает. Что касается опасения вашего относительно последствий, которые эта отставка может иметь, то оно не кажется мне основательным. О чем мне жалеть? О своей неудавшейся карьере? С этой мыслью я успел уже примириться. О моем жаловании? Поскольку мои литературные занятия дают мне больше денег, вполне естественно пожертвовать им моими служебными обязанностями. Вы говорите мне о покровительстве и о дружбе. Это две вещи несовместимые. Я не могу, да и не хочу притязать на дружбу графа Воронцова, еще менее на его покровительство: по-моему ничто так не бесчестит, как покровительство… На этот счет у меня свои демократические предрассудки, вполне стоящие предрассудков аристократической гордости.

Я устал быть в зависимости от хорошего или дурного пищеварения того или другого начальника, мне наскучило, что в моем отечестве ко мне относятся с меньшим уважением, чем к любому юнцу-англичанину, явившемуся щеголять среди нас своей тупостью и своей тарабарщиной.

Единственное, чего я жажду, это — независимости (слово неважное, да сама вещь хороша); с помощью мужества и упорства я в конце концов добьюсь ее. Я уже поборол в себе отвращение к тому, чтобы писать стихи и продавать их, дабы существовать на это, — самый трудный шаг сделан. Если я еще пишу по вольной прихоти вдохновения, то, написав стихи, я уже смотрю на них только как на товар по столько-то за штуку. — Не могу понять ужаса своих друзей (не очень-то знаю, кто они — эти мои друзья).

Сложное письмо, в котором главное — это потребность Пушкина в чувстве свободы (независимость!), невозможность примириться с тем, что он может зависить от прихотей тех или иных своих начальников. Пушкин вообще обладает тяжело совместимым со своей эпохой чувством свободы и независимости; почти никто из его современников не может стать вровень с ним в этом чувстве. Оно позволяет ему говорить с царями, как с равными ему людьми (хорошо известен тот факт, что во время аудиенции у Николая Первого в Москве в сентябре 1826 года он практически садится в присутствии императора, что вызвало неподдельный ужас придворных чинов, и вызвало умную усмешку самого императора: что, мол, возьмешь с этих поэтов), он не может понять странно-подобострастного отношения в высшем обществе к иностранцам. Да что там! — эта истинная с в о б о д а разлита во всем его творчестве, что и составляет его главную ценность и психологическую прелесть для сегодняшних читателей.

24–25 июня 1824 года. П. А. Вяземскому. Из Одессы в Москву.

…Тебе грустно по Байроне, а я так рад его смерти, как высокому предмету для поэзии. Гений Байрона бледнел с его молодостию. В своих трагедиях, не выключая и Каина, он уже не тот пламенный демон, который создал «Гяура» и «Чильд Гарольда». Первые две песни «Дон Жуана» выше следующих. Его поэзия видимо изменялась. Он весь создан был навыворот; постепенности в нем не было, он вдруг созрел и возмужал — пропел и замолчал; и первые звуки его уже ему не возвратились…

Говоря о Байроне в первой части своего суждения, Пушкин говорит, по сути, о себе. Он также сразу и ярко вспыхнул огнем дивного таланта. Может подспудно он боялся угасания своего дара, и мы дальше увидим, что такие опасения приобрели у него характер достаточно опеределенный: от этого его поиски в разных видах и жанрах литературы, занятие журналистской и издательской деятельностью.

О даре вдохновения Пушкин написал одни из лучших в мировой поэзии стихи:

И забываю мир — и в сладкой тишине

Я сладко усыплен моим воображеньем,

И пробуждается поэзия во мне:

Душа стесняется лирическим волненьем,

Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,

Излиться наконец свободным проявленьем —

И тут ко мне идет незримый рой гостей,

Знакомцы давние, плоды мечты моей.

XI

И мысли в голове волнуются в отваге,

И рифмы легкие навстречу им бегут,

И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,

Минута — и стихи свободно потекут.

Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге,

Но чу! — матросы вдруг кидаются, ползут

Вверх, вниз — и паруса надулись, ветра полны;

Громада двинулась и рассекает волны.

XII

Плывет. Куда ж нам плыть?

(Из стихотворения «Осень»)

Но любая приостановка, замирание вдохновения вызывает опасение, что дар может и не вернуться. В этом же письме есть и такое его замечание: «Давно девиз всякого русского есть чем хуже, тем лучше».

В приведенном отрывке из пушкинской «Осени» невообразимо прекрасен финал: вопрошание самого поэта у своего гения — куда же он его влечет? Что откроет в мире? Нельзя отделаться от впечатления, что Пушкин каким-то своим особым, «метафизическим» зрением увидел тот самый корабль национальной культуры и государственности, который все время определяет для себя вектор своего движения и не может выбрать что-то одно. Но, может быть, в этом своем постоянном вопрошании и кроется творческая самобытность русской жизни?

Июнь 1823 — июль 1824. В. Л. Давыдову. (Черновое). Кишинев — Одесса.

Люди по большей части самолюбивы, беспонятны, легкомысленны, невежественны, упрямы; старая истина, которую все-таки не худо повторить. Они редко терпят противуречие, никогда не прощают неуважения; они легко увлекаются пышными словами, охотно повторяют всякую новость; и к ней привыкнув, уже не могут с нею расстаться.

Этот абзац из чернового письма к В. Л. Давыдову Пушкин специально отчеркнул, думая, вероятно, перенести его в другое место. Это место сильно напоминает максимы, распространные именно во французской традиции и представленные именами Монтеня, Лабрюйера и Ларошфуко, которых, без сомнения, он читал в оригинале. Но это обобщение несколько иного плана, чем художественное замечание, или, того пуще, художественный образ, — это максима на русский лад с русским же скепсисом и известной категоричностью.

Первая половина ноября 1824 года. Л. С. Пушкину. Из Михайловского в Петербург.

Не забудь Фон-Визина писать Фонвизин. Что он за нехристь? Он русский, из прерусских русский.

Начало 20-х чисел ноября 1824 г. Л. С. Пушкину. Из Михайловского в Петербург.

Образ жизни моей все тот же, стихов не пишу, продолжаю свои «Записки» да читаю «Клариссу», мочи нет какая скучная дура!

Около 20 декабря 1824 года. Л. С. Пушкину. Из Михайловского в Петербург.

Христом и Богом прошу скорее вытащить «Онегина» из-под цензуры — слава, — деньги нужны. Долго не торгуйся за стихи — режь, рви, кромсай хоть все 54 строфы, но денег, ради Бога, денег!

В этом состоянии поиска постоянного источника доходов с Пушкиным может сравниться лишь Достоевский, который, за малым исключением последних лет своей жизни, в нем пребывал всю свою жизнь, стремясь обеспечить самому себе и своему семейству достойное проживание.

1825

25 января 1825. К. Ф. Рылееву. Из Михайловского в Петербург.

Бестужев пишет мне много об «Онегине» — скажи ему, что он неправ: ужели хочет он изгнать все легкое и веселое из области поэзии? Куда же денутся сатиры и комедии?.. Картины светской жизни также входят в область поэзии…

Согласен с Бестужевым во мнении о критической статье Плетнева, но не совсем соглашусь с строгим приговором о Жуковском. Зачем кусать нам груди кормилицы нашей? Потому что зубки прорезались?.. Ох! Уж эта мне республика словесности. За что казнит, за что венчает?

Замечена в русской критике, особенно ярко у Набокова, эта поразительная дружеская интимность пушкинской эпохи в отношениях между людьми одного круга, близких друг другу по умонастроению, литературным пристрастиям и просто… по уму. Суждению и обсуждению подвергается все, и в переписке не возникает ощущения, что она прерывается естественным образом на достаточно длительный срок — когда-то еще письмо, даже с оказией, дойдет до адресата через российскую почту, везомую русскими ямщиками по бесконечным просторам матушки-России, да пройдет (или не пройдет) через незаметную, но привиредливую цензуру? Но в таких паузах есть и свое преимущество, можно лучше обдумать содержание письма, создать вначале черновик, отложить его на день-другой, ввернуть какую-нибудь цитату, вспомнить подходящий пример, словом, написать по сути трактат, статью, мемуар — таковы были по существу внутренние жанры русского эпистолярия.

Переписка людей начала XIX века — это в полной мере литературная деятельность со своими законами не только эпистолярного жанра, но и эстетическими признаками — очерка, критического замечания, меланхолического эссе, исторического наблюдения.

Для Пушкина, помимо всех обозначенных выше пунктов, да и то не в полной мере, надо бы добавить — это философские максимы и трактаты, общественно-политические рассуждения, где одной из самых существенных черт выступает — постоянное внимание к вопросам литературы и искусства.

Об этом он думает постоянно. Основным материалом для него выступает прежде всего собственное творчество и его самооценка, взгляд (авто-рецепция) с поправкой на мнение и наблюдения публики, друзей прежде всего, а также просмотр созданного им через призму всей русской литературы — от древности до современников. Почти весь перечень прошлых и действующих русских литераторов упомянут в пушкинской переписке, почти всем розданы те или иные оценки. Кто-то удостоился развернутых суждений, кто-то одной строки, но все они были в сфере внимания поэта.

Но не только русская словесность интересовали Пушкина. Вся доступная ему европейская и мировая литература так или иначе, но подвергались оценке и рассмотрению поэта. К слову сказать, его суждения, как правило, отличались поразительной точностью и не потеряли своего значения до сих пор.

Также и русский язык, о чем мы упоминали выше, постоянно анализируется Пушкиным. Причем этот анализ сам по себе составляет отдельную страницу его публицистических и эстетических взглядов.

Конец января 1825 года. А. А. Бестужеву. Из Михайловского в Петербург.

Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным. Следственно, не осуждаю ни плана, ни завязки, ни приличий комедии Грибоедова. Цель его — характеры и резкая картина нравов. В этом отношении Фамусов и Скалозуб превосходны. Софья начертана не ясно: не то, не то московская кузина. Молчалин не довольно резко подл; но нужно ли было сделать из него и труса?.. Теперь вопрос. В комедии «Горе от ума» кто умное действующее лицо? Ответ: Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий, благородный и добрый малый, проведшей несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями. Все, что он говорит, очень умно. Но кому он говорит все это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека — с первого взгляда знать, с кем имеешь дело и не метать бисера перед Репетиловым и тому под.

Не напоминает ли читателю это широко известное высказывание Пушкина что-то еще из русской литературы? А Пьер Безухов у Толстого? Не так ли и он в свете высказывает самые свои заветные мысли, не встречая никакой реакции, кроме явного удивления и недовольства. Так что Грибоедов открыл определенный психологический тип чудака-мыслителя, задающего свои вопросы направо и налево, не обращая внимания на адресата. Но для Пушкина, делающего критические замечания, с которыми автор «Горя от ума» может и не согласиться, важнее всего, чтобы его суждения дошли до Грибоедова. Поэт понимает, ч т о создал Грибоедов и дружески ему завидует. Он заканчивает в письме разговор о «Горе от ума» репликой: «Покажи это Грибоедову. Может быть, я в ином ошибся. Слушая его комедию, я не критиковал, а наслаждался…»

В самом конце письма Пушкин делает приписку, в которой говорится о реакции Бестужева на «Песнь о вещем Олеге» Пушкина. Там есть несколько нюансов, на которых хотелось бы остановиться подробнее. Он пишет:

«Тебе, кажется, „Олег“ не нравится; напрасно. Товарищеская любовь старого князя к своему коню и заботливость о его судьбе есть черта трогательного простодушия, да и происшествие само по себе в своей простоте имеет много поэтического».

Парадигма смыслов этого отрывка крайне любопытна: товарищеская, любовь, заботливость, судьба, трогательность, простодушие, простота. Не правда ли, что соединение т а к и х слов на очень небольшой части текста говорит о чем-то более значительном, чем защита поэтом одного из своих творений?

Эта лексика инициирована не просто стилем подражания русским народным эпическим сказаниям, она отражает не только «чувствительность» в духе только-только умершего сентиментализма, но достаточно определенно и ясно выражает отношение поэта к неким ценностям онтологического свойства. Тем более, как он замечает далее, в этом (перечне этих чувств и состояний) есть немало поэтического. Это, собственно, отражение духовной топологии поэта, его устремленности к вещам простым, безусловным, дорогим для него и выступающими как серьезный предмет для творчества и размышлений.

Конец января — первая половина февраля 1825 года. Л. С. Пушкину. Из Михайловского в Петербург.

Жду шума от «Онегина»; покамест мне довольно скучно: ты мне не присылаешь Conversations de Byron, добро! Но, милый мой, если только возможно, отыщи, купи, выпроси, укради «Записки» Фуше и давай мне их сюда; за них отдал бы я всего Шекспира; ты не воображаешь, что такое Fouche! Он по мне очаровательнее Байрона. Эти записки должны быть сто раз поучительнее, занимательнее, ярче записок Наполеона, т. е. как политика, потому что в войне я ни черта не понимаю. На своей скале (прости Боже мое согрешение!) Наполеон поглупел…

Очаровательное место, говорящее о живом, постоянном интересе Пушкина к событиям политической и литературной жизни. Фуше, известный министр внутренних дел, служивший и при Бурбонах, и при Наполеоне, отличавшийся поразительным умениям всем угождать, был абсолютно беспринципным человеком, использовавший слабости людей и их пороки, стараясь знать все обо всех — мог ли Пушкин пройти мимо такого материала?

Пушкин был очень любопытным человеком в том отношении, что его интересуют всякого рода особенности в поведении и взглядах человека; одна из главных, не видных сразу, его тем — это скрытые пружины истории, поведения исторических деятелей. Об этого его постоянный интерес к Наполеону, Байрону, который был не только поэтом, но и участником борьбы Греции за свое освобождение от османского владычества, Фуше, парижскому палачу Самсону и т. д.

Интеллект Пушкина как бы не знает никаких ограничений в плане предписаний того, чем ему стоит заниматься и о чем думать. Та свобода, которая составляет квинтэссенцию его человеческой сущности и которая так ярко была выражена в его творчестве, есть отражение его уникальной человеческой индивидуальности с невиданными для своей эпохи степенями духовной и мыслительной свободы. Еще вопрос — смог ли русский человек, следующий ему в рамках историко-культурной парадигмы, в самых высших своих проявлениях от Толстого и Достоевского до Чехова и Блока, приблизиться к этому, уже достигнутому Пушкиным, уровню подлинной человеческой свободы?

23 февраля 1825 года. Н. И. Гнедичу. Из Михайловского в Петербург.

Брат говорил мне о скором совершении Вашего Гомера. Это будет первый классический, европейский подвиг в нашем отечестве (черт возьми это отечество). Но отдохнув после «Илиады», что предпримите Вы в полном цвете гения, возмужав во храме Гомеровом, как Ахилл в вертепе Кентавра?..

Когда Ваш корабль, нагруженный сокровищами Греции, входит в пристань при ожиданьи толпы, стыжусь Вам говорить о моей мелочной лавке № 1. — Много у меня начато, ничего не кончено. Сижу у моря, жду перемены погоды.

Пушкин — человек широчайшего кругозора; ему важно, что должен появиться в русской культуре перевод бессмертных поэм Гомера, и он пристально следит за работой Н. Гнедича. Вот этот диапазон пушкинских состояний, в том числе и интеллектуального рода, когда от самых легких и фривольных стихов поэт в д р у г переходит к темам самым серьезным, беспрестанно поражал его собеседников и друзей: столь необычна была эта духовная подвижность его гения, вмещающая в себя практически все, что доступно человеческому восприятию.

Восклицания Пушкина о «своем отечестве» в критическом ключе также характерны для его переписки, и они не должны нас удивлять и тем более не нужно в них видеть не-патриотическую позицию поэта. Напротив, не раз было замечено в русской культуре и истории, что наиболее горькую правду и серьезные нарекания по поводу устройства жизни в России — от свободы слова до общественных перспектив, высказывали как раз истинные патриоты и приверженцы своего отечества.

24 марта 1825 года. А. А Бестужеву. Из Михайловского в Петербург.

Твое письмо очень умно, но все-таки ты неправ, все-таки ты смотришь на «Онегина» не с той точки, все-таки он лучшее произведение мое. Ты сравниваешь первую главу с «Дон-Жуаном». — Никто более меня не уважает «Дон-Жуана» (первые пять песен, других не читал), но в нем нет ничего общего с «Онегиным». Ты говоришь о сатире англичанина Байрона и сравниваешь ее с моею, и требуешь от меня таковой же! Нет, моя душа, многого хочешь. Где у меня сатира? О ней и помину нет в «Евгении Онегине». У меня бы затрещала, если б коснулся я сатиры…

Вот вам и ответ на последующие (по времени) восклицания в основном западных исследователей русской литературы, что Пушкин является подражателем Байрона. Он ранее других своих критиков прямо ответил на этот вопрос — никакого подражания. Что же касается общего духа их поэзии — Пушкин, конечно, находится в едином пространстве с Байроном грандиозной для развития человеческой личности эпохи романтизма в Европе, о чем он сам не раз упомянет в своей переписке и литературных статьях.

Другая линия в этом письме — это тикающие исторические часы, которые сейчас известны поминутно: готовится восстание декабристов, друзья Пушкина, в том числе и те, с кем он переписывается, обдумывают самые смелые идеи общественного переустройства России. Никто пока еще на этот момент не знает, когда, где, в каком виде все будет происходить. Но история уже начала свой ход в этом направлении, и пушкинский «Борис Годунов» будет ответом поэта на главнейшие вопросы исторической жизни России.

В этом же письме:

Ошибаться и усовершенствовать суждения свои сродно мыслящему созданию. Бескорыстное признание в оном требует душевной силы.

Мы запомним это на будущее.

7 апреля 1825 года. П. А. Вяземскому. Из Михайловского в Москву.

Нынче день смерти Байрона — я заказал с вечера обедню за упокой его души. Мой поп удивился моей набожности и вручил мне просвиру, вынутую за упокой раба божия боярина Георгия. Отсылаю ее к тебе.

Конец мая — начало июня 1825 г. А. А. Бестужеву. Из Михайловского в Петербург.

Ободрения у нас нет — и слава Богу! (Пушкин цитирует статью А. Бестужева «Взгляд на руссийскую словесность в течение 1824 и начала 1825 годов» — Е. К.) отчего же нет? Державин, Дмитриев были в ободрение сделаны министрами. Век Екатерины — век ободрений; от этого он еще не ниже другого. Карамзин, кажется, ободрен; Жуковский не может жаловаться, Крылов также. Гнедич в тишине кабинета совершает свой подвиг; посмотрим, когда появится его Гомер. Не неободренных вижу только себя да Баратынского — и не говорю: слава Богу!..

Мы можем праведно гордиться: наша словесность, уступая другим в роскоши талантов, тем пред ними отличается, что не носит на себе печати рабского унижения. Наши таланты благородны, независимы… Причина ясна. У нас писатели взяты из высшего класса общества. Аристократическая гордость сливается у них с авторским самолюбием.

Вот письмо, в котором выражена одна из самых острых и больных для Пушкина тем — поэт и власть, он и царь (пока еще Александр I). Лелея и любя свое древнее шестисотлетнее дворянство, он не может не воспринимать себя ровней высшему свету, лучшим русским фамилиям, но вот заноза — стихотворство, он — профессиональный писатель и журналист, добывающий себе денег пером, да и что там возьмешь или получишь от разоренных отцом имений… Это реальное противоречие всей пушкинской жизни, которое он смог разрешить даже не своей смертью, но сутью своего творчества, гением своей музы, которая проинтегрировала в себя все мыслимое и немыслимое в русской истории и русской литературе, русском характере и русском уме, став самым популярным и раскупаемым писателем в России и особенно в СССР. (Интересно вообразить, как могло бы быть капитализировано его наследие в финансовом смысле за прошедшие почти два века — Пушкин точно был бы доволен ситуацией как практический человек). Но ведь как больно было ему слышать после балов — карету камер-юнкера Пушкина! — в то время, как он хотел, чтобы звучало — «поэта!»

Жена (это будет через каких-то 10 лет, камер-юнкера он получит в 1834 году) мечтала о его камергерстве, не понимая, что одно только ее желание этого не могло его не унижать. Так, по-своему, Пушкин заложил фундамент этой одной из самых жестких коллизий будущей русской литературы: Толстой и целый ряд русских императоров, Достоевский и Николай I (каторга); в советскую эпоху: Ленин и Маяковский, Сталин и — Пастернак, Мандельштам, Шолохов, Платонов, Булгаков, Ахматова, Зощенко, советская власть и — Солженицын, Твардовский, Евтушенко, Бродский и множество других прекрасных писателей. Они или разрешали эту коллизию и брали верх разными путями — от ведения открытой борьбы (Солженицын!) до примирения, сдачи позиций и эмиграции, или ей подчинялись с роковыми последствиями для творчества.

И ободрение, выражаясь пушкинским словом, бесконечной когорты приближенных к власти советских писателей произвело разрушительный эффект самого беспощадного толка — где все эти бесконечные тома, эвересты книг писателей типа маркова? Был писатель (писатели) и нет его (их), ни книг, ни названий, ни памяти, ни читателей.

Пушкин говорит простую и понятную для нас сейчас вещь — покровительство или одобрение для истинного таланта не имеет никакого значения, оно может помочь, но может и помешать. Он замечает там же:

«Но Тасс и Ариост в своих поэмах следы княжеского покровительства. Шекспир лучшие свои комедии писал по заказу Елизаветы. Мольер был камердинером Людовика; бессмертный „Тартюф“, плод самого сильного напряжения комического гения, обязан бытием своим заступничеству монарха; Вольтер лучшую свою поэму писал под покровительством Фридерика… Державину покровительствовали три царя…»

Первые числа (не позже 8) июня 1825 г. А. А. Дельвигу. Из Михайловского в Петербург.

По твоем отъезде перечел я Державина всего, и вот мое окончательное мнение. Этот чудак не знал ни русской грамоты, ни духа русского языка… Он не имел понятия ни о слоге, ни о гармонии — ни даже о правилах стихосложения… Что ж в нем: мысли, картины и движения истинно поэтические; читая его, кажется, читаешь дурной, вольный перевод с какого-то чудесного подлинника. Ей-богу, его гений думал по-татарски — а русской грамоты не знал за недосугом. Державин со временем переведенный, изумит Европу, а мы из гордости народной не скажем всего, что мы знаем о нем… Гений его можно сравнить с гением Суворова — жаль, что наш поэт слишком часто кричал петухом…

Пушкин раз за разом возвращается к своей мысли о «неразвитости» российской словесности (в одном месте он скажет совсем уж сильно — ничтожестве), одновременно понимая и видя свою роль в преодолении ее известной отсталости по сравнению с западноевропейской литературой — французской, немецкой, английской. Но Пушкин также видит ту глубину в русской словестности, которую не может скрыть ни отсутствие стилистической гладкости, ни незнание законов стихосложения; художественная необработанность располагается рядом с чудесной природной гениальностью, которая непременно изумит Европу, когда писатели вроде Державина будут переведены на европейские языки.

Может показаться, что в Пушкине говорит больше патриот (в самом исконном смысле этого слова), и это будет правдой, но в нем больше говорит тонкий критик и ценитель законов развития литературы. Можно без преувеличения сказать, а дальнейший наш разбор только подтвердит это, что Пушкин явился и первым литературным критиком, который изъяснял и себе и умной русской читающей публике не отдельные красоты и совершенства отдельных же писателей, но наблюдая закономерности и общие принципы развития русской литературы в целом.

13 июля 1825 г. П. А. Вяземскому. Из Михайловского в Царское село.

Сейчас прочел твои замечания на замечания Дениса на замечания Наполеона — чудо-хорошо! Твой слог, живой и оригинальнывй, тут еще живее и оригинальнее. Ты хорошо сделал, что заступился явно за галлицизмы. Когда-нибудь должно же вслух сказать, что русский метафизический язык находится у нас еще в диком состоянии. Дай Бог ему когда-нибудь образоваться наподобие французского (ясного точного языка прозы, т. е. языка мыслей). Об этом есть у меня строфы три и в «Онегине».

Мы привели эти строфы из «Евгения Онегина» чуть выше. Но важно обратить внимание, что Пушкин опять и опять возвращается к одной из важнейших для него тем — как развить русский язык «наподобие» французского, то есть добавить ему мыслей, ясности, точности. Собственно, в упоминании о п р о з е есть уже и указание на необходимость поворота Пушкина к собственным прозаическим опытам. И не только в плане открытия героев, развития жанров русской прозаической литературы — но в плане развития «русской метафизики», русской мысли.

У Пушкина везде — в переписке, литературно-критических статьях, в произведениях — пробивается эта потребность, нужда в дополнительных возможностях русского языка, связанных с выражением тех мыслей, на которые русский язык пока еще не способен. Он, язык, находится в периоде своего становления, нащупывания своего истинного пути. Удивительно, но именно Пушкин ощущает эту проблему именно как проблему и задачу национального масштаба.

Чего надобно добавить в русский язык, о котором он замечал ранее, что при всей его «дикости», в нем есть некая «библейская похабность», от которой также отказываться не след, так как через нее и выражается витальная сила русской мысли, пусть и в неметафизическом пока виде? Но этого ему мало, он жаждет точного высказывания, и для этого надобна проза, которая требует «мыслей и мыслей», как он напишет позже, а поэзия «должна быть глуповата», с легкой улыбкой добавит он.

И ведь именно в это время он работает над трагедией «Борис Годунов», после которой он имел полное право вскричать — «Ай да, Пушкин, ай да, сукин сын!», потому как такой концентрации мысли о русской истории, о Руси, о русском пути в мировой истории, о судьбе человека в космическом холоде государственного пространства еще в русской литературе не было.

21 июля 1825 г. Анне Н. Вульф. Из Михайловского в Ригу. Перевод с франц.

Каждую ночь я гуляю по саду и повторяю себе: она была здесь — камень, о который она споткнулась, лежит у меня на столе, подле ветки увядшего гелиотропа, я пишу много стихов — все это, если хотите, очень похоже на любовь, но клянусь вам, что это совсем не то. Будь я влюблен, в воскресенье со мною сделались бы судороги от бешенства и ревности, между тем мне было только досадно, — и все же мысль, что я для нее ничего не значу, что, пробудив и заняв ее воображение, я только тешил ее любопытство, что воспоминание обо мне ни на минуту не сделает ее ни более задумчивой среди ее побед, ни более грустной в дни печали, что ее прекрасные глаза остановятся на каком-нибудь рижском франте с тем же пронизывающим сердце и сладострастным выражением, — нет, эта мысль для меня невыносима; скажите ей, что я умру от этого, — нет, лучше не говорите, она только посмеется надо мной, это очаровательное создание. Но скажите ей, что если в сердце ее нет скрытой нежности ко мне, таинственного и меланхолического влечения, то я презираю ее, — слышите? — да, презираю, несмотря на все удивление, которое должно вызвать в ней столь непривычное для нее чувство.

Вот как Пушкин ведет осаду дамы (А. П. Керн, ставшей одним из сердечных увлечений поэта), при посредстве ее подруги, с которой она отправилась вместе в Ригу. Вся сила эмоций и романтической лексики направлена на предмет обожания, именно что обожания, а не любви, о чем пишет сам Пушкин. Многочисленные тонкие приемы («увядший гелиотроп», появляется в связи с нею «много стихов») привлечения к себе внимания предмета страсти, прямые обращения, украшенные словами самого решительного рода — «пронизывающим сердце», «умру» и т. п. Все красоты классического любовного, обольщающего письма использует поэт.

25 июля 1825 г. А. П. Керн. Михайловское. Перевод с франц.

Ваш приезд в Тригорское оставил во мне впечатление более глубокое и мучительное, чем то, которое некогда произвела на меня встреча наша у Олениных. Лучшее, что я могу сделать в моей печальной деревенской глуши, — это стараться не думать больше о вас. Если бы в душе вашей была хоть капля жалости ко мне, вы тоже должны были бы пожелать мне этого, — но ветренность всегда жестока, и все вы, кружа головы направо и налево, радуетесь, видя, что есть душа, страждущая в вашу честь и славу. Прощайте божественная; я бешусь и я у ваших ног.

Снова берусь за перо, ибо умираю от тоски и могу думать только о вас.

Истинно, что предмету такой страсти и мог посвятить Пушкин свои бессмертные строки «Я помню чудное мгновенье», но нас тут же останавливает знание о том, что, пиша к приятелям своим, он не преминул о данном предмете своего увлечения упомянуть, как о «блуднице вавилонской». Тот разрыв между «страстью волочения» за особами другого пола, которой Пушкин предавался с упоением и был истинный знаток этого дела, — и практическим, обыденным отношением к покоренной им женщине не должен нас смущать. Поэтические строки, вызванные к жизни объектом его чувств, конечно же, имеют более расширительный смысл, чем соотнесение строк данного стихотворения с конкретной женщиной. Это стихи о преображении души человека, находящегося под влиянием любовного чувства, — они в определенном смысле имеют отношение ко всем «ста тринадцати», как Пушкин писал в одном из своих писем, влюбленностям. В этом тексте, странным и непонятным образом, отражено гораздо больше черт и настроения его будущей «мадонны», с которой он еще не знаком, жены — Натальи Николаевны Гончаровой, чем Анны Петровны Керн, которая была весьма благосклонна и к друзьям Пушкина — и к С. Соболевскому, и к А. Вульфу.

Поэт любит идеал любви и страсти больше, чем его конкретное воплощение.

Вторая половина июля (после 19) 1825 г. Н. Н. Раевскому-сыну. Из Михайловского в Белогородку или в Белую Церковь. (Черновое). Перевод с франц.

Покамест я живу в полном одиночестве: единственная соседка, у которой я бывал, уехала в Ригу, и у меня буквально нет другого общества, кроме старушки-няни и моей трагедии; последняя подвигается, и я доволен этим. Сочиняя ее, я стал размышлять над трагедией вообще. Это, может быть, наименее правильно понимаемый род поэзии. И классики и романтики основывали свои правила на правдоподобии, а между тем именно оно-то и исключается самой природой драматического произведения… Истинные гении трагедии никогда не заботились о правдоподобии. Посмотрите, как Корнель ловко управился с Сидом. «А, вам угодно соблюдение правила о 24 часах? Извольте» — и нагромоздил событий на 4 месяца.

Правдоподобие положений и правдивость диалога — вот истинное правило трагедии. (Я не читал ни Кальдерона, ни Веги), но до чего изумителен Шекспир! Не могу прийти в себя. Как мелок по сравнению с ним Байрон-трагик. Байрон, который создал всего-навсего один характер (у женщин нет характера, у них бывают страсти в молодости; вот почему так легко изображать их), этот самый Байрон распределил между своими героями отдельные черты собственного характера; одному он придал свою гордость, другому — свою ненависть, третьему — свою тоску и т. д., и таким путем из одного цельного характера, мрачного и энергичного, создал несколько ничтожных — это вовсе не трагедия. Отсюда эта принужденность и робость диалога. Вспомните Шекспира. Читайте Шекспира, он никогда не боится скомпроментировать своего героя, он заставляет его говорить с полнейшей непринужденностью, как в жизни, ибо уверен, что в надлежащую минуту и при надлежащих обстоятельствах он найдет для него язык, соответствующий его характеру.

Вы спросите меня: а ваша трагедия — трагедия характеров или нравов? Я избрал наиболее легкий род, но попытался соединить и то и другое. Я пишу и размышляю. Большая часть сцен требует только рассуждения; когда же я дохожу до сцены, которая требует вдохновения, я жду его или пропускаю эту сцену — такой способ работы для меня совершенно нов. Чувствую, что духовные силы мои достигли полного развития, я могу творить.

Это одно из ключевых для понимания творческого гения Пушкина писем. Поэт не только указывает на своего непосредственного учителя и предшественника в эстетическом плане — Шекспира, и дает замечательную по точности характеристику его трагедиям, но описывает свое понимание трагического рода литературы. И взгляд этот совершенно новаторский, говорящий о том, насколько далеко Пушкин продвинулся в том числе и в теоретическом понимании структуры и внутренних мотивов драматического действия. Здесь проявлена эстетическая установка писателя — создание драмы с безусловным учетом правдивости характера и воссоздаваемых конфликтов; Пушкин, по сути, разрушает как классицистическую, так и ложно-романтическую эстетику, требуя от трагедии, равно как и от самой литературы, правдоподобия положений и правдивости диалога. Нельзя сказать, что эта декларация нечто вроде характеристики эстетики реализма, — это ответ на вопрос, из чего исходил Пушкин, приступая к произведениям разряда «Бориса Годунова», «Медного всадника», «Полтавы», «Пиковой дамы», «Капитанской дочки», «Маленьких трагедий» и других произведений, которые выходят как за пределы ограничений жанра (поэмы, трагедии, роман в стихах, «маленький» роман и пр.)., так и уходят от ограничений эстетики литературного направления. Пушкин ломает все эти условные перегородки и творит в рамках своей собственной эстетики, которая вмещает в себя как обломки старых художественных приемов, так и создание своего собственного творческого метода.

И последнее относительно данного письма: это утверждение поэтом чувства определившегося, созревшего его творческого гения. Он именно — творец, его духовные силы достигли градуса высочайшей пробы и его личностное и авторское самосознание только лишь фиксируют это. В подобном утверждении Пушкина нет никакого хвастовства (вообще ему не свойственного) или преувеличения. Это тоже, кстати, часть его эстетической системы.

Вторая половина июня-август 1825 г. К. Ф. Рылееву. Из Михайловского в Петербург. (Черновое)

Ты сердишься за то, что я чванюсь 600-летним дворянством… Как же ты не видишь, что дух нашей словесности отчасти зависит от состояния писателей? Мы не можем подносить наших сочинений вельможам, ибо по своему рождению почитаем себя равными им. Отселе гордость etc. Не должно русских писателей судить, как иноземных. Там пишут для денег, а у нас (кроме меня) из тщеславия. Там стихами живут… Там есть нечего, так пиши книгу, а у нас есть нечего, служи, да не сочиняй.

Опять Пушкин пишет об этой разнице, о положении литератора в России по сравнению с Западом. Там писательство — уже ремесло, необходимое занятие, коли есть какая-то страсть к сочинительству. А в России, господи Иисусе, и дворянство примешано, или наоборот, как у Белинского или Достоевского, к писательству принуждает крайняя жизненная неустроенность, которая то ли служить, то ли сочинять велит.

Начало июля — сентябрь (до 22) 1825 г. Александру I.

Из Михайловского в Петербург. (Черновое). Перевод с франц.

Необдуманные речи, сатирические стихи обратили на меня внимание в обществе, распространились сплетни, будто я был отвезен в тайную канцелярию и высечен.

До меня позже всех дошли эти сплетни, сделавшиеся общим достоянием, я почувствовал себя опозоренным в общественном мнении, я впал в отчаяние, дрался на дуэли — мне было 20 лет в 1820 году — я размышлял, не следует ли мне покончить с собой или убить — В.

В первом случае я только подтвердил бы сплетни, меня бесчестившие, во втором — я не отомстил бы за себя, потому что оскорбления не было, я совершил бы преступление, я принес бы в жертву мнению света, которое я презираю, человека, от которого зависело все и дарования которого невольно внушали мне почтение,

Таковы были мои размышления. Я поделился ими с одним другом, и он вполне согласился со мной. — Он посоветовал мне предпринять шаги перед властями в целях реалибитации — я чувствовал бесполезность этого.

Я решил тогда вкладывать в свои речи и писания столько неприличия, столько дерзости, что власть вынуждена была бы наконец отнестись ко мне, как к преступнику; я надеялся на Сибирь или на крепость, как средство к восстановлению чести.

Великодушный и мягкий образ действий власти глубоко тронул меня и с корнем вырвал смешную клевету. С тех пор, вплоть до самой моей ссылки, если иной раз и вырывались у меня жалобы на установленный порядок, если иногда и предавался я юношеским разглагольствованиям, все же могу утверждать, что, как в моих писаниях, так и в разговорах, я всегда проявлял уважение к особе вашего величества.

Государь, меня обвиняли в том, что я рассчитываю на великодушие вашего характера; я сказал вам всю правду с такой откровенностью, которая была бы немыслима по отношению к какому-либо другому монарху.

Ныне я прибегают в этому великодушию. Здоровье мое было сильно подорвано в мои молодые годы; аневризм сердца требует немедленной операции или продолжительного лечения. Жизнь в Пскове, городе, который мне назначен, не может принести мне никакой помощи. Я умоляю ваше величество разрешить мне пребывание в одной из наших столиц или же назначить мне какую-нибудь местность в Европе, где я (мог бы) позаботиться о своем здоровье.

Письмо не было отправлено не только потому, что Пушкин не решился на такой поступок, но потому, что оно носило оправдательный и ничтожный с точки зрения причин его поведения характер. Он, поэт, уже создавший «Евгения Онегина», пишущий «Бориса Годунова», уже осознавший свой национальный масштаб, должен вспоминать о пустейших историях молодости, ссылаться на болезнь и просить, как о милости, возможности опять жить в столицах. Это было бы слишком мелочно для человека, который начал «творить» в полную силу.

Но как объяснение мотивов психологического состояния Пушкина оно крайне любопытно и важно для дальнейшего понимания поступков поэта в его отношениях с Николаем I.

Пушкин, конечно, не знал, что совсем скоро император Александр отправится в путешествие по югу России, где и умрет в Таганроге, или проимитирует свою смерть, отправившись в Сибирь под видом святого старца Федора Кузьмича. Не знал он и того, что эта смерть его высочайшего недоброжелателя приведет к всероссийской путанице с наследником трона, вызовет к жизни восстание декабристов, которое отправит на виселицу часть его друзей (в том числе и К. Ф. Рылеева, которому он в эти же дни также пишет письмо), а другую часть сошлет в Сибирь на каторгу, от которой их, оставшихся в живых, освободит смерть другого императора.

Не ведал он и того, что все эти исторические потрясения круто изменят и его собственную жизнь, возвратят из ссылки, дадут возможность заниматься литературной деятельностью, хотя бы и под присмотром самого царя, приведут в итоге его, Пушкина, к всенародной славе и положению главного духовного столпа не только русской культуры, но и России в целом.

13 и 15 сентября 1825 г. П. А. Вяземскому. Из Михайловского в Москву.

Сегодня кончил я 2-ую часть моей трагедии — всех, думаю, будет четыре. Моя Марина славная баба: настоящая Катерина Орлова! Знаешь ее? Не говори, однако же, этого никому. Благодарю тебя и за замечание Карамзина о характере Бориса. Оно мне очень пригодилось. Я смотрел на него с политической точки, не замечая поэтической его стороны: я его засажу за Евангелие, заставлю читать повесть об Ироде и тому подобное. Ты хочешь плана? Возьми конец десятого и весь одиннадцатый том, («Истории государства Российского». Н. М. Карамзина — Е. К.) вот тебе и план.

Пушкину только-только исполнилось 26 лет. Но вот его замах. После «Онегина» приступить к одному из сложнейших периодов российской истории. Он опирается на карамзинское изложение ее, но сам поворот Пушкина к этой теме говорит о его гениальном чутье: ведь именно в политико-историческом развороте Смуты XVII века и упрятана одна из тайн русской жизни и русского народа: так легко, почти самим отдать Кремль и Москву иноземцам, чтобы затем собираться всему народу для изгнания захватчиков. К ней, этой тайне, как в сказке о Кощее Бессмертном, надо пробираться через всякие препоны и ловушки, пока дойдешь до иглы, в которой самая суть — жизнь и смерть, судьба и истина.

Пушкинская гениальность в этом отношении мало объяснима. Не будем же мы считать побуждением к написанию «Бориса Годунова» знакомство с Карамзиным и его «Историей»? Наряду с «Медным всадником» и «Капитанской дочкой» Пушкин изъяснил нам много больше о законах русской исторической жизни, нежели собственно исторические сочинения. Карамзин близок ему, его художественные подробности и замечательный русский язык вне всякого сравнения — они вызывают одни восторги вслед за Пушкиным. Но Пушкин передал суть и смысл русской истории в характерах, в самой коллизии государственной власти, проливающей кровь для своего утверждения и лишенной от того всякой легитимной силы, в определенностях русской духовной жизни. Он жарко, кстати, просил Вяземского прислать ему какие-нибудь истории о юродивых и блаженных в русской жизни, понимая своим чутьем, как много они значили для невидимой глазу, но мощной подводной жизни простого народа.

Было ли до «Бориса» то, что дальше будет поименовано «народностью», в русской литературе? Прямо скажем, что нет, ее не было. Если забыть о пошлом толковании народности в трудах адептов лже-марксизма, то умение схватить и воссоздать дух жизни целого народа, который еще как бы и не вступил на стезю своего активного самосознания (да и вступивши, точно ли он находил необходимые формы и смыслы, отвечающие истине и своего исторического положения и просмотру будущего — большие сомнения у автора этих строк, глядя чуть ли не на всю послепушкинскую — вплоть до наших дней — историю народа). Конечно, «спасают» ситуацию немногие, но яркие исторические отступления, которые, как правило, были связаны с необходимостью опять и опять браться за «дубину народной войны» и защищать свое отечество, то есть свою русскую землю.

6 октября 1825 г. В. А. Жуковскому. Из Тригорского в Петербург.

Милый мой, посидим у моря, подождем погоды; я не умру; это невозможно; Бог не захочет, чтоб «Годунов» со мною уничтожился. Дай срок: жадно принимаю твое пророчество; пусть трагедия искупит меня… но до трагедий ли нашему черствому веку? По крайней мере оставь мне надежду.

Пушкин пишет Жуковскому о своей болезни, «аневризме», рассчитывая получить разрешение властей на операцию за границей, но всякий раз безрезультатно. И вот, после очередного визита во Псков, к губернатору, он пишет своему другу совсем о другом в своей жизни, уж точно уповая на провидение, по которому выходит, что умереть ему сейчас никак нельзя, пока не кончен «Годунов». Это только подтверждает наши наблюдения, приведенные выше, что ранняя историческая зрелость Пушкина, дала ему масштаб измерения деятельности не только окружающих его людей, но самого государства, общества, да и его лично.

В этот грозный для России год — 1825, год подготовки первого гражданского выпада русского общества против существующей власти, самодержавного режима, Пушкин превращается в национального поэта во всей полноте содержания этого титула: он начинает судить уже не только и не столько своих литературных героев, но время и общество, которые их породили. С этого момента русская литература наполняется историческим самоосознанием, в ней появляется философская и историческая мысль, которая потом ляжет в основание эпических трудов Толстого и Достоевского, окончательно укоренивших Россию в ряду первых мировых держав в культурном отношении.

Около 7 ноября 1825 г. П. А. Вяземскому. Из Михайловского в Москву.

В этом письме Пушкин подводит итоги своей работы над «Борисом Годуновым». Почитаем его горячие, брызжущие энергией строки:

Поздравляю тебя, моя радость, с романтическою трагедиею, в ней же первая персона Борис Годунов! Трагедия моя кончена; я перечел ее вслух, один, и бил в ладоши и кричал, ай-да Пушкин, ай-да сукин сын! Юродивый мой малый презабавный… Жуковский говорит, что царь меня простит за трагедию — навряд, мой милый. Хоть она и в хорошем духе писана, да никак не мог упрятать всех моих ушей под колпак юродивого. Торчат!

Несмотря на то, что Пушкин упоминает и других своих персонажей, начинает он с юродивого, да и «уши его», как он сам признается, торчат из-под колпака. И Годунова он усаживает за чтение Евангения, но «уши», то есть сам автор, его мысли, его позиция — торчат у «юродивого».

В русской культурологии немало написано о значении и символизме юродивого в русской истории. Глубоко об этом рассуждали А. М. Панченко, Д. С. Лихачев, другие исследователи. Весь слой «потаенной», народной культуры, реализовывавшей себя в формах девиантного поведения (шуты, скоморохи, юродивые, блаженные, кликуши), сопровождался определенного рода словесными высказываниями. В них не было логической ясности, рациональной отчетливости, но «смутная», грозная пророческая сила их суждений составляла значительную часть духовных размышлений и поисков всего народа. Подобные явления мы обнаруживаем и в западном типе народной культуры, но ее противовесом там выступала уже развившаяся и определенная по своему содержанию книжная и светская культура. В то время как в России «глас» юродивого всегда балансировал на грани допускаемого религиозной доктриной в отношении его пророчеств и представления «голосов» вышнего мира и больше выражал хаотичную неопределенность народных представлений о нравственном и безнравственном в бытии, и это ощущение, почти всегда безошибочное, было выражаемо юродивыми.

Вторая половина ноября 1825 г. П. А. Вяземскому. Из Михайловского в Петербург.

Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? Черт с ними! Слава Богу, что потеряны. Он исповедовался в своих стихах невольно, увлеченный восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностью, то марая своих врагов. Его бы уличили, как уличили Руссо — а там злоба и клевета снова бы торжествовали. Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением… Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. — Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе. — Писать свои Memoires заманчиво и приятно. Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать — можно; быть искренним — невозможность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью — на том, что посторонний прочел бы равнодушно. Презирать — braver — суд людей не трудно; презирать суд собственный невозможно.

Это более чем поразительный отрывок из пушкинских писем, начертанный его рукой в 26 лет. Красота слога, отчетливость выраженной мысли, нравственные максимы, философия жизни, уже произнесенная на русском языке, конечно же, ничуть не уступает той самой французской классике, о которой поэт думал и к которой мечтал когда-либо подняться, — ни Ларошфуко, ни Лабрюейру, ни самому Монтеню.

Пушкин походя, почти не останавливаясь в процессе писания письма, формулирует вещи безусловные, точные, острые, психологически неколебимые, которые до него в русской словесности, включая любую иную ее форму, не только художественную, не формулировал никто.

Он приходит к своим умозаключениям при помощи своеобразной диалогической структуры — внутри его рассуждений возникает воображаемая полемика, он дает ответ на существующие точки зрения и позиции, ответ на ту мораль, которая не может собственно называться моралью и которая не может никак понять ту нравственную силу, которая сквозит в этих строках поэта.

4 декабря 1825 г. П. А. Катенину. Из Михайловского в Петербург.

Может быть, нынешняя перемена (смерть императора Александра I в Таганроге — Е. К.) сблизит меня с моими друзьями. Как верный подданный, должен я, конечно, печалиться о смерти государя; но, как поэт, радуюсь восшествию на престол Константина I (По известному всему народу завещанию наследником был брат Александра — Константин. Мало кто знал, что завещание позже было переделано в пользу Николая — Е. К.). В нем очень много романтизма; бурная его молодость, походы с Суворовым, вражда с немцем Барклаем напоминают Генриха V. К тому ж он умен, а с умными людьми все как-то лучше; словом, я надеюсь от него много хорошего.

4–6 декабря 1825 г. П. А. Плетневу. Из Михайловского в Петербург.

Самый канун выступления декабристов. Умер Александр Благословенный, в воздухе чувствуются перемены, и Пушкин также их ощущает — применительно к своей личной ситуации. Ему невмочь и дальше пребывать в Михайловском в отрыве от друзей, «большой» жизни:

«В столицу хочется мне для вас, друзья мои — хочется с вами еще перед смертию поврать; но, конечно, благоразумнее бы отправиться за море. Что мне в России делать?»

Странно сейчас и подумать, как изменился бы Пушкин, получив разрешение на отъезд из России и уехав, к примеру, в Англию, на родину Шекспира. Каким было бы его творчество, стремился ли бы он обратно на родину? Это все фантазии, которые и невозможно помыслить, настолько Пушкин растворен во всей русской жизни, и нельзя даже вообразить, что его не было бы в России после 1825 года.

1826

Вторая половина (не позднее 25) января 1826 г. П. А. Плетневу. Из Михайловского в Петербург.

Уже свершилось восстание, уже самые близкие Пушкину люди оказались в застенках.

Что делается у вас в Петербурге? Я ничего не знаю, все перестали ко мне писать. Верно вы полагаете меня в Нерчинске (то есть в Сибири, на каторге — Е. К.). Напрасно, я туда не намерен — но неизвестность о людях, с которыми находился в короткой связи, меня мучит. Надеюсь для них на милость царскую.

Пушкин понимает, что письмо будет перлюстрировано и упоминает и о своей «короткой», близкой связи со многими арестованными и пишет одновременно о «милости царской», то есть просит за них.

20-е числа января 1826 г. В. А. Жуковскому. Из Михайловского в Петербург.

Мудрено мне требовать своего заступления пред государем; не хочу похмелить тебя в этом пиру. Вероятно, правительство удостоверилось, что я заговору не принадлежу и с возмутителями 14 декабря связей политических не имел, но оно в журналах объявило опалу и тем, которые, имея какие-нибудь сведения о заговоре, не объявили о том полиции. Но кто ж, кроме полиции и правительства, не знал о нем? О заговоре кричали по всем переулкам, и это одна из причин моей безвинности… Теперь положим, что правительство и захочет прекратить мою опалу, с ним я готов условливаться (буде условия необходимы), но вам решительно говорю не отвечать и не ручаться за меня. Мое будущее поведение зависит от обстоятельств, от обхождения со мною правительства… В Кишиневе я был дружен с майором Раевским, с генералом Пущиным и Орловым. Я был масон в Кишиневской ложе, т. е. в той, за которую уничтожены в России все ложи. Я наконец был в связи с большею частью нынешних заговорщиков. Покойный император, сослав меня, мог только упрекнуть меня в безверии. Письмо это наблагоразумно, конечно, но должно же доверять и счастию.

Пушкин понимает, что близкий двору Жуковский покажет письмо царю, он пишет с редкой откровенностью, не скрывая ни своих связей с заговорщиками, ни пытаясь как-то оправдаться обещаниями верно служить новому венценосцу. Он прям и сдержанно-благороден. И очень верит в свою удачу, в судьбу.

Начало февраля 1826 г. А. А. Дельвигу. Из Михайловского в Петербург.

Конечно, я ни в чем не замешан, и если правительству досуг подумать обо мне, то оно в том легко удостоверится. Но просить мне как-то совестно, особенно ныне; образ мыслей моих известен. Гонимый шесть лет сряду, замаранный по службе выключкою, сосланный в глухую деревню за две строчки перехваченного письма, я, конечно, не мог доброжелательствовать покойному царю, хотя и отдавал полную справедливость истинным его достоинствам, но никогда я не проповедовал ни возмущений, ни революции — напротив. Класс писателей, как заметил Alfieri более склонен к умозрению, нежели к деятельности, и если 14 декабря доказало у нас иное, я желал бы вполне и искренно помириться с правительством, и, конечно, это ни от кого, кроме его, не зависит. В этом желании более благоразумия, нежели гордости с моей стороны.

С нетерпением ожидаю решения участи несчастных и обнародования заговора. Твердо надеюсь на великодушие молодого нашего царя. Не будем ни суеверны, ни односторонни — как французские трагики; но взглянем на трагедию взглядом Шекспира.

Пушкин продолжает свою линию поведения, Он рассчитывает, что и это письмо станет известно «правительству», он говорит в нем откровенно, «искренно», рассчитывая в этой ситуации на ту искренность «молодого» царя, которая вообще свойственна молодости. Ведь они с Николаем почти сверстники (Николай родился в 1796 году). Но нигде он не «подличает», не выгораживает себя.

Два момента привлекают внимание в этом письме. Это ясно выраженная мысль поэта о неприятии им так называемых «возмущений и революций». Это в самом деле политическая мудрость поэта, который не видит в такого рода действиях разрешения основных противоречий жизни, о чем не задумывались его друзья-декабристы.

И второе. Это великолепная отсылка, взгляд на эту реальную жизненную и историческую трагедию со стороны культуры, литературы. Не к односторонности позиции культуры классицизма (французские трагики), которая так или иначе, но склоняла свою голову перед властью и истиной государства, призывает Пушкин, но «взглядом» Шекспира он хочет все это рассмотреть, то есть для него важен более объективный, спокойный и в итоге точный подход к тому, что позднее будет названо первой русской (дворянской) революцией. Свою пушкинскую меру оценки социальных потрясений, также с оглядкой на Шекспира, он производит в «Борисе Годунове».

3 марта 1826 г. П. А. Плетневу. Из Михайловского в Петербург.

Карамзин болен! — милый мой, это хуже многого — ради Бога успокой меня, не то мне страшно вдвое будет распечатывать газеты. Гнедич не умрет прежде совершения «Илиады» — или реку в сердце своем: несть Феб. Ты знаешь, что я пророк.

Как видим, Пушкин опять обращается к своему пророческому дару, трактуя его совершенно серьезно, как возможность предвидеть будущее и свое, и других людей, а также свершение многих других событий. Исходя из этой его внутренней убежденности, по-иному воспринимается его стихотворение «Пророк», написанное в этом же году, которое обращено прежде всего к нему самому и во многом снижает патетику его текста и делает содержание стиха более прикладным и приземленным.

Конец апреля-начало мая 1826 г. П. А. Вяземскому. Из Михайловского в Москву.

Милый мой Вяземский, ты молчишь, и я молчу… Покамест дело не о том. Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твое человеколюбие и дружбу. Приюти ее в Москве и дай ей денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (в мою вотчину…)

При сем с отеческой нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в Воспитательный дом мне не хочется… Милый мой, мне совестно ей-Богу… но тут уж не до совести. Прощай, мой ангел, болен ты или нет; мы все больны — кто чем.

Вторая половина (не позднее 24) мая 1826 г. П. А. Вяземскому. Из Михайловского в Москву.

Правда ли, что Баратынский женится? Боюсь за его ум. Законная — род теплой шапки с ушами. Голова вся в нее уходит. Ты, может быть исключение. Но и тут я уверен, что ты гораздо был бы умнее, если лет еще 10 был холостой. Брак холостит душу.

Пушкину еще аукнется этот его взгляд на брак и на семейную жизнь. Он до известного момента будет пребывать в известной раздвоенности, желая и намереваясь быть отцом семейства, родителем, успокоившимся филистерем, но не желая отказаться от круга друзей и единомышленников с их вольтерьянской свободой в мыслях и поведении, считая, что только это и сохраняет острым ум и придает вкус жизни. Дальше мы увидим, как пушкинское отношение к браку и семейной жизни будет эволюционировать, заставив его стать настоящим семьянином, заботливым отцом. Он развяжет это реальное противоречие собственной жизнью, защищая честь своего имени, своей жены, всей своей семьи.

27 мая 1826 г. П. А. Вяземскому. Из Пскова в Петербург.

Мы в сношениях с иностранцами не имеем ни гордости, ни стыда — при англичанах дурачим Василия Львовича (дядя поэта, сам недурной стихотворец — Е. К.); пред M-me de Stael заставляем Милорадовича отличаться в Мазурке. Русский барин кричит: мальчик! Забавляй Гекторку (датского кобеля). Мы хохочем и переводим эти барские слова любопытному путешественнику. Все это попадает в его журнал и печатается в Европе — это мерзко. Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство. Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне свободу, то я месяца не останусь. Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и — то Михайловское наводит на меня тоску и бешенство. В 4-ой песне «Онегина» я изобразил свою жизнь… Он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится — ай-да умница.

Я теперь во Пскове, и молодой доктор спьяна сказал мне, что без операции я не дотяну до 30 лет. Незабавно умереть в Опоческом уезде.

Это знаменитое письмо, которое цитируется направо и налево с разными целями и разнородными комментариями. Пушкину, с его обостренным чувством свободы и личного достоинства, которое в определенном смысле было формой чудачества или воспринималось как форма помешательства (как в случае с Чаадаевым), было тесно в России его эпохи.

Пушкин, по сути, реформировал всю последующую русскую жизнь в духовном смысле, он повлиял и прямым и опосредованным образом на умонастроение громадной массы русских людей, в том числе и на тех, которые впоследствии устраивали акты террора, «ходили в народ», совершали бунты и революции. А все оттого, что он не успел изменить свою страну — Россию. Влияние его на общество было мощным, его не могли обойти или игнорировать ни Николай, ни высший свет, ни все лучшие интеллектуалы того времени, ни литераторы той эпохи, все это вылилось в последующее громадное воздействие Пушкина на русскую жизнь. И воздействие его было двояким — через тексты, их содержание и художественное совершенство, и посредством собственной личности и прожитой им с таким достоинством и такой свободой индивидуальной жизни. Все это влияло не только на его современников, но изменило культурно-психологический код всего народа.

А сейчас, здесь, он продолжал жить «на грани», боясь умереть от «аневризмы» в Опоческом уезде, боясь не завершить начатое. Это ему-то, уже создавшему «Онегина» и «Бориса», чувствовавшего в себе необъятные силы, каково ему было чувствовать себя почти крепостным и зависящим от людей, которых он ни в грош не ставил.

11 мая — первая половина июня 1826 г. Николаю I. Из Михайловского в Петербург.

Всемилостивейший государь!

В 1824 году, имев несчастье заслужить гнев покойного императора легкомысленным суждением касательно афеизма, изложенным в одном письме, я был выключен из службы и сослан в деревню, где и нахожусь под надзором губернского начальства.

Ныне с надеждой на великодушие Вашего императорского величества, с истинным раскаянием и с твердым намерением не противуречить моими мнениями общепринятому порядку (в чем и готов обязаться подпискою и честным словом) решился я прибегнуть к Вашему императорскому величеству со всеподданнейшею моею просьбою.

Здоровье мое, растроенное в первой молодости, и род аневризма давно уже требуют постоянного лечения, в чем и представляю свидетельство медиков: осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие края.

Всемилостивейший государь,

Вашего императорского величества

Верноподданный

Александр Пушкин

На отдельном листе

Я нижеподписавшийся обязуюсь впредь ни к каким тайным обществам, под какими бы они именем ни существовали, не принадлежать; свидетельствую при сем, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них.

10-го класса Александр Пушкин

11 мая 1826.

10 июля 1826 г. П. А. Вяземскому. Из Михайловского в Петербург.

Бунт и революция мне никогда не нравились, это правда; но я был в связи почти со всеми и в переписке со многими из заговорщиков. Все возмутительные рукописи ходили под моим именем, как все похабные ходят под именем Баркова.

16 сентября 1826 г. П. А. Осиповой.

Из Москвы в Тригорское. Перевод с франц.

Вот уже 8 дней, что я в Москве, и не имел еще времени написать вам, это доказывает вам, сударыня, насколько я занят. Государь принял меня самым любезным образом. Москва шумна и занята празднествами до такой степени, я уже устал от них и начинаю вздыхать по Михайловскому, т. е. Тригорскому…

Это одно из немногих упоминаний в переписке поэта о его встрече с царем во время коронационных торжеств в Москве в 1826 году. Этому событию, достаточно важному со многих точек зрения, во второй части книги посвящена отдельная глава.

9 ноября 1826 г. П. А. Вяземскому. Из Михайловского в Москву.

Вот я в деревне… Деревня мне пришлась как-то по сердцу. Есть какое-то поэтическое наслаждение возвратиться вольным в покинутую тюрьму. Ты знаешь, что я не корчу чувствительность, но встреча моей дворни, хамов и моей няни — ей-Богу приятнее щекотит сердце, чем слава, наслаждения самолюбия, рассеяности и пр. Няня моя уморительна. Вообрази, что 70-ли лет она выучила наизусть новую молитву о умилении сердца владыки и укрощении духа его свирепости, молитвы, вероятно, сочиненной при царе Иване.

Оказывается няня, Арина Родионовна, выступила лучшим его адвокатом, обратясь к владыке небесному со стариннейшей молитвой, навеянной зверствами Ивана Грозного. Глубина пушкинского сознания поразительна тем, что он, как личность, будучи без всякого сомнения, ограничен условностями и предрассудками своего времени, с удивительной легкостью совмещает свою современность, горячую, неуложившуюся действительность и прошлое время России. Но еще более поразительно, как он определил линии развития культуры своей страны, эволюции самого человека.

Масштаб его мышления без преувеличения исключителен для своего времени. Именно он, Пушкин, раздал точные и правдивые характеристики и времени, и своим друзьям-декабристам, и самодержавию российскому, и русскому маленькому человеку, и увидел неизбывный конфликт русской государственности с отдельным Я и всей махиной российского самодержавия (как бы впоследствии она ни называлось — СССР, постсоветская Россия и пр.). Данная матрица, открытая и зафиксированная поэтом, никуда не исчезла, она продолжает действовать и сейчас как известный культурный и исторической архетип русского человека.

1 декабря 1826 г. В. П. Зубкову. Из Пскова в Москву. Перевод с франц.

Мне 27 лет, дорогой друг. Пора жить, т. е. познать счастье. Ты говоришь мне, что оно не может быть вечным: хороша новость! Не личное мое счастье заботит меня, могу ли я возле нее не быть счастливейшим из людей, — но я содрогаюсь при мысли о судьбе, которая, быть может, ее ожидает — содрогаюсь при мысли, что не смогу сделать ее столь счастливой, как мне хотелось бы. Жизнь моя, доселе такая кочующая, такая бурная, характер мой — неровный, ревнивый, подозрительный, резкий и слабый одновременно — вот что иногда наводит на меня тягостные раздумья.

В этом письме любопытно даже не то, что он пишет о своем неудавшемся сватовстве к сестре жены В. Зубкова, своей однофамилице, Софье Федоровне Пушкиной, но важна самохарактеристика поэта, высказанная в чрезвычайно определенных выражениях. Такой психологический автокомментарий мало где еще встречается у Пушкина.

1828

14 июня 1828 года. Н. М. Языкову. Из Петербурга в Дерпт.

Стихов, ради Бога, стихов! Душа просит…

Вторая половина (не ранее 17) августа 1828 г. А. Х. Бенкендорфу. В Петербурге. (Черновое).

Вследствие высочайшего повеления господин обер-полицмейстер требовал от меня подписки в том, что я впредь без предварительной обычной цензуры…. Повинуюсь священной для меня воле; тем не менее прискорбна мне сия мера. Государь император в минуту для меня незабвенную изволил освободить меня от цензуры, я дал честное слово государю, которому изменить я не могу, не говоря уже о чести дворянина, но и по глубокой, искренней моей привязанности к царю и человеку. Требование полицейской подписки унижает меня в собственных моих глазах, и я, твердо чувствую, того не заслуживаю, и дал бы и в том честное мое слово, если б я смел еще надеяться, что оно имеет свою цену. Что касается до цензуры, если государю императору угодно уничтожить милость, мне оказанную, то, с горестью приемля знак царственного гнева, прошу Ваше превосходительство разрешить мне, как надлежит мне впредь поступать с моими сочинениями, которые, как Вам известно, составляют одно мое имущество..

Надеюсь, что Ваше превосходительство поймете и не примете в худую сторону смелость, с которою решаюсь объяснить…

Август — первая половина октября 1828 г. Е. М. Хитрово. В Петербурге. Перевод с франц.

Боже мой, сударыня, бросая слова на ветер, я был далек от мысли вкладывать в них какие-нибудь неподобающие намеки. Но все вы таковы, и вот почему я больше всего на свете боюсь порядочных женщин и возвышенных чувств. Да здравствуют гризетки! С ними гораздо проще и удобнее….

Хотите, я буду совершенно откровенен? Может быть, я изящен и благовоспитан в моих писаниях, но сердце мое совершенно вульгарно, и наклонности у меня вполне мещанские. Я по горло сыт интригами, чувствами, перепиской и т. д. и т. п. Я имею несчастье состоять в связи с остроумной, болезненной и страстной особой, которая доводит меня до бешенства, хоть я и люблю ее всем сердцем. Всего этого слишком достаточно для моих забот, а главное — для моего темперамента.

Середина ноября 1828 г. А. А. Дельвигу. Из Малинников в Петербург.

Здесь мне очень весело. Прасковью Александровну я люблю душевно; жаль, что она хворает и все беспокоится. Соседи ездят смотреть на меня, как на собаку Мунито; скажи это графу Хвостову… На днях было сборище у одного соседа; я должен был туда приехать. Дети его родственницы, балованные ребятишки, хотели непременно туда же ехать. Мать принесла им изюму и черносливу и думала тихонько от них убраться. Но Петр Маркович их взбудоражил, он к ним прибежал: дети! Дети! Мать вас обманывает — не ешьте черносливу; поезжайте с нею. Там будет Пушкин — он весь сахарный, а зад его яблочный, его разрежут и всем вам будет по кусочку — дети разревелись; не хотим черносливу, хотим Пушкина. Нечего делать — их повезли, и они сбежались ко мне облизываясь — но увидев, что я не сахарный, а кожаный, совсем опешили…

Чудесное письмо, в котором Пушкин предстает брызжущим весельем, шуткой, игривым, открытым жизни, большим выдумщиком.

1830

января 1830 г. А. Х. Бенкендорфу. Петербурге. Перевод с франц.

Генерал,

Явившись к вашему превосходительству и не имев счастья застать вас, я приемлю смелость изложить вам письменно просьбу, с которой вы разрешили к вам обратиться.

Покамест я еще не женат и не зачислен на службу, я бы хотел совершить путешествие во Францию или Италию. В случае же, если оно не будет мне разрешено, я бы просил соизволения посетить Китай с отправляющимся туда посольством.

Осмелюсь ли еще утруждать вас? В мое отсутствие г-н Жуковский хотел напечатать мою трагедию, но не получил на то формального разрешения. Ввиду отсутствия у меня состояния, мне было бы затруднительно лишиться полутора десятков тысяч рублей, которые может мне доставить моя трагедия, и было бы прискорбно отказаться от напечатания сочинения, которое я долго обдумывал и которым наиболее удовлетворен.

Стоит только вообразить, если бы правительство Николая I решило сослать подальше Пушкина и именно в Китай — чтобы было бы с ним и со всей русской литературой? Очевидно, что отрыв его от родной почвы, от нахождения в языке, от друзей и литературной деятельности, которая стимулировалась пребыванием и в Болдино, и женитьбой, и появившимися детками и другими обстоятельствами его жизни в России, был бы драматично тяжелым для него. Поехать в Китай и быстро оттуда вернуться, по тем временам — вещь трудная. Это предполагало поездку на несколько лет. Может быть, мы получили бы другое развитие пушкинского гения, сближающего нас в большей степени с Востоком, а не с Западом? Невозможно однозначно ответить на этот вопрос. Но воображение замирает, и дух захватывает от одной лишь картины Пушкина в Китае, в другой цивилизации и культуре.

Конец января 1830 г. П. А. Вяземскому. Из Петербурга в Москву.

Правда ли, что моя Гончарова выходит за архивного Мещерского? Что делает Ушакова, моя же?

16 марта 1830 г. П. А. Вяземскому. Из Москвы в Петербург.

У меня есть на столе письмо, уже давно к тебе написанное — я побоялся послать его тебе по почте… Государь, уезжая, оставил в Москве проект новой организации, котрреволюция революции Петра. Вот тебе случай писать политический памфлет, и даже его напечатать, ибо правительство действует или намерено действовать в смысле европейского просвещения. Ограждение дворянства, подавление чиновничества, новые права мещан и крепостных — вот великие предметы. Как ты? Я думаю пуститься в политическую прозу.

Письмо, говорящее о том, что Пушкин очень хорошо понимал процессы развития европейской цивилизации. Употребление им выражения «европейское просвещение» говорит именно об этом. Он, будучи во многом воспитанным на примерах французского просвещения, чувствовал недостаток подобных процессов в России.

Вторая половина (не ранее) 18 марта 1830 г. П. А. Вяземскому. Из Москвы в Петербург.

…Лень и Гончарова не выпускают меня из Москвы…

На первом месте Пушкин ставит все же — лень…Он часто в переписке обвиняет себя в лени, в невозможности заставить себя работать: он ждет вдохновения. Но это больше игра, известного рода поза, так как Пушкин показал, как именно, с каким постоянством и трудолюбием надо работать в архивах и над литературными текстами.

24 марта 1830 г. А. Х. Бенкендорфу. В Петербурге. Перевод с франц.

Генерал,

Письмо, которое я удостоился получить от вас, причинило мне истинное огорчение; я покорнейше прошу уделить мне одну минуту снисходительности и внимания. Несмотря на четыре года уравновешенного поведения, я не приобрел доверия власти. С горестью вижу, что малейшие мои поступки вызывают подозрения и недоброжелательство. Простите, генерал, вольность моих сетований, но ради Бога благоволите хоть на минуту войти в мое положение и оценить, насколько оно тягостно. Оно до такой степени неустойчиво, что я ежеминутно чувствую себя накануне несчастья, которого не могу ни предвидеть, ни избежать. Если до настоящего времени я не впал в немилость, то обязан этим не знанию своих прав и обязанностей, но единственно вашей личной ко мне благосклонности. Но если вы завтра не будете больше министром, послезавтра меня упрячут. Г-н Булгарин, утверждающий, что он пользуется некоторым влиянием на вас, превратился в одного из моих самых яростных врагов из-за одного приписанного им мне критического отзыва. После той гнусной статьи, которую напечатал он обо мне, я считаю его способным на все. Я не могу не предупредить вас о моих отношениях с этим человеком, так как он может причнить мне бесконечно много зла.

Тяжелое письмо по той психологической подоплеке, которую оно содержит. Пушкин стремится вырваться из круга обвинений, реального преследования и давления, которое на него оказывает власть, не давая разрешений на издание его произведений или делая это крайне выборочно, или же перлюстрируя его письма, и вообще подозревая его в крайнем вольнодумстве в духе событий 1825 года. К этому прибавляется злоба и клевета, которой пользуется Булгарин, исполняющий заказы власти, и об этом Пушкин прямо заявляет Бенкендорфу.

Несколько ранее он просил отправить его куда угодно, хоть в Китай, чтобы не чувствовать это безумное давление на него со всех сторон. Состояние Пушкина в этот период почти критическое, он не знает, что с ним будет завтра, сможет ли он писать и издавать свои произведения. Это безусловный и тяжелый кризис, переживаемый поэтом. Спасение пришло от любви и через любовь. Об этом следующее письмо.

5 апреля 1830 г. Н. И. Гончаровой. В Москве. Перевод с франц.

После того, милостивая государыня, как вы дали мне разрешение писать к вам, я, взявшись за перо, столь же взволнован, как если бы был в вашем присутствии Мне так много надо высказать, и чем больше я об этом думаю, тем более грустные и безнадежные мысли приходят мне в голову. Я изложу их вам — вполне чистосердечно и подробно, умоляя вас проявить терпение и особенно снисходительность.

Когда я увидел ее (ее дочь, свою будущую жену Наталью Николаевну Гончарову — Е. К.) в первый раз, красоту ее едва начинали замечать в свете. Я полюбил ее, голова у меня закружилась, я сделал предложение, ваш ответ, при всей его неопределенности, на мгновение свел меня с ума; в ту же ночь я уехал в армию; вы спросите меня — зачем? Клянусь вам, не знаю, но какая-то непроизвольная тоска гнала меня из Москвы; я бы не мог там вынести ни вашего, ни ее присутствия. Я вам писал; надеялся, ждал ответа — он не приходил. Заблуждения моей ранней молодости представились моему воображению; они были слишком тяжки и сами по себе, а клевета их еще усилила; молва о них, к несчастию, широко распространилась. Вы могли ей поверить; я не смел жаловаться на это, но приходил в отчаяние…

Только привычка и длительная близость могли бы помочь мне заслужить расположение вашей дочери; я могу надеяться возбудить со временем ее привязанность, но ничем не могу ей понравиться; если она согласится отдать мне свою руку, я увижу в этом лишь доказательство спокойного безразличия ее сердца. Но, будучи всегда окружена восхищением, поклонением, соблазнами, надолго ли сохранит она это спокойствие? Ей станут говорить, что лишь несчастная судьба помешала ей заключить другой, более равный, более блестящий, более достойный ее союз; — может быть, эти мнения и будут искренни, но уж ей они безусловно покажутся таковыми. Не возникнут ли у нее сожаления? Не будет ли она тогда смотреть на меня как на помеху, как на коварного похитителя? Не почувствует ли она ко мне отвращения? Бог мне свидетель, что я готов умереть за нее; но умереть для того, чтобы оставить ее блестящей вдовой, вольной на другой день выбрать себе нового мужа, — эта мысль для меня — ад…

Я не потерплю ни за что на свете, чтобы жена моя испытывала лишения, чтобы она не бывала там, где призвана блистать, развлекаться. Она вправе этого требовать. Чтобы угодить ей, я согласен принести в жертву свои вкусы, все, чем я увлекался в жизни, мое вольное, полное случайностей существование. И все же не станет ли она роптать, если положение ее в свете не будет столь блестящим, как она заслуживает и как я того хотел бы?

Вот в чем отчасти заключаются мои опасения. Трепещу при мысли, что вы найдете их слишком справедливыми.

Страшное письмо. Пушкин пишет его со странным чувством — он не столько уговаривает мать предполагаемой невесты отдать свою дочь за него и поэтому расписывает все преимущества ее будущего замужества, сколько, напротив, не жалеет самых печальных и горьких слов в свой адрес. Более того, во второй части письма он как бы и пророчествует об их совместной жизни — там и смерть, и будущая женитьба Натальи Николаевны, и блестящее положение в свете, но все после его у х о д а.

Да и рассуждения его о том, как трудно ему вызвать искреннее чувство любви у молодой девицы (Наталье Гончаровой к этому моменту неполных 18 лет), он детально и психологически точно описывает нюансы возможных чувств ее к нему. И надо заметить, что он многое угадал.

Это горькое письмо, писанное в период, вероятно, самого кризисного отношения поэта с властью, когда и выхода никакого уже для него и не видится. Одна осталась возможность — спасение в красоте, в ослепительном явлении любви к своей Мадонне.

Как ни странно, т а к о е письмо произвело необходимое впечатление, и благословление на брак было получено. И дело вовсе не в том, что за Натальей Николаевной собственно не было никакого приданого, что родители хотели поскорее избавиться от одной из трех дочерей, но ключевой момент — это вспышка особой, роковой по-своему любви Пушкина к своему Ангелу, как он постоянно будет называть ее в письмах, любви, которая определила всю его будущность на протяжении последующих шести оставшейся ему лет жизни.

Но срочно надо было улаживать денежные вопросы: за невестой ничего нет, его собственных доходов, чтобы начать семейную жизнь, тоже не предвидется, — необходимо что-то предпринять. Об этом следующее письмо Пушкина, которое сразу пишется им после согласия родителей Натальи Николаевны на замужество.

16 апреля 1830 г. А. Х. Бенкендорфу. Из Москвы в Петербург. Перевод с франц.

Генерал,

С крайним смущением обращаюсь я к власти по совершенно личному обстоятельству… Я женюсь на м-ль Гончаровой, которую вы, вероятно, видели в Москве. Я получил ее согласие и согласие ее матери; два возражения были мне высказаны при этом: мое имущественное состояние и мое положение относительно правительства. Что касается состояния, то я мог ответить, что оно достаточно, благодаря его величеству, который дал мне возможность жить своим трудом (Пушкин слегка лукавит, но пишет об этом, чтобы в конце письма обратиться с определенной денежной просьбой — Е. К.). Относительно же моего положения я не мог скрыть, что ложно и сомнительно. Я исключен из службы в 1824 году, и это клеймо на мне осталось. Окончив Лицей в 1817 году с чином 10-го класса, я так и не получил двух чинов, следуемых мне по праву, так как начальники мои обходили меня при представлениях…

Госпожа Гончарова боится отдать дочь за человека, который имел бы несчастье быть на дурном счету у государя… Счастье мое зависит от одного благосклонного слова того, к кому я и так уже питаю искреннюю и безграничную преданность и благодарность.

Прошу еще об одной милости: в 1826 году я привез в Москву написанную в ссылке трагедию о Годунове. Я послал ее в том виде, как она была, на ваше рассмотрение только для того, чтобы оправдать себя. Государь соблаговолив прочесть ее, сделал мне несколько замечаний о местах слишком вольных, и я должен признать, что его величество был как нельзя более прав. Его внимание привлекли также два или три места, потому что они, казалось, являлись намеками на события, в то время еще недавние; перечитывая теперь эти места, я сомневаюсь, чтобы их можно было бы истолковать в таком смысле. Все смуты похожи одна на другую. Драматический писатель не может нести ответственности за слова, которые он влагает в уста исторических личностей.

Он должен заставить их говорить в соответствии с установленным их характером. Поэтому надлежит обращать внимание лишь на дух, в каком задумано все сочинение, на то впечатление, которое оно должно произвести.

Моя трагедия — произведение вполне искреннее, и я по совести не могу вычеркнуть того, что мне представляется существенным. Я умоляю его величество простить мне смелость моих возражений; я понимаю, что такое сопротивление поэта может показаться смешным; но до сих пор я упорно отказывался от всех предложений издателей; я почитал за счастье приносить эту жертву высочайшей воле. Но нынешними обстоятельствами я вынужден умолять его величество развязать мне руки и дозволить напечатать трагедию в том виде, как я считаю нужным.

Это сильный ход Пушкина. Он предполагает, что царь, рассчитывая на семейную, то есть более покойную жизнь поэта, примет его условия. На самом деле Пушкин демонстрирует очевидную непокорность в связи с содежание «Годунова» и заявляет о позиции, от которой он не может отступиться. Причем аргументирует это ссылкой на эстетический как бы характер своего упрямства. Одновременно, напечатав трагедию, Пушкин может решить свои финансовые проблемы и начать семейную жизнь, не влезая в очередные долги.

Конец (не позднее 28) апреля 1830 г. В. Ф. Вяземской. Из Москвы в Петербург. Перевод с франц.

Относительно смутившей вас фразы я прежде всего скажу, что не надо принимать всерьез всего того, что говорит автор. Все превозносили первую любовь, он счел более занятным рассказать о второй. Может быть, он и прав. Первая любовь всегда является делом чувствительности: чем она глупее, тем больше оставляет по себе чудесных воспоминаний. Вторая, видите ли, — дело чувственности. Параллель можно было бы провести гораздо дальше. Но у меня на это совершенно нет времени. Моя женитьба на Натали (это, замечу в скобках, моя сто тринадцатая любовь) решена.

3 мая 1830 г. Н. О. и С. Л. Пушкиным и О. С. Павлищевой. Из Москвы в Петербург. Перевод с франц.

Дорогие родители, я получил еще два ваших письма. Могу вам сказать лишь то, что вы уже знаете: что все улажено, что я счастливейший из людей и что я всей душой люблю вас.

Его величество всемилостивейше выразил мне свое благосклонное удовлетворение заключаемым мною браком. Он дозволил напечатать мою трагедию в том виде, как я сочту нужным.

Около (не позднее) 5 мая 1830 г. П. А. Плетневу. Из Москвы в Петербург.

Милый! Победа! Царь позволяет мне напечатать «Годунова» в первобытной красоте… Думаю написать предисловие. Руки чешутся, хочется раздавить Булгарина. Но прилично ли мне, Александру Пушкину, являясь перед Россией с «Борисом Годуновым», заговорить об Фаддее Булгарине? Кажется, неприлично…

Вот зрелость поэта! — он ясно осознает свое место в русской литературе, свое влияние на общественную мысль, свое значение как художника. И разве это гордыня или преувеличение? Одновременно Пушкину хочется отхлестать Булгарина, который там и сям распускает слухи о том, что, мол, Пушкин исписался, ничего давно не создавал и пр. Эти слухи отражены в переписке членов семьи Карамзиных, одних из самых близких к Пушкину людей, что говорит об известной их распространнености в обществе. Но через несколько месяцев Пушкин ответит всем им своей восхитительной «болдинской осенью», создав целый ряд невиданных в русской литературе сочинений — от «Маленьких трагедий» до «Повестей Белкина».

19–24 мая 1830 г. Е. М. Хитрово. Из Москвы в Петербург. Перевод с франц.

С вашей стороны очень любезно, сударыня, принимать участие в моем положении по отношению к хозяину. Но какое же место, по-вашему, я могу занять при нем? Не вижу ни одного подходящего. Я питаю отвращение к делам и к бумагам, как выражается граф Ланжерон. Быть камер-юнкером мне уже не по возрасту, да и что я стал бы делать при дворе? Мне не позволяют этого ни мои средства, ни занятия. Родным моей жены очень мало дела и до нее и до меня. Я от всего сердца плачу им тем же. Такие отношения очень приятны, и я никогда не изменю их.

Пушкин и здесь проявляет свою интуицию, именуя императора хозяином, что впоследствии намертво приклеится к другому властелину земли русской — Сталину. Но вот его откровенность с одним из своих задушевных конфидентов — Е. М. Хитрово, дочкой великого полководца М. Кутузова, говорит о том, что ничего хорошего в отношениях с близкими родственниками жены не просматривается. Забегая вперед, надо сказать, что в ситуации дуэли Пушкина с Дантесом и после смерти поэта, как ни странно, семья Гончаровых заняла позицию, близкую к извиняющему пониманию поведения француза. Конечно, к этому моменту Дантес формально был их прямым родственником, женившись на Екатерине Гончаровой, но нравственная и человеческая глухота применительно к Пушкину со стороны всего семейства Гончаровых едва ли может быть оспорена.

Последние числа августа 1830 г. Н. Н. Гончаровой. В Москве. Перевод с франц.

Я уезжаю в Нижний, не зная, что меня ждет в будущем. Если ваша матушка решила расторгнуть нашу помолвку, а вы решили повиноваться ей, — я подпишусь под всеми предлогами, какие ей угодно будет выставить, даже если они будут так же основательны, как сцена, устроенная ею мне вчера, и как оскорбления, которыми ей угодно меня осыпать.

Быть может, она права, а неправ был я, на мгновение поверив, что счастье создано для меня. Во всяком случае вы совершенно свободны; что же касается меня, то заверяю вас честным словом, что буду принадлежать только вам, или никогда не женюсь.

31 августа 1830 г. П. А. Плетневу. Из Москвы в Петербург.

Осень подходит. Это любимое мое время — здоровье мое обыкновенно крепнет — пора моих литературных трудов настает — а я должен хлопотать о приданом да о свадьбе, которую сыграем Бог весть когда. Все это не очень утешно. Еду в деревню, Бог весть, буду ли там иметь время заниматься и душевное спокойствие, без которого ничего не произведешь…

Так-то, душа моя. От добра добра не ищут. Черт меня догадал бредить о счастии, как будто я для него создан. Должно было мне довольствоваться независимостью, которой обязан я был Богу и тебе. Грустно, душа моя, обнимаю тебя и целую наших.

9 сентября 1830 г. П. А. Плетневу. Из Болдино в Петербург.

Теперь мрачные мысли мои рассеялись; приехал я в деревню и отдыхаю. Около меня колера морбус. Знаешь ли, что это за зверь? Того и гляди, что забежит он и в Болдино, да всех нас перекусает — того и гляди, что к дяде Василью отправлюсь, а ты и пиши мою биографию. Бедный дядя Василий! Знаешь ли его последние слова? Приезжаю к нему, нахожу его в забытьи, очнувшись, он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: как скучны статьи Катенина! И более ни слова. Каково? Вот что значит умереть честным воином, на щите…

Ты не можешь вообразить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать. Жена не то, что невеста. Куда! Жена свой брат. При ней пиши сколько хошь. А невеста пуще цензора Щеглова, язык и руки связывает…

Это подтверждение того, о чем мы писали ранее: в письмах Пушкин создает новый формат русской прозы — легкой, полной движущихся глаголов, точной, ритмичной, с ироническим привкусом, с формулированием важных для него вещей, хотя и высказанных в необязательной манере. Но настроение его замечательно, так как стихи пошли… Это письмо одно из первых свидетельств его вдохновенного состояния, творческого взлета невиданной прежде силы (хотя, кажется, куда же больше!). Вопрос с женитьбой почти решен, несмотря на продолжающиеся переговоры и обсуждения условий брака, он один в деревне, «покой и воля» вкруг него, все замыслы его вдруг, одновременно, рвутся из него, он только и успевает их записывать. Видимо, осень 1830 года и стала для русской литературы началом ее «высокого Ренессанса», продолженного в дальнейшем другими русскими гениями.

30 сентября 1830 г. Н. Н. Гончаровой. Из Болдино в Москву. Перевод с франц.

Не смейтесь надо мной, я в бешенстве. Наша свадьба точно бежит от меня; и эта чума с ее карантинами — не отвратительнейшая ли это насмешка, какую только могла придумать судьба? Мой ангел, ваша любовь — единственная вещь на свете, которая мешает мне повеситься на воротах моего печального замка (где, замечу в скобках, мой дед повесил француза-учителя, аббата Николя, которым был недоволен). Не лишайте меня этой любви и верьте, что в ней все мое счастье.

11 октября 1830 г. Н. Н. Гончаровой. Из Болдино в Москву. Перевод с франц.

Въезд в Москву запрещен, и вот я заперт в Болдине. Во имя неба, дорогая Наталья Николаевна, напишите мне, несмотря на то, что вам этого не хочется… Я совершенно пал духом и право не знаю, что предпринять. Ясно, что в этом году (будь он проклят) нашей свадьбе не бывать…

Что до нас, то мы оцеплены карантинами, но зараза к нам еще не проникла. Болдино имеет вид острова, окруженного скалами. Ни соседей, ни книг. Погода ужасная. Я провожу время в том, что мараю бумагу и злюсь. Не знаю, что делается на белом свете…

Первыми стихотворениями этой осени были «Бесы» и «Элегия» («Безумных лет угасшее веселье…»). Глубина этих текстов говорит о новом состоянии «метафизики» поэта; он заглядывает уже и за горизонт: не случайно, бесы стали названием знаменитого романа Ф. М. Достоевского; сила символического обобщения и предвидения у Пушкина была столь велика, что он обозначил явление, ставшее ключевым для понимания дальнейшего исторического развития России. Именно бесы, угаданные Пушкиным, ломали историческую и культурную парадигму России, сдвигали ее с пути устойчивого и равномерного развития. Они стали причиной срывов страны с пути «нормального» развития, меняли естественность отношений людей, калечили их нравственность; их жестокая торопливость, желающая облагодетельствовать весь мир, не взирая на судьбы и жизни отдельных людей, подвела Россию к самому краю пропасти, в которую она лишь чудом не упала.

Иной читатель может заметить, что в с е г о э т о г о нет у Пушкина, — на самом деле все это есть, необходимо всего лишь вчитаться в смыслы, которыми это стихотворение («Бесы») наполнено. Как в «Капитанской дочке» из увиденного Савельичем облачка, сделалась метель (в повести — метель пугачевского бунта), так и в этом стихе Пушкина виден целый ряд облачков, из которых произошла разрушительная метель для всей России.

В сентябре были написаны «Гробовщик» и «Барышня-крестьянка», завершен «Евгений Онегин», написана «Сказка о попе и работнике его Балде» и ряд стихотворений.

В октябре написаны — «Метель», «Выстрел», «Станционный смотритель», «Домик в Коломне», две «маленькие трагедии» — «Скупой рыцарь» и «Моцарт и Сальери», была создана и впоследствии сожжена десятая глава «Евгения Онегина», создано много стихов, среди них такие, как «Моя родословная», «Румяный критик мой…», «Заклинание», ряд литературно-критических набросков. В ноябре Пушкин пишет другие «маленькие трагедии» — «Каменный гость» и «Пир во время чумы», создает «Историю села Горюхина», продолжают серию своих критических статей о русской литературе.

Наконец, из него выливаются «Повести Белкина» — этот шедевр русской прозы, без которых прозаическая линия в русской литературе не известно, каким образом развивалась.

Художественная высота, достигнутая Пушкиным той осенью, может быть охарактеризирована лишь одним словом — гениальность. Создав «Маленькие трагедии», Пушкин становится — по объему и сложности представленных в них вопросов психологии, философии, нравственности — драматургом, не уступающим самому Шекспиру, (о котором он говорил, что, читая английского драматурга, «у него кружится голова, как будто он заглядывает в бездну»). Вот и открылась его собственная «бездна» понимания человека, его самых высоких и низких чувств, идеалов жизни, любовной страсти людей, вопросов жизни и смерти, веры и безверия, надежды и отчаяния, «гения и злодейства», страха и надежды.

Это была русская художественная философия самого сложного состава, с которой можно было без ложной скромности выступать перед целым миром; и уж, конечно, ни о какой «ночтожности» русской литературы, о которой рассуждал совсем недавно сам Пушкин, и говорить нечего: поэт раз и навсегда «закрывает» этот вопрос. Созданные им в «болдинскую осень» тексты превышают уровень мировой литературы того времени.

5 ноября 1830 г. П. А. Осиповой. Из Болдино в Опочку. Перевод с франц.

Сказанное вами о симпатии совершенно справедливо и очень тонко. Мы сочувствуем несчастным из своеобразного эгоизма: мы видим, что, в сущности, не мы одни несчастны. Сочувствовать счастью может только весьма благородная и бескорыстная душа. Но счастье… это великое «быть может», как говорил Рабле о рае или о вечности. В вопросах счастья я атеист; я не верю в него и лишь в обществе старых друзей я начинаю немного сомневаться.

Последние числа ноября 1830 г. М. П. Погодину. Из Болдино в Москву.

«Марфа» (речь идет о романе М. Погодина «Марфа-посадница» — Е. К.) имеет европейское, высокое достоинство. Я разберу ее как можно пространнее. Это будет для меня изучение и наслаждение. Одна беда: слог и язык. Вы неправильны до бесконечности. И с языком поступаете, как Иоанн с Новым городом (Новгородом; Пушкин вспоминает о разгроме Иваном Грозным Новгородской республики — Е. К.). Ошибок грамматических, противных духу его усечений, сокращений — тьма. Но знаете ли? И эта беда не беда. Языку нашему надобно воли дать более (разумеется, сообразно с духом его). И мне ваша свобода более по сердцу, чем чопорная наша правильность.

9 декабря 1830 г. П. А. Плетневу. Из Москвы в Петербург.

Скажу тебе (за тайну), что я в Болдине писал, как давно уже не писал. Вот что я привез сюда: 2 последние главы «Онегина», 8-ю и 9-ю, совсем готовые в печать. Повесть, писанную октавами (стихов 400), которую выдадим Anonyme. Несколько драматических сцен или маленьких трагедий, именно: «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Пир во время чумы», и «Дон-Жуан». Сверх того написал около 30 мелких стихотворений. Хорошо? Еще не все (весьма секретное). Написал я прозою 5 повестей, от которых Баратынский ржет и бьется — и которые напечатаем также Anonyme. Под моим именем нельзя будет, ибо Булгарин за ругает.

Пушкин — редкое для него состояние — хвалится, торжествует, сам не веря тому, что и как он написал. Даже в своей реакции на «Бориса Годунова» («ай-да Пушкин, ай-да сукин сын»!) было больше иронии и «нисходящей» интонации, а здесь перед нами отчетливое понимание т о г о, что он сделал.

Счастливое соединение любимого времени года, подъем творческого гения, ощущение нового шага в своей жизни — женитьбы на одной из главных красавиц России, дало Пушкина понимание и пути, который он впоследствии жаждет повторить в ситуациях запутанных отношений со двором, цензурой, в ситуации с Геккереном и Дантесом, — вернуться в «обитель светлую труда…». Он потом не раз и не два будет и в стихах и в письмах говорить, мечтать, помышлять об этой возможности творить вдалеке от суеты надоевшего ему, постылого света и придворной жизни с их мелкими и унижающими его, великого русского поэта, обязанностями.

Думается, именно после Болдино Пушкин окончательно осознал свое место в русской литературе, понял свой гений, отсутствие у него каких-либо видимых творческих границ. Он мог творить ВСЕ. Духовные силы его были практически безграничны.

9 декабря 1830 г. Е. М. Хитрово.

Из Москвы в Петербург. Перевод с франц.

Возвратившись в Москву, сударыня, я нашел у кн. Долгорукой пакет от вас, — французские газеты и трагедию Дюма, — все это было новостью для меня, несчастного зачумленного нижегородца. Какой год! Какие события! Известие о польском восстании меня совершенно потрясло. Итак, наши исконные враги будут окончательно истреблены, и таким образом ничего из того, что сделал Александр, не останется, так как ничто не основано на действительных интересах России, а опирается лишь на соображения личного тщеславия, театрального эффекта и т. д… Известны ли вам бичующие слова фельдмаршала, вашего батюшки? При его вступлении в Вильну поляки бросились к его ногам: (встаньте), сказал он им, (помните, что вы русские). Мы можем только жалеть поляков. Мы слишком сильны для того, чтобы ненавидеть их, начинающаяся война будет войной до истребления — или по крайней мере должна быть таковой. Любовь к отечеству в душе поляка всегда было чувством безнадежно-мрачным… Вспомните их поэта Мицкевича. — Все это очень печалит меня. Россия нуждается в покое.

Приведем слова П. А. Вяземского из его «Старой записной книжки», которые много объясняют в той коллизии, конфликте между разными слоями русского общества, которая возникла в русском обществе после восстания в Польше и его подавления, в связи с которым написал Пушкин стихи «Бородинская годовщина» и «Клеветникам России»: «Что будет после? Верно, ничего хорошего, потому что ничему хорошему быть не может. Что было причиной всей передряги? Одна: что мы не умели заставить поляков полюбить нашу власть. Эти причина теперь еще сильнее, еще ядовитее, на время можно будет придавить ее; но разве правительства могут созидать на один день, говорить: век мой — день мой… При первой войне, при первом движении в России, Польша восстанет на нас, или должно будет иметь русского часового при каждом поляке. Есть одно средство: бросить Царство Польское, как даем мы отпускную негодяю, которого ни держать у себя не можем, ни поставить в рекруты. Пускай Польша выбирает себе род жизни. До победы нам нельзя было так поступать, но по победе очень можно. Но такая мысль слишком широка для головы какого-нибудь Нессельроде (министр иностранных дел России того времени — Е. К.), она в ней не уместится… Польское дело такая болезнь, что показала нам порок нашего сложения. Мало того излечить болезнь, должно искоренить порок. Какая выгода России быть внутреннюю стражею Польши? Гораздо легче при случае иметь ее явным врагом… Для меня назначение хорошего губернатора в Рязань или Вологду гораздо более предмет для поэзии, нежели во взятии Варшавы…»

Князь П. А. Вяземский не отослал своего критического письма Пушкину, но позиция его явно отличалась от позиции поэта. Он был либералом, одним из самых образованных и блистательных умов своего времени, но ему отчего-то при его близости и любви к Пушкину не была близка пушкинская нота государственности и величия России. При всей своей поэтической свободе и выборе самых разнообразных тем и сюжетов для своих стихотворений и поэм, Пушкин оставался человеком, который не просто интересовался историей и судьбой России, не только искренне и глубоко любил ее старину, восхищался Петром Великим, но и был ее настоящим, неподдельным патриотом. Не взирая на все горькие и беспощадные слова в адрес родины, им написанные и произнесенные, несмотря на признание многих ее недостатков и пороков, на осуждение отсталости и азиатской темноты существующих законов, при этом высказанные им резкие слова о России, с которыми мало кто из критиков империи, включая, кстати, и Вяземского, может сравниться, — чувство любви к отчизне никогда его не покидало.

И еще одно. За частным случаем (хотя, конечно, хорош случай, учитывая отношения Польши и России, включая Смуту XVII века и трехкратный раздел Речи Посполитой) польского восстания, Пушкин видел (и написал об этом в своих стихах) ту самую коллизию и принципиальное столкновение между Россией и Западом, о котором он постоянно размышлял и спорил с Петром Чаадаевым. Он прямо пишет о том, что Варшава всего лишь предлог для выражения ненависти Европы к его стране.

Но вы, мутители палат,

Легкоязычные витии,

Вы, черни бедственный набат,

Клеветники, враги России!

Что взяли вы?.. Еще ли росс

Больной, расслабленный колосс?

Еще ли северная слава

Пустая притча, лживый сон?

Скажите: скоро ль нам Варшава

Предпишет гордый свой закон?

Куда отдвинем строй твердынь?

За Буг, до Ворсклы, до Лимана?

За кем останется Волынь?

За кем наследие Богдана?

Признав мятежные права,

От нас отторгнется ль Литва?

Наш Киев дряхлый, златоглавый,

Сей пращур русских городов,

Сроднит ли с буйною Варшавой

Святыню всех своих гробов?

(«Бородинская годовщина»)

Нелишне будет заметить, что некоторые «политические» стихи Пушкина, связанные с «польским» вопросом, и сегодня читаются как актуальная хроника…

11 декабря 1830 г. Е. М. Хитрово.

Из Москвы в Петербург. Перевод с франц.

Более всего меня интересует сейчас то, что происходит в Европе. Вы говорите, что выборы во Франции идут в хорошем направлении, — что называете вы хорошим направлением? Я боюсь, как бы победители не увлеклись чрезмерно и как бы Луи-Филипп не оказался королем-чурбаном. Новый избирательный закон посадит на депутатские скамьи молодое, необузданное поколение, не устрашенное эксцессами республиканской революции, которую оно знает только по мемуарам и которую само не переживало.

О широте политических интересов поэта говорит это письмо. Пушкин всегда стремился разобраться в «подводных» ходах истории, в том, что предопределяет жизнь обыкновенных людей и целых народов на десятилетия после какого-либо одного события, исходных причин которого как бы и не было видно. Пушкин с его углубленным интересом к глобальным вопросам развития европейской цивилизации, особенностям «русского мира», и в стихах, и поэмах (чего стоят в этом отношении «Медный всадник» и «Полтава»!), и в прозе, и в исторических разысканиях пытался проникнуть в этот особый мир общечеловеческих законов мировой истории, стремился понять место человека во всех ее, истории, хитросплетениях.

1831

7 января 1831 г. П. А. Плетневу. Из Москвы в Петербург.

Пишут мне, что «Борис» мой имеет большой успех: странная вещь, непонятная вещь! По крайней мере я того не ожидал. Что тому причиною? Чтение Вальтер Скотта? Голос знатоков, коих избранных так мало? Крик друзей моих? Мнение двора? — Как бы то ни было, я успеха трагедии моей у вас не понимаю. В Москве то ли дело? Здесь жалеют о том, что я совсем упал; что моя трагедия подражание «Кромвелю» Виктора Гюго; что стихи без рифм не стихи; что Самозванец не должен был так неосторожно открыть тайну свою Марине, что это с его стороны очень ветрено и неблагоразумно — и тому подобные глубокие критические замечания. Жду переводов и суда немцев, а о французах не забочусь. Они будут искать в Борисе политических применений к Варшавскому бунту, и скажут мне, как наши: «Помилуйте-с!..»

За откровенной иронией скрывается пушкинская радость от успеха его трагедии, на который он и не рассчитывал, не очень высоко ставя способности русской публики и критики оценить т а к о е произведение. Это непонимание, которое Пушкин будет обнаруживать в том числе и у самых близких своих друзей, станет постоянно его сопровождать, независимо от наличия одобряющих или критических восклицаний среди читающей русской публики.

Нелишне заметить, что с легкой руки Булгарина у части русского общества именно с начала 30-х годов будет присутствовать препохабнейшее обвинение Пушкина в том, что он «весь в прошлых своих достижениях», «ничего давно не создает истинно прекрасного». Пушкин прекрасно понимал цену и булгаринским (с Гречем на пару) эскападам и мнению малоразумеющей публики, но это по-своему его и терзало. Свидетельством таких настроений выступают многократные замечания его в письмах и к Вяземскому, и к Плетневу, и к Жуковскому.

Как ни высок был гений Пушкина, ему досаждала эта неразвитость русского читателя, которую сам он стремился преодолеть и хоть как-то подтянуть его, читателя, к другим критериям оценки и суждения о его собственных произведениях и о литературе в целом. Можно сказать, что усилия его оправдались веком спустя, а тогда, в целом, читающая публика не понимала и не могла понять величие его гения. Конечно, это известная оппозиция — гений и его читатель. Мало кто из признанных впоследствии мировых гениев при жизни удостаивался награды в виде единодушного одобрения его творчества обществом и читателями. Исключения крайне редки, и носят в основном внелитературный характер. Или же жить такому творцу необходимо долго.

Все дело в том, что гений захватывает такие глубины смысла, покоряет такие вершины художественности, что усредненное эстетическое сознание общества не в состоянии угнаться за мыслью таланта, освоить содержание его идей и сложность его художественных открытий. От этого постоянно существующий конфликт онтологического непонимания гения в свою эпоху.

18 января 1831 г. А. Х. Бенкендорфу. Из Москвы в Петербург.

Милостивый государь Александр Христофорович,

С чувством глубочайшей благодарности удостоился я получить благосклонный отзыв государя императора о моей исторической драме. Писанный в минувшее царствование, «Борис Годунов» обязан своим появлением не только частному покровительству, которым удостоил меня государь, но и свободе, смело дарованной монархом писателям русским в такое время и в таких обстоятельствах, когда всякое другое правительство старалось бы стеснить и сковать книгопечатание.

Время, о котором пишет Пушкин, это время одного из исторических затруднений, переживаемого российским государством в связи с поднятым восстанием в Польше за свободу и независимость от подчинения русской короне. Выше в комментариях к письму Пушкина от 9 декабря 1830 года к Е. М. Хитрово мы касались этого предмета; он крайне важен для понимания пушкинского мировоззрения, для объективной оценки его политических предпочтений, исторических взглядов, поэтому придется расширить его интерпретацию, исходя из содержания его переписки с другими адресатами, в данном случае с одним из самых влиятельных сановников России.

Этот конфликт (польское восстание) много значил в творческой судьбе Пушкина. Мало того, что он прямо выскажется о нем в своих стихах, мало того, что он станет поводом, рассорившим его с Адамом Мицкевичем, но важнее другое — Пушкин в его рамках, осмысляя польский бунт, постоянно оборачивается к состоянию русского государства, требующего от него как мыслителя исторической оценки и прошлого и настоящего положения России.

Ответы не так очевидны, как кажется на первый взгляд. Навряд ли можно отнести позицию Пушкина по разряду заблуждений гения и совершения им неосознанных ошибок. Нам кажется, что дело обстоит несколько серьезнее. В принципе Пушкин никогда не уходил и не отказывался от прямой оценки и прямого суждения по поводу и прошлой истории России и тем более современного ее состояния. Два события сформировали исторический взгляд Пушкина на место и роль России в мировой истории. Это Отечественная война 1812 года, завершившаяся победой над Наполеоном и освобождением Европы, и восстание декабристов, после которого большая часть друзей, не в последнюю очередь подпитываемые его смелыми вольнолюбивыми стихами, стремилась к освобождению России от самодержавия, к установлению республиканского строя правления.

Пушкин, как хорошо известно, прямо заявил царю, что если бы он был в то время в Петербурге, то непременно очутился бы на Дворцовой площади, встал в ряды мятежников. Но одно дело верность дружбе и отчаянное безрассудство юности, влекущее ее на звон сабель, другое — попытки изменения жизни, которая кажется неверной и несправедливой, сковывающей личные свободы и не позволяющей жить по крайней мере так, как в Европе (что Пушкин видел язвы и западного типа цивилизации, это становится ясно при рассмотрении ряда его статей).

И вот «Борис Годунов», пушкинская версия недавней (относительно) русской истории. И вот загадка, отчего эта версия была так по сердцу Николаю, который прочел рукопись задолго до появления в печати? В чем оказались близки Пушкин и русский император в своем отношении к Борису Годунову? Ведь, поэт ничуть не приукрасил эту историю и не снял вины с царя Бориса за убийство царевича Димитрия. Что же прельстило Николая в пушкинском произведении, чем он восхитился, и дал зеленый свет ее публикации.

Если Карамзин, по словам Пушкина, открыл для русских русскую же историю, то поэт подтвердил ее правдивость и величественность художественным образом. Это с одной стороны, с другой — и это было решающим аргументом для Николая, Пушкин раздвинул границы видимого исторического пространства России, которое еще недавно мыслилось совсем по-другому, — что оно серьезно начинается от Петра I и далее через его (царя) бабку Екатерину Великую, а до этого — как бы почти тьма, почти ничего нет. И это, не взирая на фигуры Ивана Грозного, царя Алексея Михайловича. Карамзин, конечно, восстановил эту историческую линию правителей России, но Пушкин придал ей ту шекспировскую убедительность, которая поднимала русскую династию Романовых до уровня Тюдоров в Англии и Бурбонов во Франции.

Исторический патриотизм Пушкина, который проявился не только в «Борисе», не только в его полемике с Чаадаевым, вовсе не затмевал для него других аспектов взаимоотношений человека и государства, маленького незначительного субъекта и громадной бездушной государственной машины, о чем, собственно, его «Медный всадник». А то, что Пушкин гораздо шире взирал на всемирную историю, свидетельствуют его «Маленькие трагедии», среди которых и «Моцарт и Сальери», и «Пир во время чумы», и «Дон-Жуан». История открывается и познается через человека; страсть к историческому действию и божественная сила творчества, которыми наделен человек, оказывают воздействие на более широкий круг явлений и людей, чем просто его семья, родственники и друзья, его повседневная реальность.

Пушкин любил свое отечество, одновременно видя в нем и произвол, и лакейство мысли, и цензуру, залезающую в переписку частного человека со своей женой и пр. и пр. Пушкин представляет собой в известной мере тот самый образец русского человека, который страстно ненавидит недостатки своей родины, не жалеет самых резких слов по ее адресу, требует изменений, вообще критически относится к ее, как правило, текущему состоянию, но все это преодолевается чувством любви, безотчетной и глубокой. Любви, в которой также много «преданий старины глубокой», восхищения ее победами на бранном поле, ее историческим норовом, любви к ее безмерным просторам, к географическому величию, любви, в которой есть удивление перед «даром богов» — русским языком и православной религией.

По этой же части и лермонтовское «Люблю Россию я, но странною любовью». Амбивалентность этого чувства также далека от имперского чванства бритов и от комплекса неполноценности какой-либо заштатной маленькой европейской страны. Это именно любовь, но тяжкая, «странная», с высказыванием претензий — и самых тяжких — в адрес родины, но и необъяснимое чувство привязанности и тяги к ней.

Русская эмиграция первой волны, сразу после революции 1917 года, лучшее этому подтверждение. Не в последнюю очередь ее сплочение и в итоге духовное сохранение тесно связаны с празднованием 100-летия со времени смерти Пушкина в 1937 году, на которое откликнулись эмигрантские общины по всему свету. Оказалось, что связь через Пушкина, через его слово — это самая лучшая связь, какая только может быть между русскими людьми.

21 января 1831 г. П. А. Плетневу. Из Москвы в Петербург.

Вечером получил твое письмо. Грустно, тоска. Вот первая смерть, мною оплаканная. Карамзин под конец был мне чужд, я глубоко сожалел о нем как русский, но никто на свете не был мне ближе Дельвига. Изо всех связей детства он один оставался на виду — около него собиралась наша бедная кучка. Без него мы точно осиротели. Считай по пальцам: сколько нас? Ты, я, Баратынский, вот и все.

21 января 1831 г. Е. М. Хитрово.

Из Москвы в Петербург. Перевод с франц.

Вопрос о Польше решается легко. Ее может спасти лишь чудо, а чудес не бывает… Только судорожный и всеобщий подъем мог бы дать полякам какую-либо надежду. Стало быть, молодежь права, но одержат верх умеренные, и мы получим Варшавскую губернию, что следовало осуществить уже 33 года тому назад. Из всех поляков меня интересует один Мицкевич. В начале восстания он был в Риме, боюсь не приехал ли он в Варшаву, чтобы присутствовать при последних судорогах своего отечества.

Я недоволен нашими официальными статьями. В них господствует иронический тон, не приличествующий могуществу. Все хорошее в них, то есть чистосердечие, исходит от государя; все плохое, то есть самохвальство и вызывающий тон, — от его секретаря. Совершенно излишне возбуждать русских против Польши. Наше мнение вполне определилось 18 лет тому назад.

Прежних рассуждений на этот счет достаточно, приведем лишь отрывок из пушкинского стихотворения «Клеветника России», который говорит сам за себя. Обратим внимание еще раз на обстоятельство, что Пушкин рассматривает польскую историю не просто, как подавление бунта или нечто подобное, — он вставляет ее, и совершенно справедливо, в более широкий европейский контекст, отчетливо понимая и близость России с Европой и какую-то непреодолимую пропасть между нами и ими.

Кто устоит в неравном споре:

Кичливый лях, иль верный росс?

Славянские ль ручьи сольются в русском море?

Оно ль иссякнет? вот вопрос.

Оставьте нас: вы не читали

Сии кровавые скрижали;

Вам непонятна, вам чужда

Сия семейная вражда;

Для вас безмолвны Кремль и Прага;

Бессмысленно прельщает вас

Борьбы отчаянной отвага —

И ненавидите вы нас…

За что ж? ответствуйте: за то ли,

Что на развалинах пылающей Москвы

Мы не признали наглой воли

Того, под кем дрожали вы?

За то ль, что в бездну повалили

Мы тяготеющий над царствами кумир

И нашей кровью искупили

Европы вольность, честь и мир?

Около (не позднее 9) февраля 1831 г. Е. М. Хитрово. Из Москвы в Петербург. Перевод с франц.

Вы говорите об успехе «Бориса Годунова»: право, я не могу этому поверить. Когда я писал его, я меньше всего думал об успехе. Это было в 1825 году — и потребовалась смерть Александра, неожиданная милость нынешнего императора, его великодушие, его широкий и свободный взгляд на вещи, чтобы трагедия могла увидеть свет. Впрочем, все хорошее в ней до такой степени мало пригодно для того, чтобы поразить почтенную публику (то есть ту чернь, которая нас судит), и так легко осмысленно критиковать меня, что я думал доставить удовольствие лишь дуракам, которые могли бы поострить на мой счет. Но на этом свете все зависит от случая…

10 февраля 1831 г. Н. И. Кривцову. Москва.

А я женат. Женат — или почти. Все, что бы ты мог сказать мне в пользу холостой жизни и противу женитьбы, все уже мною передумано. Я хладнокровно взвесил выгоды и невыгоды состояния, мною избираемого. Молодость моя прошла шумно и бесплодно. До сих пор я жил, как обыкновенно живут. Счастья мне не было… Мне за 30 лет. В тридцать лет люди обыкновенно женятся — я поступаю как люди и, вероятно, не буду в том раскаиваться. К тому же я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня: они входят в мои домашние расчеты. Всякая радость будет мне неожиданностью.

24 февраля 1831 г. П. А. Плетневу. Из Москвы в Петербург.

Я женат — и счастлив; одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось — лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился.

Вторая половина (18–25) мая 1831 г. Е. М. Хитрово. В Петербурге. Перевод с франц.

Возвращаю вам, сударыня, Ваши книги, и покорнейше прошу прислать мне второй том «Красного и черного» (Стендаля — Е. К.). Я от него в восторге. Можно ли уже получить «Собор Богоматери»? («Собор Парижской Богоматери» В. Гюго — Е. К.)

1 июня 1831 г. П. А. Вяземскому. Из Царского Села в Москву.

Ты читал известие о последнем сражении 14 мая (в Польском восстании — Е. К.). Не знаю, почему не упомянуты в нем некоторые подробности, которые знаю из частных писем и, кажется, от верных людей: Крженецкий находился в этом сражении. Офицеры наши видели, как он прискакал на своей белой лошади, пересел на другую бурую и стал командовать — видели, как он, раненный в плечо, уронил палаш и сам свалился с лошади, как вся его свита кинулась к нему и посадила опять на лошадь. Тогда он запел «Еще Польска не сгинела», и свита его начала вторить, но в ту самую минуту другая пуля убила в толпе польского майора, и песни прервались. Все это хорошо в поэтическом отношении. Но все-таки их надобно задушить, и наша медлительность мучительна. Для нас мятеж Польши есть дело семейственное, наследственная распря; мы не можем судить ее по впечатлениям европейским, каков бы ни был, впрочем, наш образ мыслей… Но для Европы нужны общие предметы внимания и пристрастия, нужны и для народов и для правительств… Того и гляди, навяжется на нас Европа.

Вот, кажется, письмо, которое совсем не понравится нашим либералам и западникам — «задушить» редкое слово в лексиконе поэта. Пушкин — реакционер, возможно ли это? Вовсе нет. Пушкин — человек, преданный российской империи и иного состояния для своей отчизны он не мыслит. И вовсе не потому только, что он не знает или не знаком с другими формами правления и общественного устройства. Его сознание определено великим для России 18 веком, через который Россия встала в ряд ведущих мировых держав. После же подчас и не знала, что ей делать дальше, куда еще расширяться. Эта историческая константа характерна не только для Пушкина, — во многом она близка всей глубинной линии русского славянофильства, в котором, конечно, не смазные сапоги и народные песни были в центре внимания.

9 июня 1831 г. Е. М. Хитрово. В Петербурге. Перевод с франц.

Легко понять ваше восхищение «Собором Богоматери». Во всем этом вымысле очень много изящества. Но. Но… я не смею высказать всего, что о ней думаю. Во всяком случае, падение священника со всех точек зрения великолепно, от него дух захватывает. «Красное и черное» хороший роман, несмотря на фальшивую риторику в некоторых местах и на несколько замечаний дурного вкуса.

Середина июня 1831 г. Е. М. Хитрово.

Из Царского Села в Петербург. Перевод с франц.

Пользуюсь случаем, сударыня, чтобы просить вас об одном одолжении; я предпринял исследование французской революции; покорнейше прошу вас, если возможно, прислать мне Тьера и Минье. Оба эти сочинения запрещены.

Текущая политическая ситуация более чем горячая — восстание в Польше, революция во Франции: Пушкин изучает доступные ему источники, чтобы понять закономерности подобных явлений, о чем мы писали несколько выше.

29 июня 1831 г. П. А. Осиповой.

Из Царского Села в Опочку. Перевод с франц.

К слову сказать, если бы я не боялся быть навязчивым, я попросил бы вас, как добрую соседку и дорогого друга, сообщить мне, не могу ли я приобрести Савкино, и на каких условиях. Я бы выстроил себе там хижину, поставил бы свои книги и проводил бы подле старых добрых друзей несколько месяцев в году. Что скажете вы, сударыня, о моих воздушных замках, иначе говоря о моей хижине в Савкине? — меня этот проект приводит в восхищение, и я постоянно к нему возвращаюсь.

В письме Пушкин возвращается к своей любимой теме — найти уединенное место для трудов и спокойной жизни. Рядом с книгами, верными друзьями, в окружении знакомой и милой природы он хочет размышлять, обдумывать свои планы, ждать вдохновения и писать, писать, писать…

6 июля 1831 г. П. Я. Чаадаеву.

Из Царского Села в Москву. Перевод с франц.

Друг мой, я буду говорить с вами на языке Европы, он мне привычнее нашего, и мы продолжим беседы, начатые в свое время в Царском Селе. И так часто с тех пор прерывавшиеся…

Ваша рукопись все еще у меня; вы хотите, чтобы я вам ее вернул? Но что будете вы с ней делать в Некрополе? (Чаадаев пометил место написания своих «Философических писем» как Некрополь, то есть «город мертвых» — Е. К.) Оставьте ее мне еще на некоторое время. Я только что перечел ее. Мне кажется, что начало слишком связано с предшествовавшими беседами, с мыслями, ранее развитыми, очень ясными и несомненными для вас, но о которых читатель не осведомлен. Вследствие этого мало понятны первые страницы, и я думаю, что вы бы хорошо сделали, заменив их простым вступлением или же сделав из них извлечение. Я хотел было также обратить ваше внимание на отсутствие плана и системы во всем сочинении, однако рассудил, что это — письмо и что форма эта дает право на такую небрежность и непринужденность. Все, что вы говорите о Моисее, Риме, Аристотеле, об идее истинного бога, о древнем искусстве, о протестантизме, изумительно по силе, истинности или красноречию. Все, что является портретом или картиной, сделано широко, блестяще, величественно.

Ваше понимание истории для меня совершенно ново, и я не всегда могу согласиться с вами: например, для меня непостижимы ваша неприязнь к Марку Аврелию и пристрастие к Давиду (псалмами которого, если только они действительно принадлежат ему, я восхищаюсь). Не понимаю, почему яркое и наивное изображение политеизма возмущает вас в Гомере. Помимо его поэтических достоинств, это, по вашему собственному признанию, великий исторический памятник. Разве то, что есть кровавого в Илиаде, не встречается также и в Библии? Вы видите единство христианства в католицизме, то есть в папе. Не заключается ли оно в идее Христа, которую мы находим также и в протестантизме? Первоначально эта идея была монархической, потом она стала республиканской. Я плохо излагаю свои мысли, но вы поймете меня. Пишите мне, друг мой. Даже если бы вам пришлось бранить меня. Лучше, говорит Экклезиаст, внимать наставлениям мудрого, чем песням безумца.

Важнейшее письмо, в котором Пушкин начинает свой диалог с Чаадаевым, который продолжится позднее, уже после появления в печати первого «Философического письма». Пушкин знакомится с рукописью. Но уже и здесь проявляются определенные разночтения поэта с Чаадаевым. Хотелось бы обратить внимание на то обстоятельство, что освоение Пушкиным идей Чаадаева носит достаточно длительный характер. До развернутого концептуального ответа Пушкина автору «Философических писем» еще целых пять лет, на протяжении которых Пушкин так или иначе, но обращается к основным пунктам теории Чаадаева.

Во второй части книги есть отдельная большая глава, посвященная отношениям Пушкина и Чаадаева, взаимодействию их точек зрения и воззрений на историю России, на ее отношения с Европой в контексте русской культуры XIX века.

21 июля 1831 г. П. В. Нащокину. Из Царского Села в Москву.

Ты пишешь мне о каком-то критическом разговоре, которого я еще не читал. Если бы ты читал наши журналы, то увидел бы, что все, что называют у нас критикой, одинаково глупо и смешно. С моей стороны я отступился; возражать серьезно — невозможно; а паясить перед публикой не намерен. Да к тому же ни критики, ни публика не достойны дельных возражений. Нынче осенью займусь литературой, а зимой зароюсь в архивы, куда вход дозволен мне царем. Царь со мною милостив и любезен. Того и гляди попаду во временщики…

22 июля 1831 г. П. А. Плетневу. Из Царского Села в Петербург.

Письмо твое от 19-го крепко меня опечалило. Опять хандришь. Эй, смотри: хандра хуже холеры, одна убивает только тело, другая убивает душу. Дельвиг умер, Молчанов умер; погоди, умрет и Жуковский, умрем и мы. Но жизнь все еще богата; мы встретим еще новых знакомцев, новые созреют нам друзья, дочь у тебя будет расти, вырастет невестой, мы будем старые хрычи, жены наши — старые хрычовки, а детки будут славные, молодые, веселые ребята; а мальчики станут повесничать, а девчонки сентиментальничать; а нам то и любо.

Чудное пушкинское письмо, в котором он в только присущей ему манере полусерьезно, полушутливо проговаривает вещи донельзя важные, в которых так и сквозит его жизненная философия, античное приятие жизни во всех ее проявлениях; и чувство примирения с жизнью, подчиненность ей — для Пушкина и естественны и очевидны. Одного только не мог он предвидеть, что и Плетнев, и Жуковский его переживут, и не быть ему никаким «старым хрычом» и не видеть, как вырастут его «детки».

Около (не позднее) 21 июля 1831 г.

Из черновой записки А. Х. Бенкендорфу.

Ныне, когда справедливое негодование и старая народная вражда, долго растравляемая завистию, соединила всех нас против польских мятежников, озлобленная Европа нападает покамест на Россию, не оружием, но ежедневной, бешеной клеветою. Конституционные правительства хотят мира, а молодые поколения, волнуемые журналами, требуют войны… Пускай позволят нам, русским писателям, отражать бесстыдные и невежественные нападения иностранных газет. Правительству легко будет извлечь из них всевозможную пользу, когда Бог даст мир и государю досуг будет заняться устройством успокоенного государства, ибо Россия крепко надеется на царя; и истинные друзья Отечества желают ему царствования долголетнего.

Июнь-июль 1831 г. Н. М. Коншину. В Царском Селе.

Собака нашлась благодаря вашим приказаниям. Жена сердечно вас благодарит, но собачник поставил меня в затруднительное положение. Я давал ему за труды 10 рублей, он не взял, говоря: мало, по мне и он и собака того не стоят, но жена моя другого мнения. Здоровы ли и скоро ль увидимся?

Краткая записка о пустяковом деле, но она также говорит немало о Пушкине-человеке, благодарном, смешливом, видящем в жизни, помимо серьезных вещей, много забавного.

3 августа 1831 г. П. А. Вяземскому. Из Царского Села в Москву.

Ты, верно, слышал о возмущениях новогородских и Старой Руси. Ужасы. Более ста человек генералов, полковников и офицеров перерезаны в новогородских поселениях со всеми утончениями злобы. Бунтовщики их секли, били по щекам, издевались над ними, разграбили дома, изнасильничали жен; 15 лекарей убито; спасся один при помощи больных, лежащих в лазарете; убив всех своих начальников, бунтовщики выбрали себе других… Государь приехал к ним вслед за Орловым. Он действовал смело, даже дерзко; разругав убийц, он объявил прямо, что не может их простить, и требовал выдачи зачинщиков. Они обещались и смирились. Но бунт Старо-Русский еще не прекращен. Военные чиновники не смеют еще показаться на улице. Там четверили (четвертовали — Е. К.) одного генерала, зарывали живых и пр. Действовали мужики, которым полки выдали своих начальников. — Плохо, ваше сиятельство. Когда в глазах такие трагедии, некогда думать о собачьей комедии нашей литературы.

Это все оттуда же, из истинно пушкинского — «Не дай Бог увидеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный». У Пушкина не было иллюзий о настроениях русского мужика по отношению к дворянству, и в целом он понимал и чувствовал ч е р н ь.

Около (не ранее) 4 сентября 1831 г. П. И. Миллеру. В Царском Селе.

Очень благодарен вам, любезный Миллер, за статью Феофилакта Косичкина, я уже ее видел. Благодарю вас сердечно и за известие о взятии Варшавы. Поздравляю вас и весь мой Лицей.

Феофилакт Косичкин — это один из псевдонимов Пушкина, который он использовал для подписи своих литературно-критических и иных журналистских откликов на текущую литературу.

11 сентября 1831 г. П. А. Осиповой.

Из Царского Села в Тригорское. Перевод с франц.

Не буду говорить вам о взятии Варшавы. Вы представляете себе, с каким восторгом мы приняли это известие после 9-месячных тяжелых неудач. Что скажет Европа? Вот вопрос, который нас занимает.

24 ноября 1831 г. А. Х. Бенкендорфу в Петербурге. Перевод с франц.

Генерал,

Пользуюсь… случаем, чтобы обратиться к вам по одному чисто личному делу. Внимание, которое вы всегда изволили мне оказывать, дает мне смелость говорить с вами обстоятельно и с полным доверием.

Около года тому назад в одной из наших газет была напечатана сатирическая статья, в которой говорилось о некоем литераторе, претендующем на благородное происхождение, в то время как он лишь мещанин в дворянстве. К этому было прибавлено, что мать его — мулатка, отец которой, бедный негритенок, был куплен матросом за бутылку рома. Хотя Петр Великий вовсе не похож на пьяного матроса, это достаточно ясно указывало на меня, ибо среди русских литераторов один я имею в числе своих предков негра… Ввиду того, что вышеупомянутая статья была напечатана в официальной газете и непристойность зашла так далеко, что о моей матери говорилось в фельетоне, который должен был бы носить чисто литературный характер, и так как журналисты наши не дерутся на дуэли, я счел своим долгом ответить анонимному сатирику, что и сделал в стихах, и причем очень круто.

Я послал свой ответ покойному Дельвигу с просьбой поместить в его газете (в «Литературной газете» — Е. К.). Дельвиг посоветовал мне не печатать его, указав на то, что было бы смешно защищаться пером против подобного нападения и выставлять напоказ аристократические чувства, будучи самому, в сущности говоря, если не мещанином в дворянстве, то дворянином в мещанстве. Я уступил, и тем дело и кончилось; однако несколько списков моего ответа пошли по рукам, о чем я не жалею, так как не отказываюсь ни от одного его слова. Признаюсь, я дорожу тем, что называют предрассудками; дорожу тем, чтобы быть столь же хорошим дворянином, как и всякий другой, хотя от этого мне выгоды мало; наконец, я чрезвычайно дорожу именем моих предков, этим единственным наследством, доставшимся мне от них.

Пушкин был чрезвычайно щепетилен в вопросах чести; его родословная и связь с именем Петра Великого были для него священны. Его слова о 600-летнем дворянстве, повторенные не раз и не два, были не пустым звуком, «проходным» выражением, а знаком принадлежности к людям, создававшим русское государство, защищавшим его. Пушкин не тщеславен, но он отстаивает свое право на достойное имя и безукоризненную честь, какие он охраняет всеми силами.

До 16 декабря 1831 г. Н. Н. Пушкиной. Из Москвы в Петербург.

Тебя, мой ангел, люблю так, что выразить не могу; с тех пор как здесь, я только и думаю, как бы удрать в Петербург — к тебе, женка моя…

На днях опишу тебе мою жизнь у Нащокина… Стихов твоих не читаю. Черт ли в них; и свои надоели. Пиши мне лучше о себе — о своем здоровье.

16 декабря 1831 г. Н. Н. Пушкиной. Из Москвы в Петербург.

Милый мой друг, ты очень мила, ты пишешь мне часто, одна беда: письма твои меня не радуют. Что такое vertige? Обмороки или тошнота? Виделись ли с бабкой? Пустили ли тебе кровь? Все это ужас меня беспокоит. Чем больше думаю, тем яснее вижу, что я глупо сделал, что уехал от тебя. Без меня ты что-нибудь с собой да напроказишь. Того и гляди выкинешь. Зачем ты не ходишь? А дала мне честное слово, что будешь ходить по два часа в сутки. Хорошо ли это?.. Здесь мне скучно; Нащокин занят делами, а дом его такая бестолочь и ералаш, что голова кругом идет. С утра до вечера у него разные народы: игроки, отставные гусары, студенты, стряпчие, цыганы, шпионы, особенно заимодавцы. Всем вольный вход; всем до него нужда; всякий кричит, курит трубку, обедает, поет, пляшет; угла нет свободного — что делать?.. Вчера Нащокин задал нам цыганский вечер; я так от этого отвык, что от крику гостей и пенья цыганок до сих пор голова болит. Тоска, мой ангел — до свидания.

Заботливый муж, думающий о здоровье своей жены, ожидающей их первенца, скучающей по ней, находящий ласковые слова для нее — это тоже Пушкин. Вообще письма Пушкина к жене — это особый пласт пушкинского эпистолярного наследия. И не только с точки зрения теплоты, эмоций, нежности, скрытой или, наоборот, не прячущейся страсти, постоянного вопрошания о детках, но и с точки зрения их особой стилистики, в которой много бытового просторечия, употребления народных выражений, неожиданных эпитетов и шутливых упреков. В них нет и намека на какую-либо дистанцию, либо проявление холодного, поучающего тона мужа, который старше своей жены на 13 лет. Ведь, по существу, Наталья Николаевна еще девчонка — она чуть старше 18 лет. Пушкин ведет себя в переписке с нею абсолютно на-равных, доверительно и уважая ее статус жены, далее — матери семейства.

1832

4 февраля 1832 г. И. В. Киреевскому. Из Петербурга в Москву.

Ваша статья о «Годунове» и о «Наложнице» порадовала все сердца; насилу-то дождались мы истинной критики. NB. Избегайте ученых терминов; и старайтесь их переводить, то есть перефразировать: это будет и приятно неучам и полезно нашему младенчествующему языку.

В письме мы видим привычное для Пушкина внимание к вопросам состояния и развития русского языка. Пока он еще упорно называет язык «младенчествующим», уточняя «от себя», чего тому не хватает и в чем он нуждается. Правда, благодаря его собственным усилиям русский язык развивается стремительным образом. Пушкин виртуозно пользуется самыми разнообразными его возможностями, и язык счастливо отвечает ему взаимностью. Лексика и грамматика его писем подтверждают эту новую ступень в развитии русского языка — настолько он свободен, легок и в плане интонации, и разнообразной эмоциально-экспрессивной окрашенности самого дискурса, где уверенно присутствуют нехарактерные для русской речи ирония и легкая насмешка.

Пушкин владеет русским языком как некоей полностью подчиненой ему сущностью, которую он, как глину, мнет своими духовными усилиями, выражая в языке, вытаскивая из него то, чего и сам язык не предполагал.

11 июля 1832 г. И. В. Киреевскому. Из Петербурга в Москву.

Обращаюсь к Вам, к брату Вашему и к Языкову с сердечной просьбою. Мне разрешили на днях политическую и литературную газету. Не оставьте меня братие! Если вы возьмете на себя труд, прочитав какую-нибудь книгу, набросать о ней несколько слов в мою суму, то господь вас не оставит.

11 июля 1832 г. М. П. Погодину. Из Петербурга в Москву.

Мне сказывают, что Вас где-то разбранили за «Посадницу»: надеюсь, что это никакого влияния не будет иметь на Ваши труды. Вспомните, что меня лет 10 сряду хвалили Бог весть за что, а разругали за «Годунова» и «Полтаву». У нас критика, конечно, ниже даже и публики, не только самой литературы. Сердиться на нее можно, но доверять ей в чем бы то ни было — непростительная слабость… Знаете ли Вы, что государь разрешил мне политическую газету? Дело важное, ибо монополия Греча и Булгарина пала. Но журнал будучи торговым предприятием, я ни к чему приступить не дерзаю, ни к предложениям, ни к условиям, покамест порядком не осмотрюсь; не хочу продать Вам кожу медведя еще живого, или собрать подписку на «Историю русского народа», существующую только в нелепой башке моей…

Пушкин опять говорит о недостатках русской литературной критики, которая совсем слаба и не дает читателю, публике, верного представления о сути и смысле литературных произведений и о литературном процессе в целом (выражаясь современно), но именно это поэт и имеет в виду.

Важнейшее замечание в письме касается замысла Пушкина о желании создать «Историю русского народа», что еще раз подчеркивает его желание выйти за пределы собственно литературного текста и углубиться в в существо самых важных для него и для культуры вещей. Что это мог быть за замысел? — трудно сказать, но изучая его публицистические работы (обозначим их таким образом) последних лет, можно рассмотреть в нем желание Пушкина по-своему дополнить «Историю государства российского» Н. М. Карамзина.

Частично Пушкин ответил на этот ряд важнейших для него вопросов в своей прозе и поэмах. Для Пушкина это была зона исследования не только своего личного самосознания, но и более сложный комплекс проблем. Прежде всего, его волновало «встраивание» России в общеевропейскую и мировую историю. Для этого необходим был набор целого ряда условий, среди которых значимые не только для отечества, но и для Европы исторические события. Кстати, целый ряд из них он тщательно перечислил в своем ответе Чаадаеву. Также в перечень требуемых для определения цивилизационной зрелости народа условий входили, по мнению Пушкина, — и потому-то он обращался раз за разом к их анализу: развитость языка, культуры, самой сферы мышления (метафизичность).

Наконец, сам народ должен был соответствовать некой идеальной сверх-задаче, быть достойным своей исторической миссии так, как он ее понимает, исходя из своего исторического филогенезиса и сложившейся ментальной структуры. Для России такого рода выстраивание своей исторической перспективы, пусть даже и в примитивных, не проработанных концептуально, приблизительных представлениях, были обязательной частью национального архетипа и способом осознания своей исторической идентичности. Это и идея о «Москве как третьем Риме», это и восприятие религиозной доктрины православия как избранной и единственно правильной с точки зрения высших целей и идеалов, это, в конце концов, и известный мистицизм в понимании «богоизбранности народа» для достижения неких всечеловеческих духовных вершин.

Смутность, неопределенность восприятия действительности, больший упор на чувства, эмоции, чем на мысли и идеи, — такого рода ориентация на идеальное, возвышенное, отвлеченное, особое стало частью психотипа русского человека (по сути, многих этносов, издавна вошедших в состав «большой» Руси — России). Пушкин очень хорошо чувствовал эту природу русского человека — один «юродивый» из «Бориса Годунова» чего стоит! Но, может быть, наиболее ярким примером такого почти безошибочного понимания ментальности своего народа (основной массы русских людей, так как и сам Пушкин — часть народа), является создание Пушкиным сказок и других текстов «народного» как бы духа. Мы наблюдаем в них отсутствие малейшего шва, промежутка между этими его текстами и психологией народа, который и воспринимает их как предельное выражение его самого, без всякого искажения или преувеличения.

Без таких своих созданий, где н а р о д н о е, истинное, глубокое онтологическое чувство восприятия и отношения к бытию и всему, что в нем совершается, не было бы такой проникающей во всего Пушкина народного суждения, который знает всего-то одну-две его сказки, но чувствует его целиком, без всяких изъятий и искажений. Это — не любовь, но ласкание народным чувством другой части себя, которая вдруг каким-то чудом оказалось объективированной, и ее теперь можно наблюдать со стороны и любоваться каждой ее частицей.

Поэтому для Пушкина планируемое написание «Истории русского народа» — это не только актуальные вопросы его личностного мировоззрения, но и взгляд на будущность своего народа и соответственно, государства. В «Борисе Годунове», истории Петра, описании Пугачевского бунта, в «Капитанской дочке», в «Маленьких трагедиях», в «Медном всаднике», в «Полтаве» он почти обнаруживает ключ к пониманию своеобразия русской истории. Теперь ему необходимо разобраться с народным целым, понять некие исходные части, составляющие смысл и дух его существования. От этого он жаждет написать «Историю русского народа».

Вся последующая русская литература в этом наследовала Пушкину, стараясь вслед за ним раскрыть тайну русского народа и русского человека.

Первая половина сентября 1832 г. М. П. Погодину. Из Петербурга в Москву.

Какую программу хотите Вы видеть? (Речь идет о планируемой к изданию газете Пушкина — Е. К.) Часть политическая — официально ничтожная; часть литературная — существенно ничтожная; известия о курсе, о приезжающих и отъезжающих: вот вам и вся программа. Я хотел уничтожить монополию и успел. Остальное мало меня интересует. Газета моя будет немного похуже «Северной пчелы». Угождать публике я не намерен; браниться с журналами хорошо раз в пять лет, и то Косичкину, а не мне. Стихотворений помещать не намерен, ибо и Христос запретил метать бисер перед публикой; на то проза-мякина. Одно меня задирает: хочется мне уничтожить, показать всю отвратительную подлость нынешней французской литературы. Сказать единожды вслух, что Lamartine скучнее Юнга, а не имеет его глубины, что Beranger не поэт, что V. Hugo не имеет жизни, т. е. истины; что романы A. Vigny хуже романов Загоскина; что их журналы невежды; что их критики почти не лучше наших Телескопских и графских. Я в душе уверен, что XIX-й век, в сравнении с XVIII-м, в грязи (разумею во Франции). Проза едва-едва выкупает гадость того, что зовут они поэзией.

Письмо прелюбопытнейшее. Пушкин как бы и противоречит самому себе в том, что он раньше писал о французской литературе, выставляя ее в качестве одного из примеров для развития литературы русской. Раздражительность этого послания, кажется, в большей степени направлена на состояние умов и, соответственно, литературы с е й ч а с — в пушкинскую эпоху. Отсылки Пушкина к Данту, к Шекспиру, к Мольеру не случайны, он видит определенное угасание масштабов самой литературы, ее поверхностность. Не суть важно, что в других своих письмах и в литературно-критических статьях он будет положительно отзываться о французской литературе XIX века, его не устраивает м е л к о с т ь времени, отсутствие в искусстве той «бездны», которую он видел в Шекспире и сам старался к ней приблизиться.

25 сентября 1832 г. Н. Н. Пушкиной. Из Москвы в Петербург.

Какая ты умненькая, какая ты миленькая! Какое длинное письмо! Как оно дельно! Благодарствуй, женка. Продолжай, как начала, и я век за тебя буду Бога молить… Каретник мой плут; взял с меня за починку 500 руб., а в один месяц карета моя хоть брось. Это мне наука: не иметь дела с полуталантами…

Вчера был я у Вяземской, у ней отправлялся обоз, и я было с ним отправил к тебе письмо, но письмо забыли, а я его тебе препровождаю. Чтоб не пропала ни одна строка пера моего для тебя и для потомства.

Казалось бы ироническая оговорка о потомстве, но Пушкин уже сейчас знает себе цену и понимает всю важность своих «написанных» строк. Он на самом деле позиционирует себя на горизонт дальних исторических и культурных событий в России. Это не гордыня, которая хуже зависти и других смертных грехов, но отчетливое понимание важности всей его работы на ниве русской словесности.

27 сентября 1832 г. Н. Н. Пушкиной. Из Москвы в Петербург.

Вчера только успел отправить письмо на почту, получил от тебя целых три. Спасибо, жена. Спасибо и за то, что ложишься рано спать. Нехорошо только, что ты пускаешься в разные кокетства; принимать Пушкина (однофамилец и дальний родственник поэта — Е. К.) тебе не следовало, во-первых, потому, что при мне он у нас ни разу не был, а во-вторых, хоть я в тебе и уверен, но не должно свету подавать повод к сплетням. Вследствие сего деру тебя за ухо и целую нежно, как будто ни в чем не бывало.

Первый «звоночек» беспокойства Пушкина о возможных «сплетнях» по причине «кокетства» Натальи Николаевны. Эта тема в их переписке станет одной из основных со стороны Пушкина, и не уйдет до самой смерти поэта.

Около (не позднее) 30 сентября 1832 г. Н. Н. Пушкиной. Из Москвы в Петербург.

Я ждал от тебя грозы, ибо по моему расчету прежде воскресенья ты письма от меня не получила; а ты так тиха, так снисходительна, так забавна, что чудо. Что это значит? Уж не кокю ли я? (То есть рогоносец — Е. К.) Смотри!

Около (не позднее) 3 октября 1832 г. Н. Н. Пушкиной. Из Москвы в Петербург.

По пунктам отвечаю на твои обвинения. 1)Русский человек в дороге не переодевается, и, доехав до места свинья свиньею, идет в баню, которая наша вторая мать. Ты разве не крещеная, что всего этого не знаешь? 2)В Москве письма принимаются до 12 часов — а я въехал в Тверскую заставу ровно в 11, следственно, и отложил писать к тебе до другого дня. Видишь ли, что я прав, а что ты кругом виновата? Виновата 1)потому, что всякий вздор забираешь себе в голову. 2)потому, что пакет Бенкендорфа (вероятно, важный) отсылаешь с досады на меня, Бог ведает куда, 3) кокетничаешь со всем дипломатическим корпусом, да еще жалуешься на свое положение… Женка, женка!..

Вот появляется и первое указание на «площадку», на которой будет развиваться вся история с дуэлью — «дипломатический корпус», а это значит голландский посланник Геккерен.

1833

3 января 1833 г. П. С. Санковскому.

Из Петербурга в Тифлис. Перевод с франц.

Вы просили у меня стихов для альманаха, который намеревались выпустить в этом году. Я задержал свой ответ по весьма уважительной причине: мне нечего было вам послать и я все ждал, как говорится, минуты вдохновения, то есть припадка бумагомарания. Но вдохновение так и не пришло, в течение последних двух лет я не написал ни одного стиха — и вот почему мое доброе намерение преподнести вам свои несчастные стишки отправилось мостить ад. Ради Бога, не сердитесь, а лучше пожалейте меня за то, что мне никогда не удается поступать так, как мне следовало бы или хотелось бы.

Пушкин отвечает на просьбу своего старого знакомого о присылке стихотворений для альманаха, который тот задумал издать в провинции. Понятно, что Пушкин не склонен отдавать свои стихи для появления в провинциальной печати, но, не желая оскорбить товарища, он придумывает отговорку и делает отказ необидным для самолюбия Санковского.

Около (не позднее) 25 февраля 1833 г. П. В. Нащокину. Из Петербурга в Москву.

Жизнь моя в Петербурге ни то ни се. Заботы о жизни мешают мне скучать. Но нет у меня досуга, вольной холостой жизни, необходимой для писателя. Кружусь в свете, жена моя в большой моде — все это требует денег, деньги достаются мне через труды, а труды требуют уединения.

Вот как располагаю я моим будущим. Летом, после родов жены, отправляю ее в калужскую деревню к сестрам, а сам съезжу в Нижний да, может быть, в Астрахань. Мимоездом увидимся и наговоримся досыта. Путешествие нужно мне нравственно и физически.

5 марта 1833 г. М. П. Погодину.

Из Петербурга в Москву. (По секрету).

Вот в чем дело: по уговору нашему, долго собирался я улучить время, чтобы выпросить у государя вас в сотрудники. Да все как-то не удавалось. Наконец на масленице царь заговорил как-то со мною о Петре I, и я тут же представил ему, что трудиться мне одному над архивами невозможно, и что помощь просвещенного, умного и деятельного ученого мне необходима. Государь спросил, кого же мне надобно, и при вашем имени было нахмурился — (он смешивает вас с Полевым; извините великодушно; он литератор не весьма твердый, хоть молодец, и славный царь). Я кое-как успел вас отрекомендовать, а Д. Н. Блудов все поправил и объяснил, что между вами и Полевым общего только первый слог ваших фамилий. К сему присовокупился и благосклонный отзыв Бенкендорфа. Таким образом дело слажено; и архивы вам открыты (кроме тайного). Теперь остается решить, на каком основании намерены вы приступить к делу… А труды ваши не пропадут ни в каком отношении. Ибо все, елико можно будет напечатать, напечатаете вы и для себя; это будет вам приятно и выгодно. Сколько отдельных книг можно составить тут! Сколько творческих мыслей тут могут развиться!..

Письмо это подтверждает, что отношения Пушкина с царем были достаточно короткими, если он решает постоянно вопросы с ним напрямую, или по крайней мере через Бенкендорфа. И издание газеты, и планы по изданию журнала, которые также осуществятся, и работа в архивах, которая нужна Пушкину для написания не только истории Петра Великого, но и «Истории русского народа» — все это совершается благодаря Николаю. Понятное дело, что Николай, таким образом привязывая к себе поэта, ставил его под дополнительный контроль, но вместе с тем нельзя не отметить благотворность для русской культуры высочайшего допуска, полученного Пушкиным.

Также не может не поражать и обстоятельство, о котором мы говорили чуть выше, что крайне «узок» круг людей культуры того времени, и он всячески известен власти, включая верховную. И царь, высшие чиновники не просто слышали фамилию Погодина, но имеют о нем с в о е суждение, отношение к нему, составленное на основании знакомства и с деятельностью и трудами историка.

И еще одно. Пушкин видит в исторических документах необходимый материал не только для исследователя и историка, но и для художника, писателя. Он сам рассчитывает «поживиться» на этом материале, а также великодушно приглашает к такому «пирогу» и других.

30 июля 1833 г. А. Н. Мордвинову.

В Петербурге (Вторая черновая редакция).

В продолжение двух последних лет занимался я одними историческими изысканиями, не написав ни одной строчки чисто литературной. Мне необходимо месяца два провести в совершенном уединении, дабы отдохнуть от важнейших занятий и кончить книгу, давно мною начатую, и которая доставит мне деньги, в коих имею нужду. Мне самому совестно тратить время на суетные занятия, но что делать? Они одни доставляют мне независимость и способ проживать с моим семейством в Петербурге, где труды мои, благодаря государя, имеют цель более важную и полезную.

Кроме жалования, определенного мне щедростию его величества, нет у меня постоянного дохода; между тем жизнь в столице дорога и с умножением моего семейства умножаются и расходы.

Может быть, государю угодно знать, какую именно книгу я хочу дописать в деревне: это роман, коего большая часть действия происходит в Оренбурге и Казани, и вот почему хотелось бы мне посетить обе сии губернии.

Речь идет о написании текста о восстании Пугачева — «Капитанской дочки». Но Пушкин еще и еще раз подчеркивает важность для себя исторического расследования фактических обстоятельств произошедшего, и он стремится посетить места, где и были главные очаги пугачевской смуты.

21 августа 1833 г. Н. Н. Пушкиной. Из Павловского в Петербург.

Забыл я тебе сказать, что в Яропольце (виноват: в Торжке) толстая M-lle Pojarsky, та самая, которая варит славный квас и жарит славные котлеты, провожая меня до ворот своего трактира, отвечала мне на мои нежности: стыдно вам замечать чужие красоты, у вас самого такая красавица, что встретя ее (?) ахнула… Ты видишь, моя женка, что слава твоя распространилась по всем уездам. Довольна ли ты?.. Я веду себя хорошо, и тебе не за что на меня дуться. Письмо это застанет тебя после твоих именин. Гляделась ли ты в зеркало, и уверилась ли ты, что с твоим лицом ничего сравнить нельзя на свете — а душу твою люблю я еще более твоего лица. Прощай, мой ангел, целую тебя крепко.

Замечательное место из переписки Пушкина с женой, которое выступает безоговорочной и окончательной индульгенцией для Натальи Николаевны. Ее душу узрел поэт, и этого было ему достаточно, чтобы делать ради нее невыразимые глупости, совершать какие-то ссоры, заканчивая вызовами на дуэль… Но он д у ш у защищал, «прекраснее которой нет ничего на свете». Тут и ответ, отчего так далеко зашел поэт в своих дуэльных перипетиях с Дантесом. Но об этом отдельная глава второй части книги.

12 сентября 1833 г. Н. Н. Пушкиной. Из Языкова в Петербург.

Меня беспокоят твои обстоятельства, денег у тебя слишком мало. Того и гляди сделаешь новые долги, не расплатясь со старыми. Я путешествую, кажется, с пользою, но еще не на месте и ничего не написал. Я сплю и вижу приехать в Болдино и там запереться…

Пиши мне в Болдино.

14 сентября 1833 г. Н. Н. Пушкиной. Из Симбирска в Петербург.

Опять я в Симбирске. Третьего дня, выехав ночью, направился я к Оренбургу. Только выехал на большую дорогу, заяц перебежал мне ее. Черт его побери, дорого бы я дал, чтоб его затравить.

Мы помним, что другой заяц, из окрестностей села Михайловского, спас нам Пушкина, когда тот собрался без всякого разрешения властей отправиться в Петербург на Сенатскую площадь, чтобы быть там вместе с друзьями-декабристами. Заяц перебежал ему дорогу и Пушкин повернул обратно, увидев в этом недобрый знак. Стоит сейчас около Михайловского памятник, поставленный в благодарность за спасение национального гения, простому русскому зайцу. За то мы должны благодарить А. Битова.

19 сентября 1833 г. Н. Н. Пушкиной. Из Оренбурга в Петербург.

Что, женка? Скучно тебе? Мне тоска без тебя. Кабы на стыдно было, воротился бы прямо к тебе, ни строчки не написав. Да нельзя, мой ангел. Взялся за гуж, не говори, что не дюж — то есть: уехал писать, так пиши же роман за романом, поэму за поэмой. А уж чувствую, что дурь на меня находит — я и в коляске сочиняю, что же будет в постеле?

Пушкин чувствует подступы вдохновения, ведь наступило самое любимое время года, его ждет желанное одиночество, ради которого проехал он половину России.

2 октября 1833 г. Н. Н. Пушкиной. Из Болдино в Петербург.

Милый друг мой, я в Болдине со вчерашнего дня — думал здесь найти от тебя письма, и не нашел ни одного. Что с вами? Здорова ли ты? Здоровы ли дети? Сердце замирает, как подумаешь. Подъезжая к Болдину, у меня были самые мрачные предчувствия, так что не нашед о тебе никакого известия, я почти обрадовался — так боялся я недоброй вести. Нет, мой друг: плохо путешествовать женатому; то ли дело холостому! Ни о чем не думаешь, ни о какой смерти не печалишься.

Пушкин в этот период, в эту свою поездку почти никому не пишет из своих друзей. Все его мысли, все его чувства о жене и детях, боязни какого-либо несчастья. Как изменился Пушкин по сравнению с двумя годами ранее!

8 октября 1833 г. Н. Н. Пушкиной. Из Болдино в Петербург.

Две вещи меня беспокоят: то, что я оставил тебя без денег, а может быть и брюхатою. Воображаю твои хлопоты и твою досаду. Слава Богу, что ты здорова, что Машка и Сашка живы и что ты хоть и дорого, но дом наняла. Не стращай меня, женка, не говори, что ты искокетничалась; я приеду к тебе, ничего не успев написать — и без денег сядем на мель. Ты лучше оставь уж меня в покое, а я буду работать и спешить. Вот уж неделю, как я в Болдине, привожу в порядок мои записки о Пугачеве, а стихи пока еще спят.

11 октября 1833 г. Н. Н. Пушкиной. Из Болдино в Петербург.

Что твои обстоятельства? Что твое брюхо? Не жди меня в нынешний месяц, жди меня в конце ноября. Не мешай мне, не стращай меня, будь здорова, смотри за детьми, не кокетничай с царем, ни с женихом княжны Любы. Я пишу, я в хлопотах, никого не вижу — и привезу тебе пропасть всякой всячины…

Знаешь ли, что обо мне говорят в соседних губерниях? Вот как описывают мои занятия: Как Пушкин стихи пишет — перед ним стоит штоф славнейшей настойки — он хлоп стакан, другой, третий — и уж начнет писать! — Это слава. Что касается до тебя, то слава о твоей красоте достигла до нашей попадьи, которая уверяет, что ты всем взяла, не только лицом, но и фигурой. Чего тебе больше.

21 октября 1833 г. Н. Н. Пушкиной. Из Болдино в Петербург.

Получил сегодня письмо твое от 4-го октября и сердечно тебя благодарю. В прошлое воскресение не получил от тебя письма и имел глупость на тебя надуться; а вчера такое горе взяло, что и не запомню, чтоб на меня находила такая хандра.

Радуюсь, что ты не брюхата и что ничто не помешает тебе отличаться на нынешних балах… Кокетничать я тебе не мешаю, но требую от тебя холодности, благопристойности, важности — не говорю уже о беспорочности поведения, которое относится не к тону, а к чему-то уже важнейшему…

О себе скажу, что я работаю лениво, через пень-колоду валю. Все эти дни голова болела, хандра грызла меня; нынче легче. Начал многое, но ни к чему нет охоты; Бог знает, что со мною делается. Старам стала и умом плохам. Приеду оживиться твоею молодостью, мой ангел… Машку, Сашку рыжего и тебя целую и крещу. Господь с вами. Прощай, спать хочу.

Одно из самых пронзительных писем Пушкина. «Горе взяло», покоя не дает ветреная красавица-жена, денег нет, маленькие детки (слава Богу, что жена не брюхата — забот меньше), работа нейдет — «ни к чему нет охоты» — это все он: в пустынности осеннего Болдина, вдалеке от семьи, друзей, Петербурга… В письме этом есть много предчувствий и предощущений, которые видны сейчас нам, но непонятны были самому Пушкину. И работа, и кокетство жены, и забота о детках чуть больше чем через 3 года сойдутся в один неразделяемый клубок — и все закончится, но не так, как ему хотелось, но закончится… А сейчас просто любимое время года наполняется хандрой и горем, ощущением, что подступает край жизни и сердце вещует об этом, и он, светлый гений наш, это чувствует.

30 октября 1833 г. Н. Н. Пушкиной. Из Болдина в Петербург.

Вчера получил я, мой друг, два от тебя письма. Спасибо; но я хочу немножко тебя пожурить. Ты, кажется, не путем искокетничилась. Смотри: недаром кокетство не в моде и почитается признаком дурного тона. В нем толку мало. Ты радуешься, что за тобою, как за сучкой, бегают кобели, подняв хвост трубочкой и понюхивая тебе задницу; есть чему радоваться!.. Легко за собою приучить бегать холостых шаромыжников; стоит разгласить, что-де я большая охотница. Вот вся тайна кокетства. Было бы корыто, а свиньи будут. К чему тебе принимать мужчин, которые за тобой ухаживают? Не знаешь на кого нападешь… Теперь, мой ангел, целую тебя как ни в чем не бывало; и благодарю за то, что ты подробно и откровенно описываешь мне свою беспутную жизнь. Гуляй, женка, только не загуливайся и меня не забывай… Опиши мне свое появление на балах, которые, как ты пишешь, вероятно уже открылись. Да, ангел мой, пожалуйста, не кокетничай. Я не ревнив, да и знаю, что ты во все тяжкое не пустишься; но ты знаешь, как я не люблю все, что пахнет московской барышнею, все, что не comme il faut, все, что vulgar…. Если при моем возвращении я найду, что твой милый, простой, аристократический тон изменился, разведусь, вот те Христос, и пойду в солдаты с горя. Ты спрашиваешь, как я живу и похорошел ли я? Во-первых, отпустил я себе бороду; ус да борода — молодцу похвала; выду на улицу, дядюшкой зовут. 2)Просыпаюсь в семь часов, пью кофей и лежу до трех часов. Недавно расписался, и уже написал пропасть. В три часа сажусь верхом, в пять в ванну и потом обедаю картофелем да грешневой кашей. До девяти часов — читаю. Вот тебе мой день, и все на одно лицо.

Пушкин пишет все об одном и том же, что мучает и занимает его мысли — о жене, ее «кокетстве», возможности «подставиться» под сплетни и клевету света — все это не дает ему покоя. Жена совсем еще юна, а он слишком хорошо знает правила игры и увлечений любовной страстью, сам неоднократно использовал не раз и не два всякого рода ухищрения для покорения женских сердец. Но как больно думать, что кто-то иной может покуситься на самое ценное, что у него сейчас есть — на его семью, честь жены и его честь, первого поэта России. В письме он постоянно, с непривычными для него повторами возвращается к этой теме, специально подавая ее для Натальи Николаевны в сниженном, грубом тоне, рассчитывая на психологический эффект отторжения.

По-своему Пушкин как бы и готовится к той драме, которая настигнет его в самом конце его жизни и которая произойдет именно что на площадке привычного волокитства, кокетства, из которого для него вырастают нешуточные вопросы охранения своей чести и доброго имени и для потомства в том числе.

6 ноября 1833 г. Н. Н. Пушкиной. Из Болдино в Петербург.

Друг мой женка, на прошедшей почте я не очень помню, что я тебе писал. Помнится, я был немножко сердит — и, кажется, письмо немного жестко. Повторю тебе помягче, что кокетство ни к чему доброму не ведет; и хоть оно имеет свои приятности, но ничто так скоро не лишает молодой женщины того, без чего нет ни семейственного благополучия, ни спокойствия в отношениях к свету: уважения. Радоваться своими победами тебе нечего… Подумай об этом хорошенько и не беспокой меня напрасно. Я скоро выезжаю, но несколько времени остановлюсь в пакостной Москве, которую ненавижу, — для чего? — Для тебя, женка; чтоб ты была спокойна и блистала себе на здоровье, как прилично в твои лета и с твоею красотой. Побереги же и ты меня. К хлопотам, неразлучным с жизнию мужщины, не прибавляй беспокойств семейственных, ревности etc. etc. Не говоря об cocuage (рогоносце — Е. К.), о коем прочел я на днях целую диссертацию в Брантоме.

Опять Пушкин пишет о своих волнениях, связанных с поведением жены. Даже о детях он упомянул лишь в конце письма, передавая им поцелуи и благословление отца. Но главное — призыв не «опозорить» ни своего, ни его имени, обращенный к Наталье Николаевне. Пушкин перебирает всяческие аргументы, ссылается на разные причины, но два момента остаются в этих письмах ведущими: честь и отвлечение его, поэта, от столь необходимой всему семейству, литературной работы. «Покоя» просит он.

24 ноября 1833 г. П. В. Нащокину. Из Петербурга в Москву.

Дома я нашел все в порядке. Жена была на бале, я за нею поехал — и увез к себе, как улан уездную барышню с именин городничихи.

6 декабря 1833 г. А. Х. Бенкендорфу. В Петербурге.

Хотя я как можно реже старался пользоваться драгоценным мне дозволением утруждать внимание государя императора, но ныне осмеливаюсь просить на то высочайшего соизволения: я думал некогда написать исторический роман, относящийся ко времени Пугачева, но, нашед множество материалов, я оставил вымысел и написал «Историю Пугачевщины». Осмеливаюсь просить через Ваше сиятельство дозволения представить оную на высочайшее рассмотрение. Не знаю, можно ли будет ее напечатать, но смею надеяться, что сей исторический отрывок будет любопытен для его величества особенно в отношении тогдашних военных действий, доселе худо известных.

Дозволение на этот раз не было получено, чуть позже Николай уступит просьбам поэта, исторический «роман» трансформируется в «Капитанскую дочку», но в который раз мы убеждаемся, что Пушкин пристально интересуется ключевыми историческими событиями. При этом он касается достаточно острой темы — крестьянского бунта, случившегося относительно недавно и воспоминание о котором еще не ушла из народной памяти, а также из памяти государства.

Не бунт сам по себе интересен Пушкину, но его глубинные причины, возникновение ситуации, при которой народ начинает резать своих господ. Пушкин задумывается о причинах и последствиях подобных исторических перипетий.

10-е числа (после 12) декабря 1833 г. П. В. Нащокину. Из Петербурга в Москву.

Не знаю, буду ли у вас в январе. Наследники дяди делают мне дурацкие предложения — я отказался от наследства. Не знаю, войдут ли они в новые переговоры. Здесь имел я неприятности денежные; я сговорился было со Смирдиным, и принужден был уничтожить договор, потому что «Медного всадника» цензура не пропустила. Это мне убыток. Если не пропустит «Историю Пугачева», то мне придется ехать в деревню. Все это очень неприятно.

1834

26 февраля 1834 г. А. Х. Бенкендорфу. В Петербурге.

Не имея иного способа, независимо от книгопродавцев, приступить к напечатанию мною написанного сочинения, осмеливаюсь прибегнуть к Вашему сиятельству со всепокорнейшею моею просьбою о выдаче мне из казны заимообразно, за установленные проценты, 20 000 рублей с тем, чтоб я оные выплатил в два года, по срокам, которые угодно будет назначить начальству.

Одно из многих писем Пушкина, часть из которых мы приведем ниже, где поэт старается решить свои имущественные дела, найти хоть какие-то деньги, чтобы достойно содержать красавицу-жену, ставшею звездой и завсегдательницею балов и раутов высшего света; требует финансов разрастающее семейство, необходимо как-то развязаться со срочными долгами. Пушкин начинает свою переписку с властями, считая, что ему должны помочь. Часто это он делает и от отчаяния: у друзей и знакомых занято-перезанято, а счета приходят и по ним надо платить.

5 марта 1834 г. Л. В. Дубельту. В Петербурге.

Спешу Вас всепокорнейше известить, что уведомление о высочайшем соизволении государя императора печатать написанную Историю о Пугачеве в одной из типографий, подведомственных господину действительному тайному советнику Сперанскому, получить имел я честь.

Середина марта 1834 г. П. В. Нащокину. Петербург.

Говорят, что несчастие хорошая школа: может быть. Но счастие есть лучший университет. Оно довершает воспитание души, способной к доброму и прекрасному…

Вообрази, что жена моя на днях чуть не умерла. Нынешняя зима была ужасно изобильна балами. На масленице танцевали уж два раза в день. Наконец настало последнее воскресение перед великим постом. Думаю: слава Богу!! балы с плеч долой. Жена во дворце. Вдруг, смотрю — с нею делается дурно — я увожу ее, и она, приехав домой, — выкидывает…

Вот тебе другие новости: я камер-юнкер с января месяца; «Медный всадник» не пропущен — убытки и неприятности! Зато Пугачев пропущен, и я печатаю его на счет государя. Это совершенно меня утешило; тем более, что, конечно, сделав меня камер-юнкером, государь думал о моем чине, а не о моих летах — и верно не думал меня кольнуть.

Кольнуло, да еще как! Низший придворный чин камер-юнкера, который, как правило, доставался почти юношам по протекции и заступничеству высших сановников, конечно же, никак не соответствовал положению и роли Пушкина в обществе, да и при дворе. Ведь, по сути, допустив его к архивам и дозволив работать над сложными темами и Пугачевского бунта, и истории Петра Великого, царь дал ему неофициальный статус чуть ли не государственного историографа. Зато этот чин означал, что поэт с женой имеет право прямого доступа к закрытым, ограниченным по составу участников, балам — он становится п р и д в о р н ы м. Для Пушкина с его обостренным чувством свободы и независимости от всего и вся, включая и царя, это было по-своему и унизительно.

Около (не позднее) 7 апреля 1834 г. М. П. Погодину. Из Петербурга в Москву.

Радуюсь случаю поговорить с Вами откровенно. Общество Любителей (Российской словесности — Е. К.) поступило со мною так, что никаким образом я не могу быть с ним в сношении. Оно выбрало меня в свои члены вместе с Булгариным, в то самое время, как он единогласно был забаллотирован в Английском клубе (NB в Петербургском), как шпион, переметчик и клеветник, в то самое время, как я в ответ на его ругательства принужден был напечатать статью о Видоке; мне нужно было доказать публике, которая вправе была удивляться моему долготерпенью, что я имею полное право презирать мнение Булгарина и не требовать удовлетворения от ошельмованного негодяя, толкующего о чести и нравственности. И что же? В то самое время читаю в газете Шаликова: Александр Сергеевич и Фаддей Венедиктович, сии два корифея нашей словесности, удостоены etc.etc. Воля Ваша: это пощечина. Верю, что Общество, в этом случае, поступило, как Фамусов, не имея намерения оскорбить меня.

Я всякому, ты знаешь, рад.

Но долг мой был немедленно возвратить присланный диплом; я того не сделал, потому что тогда мне было не до дипломов, но уж иметь сношения с Обществом Любителей я не в состоянии.

Вы спрашиваете меня о «Медном всаднике», о Пугачеве и о Петре. Первый не будет напечатан, Пугачев выйдет к осени. К Петру приступаю со страхом и трепетом, как Вы к исторической кафедре. Вообще пишу много про себя, а печатаю поневоле и единственно для денег: охота являться перед публикою, которая Вас не понимает, чтоб четыре дурака ругали Вас потом шесть месяцев в своих журналах только что не по-матерну. Было время, литература была благородное, аристократическое поприще. Ныне это вшивый рынок. Быть так.

Поразительно, но Пушкин, находясь в самом расцвете своего гения, должен доказывать свою художественную состоятельность и право работать в русской литературе именно так, как он считает нужным. Парадоксальность ситуации, при которой сам поэт понимает весь масштаб своей творческой работы, новаторство в области художественной формы, осознает возможности развившегося благодаря ему русского литературного языка, который все сильнее проникает в произведения других авторов русской литературы и всего общества, а он обязан обращаться к высшим чинам государства, чтобы защитить свое доброе имя от прощелыг вроде Фаддея Булгарина (см. чуть выше письмо на имя генерала Бенкендорфа), — не может не поражать.

Одно утешает, что Пушкин пригвоздил Булгарина в своих эпиграммах и стихах таким образом, что само его имя стало нарицательным в истории русской культуры, синонимом вранья, подличанья и зависти.

20 и 21 апреля 1834 г. Н. Н. Пушкиной. Из Петербурга в Москву.

Ангел мой женка! Сейчас получил я твое письмо из Бронниц — и сердечно тебя благодарю… Все эти праздники (пасхальные — Е. К.) просижу дома. К наследнику являться с поздравлениями и приветствиями не намерен; царствие его впереди; и мне, вероятно, его не видать. Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю; от добра добра не ищут. Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфирородным своим тезкой; с моим тезкой я не ладил. Не дай Бог ему идти по моим следам, писать стихи да ссориться с царями! В стихах он отца не перещеголяет, а плетью обуха не перешибет. Теперь полно врать; поговорим о деле; пожалуйста, побереги себя, особенно сначала; не люблю я святой недели в Москве; не слушайся сестер, не таскайся по гуляниям с утра до ночи; не пляши на бале до заутрени… В деревне не читай скверных книг дединой библиотеки, не марай себе воображения, женка. Кокетничать позволяю, сколько душе угодно.

Воскресение. Христос воскрес, моя милая женка, грустно, мой ангел, без тебя… Аракчеев…. умер. Об этом во всей России жалею я один — не удалось мне с ним свидеться и наговориться.

30 апреля 1834 г. Н. Н. Пушкиной. Из Петербурга в Москву.

Жена моя милая, женка мой ангел — я сегодня уж писал тебе, да письмо мое как-то не удалось. Начал я было за здравие, да свел за упокой. Начал нежностями, а кончил плюхой. Виноват, женка. Остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим. Прощаю тебе бал у Голициной…

12 мая 1834 г. Н. Н. Пушкиной. Из Петербурга в Ярополец.

Какая ты дура, мой ангел! Конечно я не стану беспокоиться оттого, что ты три дня пропустишь без письма, так точно как я не стану ревновать, если ты три раза сряду провальсируешь с кавалергардом. Из этого еще не следует, что я равнодушен и не ревнив… Одна мне и есть выгода от отсутствия твоего, что не обязан на балах дремать да жрать мороженое.

18 мая 1834 г. Н. Н. Пушкиной. Из Петербурга в Ярополец.

Мой ангел! Поздравляю тебя с Машиным рождением, целую тебя и ее. Дай Бог ей зубков и здоровья. Того же и Саше желаю, хоть он не именинник. Ты так давно, так давно ко мне не писала, что несмотря на то, что беспокоиться по-пустому я не люблю, но я беспокоюсь. Я должен был из Яропольца получить по крайней мере два письма. Здорова ли ты и дети? Спокойна ли ты? Я тебе не писал, потому что был зол — не на тебя, на других. Одно из моих писем попалось полиции и так далее. Смотри, женка: надеюсь, что ты моих писем списывать никому не даешь; если почта распечатала письмо мужа к жене, так это ее дело, и тут одно неприятно: тайна семейственных сношений, проникнутая скверным и бесчестным образом; но если ты виновата, так это мне было бы больно. Никто не должен знать, что может происходить между нами; никто не должен быть принят в нашу спальню. Без тайны нет семейственной жизни. Я пишу тебе, не для печати; а тебе нечего публику принимать в наперсники. Но знаю, что этого быть не может; а свинство уже давно меня ни в ком не удивляет…

Без тебя так мне скучно, что поминутно думаю к тебе поехать, хоть на неделю. Вот уже месяц живу без тебя; дотяну до августа; а ты себя береги; боюсь твоих гуляний верхом… Дай Бог тебя мне увидеть здоровою, детей целых и живых! Да плюнуть на Петербург, да подать в отставку, да удрать в Болдино, да жить барином! Неприятна зависимость; особенно, когда лет 20 человек был независим. Это не упрек тебе, а ропот на самого себя.

Около (не позднее) 29 мая 1834 г. Н. Н. Пушкиной. Из Петербурга в Полотняный завод.

Ты спрашиваешь, что я делал. Ничего путного, мой ангел. Однако дома сижу до четырех часов и работаю. В свете не бываю; от фрака отвык; в клобе провожу вечера. Книги из Парижа приехали, и моя библиотека растет и теснится… Хлопоты по имению меня бесят; с твоего позволения, надобно будет, кажется, выйти мне в отставку и со вздохом сложить камер-юнкерский мундир, который так приятно льстил моему честолюбию и в котором, к сожалению, не успел я пощеголять. Ты молода, но ты уже мать семейства, и я уверен, что тебе не труднее будет исполнить долг доброй матери, как исполняешь ты долг честной и доброй жены. Зависимость и расстройство в хозяйстве ужасны в семействе; и никакие успехи тщеславия не могут вознаградить спокойствия и довольства. Вот тебе и мораль. Ты зовешь меня прежде августа. Рад бы в рай, да грехи не пускают. Ты разве думаешь, что свинский Петербург не гадок мне? Что мне весело в нем жить между пасквилями и доносами? Ты спрашиваешь меня о «Петре»? идет помаленьку; скопляю матерьялы — привожу в порядок — и вдруг вылью медный памятник, которого нельзя будет перетаскивать с одного конца города на другой, с площади на площадь, из переулка в переулок.

Пушкин готовит Наталью Николаевну к возможности жить вне Петербурга, без света и балов, а полностью отдаться семейной жизни, способствующей творчеству. Накопление горючего материала идет у Пушкина по возрастающей — и здесь не только воздействие похабного вмешательства полиции в переписку с Натальей Николаевной, не только ограничения цензуры, но и необходимость по каждому случаю благодарить власти, а то и самого царя за всякую «милость», то в виде допуска в архивы, то в форме дозволения (или не дозволения) печатать свои произведения и исторические записки, то в виде выговора за отсутствие за очередном придворном празднике. Пушкин устал от всего этого, он безмерно раздражен, он не может нормально работать. Он нуждается в уединении, спокойствии, семейной жизни русского барина, который сам над собой хозяин, сидя в глуши российских просторов. Как мы увидим дальше, Пушкин и сделает решительный шаг в этом направлении, написав достаточно резкое прошение об оставке. Чем это кончилось — об этом в нашем (и пушкинском) дальнейшем повествовании.

3 июня 1834 г. Н. Н. Пушкиной.

Из Петербурга в Полотняный завод.

Что это, мой друг, с тобою делается? Вот уже девятый день, как не имею о тебе известия. Это меня поневоле беспокоит. Положим: ты выезжала из Яропольца, все-таки могла иметь время написать мне две строчки. Я не писал тебе потому, что свинство почты так меня охолодило, что я пера в руки взять был не в силе. Мысль, что кто-нибудь нас с тобой подслушивает, приводит меня в бешенство a la lettre. Без политической свободы жить очень можно; без семейственной неприкосновенности (inviolabilite de la famille) невозможно: каторга не в пример лучше. Это писано не для тебя…

Прощай, мой ангел. Не сердись на холодность моих писем. Пишу, скрепя сердце.

8 июня 1834 г. Н. Н. Пушкиной.

Из Петербурга в Полотняный завод.

Милый мой ангел, я было написал тебе письмо на четырех страницах, но оно вышло такое горькое и мрачное, что я его тебе не послал, а пишу другое. У меня решительно сплин. Скучно жить без тебя и не сметь даже писать тебе все, что придет на сердце. Ты говоришь о Болдине. Хорошо бы туда засесть, да мудрено. Об этом успеем еще поговорить. Не сердись, жена, и не толкуй моих жалоб в худую сторону. Никогда не думал я упрекать тебя в своей зависимости. Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив; но я не должен был вступать в службу и, что еще хуже, опутать себя денежными обязательствами. Зависимость жизни семейственной делает человека более нравственным. Зависимость, которую налагаем на себя из честолюбия или из нужды, унижает нас. Теперь они смотрят на меня как на холопа, с которым можно поступать как им угодно. Опала легче презрения. Я, как Ломоносов, не хочу быть шутом ниже у господа Бога. Но ты во всем этом не виновата, а виноват я из добродушия, коим я преисполнен до глупости, несмотря на опыты жизни…

Я сижу дома до четырех и пишу. Обедаю у Дюме. Вечером в клобе. Вот и весь мой день. Для развлечения вздумал было я в клобе играть, но принужден был остановиться. Игра волнует меня — а желчь не унимается. Целую тебя и благославляю. Прощай. Жду от тебя письма об Яропольце. Но будь осторожна… вероятно, и твои письма распечатывают: этого требует государственная безопасность.

Пушкин не был бы Пушкиным, если бы мы и этого не нашли бы у него — государственная безопасность. Вот и произнесено слово, вот и запечатлел поэт одну из доминант российского государственного устройства, которая столь трагическим и смертельным для многих русских людей способом проявит себя в дальнейшей русской истории.

Пушкин в очевидном кризисном состоянии — все невыносимо для него в текущей жизни, все спутало его по рукам и ногам — долги, обязанности перед властью, клевета и сплетни о творческом «бессилии»; только жена, семья поддерживают его, да мысли о том, как много всего еще надо написать и как для этого требуется спокойствие и одиночество. Даст Бог, он к этому придет…

11 июня 1834 г. Н. Н. Пушкиной. Из Петербурга в Полотняный завод.

Нашла за что браниться!.. за Летний сад и за Соболевского. Да ведь Летний сад мой огород. Я вставши от сна иду туда в халате и туфлях. После обеда сплю в нем, читаю и пишу. Я в нем дома…

Вчера приехал Озеров из Берлина с женою в триобхвата. Славная баба; я, смотря на нее, думал о тебе и желал тебе воротиться из Завода такою же тетехой. Полно тебе быть спичкой. Прощай, жена. У меня на душе просветлело. Я два дня сряду получил от тебя письма и помирился от души с почтою и полицией. Черт с ними.

В тот же день.

Охота тебе думать о помещении сестер во дворец. Во-первых, вероятно, откажут; а во-вторых, коли и возьмут, то подумай, что за скверные толки пойдут по свинскому Петербургу… Мой совет тебе и сестрам быть подале от двора; в нем толку мало. Вы же не богаты. На тетку нельзя вам всем наваливаться. Боже мой! Кабы Заводы были мои, так меня бы в Петербург не заманили бы и московским калачом. Жил бы себе барином. Но вы, бабы, не понимаете счастия независимости и готовы закабалить себя навеки…

«Петр I-й» идет; того и гляди напечатаю 1-й том к зиме. На того я перестал сердиться, потому что… не он виноват в свинстве, его окружающем. А живя в нужнике, поневоле привыкнешь к г…., и вонь его тебе не будет противна, даром что gentleman. Ух, кабы мне удрать на чистый воздух.

Тот, о ком пишет Пушкин, — это царь. Поэт понимает, что перлюстрация его писем санкционирована с самого верху, и это бесит его донельзя, и одна мысль у Пушкина — вырваться из света, оков двора, достичь хоть какой-то независимости — и писать, писать, писать.

Рассуждения его о желании Натальи Николаевны пристроить своих сестер Екатерину и Александру, которые впоследствии сыграют важную роль, и не всегда положительную, в драме отношений между Пушкиным, Натальей Николаевной и Дантесом, также полны самого откровенного скепсиса и понимания ничтожности всех «свинских» условностей, которыми он наделяет и — не всегда справедливо — самый любимый город поэта Петербург.

15 июня 1834 г. А. Х. Бенкендорфу. В Петербурге. Перевод с франц.

Граф,

Поскольку семейные дела требуют моего присутствия то в Москве, то в провинции, я вижу себя вынужденным оставить службу и покорнейше прошу ваше сиятельство исходатайствовать мне соответствующее разрешение.

В качестве последней милости я просил бы, чтобы дозволение посещать архивы, которое соизволил мне даровать его величество, не было взято обратно.

Остаюсь с уважением, граф, вашего сиятельства нижайший и покорнейший слуга Александр Пушкин.

Нарыв прорвался, все бешенство, вся злость Пушкина, вся пережитая им хандра, все беспокойство в связи с судьбой его самого и — главное — своего семейства — выражено в этой просьбе. Оно написано крайне сухо — оскорбительно с точки зрения высшей власти, так как это отказ от милости, от возможности быть при дворе, быть приближенным к государю, что для многих было мечтою (все-таки Пушкин стал чиновником 5-го класса в Табели о рангах), — это прямой отказ от контакта с властью, и, соответственно, нежелание обслуживать ее политические и идеологические интересы.

Мы же помним, что сразу после возвращения Пушкина из ссылки, Николай обставил свою «милость» еще одним условием: он попросил Пушкина написать о том, как должно быть устроено (на каких основаниях) российское образование («народное воспитание»). Это было сделано не случайно, поскольку пушкинский Лицей, по мнению императора, стал рассадником идей вольнодумства и, как следствие, революционных порывов. Одному из самых блестящих выпускников Лицея — Пушкину было предложено написать некролог о Лицее. Пушкин написал свою «Записку о народном воспитании», в которой он вышел за требования Николая I и откорректировал заказанный ему «охранительный» дискурс в пользу большей свободы преподавания и разнообразия дисциплин, но несмотря на это, Записка была одобрена императором. Любопытно, что параллельно такая же задача была поставлена и перед Ф. Булгариным.

Пушкин сознательно пишет обращение в сухо-отстраненной манере, как бы сквозь сжатые зубы — это во многом намек власти на то, что он знает, что за ним продолжают следить, читают его переписку с женой, то есть влезают без спросу в его спальню, лишают его жизнь всяческой интимности — он оскорблен этим, и тон письма подчеркивает данный аспект. Это единственно возможный для него ответ на брошенное ему оскорбление. Уже ни принятый и одобренный властью «Борис Годунов», ни его поддержка официальной позиции по Польше, ни его стихи об этом, которые отшатнули от него ряд его приверженцев в Европе, да и в России, ни готовящаяся книга о Петре, ни желание написать «Историю русского народа» — ничего властью[4] не принимается во внимание, он все так же остается под «негласным» следствием, под наблюдением, он опасен этой власти, и она этого не скрывает, совершая постыдную слежку и преследование поэта в самых его индивидуальных, семейственных перипетиях и поступках.

Участь Пушкина была трагично предопределена именно с этого момента, вызова, брошенного им власти, причем не в виде открытого бунта на площади, но бунта неприятия несвободы, которая была связана с его статусом придворного чина и нахождения внутри Табели о рангах со всеми тяготами этого пребывания. Вопрос не в том, что поэт пал «жертвою царского самодержавия», как принято было писать в учебниках советского времени, но в том, что уничтожение степеней свободы, которые он в себе содержал и без которых не мог ни жить ни творить, неотвратимо вели его к гибели в той или иной форме. Абсолютная свобода, которая была дарована России и проявлена через своего национального поэта, натолкнулась, как на непреодолимое препятствие, на предельные формы несвободы, которые содержала в себе николаевская Россия.

Около 28 июня 1834 г. Н. Н. Пушкиной. Из Петербурга в Полотняный завод.

Я крепко думаю об оставке. Должно подумать о судьбе наших детей… Я могу иметь большие суммы, но мы много и проживаем. Умри я сегодня, что с вами будет? Мало утешения в том, что меня похоронят в полосатом кафтане, и еще на тесном Петербургском кладбище, а не в церкви на просторе, как прилично порядочному человеку…

Я перед тобой кругом виноват, в отношении денежном. Были деньги… и проиграл их. Но что делать? Я был так желчен, что надо было развлечься чем-нибудь. Все тот виноват; но Бог с ним; отпустил бы лишь меня восвояси…

Царь у Пушкина в переписке с женой почти как черт, он и имени его упоминать не хочет, только — т о т, т о г о, т е м. Да это и понятно, поскольку Пушкин знает, что все письма его читаются полицией, и чуть что — тотчас же передадут информацию на самый верх, хозяину. Жене он пока не говорит, что написал прошение об отставке, он понимает, какую реакцию это вызовет у Натальи Николаевны, завсегдательнице и королеве придворных балов — она будут безусловно против и устроит в письмах головомойку Александру Сергеевичу. Он хочет поставить ее перед фактом.

29 июня и 13 июля 1834 г. П. А. Осиповой. Из Петербурга в Тригорское. Перевод с франц.

Не имея намерения поселиться в Болдине, я не могу и помышлять о том, чтобы восстановить имение, которое, между нами говоря, близко к полному разорению: я хочу лишь одного — не быть обворованным и платить проценты в ломбард…

Вы не можете себе представить, до чего управление этим имением мне в тягость. Нет сомнения, Болдино заслуживает того, чтобы его спасти, хотя бы ради Ольги и Льва (сестра и брат Пушкина — Е. К.), которым в будущем грозит нищенство или по меньшей мере бедность. Но я не богат, у меня самого есть семья, которая зависит от меня и без меня впадет в нищету. Я принял имение, которое не принесет мне ничего, кроме забот и неприятностей.

30 июня 1834 г. Н. Н. Пушкиной. Из Петербурга в Полотняный завод.

Пожалуйста, не требуй от меня нежных, любовных писем. Мысль, что мои письма распечатываются и прочитываются на почте, в полиции, и так далее — охлаждает меня, и я поневоле сух и скучен. Погоди, в отставку выйду, тогда переписка нужна не будет.

3 июля 1834 г. А. Х. Бенкендорфу. В Петербурге. Перевод с франц.

Граф,

Несколько дней назад я имел честь обратиться к вашему сиятельству с просьбой о разрешении оставить службу. Так как поступок этот неблаговиден, покорнейше прошу вас, граф, не давать хода моему прошению. Я предпочитаю казаться легкомысленным, чем быть неблагодарным.

Со всем тем отпуск на несколько месяцев был бы мне необходим.

Остаюсь с уважением, граф, вашего сиятельства нижайший и покорнейший слуга Александр Пушкин.

Поэт, получив письмо от Жуковского, который узнал о его прошении об отставке и разругал его в самых нелицеприятных выражениях, и согласясь с доводами Жуковского, стремится «отработать назад». Но и в этом случае его письмо носит достаточно вызывающий характер с точки зрения высшей власти. Он не умоляет, не ссылается на какие-то обстоятельства, заставившие его написать прошение об отставке (это он сделает позже, когда увидит, что ситуация развивается по самому неблагоприятному сценарию, и он может сильно навредить себе и — главное — своему семейству), его повторное письмо к Бенкендорфу также достаточно небрежно с точки зрения придворного этикета. Он не извиняется, не оправдывается, просто вскользь замечает, не упоминая никоим образом о благодеяниях царя по отношению к нему, что поступок его «неблаговиден». И тут же, как бы будучи почти уверенным, что он уже и отзывает отставку, просит об отпуске.

Пушкин продолжает свою игру с престолом. Он хочет еще раз заявить о своей особой позиции в русском обществе, он еще раз более чем прозрачно намекает власти на неприличие и невозможность слежки за своим первым поэтом, который не давал никаких поводов к таким действиям. (Пушкин придерживается своего слова чести, которое он дал царю о своем неучастии в любых тайных обществах). Лексика и стиль его переписки с троном изменится несколько позднее, когда он увидет, какая махина угрожающе нависла над ним.

4 июля 1834 г. В. А. Жуковскому. Из Петербурга в Царское Село.

Получив первое письмо твое, я точас написал графу Бенкендорфу, прося его остановить мою отставку… Но вслед за тем получил официальное извещение о том, что отставку я получу, но что вход в архивы будет мне запрещен. Это огорчило меня во всех отношениях. Подал в отставку я в минуту хандры и досады на всех и на все. Домашние обстоятельства мои затруднительны: положение мое не весело; перемена жизни почти необходима. Изъяснять это все гр. Бенкендорфу мне недостало духа — от этого и письмо мое должно было показаться сухо, а оно просто глупо.

Впрочем, я уж верно не имел намерения произвести, что вышло. Писать письмо прямо к государю, ей-Богу, не смею — особенно теперь. Оправдания мои будут похожи на просьбы, а он уж и так много сделал для меня.

Пушкин понимает, что содержание этого письма будет доведено и до Бенкендорфа и до царя. Для Жуковского он указывает основную причину, по которой он отказывается от отставки, — это невозможность работать в архивах и продолжать, стало быть, «Петра» и другие свои начинания.

Здесь же он пишет — в очень сухой опять-таки манере — о том, как много царь сделал для него, рассчитывая, что это будет донесено до Николая. А ведь он помнит и о ссуде на издание «Пугачева» и о своем «честном слове» — меньше всего он хотел бы выглядеть «неблагодарным» в глазах власти, особенно по сравнению с ее собственными действиями — перлюстрацией писем и наблюдением за ним, Пушкиным.

4 июля 1834 г. А. Х. Бенкендорфу. В Петербурге.

Письмо Вашего сиятельства от 30 июня удостоился получить вчера вечером. Крайне огорчен я, что необдуманное прошение мое, вынужденное от меня неприятными обстоятельствами и досадными, мелочными хлопотами, могло показаться безумной неблагодарностию и супротивлением воле того, кто доныне был более моим благодетелем, нежели государем. Буду ждать решения участи моей, но во всяком случае ничто не изменит чувства глубокой преданности моей к царю и сыновней благодарности за прежние его милости.

6 июля 1834 г. В. А. Жуковскому. Из Петербурга в Царское Село.

Я, право, сам не понимаю, что со мною делается. Идти в отставку, когда того требуют обстоятельства, будущая судьба всего моего семейства, собственное мое спокойствие — какое тут преступление? Какая неблагодарность? Но государь может видеть в этом что-то похожее на то, чего понять все-таки не могу. В таком случае я не подаю в отставку и прошу оставить меня в службе. Теперь, отчего письма мои сухи? Да зачем же быть им сопливыми? В глубине сердца своего я чувствую себя правым перед государем: гнев его меня огорчает, но чем хуже положение мое, тем язык мой становится связаннее и холоднее. Что мне делать? Просить прощения? Хорошо; да в чем? К Бенкендорфу я явлюсь и объясню ему, что у меня на сердце — но не знаю, почему письма мои неприличны. Попробую написать третье.

Пушкин изъяснился — не до конца, конечно — со своим другом и защитником Василием Андреевичем. Он не может написать Жуковскому прямо — я оскорблен, что правительство заглядывает через плечо в мои письма, что они интересуются моей семейной жизнью, что они следят за мною. На такие упреки нет ответа ни у Жуковского, ни у самого Пушкина. Единственно, как он может обозначить свое отношение — риторически или стилистически написать действительно совсем неприличное для царя и его правой руки графа Бенкендорфа письмо без всякого низкопоклонства, самоуничижения и без булгаринского духа. Он пишет как свободный гражданин. Это, конечно, было неприемлемо и вызвало и гнев и страшный переполох наверху. В какой-то момент и Пушкин чувствует, что перегнул палку и тем самым ставит под угрозу благополучие своих близких, и начинает смягчать тон и всячески, через мелочи быта, изъясняться и с Жуковским и с Бенкендорофом, и стало быть, с царем.

Во всей этой истории есть и другой — высший смысл: Пушкин, как будто кем-то свыше предупрежденный, делает всяческие шаги, которые могут его вытолкнуть из столицы, отодвинуть от светской жизни — и его самого и жену, спрятаться в медвежьем углу и, наконец, писать, как требует его свободный гений. Ведь то, что он пытается сделать со своей отставкой — в таком ключе ее выговаривая, — это не просто вызов, но и почти невиданное преступление по неписанным законам Российской империи: прошение, в котором нет ни одного «шинельного» слова, медотечивости, хотя бы и ритуального характера. Гнев Николая был силен, правда, он списал пушкинскую эскападу на «поэтический характер».

«Покой и воля, воля и покой» — нужны ему, и окружение милого его семейства, без которого он уже не может и помыслить себя. Какая-то сила подвигает его совершить акт ухода в отставку, то есть осуществить то самое б е г с т в о, которое в итоге могло бы спасти его, сохранить его гений для России.

6 июля 1834 г. А. Х. Бенкендорфу. В Петербурге. Перевод с франц.

Граф,

Позвольте мне говорить с вами вполне откровенно. Подавая в отставку, я думал лишь о семейных делах, затруднительных и тягостных. Я имел в виду лишь неудобство быть вынужденным предпринимать частые поездки, находясь в то же время на службе. Богом и душою моею клянусь, — это была моя единственная мысль; с глубокой печалью вижу, как ужасно она была истолкована. Государь осыпал меня милостями с той первой минуты, когда монаршая мысль обратилась ко мне. Среди них есть такие, о которых я не могу думать без глубокого волнения, сколько он вложил в них прямоты и великодушия. Он всегда был для меня провидением, и если в течение этих восьми лет мне случалось роптать, то никогда, клянусь, чувство горечи не примешивалось к тем чувствам, которые я питал к нему. И в эту минуту не мысль потерять всемогущего покровителя вызывает во мне печаль, но боязнь оставить в его душе впечатление, которое, к счастью, мною не заслужено.

Повторяю, граф, мою покорнейшую просьбу не давать хода прошению, поданному мною столь легкомысленно.

Всякая власть всегда любила и любит вот эту распахнутость чувству, которую Пушкин (конечно, играя и дальше в опасную игру с властями и понимая, к а к о й откровенности и сентиментальничанья власть жаждет от своих верноподданных) демонстрирует в этом письме. Он сознательно включает совершенно другой, по сравнению с письмами к жене или Жуковскому, регистр стиля в послании к Бенкендорфу, зная до последней загогулины, чего хочется тому, а стало быть, и Николаю, услышать — раскаяние за необдуманный поступок, непременную благодарность за произведенные милости, покорность перед л ю б ы м решением власти и пр.

Пушкин виртуозно использует весь инструментарий подобного письма «наверх», гарантированно получая необходимый ему сейчас ответ.

11 июля 1834 г. Н. Н. Пушкиной. Из Петербурга в Полотняный завод.

Ты, женка моя, пребезалаберная (насилу слово написал). Ты сердишься на меня… то за краткость моих писем, то за холодный слог, то за то, что я к тебе не еду. Подумай обо всем, и увидишь, что я перед тобой не только прав, но чуть не свят…

На днях я чуть было беды не сделал: с тем чуть было не побранился. И трухнул-то я, да и грустно стало. С этим поссорюсь — другого не наживу. А долго на него сердиться не умею; хоть он и не прав.

Царь «не прав» по Пушкину в главном: в том, что он подверг его унизительной слежке и чтению его писем (не от этого ли, кстати, в этот период Пушкин резко сократил круг своих адресатов, он почти не пишет писем многим своим друзьям). Все остальные аспекты его мало волнуют, он уязвлен в существенном, в том, что составляет основное его достоинство как поэта и человека: резко возросшее нравственное самосознание, чувство исторической свободы, ощущение полностью развившегося художественного гения. А все это подвергается оскорблению и унижения в разных видах и формах — от клеветы Булгарина, за которым стоит правительство, до выговоров по поводу непосещенного праздника в связи с тезоименитством великого князя и неправильной формы одежды (!) на иных придворных мероприятиях

К этому времени Пушкин обрел истинное чувство свободы в анализе событий русской истории, обнаружил ее глубинное понимание. В этом отношении он стоит один-одинешенек среди мыслителей и писателей России того времени и к нему приблизиться интеллектуально никто не может.

Это ли не контраст и не насмешка над жизнью поэта: выговор за отсутствие «круглой» шляпы на «мероприятии» при дворе и постоянное углубление в самую суть жизни России через исторические сочинения, развитие эстетических возможностей целой нации!

Около (не позднее) 14 июля 1834 г. Н. Н. Пушкиной. Из Петербурга в Полотняный завод.

Надобно тебе поговорить о моем горе. На днях хандра меня взяла; подал я в отставку. Но получил от Жуковского такой нагоняй, а от Бенкендорфа такой сухой абшид, что я вструхнул, и Христом и Богом прошу, чтоб мне отставку не давали. А ты и рада, не так? Хорошо, коли проживу я лет еще 25; а коли свернусь прежде десяти, так не знаю, что ты будешь делать и что скажет Машка, а в особенности Сашка. Утешения мало им будет в том, что их папеньку схоронили как шута (Пушкин имеет в виду парадный «полосатый» мундир камер-юнкера — Е. К.) и что их маменька ужас как мила была на аничковских балах. Ну, делать нечего. Бог велик; главное то, что я не хочу, чтоб могли меня подозревать в неблагодарности. Это хуже либерализма.

Пушкин давал себе 60 лет жизни[5]. По его расчетам он мог помереть где-то в 1859–1860 году. То есть он должен пережить т о г о, который помрет в 1855 году после позорного поражения в Крымской войне. (Усиленно, впрочем, ходили слухи, что Николай покончил с собой, не пережив позора проигрыша крымской кампании, а еще пуще — из-за того, что выстроенная им, казалось бы, без единой ошибки великая Российская империя на поверку оказалась слабой и униженной теми европейскими государствами, которые ранее и выстрелить не могли из пушки, не спросив на то разрешения России). А может быть, он вполне мог дожить до отмены крепостного права в 1861 году — было бы ему всего-то 62 года, а там еще несколько лет — и он смог бы прочесть «Войну и мир» Л. Н. Толстого и «Преступление и наказание» Ф. М. Достоевского, которые без его творческих открытий точно не были бы созданы. Но дело даже и не в этой хронологической футуристике, — ведь это могли быть 25 с лишним лет творческой жизни нашего главного гения и чего мы лишились — никто кроме, как писал сам Пушкин, «Христа и Бога» не знает.

14 июля 1834 г. Н. Н. Пушкиной. Из Петербурга в Полотняный завод.

Но обеих ли ты сестер к себе берешь? Эй, женка! Смотри… Мое мнение: семья должна быть одна под одной кровлей: муж, жена, дети — покамест малы; родители, когда уже престарелы. А то хлопот не наберешься и семейственного спокойствия не будет. Впрочем об этом еще поговорим.

Пушкин предугадывает сложное переплетение отношений и связей между ним и свояченицами в так неожиданно разросшейся семье. И Александрина, и Екатерина — каждая из них сыграет свою роль в той драме, которая будет сопровождать последние годы жизни поэта.

3 августа 1834 г. Н. Н. Пушкиной. Из Петербурга в Полотняный завод.

Я мало Богу молюсь и надеюсь, что твоя чистая молитва лучше моих, как для меня, так и для нас.

Около (не позднее) 12 августа 1834 г. М. Л. Яковлеву. В Петербурге.

Вольтер человек очень порядочный, и его сношения с Екатериной суть исторические.

Краткая записка к своему лицейскому товарищу, который готовил к изданию «Историю Пугачева», больше говорит о масштабе личности Пушкина, о его «историческом горизонте», который, смеем утверждать, мало кому из его современников был свойственен, чем какие-либо ложные рассуждения о славе отечества, величии России. В ней также повторяется излюбленная тема Пушкина — сближение России и Европы, сопряжение их, нахождение близости и единства в развитии, при всем запаздывании родимого отечества.

Около (не позднее) 25 августа 1834 г. Н. И. Гончаровой. Из Полотняного завода в Ярополец.

Жена моя прелесть, и чем доле я с ней живу, тем более люблю это милое, чистое, доброе создание, которого я ничем не заслужил перед Богом.

Письмо, направленное матери Натальи Николаевны, не очень-то и расположенной к Пушкину, как и все семейство Гончаровых, конечно, не могло не включать ласковых слов о жене, ее дочери, но отчего-то кажется, что Пушкин абсолютно искренен в этих своих словах, и никогда от них не отступится, несмотря на все перипетии своих дальнейших отношений с женой.

15 и 17 сентября 1834 г. Н. Н. Пушкиной. Из Болдино в Петербург.

В деревне меня встретил первый снег, и теперь двор перед моим окошком белешенек… однако я еще писать не принимался, и в первый раз беру перо, чтобы с тобой побеседовать. Я рад, что добрался до Болдина; кажется, менее будет хлопот, чем я ожидал. Написать что-нибудь мне бы очень хотелось. Не знаю, придет ли вдохновение…

Мне здесь хорошо, да скучно, а когда мне скучно, меня так и тянет к тебе, как ты жмешься ко мне, когда тебе страшно. Целую тебя и деток и благословляю. Писать я еще не принимался.

Как больно ему было думать, что вот такие простые слова любви к жене и обычная семейная переписка кем-то грубо вскрывается и кто-то над этим ухмыляется, — да мало ли что может себе вообразить поэт? Но он как бы уже и примирился с этим. В Пушкине побеждает та сила жизни, которая всегда была ему свойственна и, преодолев свой очередной кризис в отношениях с властями, он настойчиво делает все, чтобы обеспечить семью, чтобы все были здоровы и довольны. Собственно и вопросы творческие уходят как бы на второй план, потому что очевидно, что больших денег на «романах» и стихах не заработаешь, как ни мечтал поэт, и надо тянуть лямку постылой службы, и бесконечно одалживаться у друзей, закладывать и перезакладывать имения свои и родителей, и даже закладывать в ломбарды имущество, как это будет происходить в самый последний год его жизни, любимой жены: от шалей до драгоценностей — где уж тут развернуться вдохновению…

20-е числа (не позднее) 25 сентября 1834 г. Н. Н. Пушкиной. Из Болдино в Петербург.

Вот уже скоро две недели, как я в деревне, а от тебя письма еще не получил. Скучно, мой ангел. И стихи в голову нейдут; и роман не переписываю. Читаю Вальтер Скотта и Библию, а все об вас думаю…

Видно нынешнюю осень мне долго в Болдине не прожить. Дела мои я кой-как уладил. Погожу еще немножко, не распишусь ли; коли нет — так с Богом и в путь. В Москве останусь дня три, у Натальи Ивановны (матери жены — Е. К.) сутки — и приеду к тебе. Да и в самом деле: неужто близ тебя не распишусь? Пустое.

Скажи, пожалуйста, брюхата ли ты? Если брюхата, прошу, друг мой, будь осторожной, не прыгать, не падать, на становиться на колени перед Машей (ни даже на молитве)… Прощай, Христос вас храни.

Пушкин поражает своей свободой в том числе и при использовании всего богатства русского языка. Сниженная лексика, употребляемая по отношению к горячо любимой жене («женка») производит определенный стилистический эффект, но ничуть не коробит ни нас, читателей, ни Наталью Николаевну. Для поэта характерна предельная широта палитры употребляемых языковых средств, что мы наблюдаем не только в письмах, но прежде всего в литературном творчестве. И это страшно идет ему, в то время, как у другого писателя это выглядело бы моветоном или натужным желанием показать свою простонародность или стилистическую «широту».

Пушкин и русский язык в этом отношении находятся в неразрывном единстве, язык «выливается» из него как естественный поток уже обработанной и стилистически отточенной речи. Нельзя не обратить внимания на грамматическое своеобразие пушкинского языка. Он любит членить свои предложения на краткие суждения, в которых присутствует предмет, о коем ведется речь, и также предикат, глагол состояния, эмоционального отношения, чувствования, мысли. Все это, как кирпичи некоего строения, тесно пригнаны друг к другу и не рассыпаются ни под каким предлогом и ни от какого рассмотрения, как к ним ни подходи — это крепко слепленный текст, организованный мыслью и логикой суждения, даже в том случае, если поэт высказывает свои эмоции и жалуется на обстоятельства жизни.

Та онтология пушкинской прозы, которая требует по его собственным словам прежде всего «мысли и мысли», присутствует также и в его переписке.

Крайне любопытно сравнить переписку Пушкина с перепиской Льва Толстого. Мы помним, что автор «Войны и мира» замечал, что «повести Пушкина голы как-то…», и стремился развить пушкинскую традицию, уводя ее в «подробности чувства и мысли», и ему это прекрасно удалось. Но одна только лишь пушкинская фраза из отрывка, начинавшегося — «гости съезжались на дачу», становится ядром целого романа Толстого «Анны Карениной», — такова концентрация содержания, запрятанного Пушкиным в краткую прозаическую форму.

Да и сам Толстой на определенном этапе своего развития напрочь отверг свои стилистические и психологические ухищрения и создал целую серию великолепных «народных рассказов» как раз в духе Пушкина — без художественных излишеств и «красивостей». Не случайно один из этих рассказов «Алеша-горшок» считался многими русскими писателями, в том числе И. А. Буниным, эталонным произведением русской прозы.

23 ноября 1834 г. А. Х. Бенкендорфу. В Петербурге.

Милостивый государь граф Александр Христофорович,

«История Пугачевского бунта» отпечатана, и для выпуска оной в свет ожидал я разрешения Вашего сиятельства; между тем позвольте обеспокоить Вас еще одною покорнейшею просьбою: я желал бы иметь счастие представить первый экземпляр книги государю императору, присовокупив к ней некоторые замечания, которых не решился я напечатать, но которые могут быть любопытны для его величества.

Пушкин старается наладить новый контакт с царем. Он сохраняет еще иллюзию, что его соображения о России, о подробностях пугачевского бунта могут быть важны и интересны для теперешней власти. Но он решительно ошибался. Николай начинает именно в эти годы «подмораживать» Россию, чтобы зараза вольнодумства и либерализма, проявившиеся в польском восстании, в революции 1830 года во Франции, не проникла на русскую почву.

1835

6 января 1835 г. А. А. Бобринскому. В Петербурге. Перевод с франц.

Мы получили следующее приглашение от имени графинии Бобринской: г-н и г-жа Пушкины и ее сестра и т. д. Отсюда страшное волнение среди моего бабья (как выражается Антикварий В. Скотта): которая? Предполагая, что это попросту ошибка, беру на себя смелость обратиться к вам, чтобы вывести нас из затруднения и водворить мир в моем доме.

Да, на самом деле — которая, ведь в доме Пушкина проживали две сестры его жены, которым суждено будет сыграть серьезную роль в событиях 1836–1837 годов — Александра и Екатерина.

Около (не позднее) 8 января 1835 г. П. В. Нащокину. Из Петербурга в Москву.

С любопытством взглянул бы я на твою семейственную и деревенскую жизнь. Я знал тебя всегда под бурею и в качке. Какое действие имеет на тебя спокойствие? Видал ли ты лошадей, выгруженных на Петербургской бирже (то есть после путешествия по морю — Е. К.)? Они шатаются и не могут ходить. Не то ли и с тобою? О себе говорить я тебе не хочу, потому что не намерен в наперсники брать московскую почту, которая нынешний год делала со мною удивительные свинства; буду писать тебе по оказии.

26 января 1835 г. А. Х. Бенкендорфу. В Петербурге.

Честь имею препроводить к Вашему сиятельству некоторые замечания, которые не могли войти в «Историю Пугачевского бунта», но которые могут быть любопытны. Я просил о дозволении представить оные государю императору и имел счастие получить на то высочайшее соизволение.

При сем осмеливаюсь просить Ваше сиятельство об испрошении важной для меня милости: о высочайшем дозволении прочесть пугачевское дело, находящееся в архиве. В свободное время я мог бы из оного составить краткую выписку, если не для печати, то по крайней мере для полноты моего труда, без того не совершенного, и для успокоения моей исторической совести.

Замечательный оборот употребляет Пушкин, обращаясь к всесильному чиновнику о разрешении прочесть следственное дело Пугачева — «историческая совесть». Еще раз обратим внимание на то, что Пушкин мыслит большими историческими категориями, он встраивает историю восстания Пугачева в общий контекст российской истории, зачинавшейся еще до Ивана Грозного, в то время как Николая волнует всего лишь одно: неповторение подобного в его царствование. Ведь нечто похожее уже начиналось в конце 20-х годов в Новгороде и Старой Руссе — жестокие по отношению к дворянству волнения в воинских поселениях, созданных волею Александра Первого и исполненных графом Аракчеевым, с которым, как мы помним, Пушкин хотел, но не успел встретиться.

Сама эта идея была крайне близка Николаю — поддерживать такие образования в России (воинские поселения), когда крестьяне живут по воинскому уставу, занимаются наряду с земледелием воинскою муштрой и готовы в любой момент вступить на военную стезю. Идеал жизни России как некоей, управляемой монархом казармы, где каждый знает свою роль и исполняет свою, лишь ему присущую, функцию, завершилась в итоге личным крахом Николая, его нравственной гибелью.

Мы писали ранее о замечании В. Набокова, что Николай действительно ощущал себя истинным отцом всего российского народа, включая и такую его беспокойную часть, как поэты и в целом литераторы. Знание о каждом более-менее значимом из них как бы входило в его обязанность «хозяина земли русской». Тяжкой, но обязанностью. Изданные материалы о жизни и деятельности Николая Первого не могут не поражать просто умопомрачительной с точки зрения здравого смысла вовлеченностью императора в самые ничтожные по сути дела своей империи; он демонстрирует знание деталей и людей, которые находились далеко на периферии реальной жизни государства.

Но здесь стоит заметить именно в связи с именем Пушкина, что и другой великий русский писатель, во многом вышедший из внутреннего смыслового содержания мира Пушкина, обработавший и развивший серьезные темы, только-только намеченные у Пушкина, — Ф. М. Достоевский также попадает под личный и суровый удар Николая I. Мыслимое ли дела для Европы: приговорить к смертной казни подающего выдающиеся надежды молодого писателя к смертной казни только лишь за чтение письма умершего уже вольдумца В. Г. Белинского? И в последний момент, уже перед исполнением приговора, м и л о с т и в о объявляющего о замене смерти ссылкой в каторгу. Это 1849 год, и Пушкину, будь он жив, исполнилось бы всего-навсего 50 лет. Какие бы он провел параллели? Что он думал бы о царе и о бедной России?

Апрель-май 1835 г. А. Х. Бенкендорфу.

В Петербурге. Перевод с франц. (Черновое).

В 1832 г. его величество соизволил разрешить мне быть издателем политической и литературной газеты.

Ремесло это не мое и неприятно мне во многих отношениях, но обстоятельства заставляют меня прибегнуть к средству, без которого я до сего времени надеялся обойтись. Я проживаю в Петербурге, где благодаря его величеству могу предаваться занятиям более важным и более отвечающим моему вкусу, но жизнь, которую я веду, вызывающая расходы, и дела семьи, крайне расстроенные, ставят меня в необходимость либо оставить исторические труды, которые стали мне дороги, либо прибегнуть к щедротам государя, на которые я не имею никаких других прав, кроме тех благодеяний, коими он меня уже осыпал.

Газета мне дает возможность жить в Петербурге и выполнять священные обязательства. Итак, я хотел бы быть издателем газеты, во всем сходной с «Северной пчелой»; что же касается статей чисто литературных (как-то: пространных критик, повестей, рассказов, поэм и т. п.), которые не могут найти место в фельетоне, то я хотел бы издавать их особо (по тому каждые 3 месяца, по образцу английских Reviews).

Пушкин вступил в решительную борьбу по получению разрешения на издание газеты, поскольку его денежные дела стали совершенно неудовлетворительными. Вся последующая переписка с Бенкендорфом именно об этом. Более того, Пушкин вынужден напрямую обращаться к правительству (читай к царю), чтобы каким-то образом обеспечить существование своей семьи, которая увеличилась, в том числе и в связи с проживанием в его доме сестер Натальи Николаевны.

Интенсивная светская жизнь, в которой нуждалась его жена и требовал его статус придворного — камер-юнкерство, приводила ко все возрастающим расходам. Пушкин почти в отчаянии. Его творческие дела почти изчезают из его переписки, уходят на второй план, давая в свою очередь почву для клеветы, подобной булгаринской, что, мол, Пушкин «закончился».

1 июня 1835 г. А. Х. Бенкендорфу. В Петербурге. Перевод с франц.

Граф,

Мне совестно постоянно надоедать вашему сиятельству, но снисходительность и участие, которое вы всегда ко мне проявляли, послужат извинением моей нескромности.

У меня нет состояния; ни я, ни моя жена не получили еще той части (имений, наследства — Е. К), которая должна нам достаться. До сих пор я жил только своим трудом. Мой постоянный доход — это жалованье, которое государь соизволил мне назначить. В работе ради хлеба насущного, конечно, нет ничего для меня унизительного; но, привыкнув к независимости, я совершенно не умею писать ради денег; и одна мысль об этом приводит меня в полное бездействие. Жизнь в Петербурге ужасающе дорога. До сих пор я довольно равнодушно смотрел на расходы, которые я вынужден был делать, так как политическая и литературная газета — предприятие чисто торговое — сразу дала бы мне средство получить от 30 до 40 тысяч дохода. Однако дело это причиняло мне такое отвращение, что я намеревался взяться за него лишь при последней крайности.

Ныне я поставлен в необходимость покончить с расходами, которые вовлекают меня в долги и готовят мне в будущем только беспокойство и хлопоты, а может быть — нищету и отчаяние. Три или четыре года уединенной жизни в деревне снова дадут мне возможность по возвращении в Петербург возобновить занятия, которыми я пока еще обязан милостям его величества.

Я был осыпан благодеяниями государя, я был бы в отчаянье, если бы его величество заподозрил в моем желании удалиться из Петербурга какое-либо другое побуждение, кроме совершенной необходимости…

Пушкин опять говорит о возможности отставки, правда, не употребляя этого слова, боясь потерять и этот, государственный, источник дохода, но он не видит иного выхода, кроме как отъезд из столицы в свое имение и сокращение тем самым расходов, с которыми он уже не может справиться. Втайне Пушкин рассчитывает на содействие властей в решении этой своей проблемы, и далее мы увидим, как он перейдет к прямым просьбам такого рода, но есть еще один мотив, который Пушкин обозначил в этом послании к Бенкендорфу, это указание на то, что писать ради денег, что-либо специально делать (издавать газету, к примеру) ради денег — ему психологически затруднительно, и он действительно не может в этом случае писать свободно и легко. Его вдохновение теряет в своей силе.

22 июля 1835 г. А. Х. Бенкендорфу. В Петербурге. Перевод с франц.

Граф,

Я имел честь явиться к вашему сиятельству, но, к несчастью, не застал вас дома. Осыпанный милостями его величества, к вам, граф, должен я обратиться, чтобы поблагодарить за участие, которое вам было угодно проявлять ко мне, и чтобы откровенно объяснить мое положение.

В течение последних пяти лет моего проживания в Петербурге я задолжал около шестидесяти тысяч рублей. Кроме, я был вынужден взять в свои руки дела моей семьи: это вовлекло меня в такие затруднения, что я был принужден отказаться от наследства и что единственными средствами привести в порядок мои дела были: либо удалиться в деревню, либо единовременно занять крупную сумму денег. Но последний исход почти невозможен в России, где закон предоставляет слишком слабое обеспечение заимодавцу и где займы суть почти всегда долги между друзьями и на слово.

Благодарность для меня чувство не тягостное; и, конечно, моя преданность особе государя не смущена никакой задней мыслью стыда или угрызений совести; но я не могу скрыть от себя, что я не имею решительно никакого права на благодеяния его величества и мне невозможно просить чего-либо.

Итак, граф, еще раз вверяю решение моей участи…

Николай предложил в ответ на это обращение Пушкина ссуду в размере 10 000 рублей и отпуск на 6 месяцев. Поэта это не устраивает, и он идет ва-банк, рассчитывая на то, что предложение о десяти тысячах уже никто не отзовет, но попробовать повысить ставку стоит. Об этом следующее письмо Пушкина Бенкендорфу.

26 июля 1835 г. А. Х. Бенкендорфу. В Петербурге. Перевод с франц.

Граф,

Мне тяжело в ту минуту, когда я получаю неожиданную милость, просить еще о двух других, но я решаюсь прибегнуть со всей откровенностью к тому, кто удостоен быть моим провидением.

Из 60 000 моих долгов половина — долги чести. Чтобы расплатиться с ними, я вижу себя вынужденным занимать у ростовщиков, что усугубит мои затруднения или же поставит меня в необходимость вновь прибегнуть к великодушию государя.

Итак, я умоляю его величество оказать мне милость полную и совершенную: во-первых, дав мне возможность уплатить эти 30 000 рублей и, во-вторых, соизволив разрешить мне смотреть на эту сумму как на заем и приказав, следовательно, приостановить выплату мне жалованья впредь до погашения этого долга.

Царь согласился с этой просьбой Пушкина и тем самым облегчил ситуацию поэта в денежном отношении.

21 сентября 1835 г. Н. Н. Пушкиной. Из Михайловского в Петербург.

А о чем я думаю? Вот о чем: чем нам жить будет? Отец не оставит мне имения; он его уже вполовину промотал; ваше имение на волоске от погибели. Царь не позволяет мне ни записаться в помещики, ни в журналисты. Писать книги для денег, видит Бог, не могу. У нас ни гроша верного дохода, а верного расхода 30 000. Все держится на мне да на тетке (Загряжская Наталья Кирилловна, урожд. Разумовская, дочь генерала-фельдмаршала Разумовского К. Г., фрейлина Екатерины II, двоюродная тетка жены Пушкина, очень хорошо относившаяся к поэту — Е. К.) Но ни я, ни тетка не вечны. Что из этого будет; Бог знает. Покамест грустно… Кстати: пришли мне мне, если можно, Essays de M. Montaigne — 4 синих книги, на длинных моих полках. Отыщи. Сегодня погода пасмурная. Осень начинается. Авось засяду.

25 сентября 1835 г. Н. Н. Пушкиной. Из Тригорского в Петербург.

Пишу тебе из Тригорского. Что это, женка? Вот уже 25-е, а я все от тебя не имею ни строчки. Это меня сердит и беспокоит…

Вообрази, что до сих пор я не написал ни строчки; а все потому, что не спокоен. В Михайловском нашел я все по-старому, кроме того, что нет уж в нем няни моей и что около знакомых старых сосен поднялась, во время моего отсутствия, молодая сосновая семья, на которую досадно мне смотреть, как иногда досадно мне видеть молодых кавалергардов на балах, на которых уже не пляшу. Но делать нечего; все кругом меня говорит, что я старею, иногда даже чистым русским языком. Например, вчера встретилась знакомая баба, которой не мог я не сказать, что она переменилась. А она мне: да и ты, мой кормилец, состарился да и подурнел. Хотя могу я сказать вместе с покойной няней моей: хорош никогда не был, а молод был…

Веду себя скромно и порядочно. Гуляю пешком и верхом, читаю романы Вальтер Скотта, от которых в восхищении, да охаю о тебе.

29 сентября 1835 г. Н. Н. Пушкиной. Из Михайловского в Петербург.

Государь обещал мне Газету, а там запретил; заставляет меня жить в Петербурге, а не дает мне способов жить моими трудами. Я теряю время и силы душевные, бросаю за окошки деньги трудовые и не вижу ничего в будущем…

Вечером езжу в Тригорское, роюсь в старых книгах, да орехи грызу. А ни стихов, ни прозы писать и не думаю.

2 октября 1835 г. Н. Н. Пушкиной. Из Михайловского в Петербург.

Со вчерашнего дня начал я писать (чтобы не сглазить только). Погода у нас портится, кажется, осень наступает не на шутку Все-таки напиши мне обо всем и обстоятельно. Что ты про Машу ничего не пишешь? Ведь я, хоть Сашка и любимец мой, а все люблю ее затеи.

Все труднее дается Пушкину очередная любимая пора — осень, все реже наступает вдохновение, а все из-за того, что нет душевного спокойствия. Поэт удручен своими отношениями с властями, тяготится полицейским присмотром, отсутствием необходимого дохода и невозможностью что-либо основательное задумать на будущее. Тяжело…

Около (не позднее) 11 октября 1835 г. П. А. Плетневу. Из Михайловского в Петербург.

В ноябре я бы рад явиться к вам; тем более, что такой бесплодной осени отроду мне не выдавалось. Пишу, через пень колоду валю. Для вдохновения нужно сердечное спокойствие, а я совсем не спокоен.

Около (не ранее) 23 октября 1835 г. А. Х. Бенкендорфу. В Петербурге. (Черновое)

Обращаюсь к Вашему сиятельству с жалобой и покорнейшей просьбою.

По случаю затруднения цензуры в пропуске издания одного из моих стихотворений принужден я был во время Вашего отсутствия обратиться в Цензурный комитет с просьбой о разрешении встретившегося недоразумения. Но Комитет не удостоил просьбу мою ответом. Не знаю, чем мог я заслужить таковое небрежение — но ни один из русских писателей не притеснен более моего. Сочинения мои, одобренные государем, остановлены при их появлении — печатаются с своевольными поправками цензора, жалобы мои оставлены без внимания. Я не смею печатать мои сочинения — ибо не смею…

Около (не позднее 26) октября 1835 г. П. А. Осиповой. Из Петербурга в Тригорское. Перевод с франц.

Бедную свою мать я застал почти при смерти (она умрет в следующем году — Е. К.), она приехала из Павловска искать квартиру и вдруг почувствовала себя дурно у госпожи Княжниной, где остановилась…

В этом печальном положении я еще с огорчением вижу, что бедная моя Натали стала мишенью для ненависти света. Повсюду говорят: это ужасно, что она так наряжается, в то время как ее свекру и свекрови есть нечего и ее свекровь умирает у чужих людей. Вы знаете, как обстоит дело. Нельзя, конечно, сказать, чтобы человек, имеющий 1200 крестьян, был нищим. Стало быть, у отца моего кое-что есть, а у меня нет ничего. Во всяком случае Натали тут не при чем, и отвечать за нее должен я. Если бы мать моя решила поселиться у нас, Натали, разумеется, ее бы приняла. Но холодный дом, полный детворы и набитый гостями, едва ли годится для больной. Матери моей лучше у себя. Я застал ее уже перебравшейся. Отец мой в положении, всячески достойном жалости. Что до меня, я исхожу желчью и совершенно ошеломлен. Поверьте мне, дорогая госпожа Осипова, хотя жизнь и сладкая привычка, однако в ней есть горечь, делающая ее в конце концов отвратительной, а свет — мерзкая куча грязи. Тригорское мне милее. Кланяюсь вам от всего сердца.

Прибегнув к унизительным по существу просьбам и обращениям к императору для решения своих финансовых вопросов, Пушкин попадает в очередной виток сплетен и пересудов, связанных с болезнью его матери, продолжающимся весельем на балах Натальи Николаевны и отсутствием какой-то видимой успокаивающей сердце перспективы. Пушкин, светлая позитивность которого приподняла всю русскую литературу и культуру в целом, привила им жизнерадостный оптимизм и продемонстрировала победу жизни над смертью, смеха над горестями бытия, — заявляет, что в конце концов в жизни есть что-то такое, что делает ее «отвратительной».

Разумеется, это «временная» победа уныния и хандры над пушкинским онтологическими свойствами радости и приятия бытия, но это также та часть его биографии и реального развертывания жизни, без которых представление о подлинной картине существования поэта было бы неполным и ограниченным излишней идеализацией.

3 ноября 1835 г. И. И. Лажечникову. Из Петербурга в Москву.

Позвольте, милостивый государь, благодарить вас теперь за прекрасные романы, которые все мы прочли с такою жадностию и с таким наслаждением. Может быть, в художественном отношении «Ледяной дом» и выше «Последнего Новика», но истина историческая в нем не соблюдена, и это со временем, когда дело Волынского будет обнародовано, конечно, повредит вашему созданию; но поэзия останется всегда поэзией и многие страницы вашего романа будут жить, доколе не забудется русский язык. За Василия Тредьяковского, признаюсь, я готов с вами поспорить. Вы оскорбляете человека, достойного во многих отношениях уважения и благодарности нашей. В деле же Волынского играет он лицо мученика. Его донесение Академии чрезвычайно трогательное. Нельзя его читать без негодования на его мучителя. О Бироне можно бы также потолковать. Он имел несчастие быть немцем; на него свалили весь ужас царствования Анны, которое было в духе его времени и в нравах народа. Впрочем, он имел великий ум и великие таланты.

Позвольте сделать вам филологический вопрос, коего разрешение для меня важно: в каком смысле упомянули вы слово хобот в последнем вашем творении и по какому наречию?

Анализ романов И. Лажечникова, кратко представленный в этом письме Пушкина, указывает на глубокие знания поэтом самых тайных и особенных перипетий становления российского государства и места ведущих участников этого процесса. Время, проведенное им в исторических архивах, не только дали ему материал для «Емельки Пугачева» и для «Истории Петра», но многократно увеличили г л у б и н у прочтения и понимания им русской истории. Одна только ссылка на имя Бирона, который от тех времен до сегодняшнего дня заклеймен титулом всесильного фаворита, думавшего исключительно о своих привилегиях и богатствах и ни во что не ставивший русскую корону, говорит о многом. У Пушкина, как мы видим, совершенно иной взгляд на сей исторический персонаж.

Вообще, Пушкин самым решительным образом поворачивается к историческим штудиям, и ему теперь интереснее исторический аспект многих происходящих событий. Причем, выражаясь современно, можно сказать, что он мыслит «большим временем» истории. На этот счет мы отсылаем к главе во второй части нашей книги, где рассмотрен пушкинский хронотоп и его отношение ко времени.

26 декабря 1835 г. П. А. Осиповой.

Из Петербурга в Псков. Перевод с франц.

Государь только что оказал свою милость большей части заговорщиков 1825 г… Как подумаю, что уже 10 лет протекло со времени этого несчастного возмущения, мне кажется, что все я видел во сне. Сколько событий, сколько перемен во всем, начиная с моих собственных мнений, моего положения и проч., и проч.

Пушкин здесь ясно говорит о «перемене своих собственных мнений» и именно в связи с событиями 1825 г., с восстанием декабристов. Он на самом деле переменился в понимании внутренних пружин исторических событий, он смотрит на все то, что было ранее, с более высокой, более объективной точки зрения. Это отчетливо выявится в его полемике с Чаадаевым, о которой мы поговорим ниже.

1836

10 января 1836 г. П. В. Нащокину. Из Петербурга в Москву.

Я не писал к тебе потому, что в ссоре с московскою почтою… Денежные дела мои плохи — я принужден был приняться за журнал («Современник» — Е. К.). Не ведаю, как еще пойдет…

Мое семейство умножается, растет, шумит около меня. Теперь, кажется, и на жизнь нечего роптать, и старости нечего бояться. Холостяку в свете скучно: ему досадно видеть новые, молодые поколения; один отец семейства смотрит без зависти на молодость, его окружающую. Из этого следует, что мы хорошо сделали, что женились.

6 мая 1836 г. Н. Н. Пушкиной. Из Москвы в Петербург.

Я не раскаиваюсь в моем приезде в Москву, а тоска берет по Петербургу. На даче ли ты? Как ты с хозяином управилась? Что дети? Экое горе! Вижу, что непременно нужно иметь мне 80 000 доходу. И буду их иметь. Недаром же пустился в журнальную спекуляцию — а ведь это все равно что золотарство, которое хотела взять на откуп мать Безобразова: очищать русскую литературу есть чистить нужники и зависеть от полиции. Того и гляди, что…. Черт их побери! У меня кровь в желчь превращается. Целую тебя и детей. Благословляю их и тебя.

14 и 16 мая 1836 г. Н. Н. Пушкиной. Из Москвы в Петербург.

Слушая толки местных литераторов, дивлюсь, как они могут быть так порядочны в печати и так глупы в разговоре. Признайся: так ли и со мною? Право, боюсь. Баратынский однако ж очень мил. Но мы как-то холодны друг ко другу… Здесь хотят лепить мой бюст. Но я не хочу. Тут арапское мое безобразие предано будет бессмертию во всей своей мертвой неподвижности; я говорю: у меня дома есть красавица, которую когда-нибудь мы вылепим.

18 мая 1836 г. Н. Н. Пушкиной. Из Москвы в Петербург.

Брюллов сейчас от меня. Едет в Петербург (для того, чтобы писать портрет Натальи Николаевны — Е. К.) скрепя сердце; боится климата и неволи. Я стараюсь его утешить и ободрить; а между тем у меня у самого душа в пятки уходит, как вспомню, что я журналист. Будучи еще порядочным человеком, я получал уж полицейские выговоры и мне говорили: vous avez trompe (вы не оправдали (обманули), франц. — Е. К.) и тому подобное. Что же теперь со мною будет? Мордвинов будет? Мордвинов будет на меня смотреть, как на Фаддея Булгарина и Николая Полевого, как на шпиона; черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом! Весело, нечего сказать.

Это продолжение того мотива, о котором мы писали несколько ранее, что Пушкин стремится защитить свое доброе имя и отстоять свое приватное независимое пространство. Здесь же, в письме, есть выражение, которое часто цитируется в связи с именем Пушкина: «черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом!» Внимательный читатель, который перечел ряд пушкинских писем до этого — с печальным восклицанием поэта, понимает внутренний смысл выражения Пушкина: обращено оно не к России, от любви к которой он никогда не отказывался, но к тому режиму, соединению во власти людей недалеких, нечестных, чванливых, заглядывающих к нему в спальню, читающих его письма к жене. Э т а Россия ему не мила.

27 мая 1836 г. П. В. Нащокину. Из Петербурга в Москву.

Я приехал к себе на дачу 23-го в полночь и на пороге узнал, Наталья Николаевна благополучно родила дочь Наталью за несколько часов до моего приезда. На другой день я ее поздравил и отдал вместо червонца твое ожерелье, от которого она в восхищении. Дай Бог не сглазить, все идет хорошо.

Второй № «Современника» (журнала, который стал издавать Пушкин — Е. К.) очень хорош, и ты мне скажешь за него спасибо. Я сам начинаю его любить и, вероятно, займусь им деятельно…

Вот анекдот о моем Сашке. Ему запрещают (не знаю зачем) просить, чего ему хочется. На днях говорит он своей тетке: Азя! Дай мне чаю: я просить не буду.

Около 10 июня 1836 г. Н. А. Дуровой. Из Петербурга в Елабугу.

Вот начало Ваших записок. Все экземпляры уже напечатаны и теперь переплетаются. Не знаю, возможно ли остановить издание. (Автор, знаменитая кавалерист-девица Н. А. Дурова, которая под видом молодого человека принимала участие в войне 1812 года, захотела поменять название — Е. К.). Мнение мое, искреннее и бескорыстное — оставить как есть. «Записки амазонки» как-то слишком изысканно, манерно, напоминает немецкие романы. «Записки Н. А. Дуровой» — просто, искренне и благородно. Будьте смелы — вступайте на поприще литературное столь же отважно, как и на то, которое Вас прославило. Полумеры никуда не годятся.

Один из лучших советов редактора своему автору — пишите «просто, искренне и благородно». Благодаря Пушкину эта книга появилась в свет и стала не просто одним из свидетельств редкой истории о «превращении» девушки в юношу, но и о неизвестных страницах Отечественной войны с Наполеоном. Эти записки не канули в Лету, а по-своему повлияли на одну из линий русского искусства, вызвав к жизни многочисленные интерпретации — от А. Гладкова до Э. Рязанова.

Август 1836 г. Д. В. Давыдову. Из Петербурга в Мазу. (Черновое)

Ты думал, что твоя статья о партизанской войне пройдет сквозь цензуру цела и невредима. Ты ошибся: она не избежала красных чернил…

Тяжело, нечего сказать. И с одною цензурою напляшешься; каково же зависеть от целых четырех? Не знаю, чем провинились русские писатели, которые не только смирны, но даже сами от себя согласны с духом правительства. Но знаю, что никогда не бывали они притеснены, как нынче: даже и в последнее пятилетие царствования покойного императора, когда вся литература сделалась рукописною…

Поразительно, но эта цензурная традиция не только сопровождала русских писателей в XIX веке (во второй половине, правда, было полегче после реформ Александра II), но фантастически сильно угнездилась в советскую эпоху, в которую чуть ли не четверть из настоящей литературной продукции стала именно что рукописною.

14 октября 1836 г. М. А. Корфу. В Петербурге.

Какое поле — эта новейшая русская история! И как подумаешь, что оно вовсе еще не обработано и что кроме нас, русских, никто того не может и предпринять! — Но история долга, жизнь коротка, а пуще всего человеческая природа ленива (русская природа в особенности).

Пушкин продолжает выступать как самый яркий представитель развивающегося исторического самосознания России. Он видит необходимость не только в осмыслении и, соответственно, осознании причин происходившего в прошлой истории, но отчетливо проявлено его страстное желание запечатлеть и отрефлектировать совершающуюся историческую жизнь народа в настоящий миг, сегодня. Эта потребность актуализировать исторический подход, смещая угол зрения с прошлого на современность, крайне важна для уяснения исторического сознания поэта. В этом письме отразились и размышления Пушкина над суждениями своего друга П. Я. Чаадаева, автора знаменитых «Философических писем», после которых он был объявлен «сумасшедшим», удивительное решение российской власти, которая, как правило, пользовалась более радикальными приемами — от ссылки до каторги, что означало почти физическую и духовную смерть приговоренного. Развернутые рассуждения на этот счет Пушкин представит в своем письме к Чаадаеву, написанном 5 дней спустя.

19 октября 1836 г. П. Я. Чаадаеву.

Из Петербурга в Москву. Перевод с франц.

Ввиду чрезвычайной важности письма приведем его целиком.

Благодарю за брошюру, что вы мне прислали. Я с удовольствием перечел ее, хотя очень удивился, что она переведена и напечатана. Я доволен переводом: в нем сохранена энергия и непринужденность подлинника. Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами. Нет сомнения, что схизма (разделение церквей) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех. Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т. п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли Евангелие и предания, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве… Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы — разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие — печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, — как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел вас в Париж? И (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал.

Вышло предлинное письмо. Поспорив с вами, я должен вам сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь — грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, что равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству — поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко. Но боюсь, как бы ваши исторические воззрения вам не повредили… Наконец, мне досадно, что не был подле вас, когда вы передали вашу рукопись журналистам. Я нигде не бываю и не могу вам сказать, производит ли статья впечатление. Надеюсь, что ее не будут раздувать…

Стоит также посмотреть и на черновые наброски Пушкина к этому письму, в них остались не менее значимые его утверждения. Вот этот текст:

Петр Великий укротил дворянство, опубликовав Табель о рангах, духовенство — отменив патриаршество (NB: Наполеон сказал Александру: Вы сами у себя поп; это совсем не так глупо). Но одно дело произвести революцию, другое дело это закрепить ее результаты. До Екатерины II продолжали у нас революцию Петра, вместо того, чтобы ее упрочить. Екатерина II еще боялась аристократии; Александр сам был якобинцем. Вот уже 140 лет как () сметает дворянство; и нынешний император первый воздвиг плотину (очень слабую еще) против наводнения демократией, худшей, чем в Америке (читали ли вы Токвиля? Я еще под горячим впечатлением от его книги и совсем напуган ею).

Что касается духовенства, оно вне общества, оно еще носит бороду. Его нигде не видно, ни в наших гостиных, ни в литературе, ни в… Оно не принадлежит к хорошему обществу. Оно не хочет быть народом. Наши государи смогли удобным оставить его там, где они его нашли. Точно у евнухов — у него только одна страсть к власти. Потому его боятся. И, я знаю, некто, несмотря на все свое упорство, согнулся перед ним в трудных обстоятельствах — что в свое время меня взбесило.

Религия чужда нашим мыслям и нашим привычкам, к счастью, но не следовало этого говорить.

Ваша брошюра произвела, кажется, большую сенсацию. Я не говорю о ней в обществе, в котором нахожусь.

Что надо было сказать и что вы сказали, это то, что наше современное общество столь же презренно, сколь глупо; что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью, правом и истиной, ко всему, что не является необходимостью. Это циничное презрение к мысли и к достоинству человека. Надо было прибавить (не в качестве уступки, но как правду), что правительство все еще единственный европеец в России. И сколь бы грубо и цинично оно ни было, от него зависело бы стать сто крат хуже. Никто не обратил бы на это ни малейшего внимания.

Подробный разбор отношений, полемики между Пушкиным и Чаадаевым делается нами во второй части книги в главе, посвященной этим двум мыслителям.

20 октября 1836 г. С. Л. Пушкину.

Из Петербурга в Москву. Перевод с франц.

Дорогой отец… Вы спрашиваете у меня новостей о Натали и о детворе. Слава Богу, все здоровы. Не получаю известий о сестре (Ольге — Е. К.), которая уехала из деревни больною. Ее муж (Павлищев — Е. К.), выводивший меня из терпения совершенно никчемными письмами, не подает признаков жизни теперь, когда нужно устроить его дела… Лев (брат — Е. К.) поступил на службу и просит у меня денег; но я не в состоянии содержать всех: я сам в очень расстроенных обстоятельствах, обременен многочисленной семьей, содержу ее своим трудом и не смею заглядывать в будущее. Павлищев упрекает меня за то, что я трачу деньги, хотя я не живу ни на чей счет и не обязан отчетом никому, кроме моих детей…

Я рассчитывал побывать в Михайловском — и не мог. Это расстроит мои дела по меньшей мере еще на год. В деревне я бы много работал; здесь я ничего не делаю, а только исхожу желчью.

17 ноября 1836 г. В. А. Соллогубу. В Петербурге. Перевод с франц.

Я не колеблюсь написать то, что могу заявить словесно. Я вызвал г-на Ж. Геккерена (Дантеса — Е. К.) на дуэль, и он принял вызов, не входя ни в какие объяснения. И я же прошу теперь господ свидетелей этого дела соблаговолить считать этот вызов как бы не имевшим места, узнав из толков в обществе, что г-н Жорж Геккерен решил объявить о своем намерении жениться на мадемуазель Гончаровой (Екатерине, младшей сестре Натальи Николаевны — Е. К.) после дуэли. У меня нет никаких оснований приписывать его решение соображениями, недостойными благородного человека.

Прошу вас, граф, воспользоваться этим письмом так, как вы сочтете уместным.

17–21 ноября 1836 г. Л. Геккерену. В Петербурге. Перевод с франц.

(Восстановленный текст непосланного письма)

Барон,

Прежде всего позвольте мне подвести итог всему тому, что произошло недавно. — Поведение вашего сына было мне полностью известно уже давно и не могло быть для меня безраличным; но так как оно не выходило из границ светских приличий и так как я притом знал, насколько в этом отношении жена моя заслуживает мое доверие и мое уважение, я довольствовался ролью наблюдателя, с тем чтобы вмешаться, когда сочту это своевременным. Я хорошо знал, что красивая внешность, несчастная страсть и двухлетнее постоянство всегда в конце концов производит некоторое впечатление на сердце молодой женщины и что тогда муж, если только он не дурак, совершенно естественно делается поверенным своей жены и господином ее поведения. Признаюсь вам, я был не совсем спокоен. Случай, который во всякое другое время был бы мне крайне неприятен, весьма кстати вывел меня из затруднения: я получил анонимные письма. Я увидел, что время пришло, и воспользовался этим. Остальное вы знаете: я заставил вашего сына играть роль столь гротескную и жалкую, что моя жена, удивленная такой пошлостью, не могла удержаться от смеха, и то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в отвращении самом спокойном и вполне заслуженном.

Но вы, барон, — вы мне позволите заметить, что ваша роль во всей этой истории была не очень прилична. Вы, представитель коронованной особы, вы отечески сводничали… вашему незаконнорожденному или так называемому сыну; всем поведением этого юнца руководили вы. Это вы диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и нелепости, которые он осмеливался писать. Подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о вашем сыне, а когда, заболев сифилисом, он должен был сидеть дома из-за лекарств, вы говорили, бесчестный вы человек, что он умирает от любви к ней; вы бормотали ей: верните мне моего сына. Это еще не все.

Вы видите, что я об этом хорошо осведомлен, но погодите, это не все: я говорил вам, что дело осложнилось. Вернемся к анонимным письмам. Вы хорошо догадываетесь, что они вас интересуют.

2 ноября вы от вашего сына узнали новость, которая доставила вам много удовольствия. Он вам сказал, что я в бешенстве, что моя жена боится… что она теряет голову. Вы решили нанести удар, который оказался окончательным. Вами было составлено анонимное письмо.

Я получил три экземпляра из десятка, который был разослан. Письмо это было сфабриковано с такой неосторожностью, что с первого взгляда я напал на следы автора. Я больше об этом не беспокоился и был уверен, что найду пройдоху. В самом деле, после менее чем трехдневных розысков я уже знал положительно, как мне поступить.

Если дипломатия есть лишь искусство узнавать, что делается у других, и расстраивать их планы, вы отдадите мне справедливость и признаете, что были побиты по всем пунктам.

Теперь я подхожу к цели моего письма: может быть вы хотите знать, что помешало мне до сих пор обесчестить вас в глазах нашего и вашего двора. Я вам скажу это.

Я, как видите, добр, бесхитростен, но сердце мое чувствительно. Дуэли мне уже недостаточно, и каков бы ни был ее исход, я не сочту себя достаточно отмщенным ни смертью вашего сына, ни его женитьбой, которая совсем походила бы на веселый фарс (что, впрочем, меня весьма мало смущает), ни, наконец, письмом, которое я имею честь писать вам и которого копию сохраняю для моего личного употребления. Я хочу, чтобы вы дали себе труд и сами нашли основания, которые были бы достаточны для того, чтобы побудить меня не плюнуть вам в лицо и чтобы уничтожить самый след этого жалкого дела, из которого мне легко будет сделать отличную главу в моей истории рогоносцев.

Имею честь быть, барон, ваш нижайший и покорнейший слуга А. Пушкин

Это письмо не было послано. В главе, посвященной обстоятельствам дуэли и смерти Пушкина во второй части книги, мы подробно разбираем всю эту ситуацию и здесь не будем на этом останавливаться. Но не покидает щемящее чувство жалости к поэту, который должен из последних сил защищать себя от всех невзгод, которые обрушились на него в последнее время — от чрезмерного внимания властей, от финансовых трудностей, казалось бы, запредельного толка до необходимости защищать то, что принадлежит ему по праву шестисотлетнего российского дворянства — собственную честь и доброе имя.

21 ноября 1836 г. А. Х. Бенкендорфу. В Петербурге. Перевод с франц.

Граф! Считаю себя вправе и даже обязанным сообщить вашему сиятельству о том, что недавно произошло в моем семействе. Утром 4 ноября я получил три экземпляра анонимного письма, оскорбительного для моей чести и чести моей жены. По виду бумаги, по слогу письма, по тому, как оно было составлено, я с первой же минуты понял, что оно исходит от иностранца, от человека высшего общества, от дипломата. Я занялся розысками. Я узнал, что семь или восемь человек получили в один и тот же день по экземпляру того же письма, запечатанного и адресованного на мое имя под двойным конвертом. Большинство лиц, получивших письмо, подозревая гнусность, их ко мне не переслали.

В общем, все были возмущены таким подлым и беспричинным оскорблением; но, твердя, что поведение моей жены было безупречно, говорили, что поводом к этой низости было настойчивое ухаживание за нею г-на Дантеса.

Мне не подобало видеть, чтобы имя моей жены было в данном случае связано с чьим бы то ни было именем. Я поручил сказать это г-ну Дантесу. Барон Геккерен приехал ко мне и принял вызов от имени г-на Дантеса, прося у меня отсрочки на две недели.

Оказывается, что в этот промежуток времени г-н Дантес влюбился в мою свояченицу, мадемуазель Гончарову, и сделал ей предложение. Узнав об этом из толков в обществе, я поручил просить г-на д’Аршиака (секунданта г-на Дантеса), чтобы мой вызов рассматривался как не имевший места. Тем временем я убедился, что анонимное письмо исходило от г-на Геккерена, о чем считаю своим долгом довести до сведения правительства и общества.

Будучи единственным судьей и хранителем моей чести и чести моей жены и не требуя вследствие этого ни правосудия, ни мщения, я не могу и не хочу представлять кому бы то ни было доказательства того, что утверждаю.

Во всяком случае надеюсь, граф, что это письмо служит доказательством уважения и доверия, которые я к вам питаю.

16 декабря 1836 г. А. Г. Баранту. В Петербурге. Перевод с франц.

Барон,

Спешу сообщить вашему превосходительству сведения, которые вы желали иметь относительно правил, определяющих литературную собственность в России.

Литература стала у нас значительной отраслью промышленности лишь за последние двадцать лет или около того. До тех пор на нее смотрели только как на изящное аристократическое занятие. Г-жа де Сталь говорила в 1811 г.: в России несколько дворян занялись литературой… Никто не думал извлекать из своих произведений других выгод, кроме успехов в обществе, авторы сами поощряли их перепечатку и тщеславились этим… Первая жалоба на перепечатку была подана в 1824 г. Оказалось, что подобный случай не был предусмотрен законодателем. Литературная собственность была признана нынешним монархом…

Вопрос о литературной собственности очень упрощен в России, где никто не может представить свою рукопись в цензуру, не назвав автора и не поставив его тем самым под непосредственную охрану со стороны правительства.

24 декабря 1836 г. П. А. Осипова.

Из Петербурга в Тригорское. Перевод с франц.

Вы не поверите, дорогая Прасковья Александровна, сколько удовольствия доставило мне ваше письмо… Хотите знать, чего бы я хотел? Я желал бы, чтобы вы были владелицей Михайловского, а я — я оставил бы за собой усадьбу с садом и десятком дворовых. У меня большое желание приехать этой зимой ненадолго в Тригорское. Мы переговорим обо всем этом. А тем временем шлю вам привет от всего сердца. Жена благодарит вас за память.

Пушкин продолжает решать свои имущественные затруднения и предлагает П. А. Осиповой, хорошему своему другу и умной женщине, приобрести Михайловское, а самому оставить дорогую сердцу усадьбу и жить в ожидании порывов вдохновения вдали от клеветы, сплетен, подозрений всякого рода — быть свободным и счастливым. Он рассчитывает, что этой зимой приедет в Тригорское, отдохнет душой, устроит судьбу Михайловского, — не зная того, что ему осталось чуть больше месяца до роковой дуэли.

Конец декабря 1836 г. С. Л. Пушкину.

Из Петербурга в Москву. Перевод с франц.

Уже довольно давно не получал я от вас известий. Веневитинов сказал мне, что вы показались ему грустным и встревоженным и что вы собирались приехать в Петербург. Так ли это? мне нужно съездить в Москву, во всяком случае я надеюсь вскоре повидаться с вами. Вот уж наступает новый год — дай Бог, чтоб он был для нас счастливее, чем тот, который истекает…

У нас свадьба. Моя свояченица Екатерина выходит за барона Геккерена, племянника и приемного сына посланника короля голландского. Это очень красивый и добрый малый, он в большой моде и 4 годами моложе своей нареченной. Шитье приданого сильно занимает и забавляет мою жену и ее сестру, но приводит меня в бешенство. Ибо дом мой имеет вид модной и бельевой мастерской…

Я очень занят. Мой журнал и мой Петр Великий отнимают у меня много времени; в этом году я довольно плохо устроил свои дела, следующий год будет лучше, надеюсь. Прощайте, мой дорогой отец.

Этим письмом Пушкин по существу попрощался со своим отцом. Нас не должны вводить в заблуждение слова Пушкина о Дантесе. Он не знает, дошли ли слухи об анонимных письмах до отца (мать к этому времени уже умерла) и стремится всячески развеять его возможные опасения о неурядицах и проблемах в его большом семействе.

1837

25 января 1837 г. Л. Геккерену. В Петербурге. Перевод с франц.

Барон!

Позвольте мне подвести итог тому, что произошло недавно. Поведение вашего сына было мне известно уже давно и не могло быть для меня безразличным. Я довольствовался ролью наблюдателя, готовый вмешаться, когда сочту это своевременным. Случай, который во всякое другое время был бы мне крайне неприятен, весьма кстати вывел меня из затруднения: я получил анонимные письма. Я увидел, что время пришло, и воспользовался этим. Остальное вы знаете: я заставил вашего сына играть роль столь жалкую, что моя жена, удивленная такой трусостью и пошлостью, не могла удержаться от смеха, и то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в презрении самом спокойном и отвращении вполне заслуженном.

Я вынужден признать, барон, что ваша собственная роль была не совсем прилична. Вы, представитель коронованной особы, вы отечески сводничали вашему сыну. По-видимому, всем его поведением (впрочем, в достаточной степени неловким) руководили вы. Это вы, вероятно, диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и нелепости, которые он осмеливался писать. Подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного или так называемого сына; а когда, заболев сифилисом, он должен был сидеть дома, вы говорили, что он умирает от любви к ней; вы бормотали ей: верните мне моего сына.

Вы хорошо понимаете, барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы моя семья имела какие бы то ни было сношения с вашей. Только на этом условии согласился я не давать хода этому грязному делу и не обесчестить вас в глазах дворов нашего и вашего, к чему я имел и возможность и намерение. Я не желаю, чтобы моя жена выслушивала впредь ваши отеческие увещевания. Я не могу позволить, чтобы ваш сын, после своего мерзкого поведения, смел разговаривать с моей женой, и еще того менее — чтобы он отпускал ей казарменные каламбуры и разыгрывал преданность и несчастную любовь, тогда как он просто плут и подлец. Итак, я вынужден обратиться к вам, чтобы просить вас положить конец всем этим проискам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым, конечно, я не остановлюсь.

После такого письма дуэль была неизбежна. Пушкин сознательно пишет оскорбительные вещи в адрес Геккеренов, поскольку абсолютно уверен в их виновности в связи с анонимными письмами и грязными намерениями относительно его жены. Назад хода нет. Послав это письмо, Пушкин успокоился: дело должно было получить свою развязку. Этого он и хотел. Не о своей смерти и не об убийстве Дантеса он думал, — он жаждал в смертельном, роковом поединке кровью смыть всю грязь клеветы и сплетен вокруг своего имени и имени жены.

А потом он всегда верил с свою удачу и свою счастливую судьбу, хотя в свое время было предсказано ему, что умрет он от руки «белого человека» (Дантес как раз был блондином). Но трудно представить, что Пушкин в те дни вспоминал свою нагаданную цыганкой судьбину.

26 января 1837 г. К. Ф. Толю. В Петербурге.

Порадовало меня мнение Вашего сиятельства о Михельсоне, слишком у нас забытом. Его заслуги были затемнены клеветою; нельзя без негодования видеть, что должен он был претерпеть от зависти или неспособности своих сверстников и начальников… Как ни сильно предубеждение невежества, как ни жадно приемлется клевета, но одно слово, сказанное таким человеком, каков Вы, навсегда их уничтожает. Гений с одного взгляда открывает истину, а истина сильнее царя, говорит священное писание.

Письмо, написанное за день до дуэли, любопытно именно своим заключительным пассажем. Ведь не Толя Пушкин числит по разряду гениев, — он говорит о себе и своем оппоненте во всех смыслах: царе.

Между 9 ч. 30 м. и 10 ч. Утра 27 января 1837 г. О. д’Аршиаку. В Петербурге. Перевод с франц.

Виконт,

Я не имею ни малейшего желания посвящать петербургских зевак в мои семейные дела; поэтому я не согласен ни на какие переговоры между секундантами. Я привезу моего лишь на место встречи. Так как вызывает меня и является оскорбленным г-н Геккерен, то он может, если ему угодно, выбрать мне секунданта; я заранее его принимаю, будь то хотя бы его егерь. Что же касается часа и места, то я всецело к его услугам. По нашим, по русским, обычаям этого достаточно. Прошу вас поверить виконт, что это мое последнее слово и что более мне нечего ответить относительно этого дела, и что я тронусь из дому лишь для того, чтобы ехать на место.

Записка эта, посланная секунданту Дантеса, говорит не только о том, что Пушкин окончательно определился с дуэлью и не хочет и не видит никаких компромиссов, но свидетельствует о холодном и взвешенном самообладании поэта. Строгий ее стиль, сжатость и опреденность выражений свидетельствуют именно об этом.

27 января 1837 г. А. О. Ишимовой. В Петербурге.

Крайне сожалею, что мне невозможно будет сегодня явиться на Ваше приглашение. Покамест честь имею препроводить к Вам Barry Cornwall. Вы найдете в конце книги пьесы, отмеченные карандашом, переведите их как умеете — уверяю Вас, что переведете как нельзя лучше. Сегодня я нечаянно открыл Вашу «Историю в рассказах» и поневоле зачитался. Вот как надобно писать!

Это последние строчки, написанные Пушкиным. После этого не было ничего… Мало того, что накануне самой дуэли он заботится о том, чтобы были сделаны переводы для будущих номеров «Современника», но и зачитывается «Историей в рассказах» своей корреспондентки. Этот поразительный факт говорит не только о безусловной силе духа поэта, но и демонстрирует ту самую силу слова и правильного рассказа, о которых думал и за которые ратовал Пушкин.

Список адресатов писем А. С. Пушкина

Список дается не в алфавитном порядке, но по первому появлению в перечне писем, представленных в книге, то есть хронологически.

Вяземский, Петр Андреевич, князь (1792–1878) — поэт и критик, близкий друг поэта

Кривцов, Николай Иванович (1791–1843) — офицер, участник войны 1812 г., приятель Пушкина

Греч, Николай Иванович (1787–1867) — литератор, издатель журнала «Сын отечества». Издавал также (совместно с Ф. Булгариным) газету «Северная пчела»

Пушкин, Лев Сергеевич (1805–1852) — брат Пушкина

Бестужев, псевдоним — «Марлинский», Александр Александрович (1797–1837) — писатель, литературный критик, декабрист

Казначеев, Александр Иванович (1788–1881) — одесский знакомый Пушкина, правитель канцелярии графа М. С. Воронцова, генерал-губернатора южных губерний России

Давыдов, Василий Львович (1792–1855) — декабрист, помещик

Рылеев, Кондратий Федорович (1795–1826) — поэт, входил в число руководителей восстания 1825 года, один из пяти казненных декабристов

Гнедич, Николай Иванович (1784–1833) — поэт, автор классического перевода «Илиады» Гомера на русский язык

Дельвиг, Антон Антонович (1798–1831) — поэт, издатель «Литературной газеты», задушевный друг Пушкина

Вульф, Анна Николаевна (1799–1857) — дочь П. А. Осиповой (см.), соседка Пушкина по Михайловскому

Керн, Анна Петровна (1800–1879) — племянница П. А. Осиповой (см.), ей посвящено стихотворение «Я помню чудное мгновенье».

Раевский-сын, Николай Николаевич (1801–1843) — младший сын ген. Н. Н. Раевского, друг Пушкина. Известен подвигом, совершенным в Бородинском сражении вместе со старшим братом Александром и отцом

Александр I (1777–1825) — император России в 1801–1825 гг.

Жуковский, Василий Андреевич (1783–1852) — поэт, воспитатель наследника престола (Александра II), близкий друг и заступник Пушкина при дворе

Катенин, Павел Александрович (1792–1853) — писатель

Плетнев, Петр Александрович (1792–1865) — писатель и журналист, близкий друг Пушкина

Николай I (1796–1855) — император России в 1825–1855 гг.

Осипова, Прасковья Александровна (1781–1859), в первом браке Вульф — помещица с. Тригорского, соседка по с. Михайловское, близкий друг Пушкина

Зубков, Василий Петрович (1799–1862) — московский приятель Пушкина, имел связи с масонами и российскими тайными обществами

Языков, Николай Михайлович (1803–1846) — поэт

Бенкендорф, Александр Христофорович, граф (1783–1844) — государственный деятель, шеф корпуса жандармов

Хитрово, Елизавета Михайловна (1783–1839) — приятельница Пушкина, дочь фельдмаршала М. И. Голенищева-Кутузова, победителя Наполеона

Гончарова, Наталья Ивановна, урожденная Загряжская (1785–1848) — мать Натальи Николаевны Пушкиной, жены поэта

Вяземская, Вера Федоровна (1790–1886) — жена П. А. Вяземского

Пушкина, Надежда Осиповна, урожденная Ганнибал (1775–1836) — мать Пушкина

Пушкин, Сергей Львович (1770–1848) — отец Пушкина

Павлищева, Ольга Сергеевна, урожденная Пушкина (1797–1868) — сестра Пушкина

Гончарова, Наталья Николаевна — см. Пушкина Н. Н.

Погодин, Михаил Петрович (1800–1875) — историк, литератор, журналист

Кривцов, Николай Иванович (1791–1843) — офицер, участник войны 1812 года, приятель Пушкина

Чаадаев, Петр Яковлевич (1796–1856) — офицер, писатель, автор знаменитых «Философических писем», друг Пушкина

Нащокин, Павел Воинович (1800–1854) — близкий друг Пушкина, неоднократно помогавший ему в финансовых вопросах

Коншин, Николай Михайлович (1793–1859) — поэт

Миллер, Павел Иванович (1813–1885) — лицеист VI выпуска

Пушкина, Наталья Николаевна, урожденная Гончарова (1812–1863) — жена Пушкина

Киреевский, Иван Васильевич (1806–1856) — писатель, публицист, один из ярких представителей явления «славянофильства»

Санковский, Павел Степанович (1798–1832) — чиновник особых поручений

Мордвинов, Александр Николаевич (1792–1869) — управляющий III (жандармским) отделением

Дубельт, Леонтий Васильевич (1792–1862) — с 1835 года начальник штаба корпуса жандармов, «правая» рука А. Х. Бенкендорфа

Яковлев, Михаил Лукьянович (1804–1882) — лицейский друг Пушкина

Бобринский, Алексей Алексеевич, граф (1800–1868) — внук Екатерины II и Григория Орлова, камер-юнкер

Лажечников, Иван Иванович (1792–1869) — писатель, автор исторических романов

Дурова, Надежда Андреевна, по мужу Чернова (1783–1866) — писательница, знаменитая участница войны с Наполеоном. Выдавала себя за мужчину, отличилась в боях

Давыдов, Денис Васильевич (1784–1839) — поэт, знаменитый партизан войны 1812 г.

Корф, Модест Александрович, барон, впоследствии граф (1800–1876) — лицейский товарищ Пушкина

Соллогуб, Владимир Александрович, граф (1814–1882) — писатель, чиновник, в 30-е годы камер-юнкер

Геккерен, Людвиг де Беверваард, барон (1791–1884) — с 1823 г. голландский посланник в Петербурге. В 1837 г. был отозван из России

Барант, Амабль-Гильом-Проспер (1782–1866) — французский писатель, дипломат, историк

Толь, Карл Федорович, граф (1777–1842) — генерал-адъютант, член Государственного совета, участник войны 1812 года

Д’Аршиак, Огюст, виконт (1802–1868) — секретарь французского посольства в Петербурге, секундант Дантеса

Ишимова, Александра Осиповна (1806–1881) — детская писательница и переводчица

Литературная критика, исторические заметки, дневниковые записи Пушкина

Вступительные замечания к избранным литературно-критическим и публицистическим работам поэта

Почти все литературно-критические статьи поэта, его заметки, наблюдения о русском языке, русской литературе, истории, а также его рецепция западной словесности остались в черновых записях, набросках и к читателю пришли много позже. Вот в письме к А. А. Дельвигу от 4 ноября 1830 года, отсидев в Болдино из-за холеры почти три месяца, перед самой своей женитьбой, он вскользь замечает: «Я, душа моя, написал пропасть полемических статей, но, не получая журналов, отстал от века и не знаю, в чем дело — и кого надлежит душить, Полевого или Булгарина».

По сути современники Пушкина и не знали, какой он замечательный публицист, литературный критик, редактор и философ. Он делился частью своих литературно-критических соображений в переписке с друзьями и соратниками по литературной деятельности, но во всем своем объеме и глубине эта часть его наследия адекватно не прочитана до сих пор. По крайней мере она не стала той частью узнаваемого Пушкина для самого широкого круга читателей.

Его рецензии, рука редактора журнала «Современник», решительная и строгая, его беспристрастное отношение к текстам своих друзей (один из замечательных примеров этого — разбор им апокрифической статьи князя П. А. Вяземского о драматурге второго ряда В. Озерове) не оставляют сомнения, что он постоянно думал и анализировал состав русского языка, его лексику, грамматику. Также он пытался определить правила русской поэтической, прозаической, а также драматической речи, убрав из них красивости романтического толка, ложность и напыщенность фразы классицизма. Конечно, его эстетическая планка была слишком высока для многих российских литераторов того времени, но опосредованно, даже через то немногое, что доходило до читателя, Пушкин как критик влиял на качество русской литературы.

Незаметным для современников образом он осознанно работал, вслед за Н. М. Карамзиным, над дальнейшим развитием русского литературного языка. Конечно, он делал это прежде всего в своих текстах, но и в комментариях к ним (особенно обширно он объяснял для самых различных читателей своего «Годунова», чуть меньше — «Евгения Онегина»; характерны в этом отношении его письма в журнал «Московский вестник» в связи с официальной публикацией «Бориса Годунова». См. об этом ниже). Он давал понять всей читающей и близкой ему публике, насколько точно им представляется творческая задача создаваемого произведения, в том числе и с формальной стороны, как ясно видится им план своего творения (это особое место в его критике — постоянное обращение к замыслу художника как к одному из проявлений его гения), какое место займет созданное произведение в русской литературе, а также в европейской.

Пушкин удивляет своей художнической «технологичностью», это хорошо видно по его откликам на стихи Батюшкова, Баратынского, других авторов. Как поразительно точно он редактирует автобиографические записки своего друга П. В. Нащокина, делая из рыхлой, вялой прозы чуть ли не дополнительную главу к «Капитанской дочке» (по сюжетной близости рассказа о детстве и юности молодого русского барина).

Особое внимание он уделял тому, что можно обозначить, как влияние французской литературы и французского языка на русскую словесность. В общем контексте своего творческого развития, находясь на перегоне художественных эпох в становлении русской культуры (мы пишем об этом во второй части книги в главе «От европейского Просвещения к русскому Возрождению»), он пытался анализировать, как смена классицизма и романтизма в европейской литературе влияют на русскую. В этой связи Пушкин не раз и не два писал о сильном воздействии, которое оказала на русскую литературу французская словесность; он разбирался в этом конкретно, всегда оставляя за русской словесностью свои безусловные приоритеты.

В его литературно-критическом наследии можно также обратить внимание на то, как он осознанно использует созданные именно во французской культуре приемы интеллектуальных и нравственных м а к с и м. Французская традиция в этом отношении чрезвычайно сильна: Монтень, Паскаль, Лабрюейр, Ларошфуко. Пушкин высоко ценит эту традицию и не раз на нее ссылается, упоминая, помимо вышеуказанных авторов, и Вольтера, и Руссо и других французских мыслителей и писателей. Он «досадует» (одно из любимых пушкинских слов в письмах), что в русском языке еще не выработалась подобная эстетико-логическая формула, и он по-своему восполняет этот недостаток, создавая свои, оригинально-русские суждения и о людях, и о человеческих нравах, и об отдельных литераторах, и о жизни в целом.

В принципе, афористичность, присущая художественному сознанию Пушкина и отражавшая склад его гениального ума, не совсем совпадает с русской традицией складывающегося дискурса с многочисленными оговорками и бесконечными уточнениями, что в итоге реализовалось в основных прозаических фигурах русской литературы XIX века — Гоголя, Толстого и Достоевского. Пушкинская, и в определенной степени лермонтовская линия краткости, сжатости, скрытой силы прозаического повествования впоследствии обнаружила себя у Чехова и Бунина, но она была совершенно новаторской для пушкинской эпохи.

Пушкинские «максимы», представленные не только в художественных произведениях, но и в письмах, деловой переписке, во своем блеске обнаруживаются в его критических работах, исторических наблюдениях, дневниковых заметках.

* * *

У Пушкина, в его творческом развитии, также как дальше это повторится у Толстого, переставлены местами европейские представления о культурной стадиальности. Собственно, не только представления, но непосредственная художественная практика русской литературы (и интеллектуально-рефлективное ее отражение) смешивает и игнорирует тот порядок вещей, который, казалось бы, можно было «срисовывать» с западной традиции.

Это идет вовсе не от внешней оригинальности и формального новаторства. Пушкин, как и всякий значительный русский писатель 19 века, был поставлен в условия, когда необходимо было «пробегать» определенный исторический период развития культуры в сокращенном, сжатом виде. То, на что в западной традиции ушли века, и чему способствовала сложная картина ренессансного, религиозно-реформаторского, непосредственно социально-экономического толка (переход феодальных отношений к буржуазным), в русской ситуации требовало неимоверного ускорения, — «переживания» и освоения нового, неизвестного прежде содержания эпохи как бы в пунктирном виде.

Загадка здесь заключается в том, что, совершая подобный скачок, преодолевая разрыв, главные русские гении и Пушкин прежде всего, не упустили ничего из самого существенного в этапах культурного развития, которые им приходилось осваивать вслед за западной традицией. Это был на самом деле «курс культурного выживания», и не в последнюю очередь благодаря автору «Годунова», русская литература справилась с освоением западного эстетического опыта самым оптимальным образом, не потеряв ничего из важного в этом процессе ученичества и взаимного резонирования друг другу, западной и русской культур.

Необходимо сделать оговорку, что ученичество, о котором идет речь, это ученичество разряда, отмеченного позже Александром Блоком, когда Данте наследует Гомеру, Шекспир — Данте, Гете — Шекспиру, Пушкин — и Гете и Шекспиру. Это тот Олимп мировой культуры, взобраться на который невозможно при помощи какого-либо чуда, сразу очутившись на его вершине: на нее ведет путь, пройденный до тебя, — и это путь главных гений, то есть самый краткий и безошибочный. Пушкин шел именно этим путем и не ошибся в выборе направления, чем ему так обязана вся последующая русская литература.

Пушкин прекрасно отдает себе отчет в том, что Европа прошла через Ренессанс, Реформацию (через Лютера, которого он неоднократно вспоминает), классицизм, романтизм, сентиментализм; он делает в своем анализе больший акцент на явлениях художественного процесса, прежде всего применительно к классицизму и романтизму. Но в нем самом, в его художественном мире и в его духовной Вселенной, все это представлено в единстве, в поразительной целостности. Пушкин, как никто из его современников, тянулся к разным литературам, разным авторам, разным явлениям из мира искусства (театр, балет были в том числе предметом его размышлений), его интересовала ни больше и ни меньше вся мировая литература, от этого он с таким удовольствием рецензировал (а стало быть и читал) американских авторов, интенсивно изучал английский язык, чтобы знакомиться с англоязычной литературой в подлиннике (и прежде всего с любимым Шекспиром).

Дело вовсе не в том, как совсем еще недавно нас уверяли некоторые исследователи, что Пушкин последовательно шел к реализму через романтизм и остатки сентиментализма. Пушкинский гений несравнимо выше таких делений и номинаций, он никак не помещается в разряды конкретных литературных направлений. Он живет, творит и мыслит культурными эпохами.

Он несет в себе и Просвещение, и романтизм как дух времени (Наполеон и индивидуализм во всем его проявлении), и строгий реализм, и русскую религиозную метафизику, и историческое самосознание своего народа, развивающееся вместе с ним, Пушкиным, помимо воли русский царей и не увиденное маркизом де Кюстином и иже с ним.

Универсальность гения Пушкина заключена в его поразительной способности подниматься над единичностью фактов, будь то исторические или литературные, и видеть это с высоты национального гения, то есть наблюдаемое и понятное в дальнейшем всеми людьми русской культуры. Почему, как это ему удалось — вопрос не праздный, но на него нет прямого ответа. И его не может быть в парадигме обыкновенной детерминистской логики.

Россия не просто нуждалась в таком гении, без него она, может быть, и не выжила в дальнейшем так, как это ей удалось в последующих исторических перипетиях. Культурное самосознание нации, ее культурная субъектность появилась в России благодаря Пушкину.

Ряд исследователей достаточно аргументированно пишет о так называемой «родовой травме» русского сознания, об онтологической «апофатике» (см. подробнее об этом главу «Пушкин и Чаадаев» во второй части книги), которые отказывают этому сознанию в рациональности, интеллектуализме. По их мнению русское сознание предпочитает «веру наперед логики, мысли», испытывает крайнее недоверие к дискурсу, рассуждению аналитического толка. В этих тезисах много правды. Но она далеко не вся.

Однобокость этой точки зрения опровергается именно что явлением Пушкина, который ввел в русскую культуру обостренное рациональное начало, точно зная и разъясняя в своих комментариях, заметках к своим художественным и историческим сочинениям, что он хочет сделать в своем творчестве и почему. И это применительно не только к его художественной деятельности, но и переносится им на историческую жизнь своего народа, что крайне важно.

Не будь Пушкина, не только не было бы Чаадаева в определенном смысле, но и всей последующей русской художественной философии. Впрочем к отношениям Пушкина и Чаадаева и их спорам мы еще вернемся и рассмотрим эту коллизию более подробно.

* * *

Один из самых важных вопросов, который обязан поставить себе исследователь Пушкина — какие ц е н н о с т и лежат в основе мира Пушкина?

Одна из них — это безусловное служение и подчинение красоте. Пушкин в одной из своих заметок о литературе пишет, что поэт не должен обращать внимания на вопросы нравственности и красоты в прямом их взаимоотношении. Красота по Пушкину «побивает» нравственность в ее утилитарном воплощении (как кодекс поведения, обывательская мораль и т. п.). Об этом он размышлял в трагедии «Моцарт и Сальери». Грань между нравственностью и красотой настолько сложно уловима, что невозможно признать правду той или иной сущности, исходя из каких-то однозначных правил. Гений нарушает правила, но при этом он легко преодолевает прежние границы, очерченные по периметру всеми признаваемого нравственного поведения или этического суждения.

Совершенно очевидно, что по сути единственным культурным механизмом существенного изменения и «раздвижения» границ нравственности является искусство. Именно оно нащупывает «слабые» места нравственных установок и предлагает расширить пространство не только для их использования, но и для их видоизменения. Как правило, такие попытки вызывают понятное и очевидное сопротивление разного рода: от общественного осуждения до изгнания и «побивания камнями» художника (пример Оскара Уайльда). Но проходит время, и высказанная мысль о расширении нравственных представлений, данных в художественных образах, берет свое, и культура оказывается уже на новой территории, ей прежде неизвестной и не очень понятной в начале своего нового пути.

Законы красоты сами по себе обладают такой скрытой нравственностью, что художнику нет нужды следовать какой-то утилитарной морали.

Другое, на что явно опирается Пушкин, это уже пройденная, осуществившаяся историческая жизнь России в ее всемирном развороте и в развитых духовных определенностях. На этом, собственно, построены его объяснения по поводу трагедии «Борис Годунов». Причем он неоднократно обращается к вопросам исторического наследия России, рассуждая то об «Истории государства Российского» Карамзина, то о собственном 600-летнем дворянстве, то создавая труды, посвященные Пугачеву и Петру Великому.

Народное чувство поэта — это еще один «аксиос» его мира. Об этом он думает и пишет постоянно. И «Годунов», и «Медный всадник», и «Капитанская дочка», и «Пугачев» и «История Петра Великого» — это все подступы и одновременно промежуточные ответы на главный вопрос русской жизни — есть ли что-либо главнее народа, своего, русского народа?

Наконец, ценностью выступает та скрытая, но очевидная религиозность Пушкина, понимаемая им самим как одна из важнейших скреп народного целого.

И главное, основное — язык, русский язык. Любовь к нему, культ его, безоговорочное ему поклонение.

Из других, менее глобальных, но не менее важных, можно добавить: личная свобода и независимость. Пушкин — это, по сути, первый русский европеец в прямом смысле этого слова. Если к этому добавить, что он явил собой первый пример в русской традиции профессионального литератора, зарабатывающего на жизнь своей литературной деятельностью, то эта позиция становится еще более поразительной.

Пушкин безмерно умен. Закрытый на все пуговицы, сознательно не позволяющий себе лишних эмоций, особенно в общении со своими поддаными, русский император Николай Первый не смог сдержать своего восхищения перед интеллектом Пушкина, назвав его одним из умнейших людей в России. Эта встреча с поэтом в Москве в сентябре 1826 года была первой в их общении. Вызвав поэта из ссылки в Михайловское, куда он был направлен его братом императором Александром I, царь попытался найти место для Пушкина в своей идеологической и культурной иерархии в России. Значение поэта для русского общества он увидел в материалах следствия по делу декабристов, где каждый из них считал себя поклонником вольнолюбивой музы Пушкина и имел списки запрещенных его стихов. Николай поэтому поступал дальновидно, стараясь «приручить» поэта, сделать своим союзником и тем самым пресечь один из возможных источников бунтарских настроений в обществе.

Невозможность конечного понимания и объяснения — вот что поражает любого исследователя при приближении к миру и личности Пушкина. Уж на что сложно заверчен мир Достоевского, но когда на него легла концепция М. М. Бахтина — многое в нем открылось и стало понятным.

Представить, что так можно поступить с Пушкиным, обнаружить какую-либо одну (простую или сложную, не важно) матрицу, объясняющую почти все в его творчестве, — невозможно. Он как античный Протей вмещает в себя слишком много сущностей, много смыслов национальной жизни, и тем самым отражается во всяком русском человеке, да и в любом, кто говорит и думает на русском языке.

Пушкин стал эмблемой и символом всего русского. То, что на Западе этого не понимают до конца, даже хорошо, стало быть им непонятен наш культурный код. Без Пушкина к нему и приблизиться невозможно.

* * *

Как сказано было чуть выше, между нашим сегодняшним восприятием Пушкина во всем объеме его гения, который включает в себя замечательную критику и эссе, разборы текстов современников, анализ произведений и героев значительнейших писателей прошлого — Шекспира, Мольера, Вольтера и других писателей, и восприятием его в первой половине и даже в середине его — XIX века, обнаруживается громадное зияние.

В определенном отношении оно не преодолено и по сию пору, так как мало кто из просвещенных читателей и любителей его творчества может отважиться на верные суждения по поводу его эссеистики и литературной критики. И этому есть свое объяснение: практически весь Пушкин-критик и Пушкин-эстетик выпали из культурного обихода по очень простой причине, ведь сами тексты, написанные поэтом, за малым и незначительным исключением, не были опубликованы во время его жизни. То есть они не появились во время активной рецепции его творчества в обществе (1820–1830 гг.), которая обладает безусловным и сильным влиянием на дальнейшее восприятие художественного мира любого писателя, проходя через освоение читательским сознанием идей, оценок, эстетических принципов, высказанных автором. Более позднее отношение к Пушкину, на которое накладывается читательским сознанием воспринятые (прочитанные) произведения Толстого, Тургенева, Гончарова, Достоевского и других авторов, формируется в иных исторических и эстетических условиях. И становится, по существу, иным, так как отложенная рецепция уже подвергается изменению (не будем говорить — искажению) через контексты новой культурной и художественной эпохи.

Одно дело определить свои интеллектуально-эстетические позиции в данное, конкретное время и через эти концепции, через это восприятие войти в культурное самосознание общества в эпоху романтизма, классической философии, сразу после завершения эпохи Просвещения в Европе, — чтобы было бы в случае, если бы Пушкин мог публиковать свои литературно-критические и эстетические сочинения в свою эпоху, и другое дело — появиться со своими идеями для читающей публики во времена электричества и пара, при открытии радиации и т. п.

И основное. Пушкина к этому времени (последняя треть XIX века, когда читателю становятся известными основные литературно-критические и исторические работы поэта) уже как бы объяснили, и объяснение было достаточно радикальным — от Белинского через Писарева, Добролюбова, Чернышевского до народников и ранних социал-демократов. Это объяснение носило критический в основном характер. Это направление (и конечно, у Белинского здесь самая малая вина) предпочитало видеть в Пушкина певца бесполезной красоты, а не воителя за интересы страждущих и униженных в социальном прежде всего смысле, что для них было основным достоинством литературы. Потомки данной ложно-новаторской линии — футуристы — в начале XX века вообще договорились о необходимости «сбросить Пушкина с корабля современности».

Иной подход обнаруживается в трудах славянофилов, А. Григорьева, Ф. Достоевского (его знаменитая речь о Пушкине в 1880 году в связи с открытием памятника поэту), К. Леонтьева, Н. Страхова — он носил более объективный характер и опирался на адекватное восприятие творчества Пушкина в национально-культурном отношении. Для них Пушкин был выразителем гения русского народа и одной из высочайших вершин художественности в русской литературе. И это при том, что русская литература к этому времени уже состоялась как мировой феномен.

Но и для тех и для других было невдомек (не было просто известно), что многие суждения о целом ряде своих произведений Пушкин высказал сам, что уже он дал с в о е объяснение своего места в истории русской литературы, изъяснил многое в развитии всей отечественной литературы — от древности, начиная со «Слова о полку Игореве» до блистательных современников — Баратынского, Батюшкова, Гоголя и других. Поэт проделал и такую работу.

Чтобы не быть голословными, приведем в конце наших вводных заметок сокращенную сводную таблицу, в которой сопоставляется время написания Пушкиным своих критических работ, эссе, исторических размышлений — и время их опубликования. Вот этот список:

«Мои замечания об русском театре»: написано — не ранее 1820 г. — опубликовано в 1895 г.;

«О прозе» (черновой набросок статьи 1822 г.) — опубликован в 1884 г.;

«О причинах, замедливших ход нашей словесности» (черновой набросок 1824 г.) — опубликован в 1874 г.;

«Примечания к „Цыганам“» (черновые наброски предполагавшихся примечаний к поэме): около 1822 г. — опубликованы в 1855 г.;

«Возражение на статью А. А. Бестужева „Взгляд на российскую словесность в течение 1824 и начала 1825 годов“» — черновой набросок 1825 г., — опубликован в 1934 г.;

«О поэзии классической и романтической» — незаконченная черновая статья 1824 г., — опубликована в 1855 г.;

«О стихотворении „Демон“», незаконченный набросок 1825 г. — опубликован в 1874 г.;

«Об Андре Шенье», черновой набросок 1825 г. — опубликован в 1884 г.;

«О трагедии», черновой набросок, писанный во время работы над «Борисом Годуновым», — опубликован в 1916 г.;

«О народности в литературе» — черновой набросок, — опубликован в 1855 г.;

«Возражение на статьи Кюхельбекера в „Мнемозине“», черновой конспект замечаний Пушкина, отрывки публиковались в 1855 г., полностью в 1927 г.;

«О народном воспитании». Статья была написана Пушкиным по распоряжению Николая I. Создавалась в Михайловском в 1826 г., — опубликована в 1884 г.;

«Об альманахе „Северная лира“», черновик статьи об альманахе, вышедшем в 1827 г., — опубликован в 1916 г.;

«Стихотворения Евгения Баратынского». Набросок статьи о сборнике стихов Баратынского, вышедшем в свет в 1827 г. Опубликован полностью в 1887 г.;

«О драмах Байрона». Черновой набросок 1827 г., опубликован в 1884 г.;

«О поэтическом слоге». Набросок 1828 года, опубликован в 1922 г.

И это только часть литературно-критического наследия Пушкина.

Для удобства читателя мы поместим вслед за публикацией отрывков из каждой приведенной нами статьи поэта две даты — написания и первого появления в свет.

Данные пушкинские тексты приводятся в связи с общим замыслом работы: показать эволюцию идей Пушкина, его эстетических взглядов, формирование его философии, исторических воззрений; наконец, увидеть те изменения в его подходах к литературе, искусству, истории, жизни в целом, которые отражают развитие его личности, его духовного склада, его ума.

Понятное дело, что автор книги вовсе не вознамерился комментировать каждое высказывание Пушкина, всякое его замечание. Чаще всего они говорят сами за себя и читателю остается следить за размышлениями поэта с искренним удовольствием. Особенно это забавно, когда мы вдруг наталкиваемся в них на самую жгучую сегодняшнюю нашу современность, когда, к примеру, Пушкин пишет о российских дорогах: «Вообще дороги в России (благодаря пространству) хороши и были бы еще лучше, если бы губернаторы менее о них заботились… Поправка дорог, одна из самых тягостных повинностей, не приносит почти никакой пользы и есть большею частью предлог к утеснению и взяткам».

Или же, рассуждая о Северо-Американских штатах: «Несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и постановлений американских, и их наблюдения возбудили снова вопросы, которые полагали уже решенными. Уважение к сему новому народу и к его уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось. С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort); большинство, нагло притесняющее общество…» Как писал сам Пушкин — «бывают странные сближения».

Поэтому предлагаемые автором комментарии достаточно скупы и выстраиваются по принципу, обозначенному ранее как основная цель книги: понять, или хотя бы приблизиться к осознанию того, как изменялся, возрастал духовно, менял содержание русской культуры, закладывал основания для дальнейшего роста отечественной словесности — Пушкин.

С другой стороны, обращение к письмам поэта, рассмотренных в первом разделе этой книги, то есть к задушевной, интимной стороне его жизни, позволило еще раз увидеть вслед за великими нашими предшественниками в необозримой литературе о судьбе Пушкина, становление личности поэта, грандиозность его человеческого масштаба, персонную значительность, непревзойденную в русской жизни никем после него, восхититься его интеллектом (ведь это поразительно, что наивысшие достижения в области таланта, гениальных достижений в любой области человеческой деятельности у нас в России привычно равняется именем Пушкина).

Анализ литературной критики поэта, его исторических наблюдений позволяют расширить диапазон подходов к его миру, лучше понять его человеческую суть.

Пушкин выступает для нас и как образец развития человеческой индивидуальности в ее российском варианте на фоне мировой традиции, и как идеал, к которому все время надо приближаться (Гоголь: «Пушкин — впереди»). Посему, опираясь на эти обозначенные задачи, автор книги отыскивал, сопоставлял в письмах, литературной критике поэта, его дневниковых и исторических записях то, что может содействовать постижению т а к о г о Пушкина.

И конечно, главная роль при чтении книги, особенно в разделах, принадлежащих Пушкину, отводится самому читателю, его участливому, внимательному и любовному отношению к нашему главному национальному гению. Еще раз добавим, что во второй части книги дан более научный (метафизический, сказал бы Пушкин) подход к основным вопросам его творчества и жизни.

Очевидно и другое, гений Пушкина был велик и в этой своей ипостаси: исследователя литературы, историка культуры, философа и метафизика, исторического мыслителя. Для читателя же — это невыразимая радость следить за мыслью поэта, сопереживать и сочувствовать его эмоциям, наслаждаться блистательным русским языком, который он демонстрирует в не-художественных своих работах, прикоснуться к этой стороне его дара.

О прозе

Д’Аламбер сказал однажды Лагарпу: «Не выхваляйте мне Бюфона. Этот человек пишет: Благороднейшее изо всех приобретений человека было сие животное гордое пылкое и пр. Зачем просто не сказать лошадь»… Эти люди никогда не скажут дружба, не прибавя, сие священное чувство, коего благородный пламень и пр. Должно бы сказать: рано поутру — а они пишут: Едва первые лучи восходящего солнца озарили восточные края лазурного неба…

Точность и краткость — вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей — без них блестящие выражения ни к чему не служат. Стихи дело другое (впрочем, в них не мешало бы нашим поэтам иметь сумму идей гораздо позначительнее, чем у них обыкновенно водится)…

Вопрос, чья проза лучшая в нашей литературе. Ответ — Карамзина. Это еще похвала не большая…

Написано — 1822 г., опубликовано — 1884 г.

О причинах, замедливших ход нашей словесности

Причинами, замедлившими ход нашей словесности, обыкновенно почитаются: 1) общее употребление французского языка и пренебрежение русского. Все наши писатели на то жаловались, — но кто же виноват, как не они сами. Исключая тех, которые занимаются стихами, русский язык ни для кого не может быть довольно привлекателен. У нас еще нет ни словесности, ни книг, все наши знания, все наши понятия с младенчества почерпнули мы в книгах иностранных, мы привыкли мыслить на чужом языке; просвещение века требует важных предметов размышления для пищи умов, которые уже не могут довольствоваться блестящими играми воображения и гармонии, но ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснились — метафизического языка у нас вовсе не существует; проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты слов для изъяснения понятий самых обыкновенных; и леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы уже давно готовы и всем известны.

Написано — 1824 г., опубликовано — 1874 г.

Пушкин с самого начала своей деятельности обозначил вопросы, которые были для него важны прежде всего как для писателя, но одновременно — и как для исследователя, аналитика, сопоставляющего свою культуру с иноземной, свой язык с другими языками, а также и как для мыслителя, ищущего ответов на вопросы о том, какие еще свойства и глубины таятся в глубинах русского языка и какие усилия необходимы для его развития и совершенствования. Среди последних аспектов одним из постоянно осмысляемых у него будет вопрос об обретении «метафизичности» русским языком, которая может лечь в основу оригинального языка философствования.

В дальнейшем эти взгляды поэта трансформируются в более сложную картину взаимодействия русской культуры с другими культурами, в его пушкинское понимание «особости» и места русской словесности в «оркестре» европейских литератур. Но уже сейчас (1822 год) — Пушкин задается всеми этими вопросами.

О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова

Как материал словесности, язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство перед всеми европейскими: судьба его была чрезвычайно счастлива. В ХI веке древний греческий язык вдруг открыл ему законы обдуманной своей грамматики, свои прекрасные обороты; величественное течение речи; словом, усыновил его, избавя таким образом от медленных усовершенствований времени. Сам по себе уже звучный и выразительный, отселе заемлет он гибкость и правильность. Простонародное наречие необходимо должно было отделиться от книжного; но впоследствии они сблизились, и такова стихия, данная нам для сообщения наших мыслей.

Чуждый язык распространяется не саблею и пожарами, но собственным обилием и превосходством.

Положим, что русская поэзия достигла уже высокой степени образованности: просвещение века требует пищи для размышления, умы не могут довольствоваться одними играми гармонии и воображения, но ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись; метафизического языка у нас вовсе не существует. Проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты для изъяснения понятий самых обыкновенных, так что леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы давно готовы и всем известны.

Напечатано в «Московском телеграфе» в 1825 г.

Пушкин не стесняется буквально повторить, что он писал несколько ранее — о необходимости создания понятий в русском языке, но дальше он расширяет свой подход: четко указывает, что речь должна идти об учености (науке), политике и философии. Вот задача для русского языка!

Пушкин очень точно замечает о традиции, которая легка в основание развития русского языка: он прямо говорит о древнегреческом языке. Это глубочайшее замечание в свое время было очень глубоко прочувствовано и подхвачено Осипом Мандельштамом. Во второй части книги этой теме посвящена отдельная глава «Пушкин и Мандельштам: борьба за русское слово».

Даже если знать, что данная идея о создании всего массива русского языка на базе древнегреческого была распространена в России в начале XIX века, и было понимание, что главным каналом влияния одного языка на другой было избрание Древней Русью православия через Византию, — этот громадный материк сохранившейся древнегреческой культуры, да и античной цивилизации в целом, — то прозрение Пушкина, его интуитивное осознание глубинных связей между древнегреческим и русским языками не может не восхищать.

Любопытно заметить, что пушкинское восклицание о «неоспоримом превосходстве славяно-русского (как Пушкин точен и в этой детали — Е. К.) языка перед всеми европейскими» замешано на совершенном знании французского языка, одного из самых развитых в Европе и поставлявшем читающей публике произведения блестящих авторов — от Рабле, Мольера, Монтеня до Вольтера, Руссо, Стендаля и Гюго (все это круг чтения поэта). И сравнивая эту развитую европейскую литературу с русской, Пушкин, призывает учиться у нее, видит в возможностях русского языка больше перспектив и силы, чем у языков состоявшихся литератур народов Европы.

Отметим при этом, что Пушкин живо ощущал глубинную народность творчества И. А. Крылова и всячески подерживал автора знаменитых русских басен. При этом ему случалось вступать в достаточно резкую полемику с рядом своих задушевных друзей, — кн. П. А. Вяземским, к примеру, — которые видели в текстах Крылова неразработанность литературного дискурса, вульгарность языка и сюжетов, что, на их взгляд было уже прошлой эпохой русской литературы. Пушкин был иного мнения, и в историко-литературном и культурном смысле оказался безусловно прав: Крылов это один из ярчайших выразителей именно что народного духа в русской культуре.

О стихотворении «Демон»

В лучшее время жизни сердце, еще не охлажденное опытом, доступно для прекрасного. Оно легковерно и нежно. Мало-помалу вечные противуречия существенности рождают в нем сомнения, чувство мучительное, но непродолжительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и поэтические предрассудки души. Недаром великий Гете называет вечного врага человечества духом отрицающим. И Пушкин не хотел ли в своем демоне олицетворить сей дух отрицания или сомнения, и в сжатой картине начертал отличительные признаки и печальное влияние оного на нравственность нашего века.

Написано — 1825 г, опубликовано — 1874 г.

Замечательный пример пушкинского автокомментария, который был в той или иной степени присущ его творческому методу на протяжении всего пути. Это и его заметки о смысле «Бориса Годунова» и рассуждения о художественной форме этой трагедии, это, в конце концов, те самые знаменитые отступления в «Евгении Онегине», где по ходу повествования автор пускается в объяснения по поводу или собственного словаря, или дружбы с Онегиным, или о русском балете, или же о «женских ножках»… Пушкинская свобода обращения с литературным материалом носит, как мы говорим в другом месте данной книги, абсолютно возрожденческий характер: перед ним нет (и он их не замечает) никаких ограничений, связанных со стилем изложения художественного материала, а — главное — его поэтическое мировоззрение настоятельно этого и требует, так как количество идей и смыслов, какие он стремится выразить в своих текстах, явно превышают формальные ограничения жанра, сюжетных линий в романтическом или сентиментальном духе.

О народности в литературе.

С некоторых пор вошло у нас в обыкновение говорить о народности, требовать народности, жаловаться на отсутствие народности в произведениях литературы, но никто не думал определить, что разумеет он под словом народность…

Народность в писателе есть достоинство, которое вполне может быть оценено одними соотечественниками — для других оно или не существует, или даже может оказаться пороком…

Климат, образ правления, вера дают каждому народу особенную физиономию, которая более или менее отражается в зеркале поэзии. Есть образ мыслей и чувствований, есть тьма обычаев, поверий и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу.

Написано — в 1820-х годах, опубликовано — 1855 г.

Возражение на статьи Кюхельбекера в «Мнемозине»

Нет; решительно нет: восторг исключает спокойствие, необходимое условие прекрасного. Восторг не предполагает силы ума, располагающей части в их отношении к целому. Восторг непродолжителен, непостоянен, следственно не в силе произвесть истинное великое совершенство…

Гомер неизмеримо выше Пиндара; ода, не говоря уже об элегии, стоит на низших ступенях поэм…

…Плана нет в оде и не может быть; единый план «Ада» («Божественной комедии» Данте — Е. К.) есть уже плод высокого гения.

Написано — середина 1820-х г., опубликовано — 1855 г., в окончательном виде — 1927 г.

О народном воспитании

Историю русскую должно будет преподавать по Карамзину. «История государства Российского» есть не только произведение великого писателя, но и подвиг честного человека. Россия слишком мало известна русским; сверх ее истории, ее статистика, ее законодательство требуют особенных кафедр. Изучение России должно будет преимущественно занять в окончательные годы умы молодых дворян, готовящихся служить отечеству верою и правдою…

Написано — 1826 г., опубликовано — 1884 г.

Известно, что записка Пушкина о народном воспитании была написана по просьбе (скорее всего, по требованию) Николая Первого после их встречи в Москве в 1826 году. Записка в целом понравилась императору, в то время как поэт рассматривал ее как дополнение своей данной им правительству расписки с обязательством не принадлежать более к тайным обществам. Он как бы демонстрировал возможность сотрудничества (в смысле отсутствия противоборства) с властями. Не будем забывать, что к этому времени был закрыт Лицей, как «рассадник злонамеренных идей» в русском обществе.

При наличии проправительственной риторики, в «Записке» Пушкин высказывает несколько новаторских предложений в области обучения молодых дворян, одно из которых касается способов преподавания истории России.

Отрывки из писем, мысли и замечания

Истинный вкус состоит не в безотчетном отвержении такого-то слова, такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности.

* * *

Стерн говорит, что живейшее из наших наслаждений кончится содроганием почти болезненным. Несносный наблюдатель! Знал бы про себя; многие того не заметили б.

* * *

Жалуются на равнодушие русских женщин к нашей поэзии, полагаю тому причиною незнание отечественного языка: но какая же дама не поймет стихов Жуковского, Вяземского или Баратынского? Дело в том, что женщины везде те же. Природа, одарив их тонким умом и чувствительностью самой раздражительною, едва ли не отказала им в чувстве изящного. Поэзия скользит по слуху их, не досягая души; они бесчувственны к их гармонии; примечайте, как они поют модные романсы, как искажают стихи самые естественные, расстраивают меру, уничтожают рифму. Вслушайтесь в их литературные суждения, и вы удивитесь кривизне и даже грубости их понятия… Исключения редки.

* * *

Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оною есть постыдное малодушие.

* * *

Тонкость не доказывает еще ума. Глупцы и даже сумасшедшие бывают удивительно тонки. Прибавить можно, что тонкость редко соединяется с гением, обыкновенно простодушным, и с великим характером, всегда откровенным.

* * *

Некоторые люди не заботятся ни о славе, ни о бедствиях отечества, его историю знают только со времен кн. Потемкина, имеют некоторое представление о статистике только той губернии, в которой находятся их поместия, со всем тем почитают себя патриотами, потому что любят ботвинью и что дети их бегают в красной рубашке.

* * *

Появление «Истории государства Российского» (как и надлежало быть) наделало много шуму и произвело сильное впечатление. 3000 экземпляров разошлись в один месяц, чего не ожидал и сам Карамзин. Светские люди бросились читать историю своего отечества. Она была для них новым открытием. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка Колумбом.

* * *

Французская словесность родилась в передней и далее гостиной не доходила.

Опубликовано в альманахе «Северные цветы» на 1828 г. (вышел в свет 27 декабря 1827 г.)

О французской словесности

Из всех литератур она имела самое большое влияние на нашу. Ломоносов, следуя немцам, следовал ей. Сумароков — (Тредьяковский нехотя отделил стихосложением) — Дмитриев, Карамзин, Богданович. Вредные последствия — манерность, робость, бледность. Жуковский подражает немцам, Батюшков и Баратынский — Парни. Некоторые пишут в русском роде, из них один Крылов, коего слог русский. Князь Вяземский имеет свой слог. Катенин — пиесы в немецком роде — слог его свой.

Что такое французская словесность? Трубадуры. Малерб держится четырьмя строками оды к Дюперье и стихами Буало. Менар, чистый, но слабый. Ракан, Воатюр — дрянь. Буало, Расин, Мольер, Лафонтен, Ж. Руссо, Вольтер. Буало убивает французскую словесность, сего странные суждения, зависть Вольтера — французская словесность искажается — русские начинают ей подражать — Дмитриев, Карамзин, Богданович — как можно ей подражать: ее глупое стихосложение — робкий, бедный язык — вечно на помочах, Пуссо в одах дурен. Державин.

Не решу, какой словесности отдать предпочтение, но есть у нас свой язык; смелее! — обычаи, история, песни, сказки — и проч.

Написано — 1822, опубликовано — 1928 г.

Пушкин с молодеческой удалью прошелся по французской литературе. Конечно, он понимал цену и Мольеру, и Вольтеру, и Буало, и написал в дальнейшем о них немало добрых слов, но его откровенная язвительность, стоящая тех, не очень ласковых слов о русской литературе, которые высказывали в том числе и французские литераторы, связана всего лишь с единственным посылом — «у нас есть свой язык», и все, что с ним связано — строй преданий, песни, сказки, литература, обычаи старины и сама история России.

Для Пушкина была чрезвычайно важна эта сравнительная эстетика — кого, что и как из европейских литератур можно сопоставить с русской. Каково влияние на нее французской, немецкой или английской литератур? Вопросы эти задавались Пушкиным, исходя из разных позиций и в разное время его творчества: реальное влияние той или иной литературы, необходимость учиться у них, разбор возможностей каждой из этих литератур — языковых, грамматических, жанровых, метафизических и т. д., поиски отражения в них «физиономии» и образа мысли каждого народа, анализ значения гениев этих литератур для национальной словесности и для других подражателей.

Крайне широк круг этих вопросов, которые активно и постоянно исследовал поэт; не в последнюю очередь его волновало и собственное место на фоне европейских литературных светил. Мольер, Шекспир, Гете, Вольтер — он говорит и пишет о них с известной долей ревностного восхищения, сравнивая и сопоставляя свое творчество с тем, что уже стало мировой классикой. Но понимание своего места в русской литературе является приоритетным для Пушкина. Преодоление «младенчества», взросление русской литературы в европейском смысле возвышает одновременно и гений самого Пушкина. Он отчетливо это понимал.

Материалы к «отрывкам из писем, мыслям и замечаниям»

Ломоносов лучше знал русский язык, нежели Ломоносов, И его критики (в грамматическом отношении) основательны. Ломоносов не отвечал или отшучивался. Сумароков требовал уважения к стихотворству.

* * *

Если все уже сказано, зачем же вы пишете? Чтобы сказать красиво то, что было сказано просто? Жалкое занятие!.. В сем-то смысле шутка князя Вяземского совершенно справедлива; он, оправдывая излишество эпитетов, делающих столь вялыми русские стихи, сказал очень забавно, что все существительные сказаны и что нам остается заново оттенивать их прилагательными…

* * *

Есть высшая смелость: смелость изобретения, создания, где план обширный объемлется творческою мыслию — такова смелость Шекспира, Dante, Milton’a, Гете в «Фаусте», Молиера в «Тартюфе».

Написано — в 1820-х годах, опубликовано (разные отрывки) — в 1922, 1928, 1937 гг.

Письмо к издателю «Московского вестника»

Вы читали в первой книге «Московского вестника» отрывок из «Бориса Годунова», сцену летописца. Характер Пимена не есть мое изобретение. В нем собрал я черты, пленившие меня в наших старых летописях: простодушие, умилительная кротость, нечто младенческое и вместе мудрое, усердие, можно сказать набожное, к власти царя, данной им Богом, совершенное отсутствие суетности, пристрастия — дышат в сих драгоценных памятниках времен давно минувших…

Мне казалось, что сей характер все вместе нов и знаком для русского сердца; что трогательное добродушие древних летописцев, столь живо постигнутое Карамзиным и отраженное в его бессмертном создании, украсит простоту моих стихов и заслужит снисходительную улыбку читателя…

Написано — в конце 1820-х гг., опубликовано — 1855 г.

О поэтическом слоге

Произведения английских поэтов… исполнены глубоких чувств и поэтических мыслей, выраженных языком честного простолюдина. У нас это время, слава Богу, еще не приспело, так называемый язык богов так еще для нас нов, что мы называем поэтом всякого, кто может написать десяток ямбических стихов с рифмами. Мы не только еще не подумали приблизить поэтический слог к благородной простоте, но и прозе стараемся придать напыщенность, поэзию же, освобожденную от условных украшений стихотворства, мы еще не понимаем.

Написано — 1828 г., опубликовано — 1922 г.

О критике

Критика вообще. Критика наука.

Критика — наука открывать красоты и недостатки в произведениях исскусств и литературы. Она основана на совершенном знании правил, коими руководствуется художник или писатель в своих произведениях, на глубоком изучении образцов и на деятельном наблюдении современных замечательных явлений.

Не говорю о беспристрастности — кто в критике руководствуется чем бы то ни было кроме чистой любви к искусству, тот уже нисходит в толпу, рабски управляемую низкими, корыстными побуждениями.

Где нет любви к искусству, там нет и критики. Хотите ли быть знатоком в художествах? — говорит Винкельман. — Старайтесь полюбить художника, ищите красот в его созданиях.

Написано — в 1830 г., опубликовано — 1928 г.

Наброски предисловия к «Борису Годунову»

Изучение Шекспира, Карамзина и старых наших летописей дало мне мысль облечь в драматические формы одну из самых драматических эпох новейшей истории. Не смущаемый никаким иным влиянием, Шекспиру я подражал в его вольном и широком изображении характеров, в небрежном и простом составлении планов. Карамзину следовал я в светлом развитии происшествий, в летописях старался угадать образ мыслей и язык тогдашнего времени. Источники богатые!. Умел ли ими воспользоваться — не знаю, — по крайней мере, труды мои были ревностны и добросовестны…

Но признаюсь искренно, неуспех драмы моей огорчил бы меня, ибо я твердо уверен, что нашему театру приличны народные законы драмы Шекспировой, а не придворный обычай трагедий Расина, и что всякий неудачный опыт может замедлить преобразование нашей сцены.

Написано — в 1829–1830 гг., опубликовано — 1855, 1884 гг.

Пушкин поражает и нас, сегодняшних читателей и зрителей его драматических произведений (не только «Бориса Годунова», но и «Маленьких трагедий»), живым чувством истории, умением находиться в ней, как дома. Это более чем редкий дар: понимать и чувствовать общее движение мирового времени, видеть, как в нем помещается история твоей отчизны. Историческое самоощущение Пушкина — одна из редкостей русской и мировой культуры; даже если допустить, что эпоха романтизма и изыскания мировых историографов того времени, в том числе француза Гизо, с трудами которого Пушкин был хорошо знаком, увеличивала степень воздействия исторических идей на общественное сознание и на мышление отдельных людей, — все равно это не объясняет верного и безошибочного следования Пушкиным главным закономерностям отечественной и европейской истории, так что возникает ощущение, что он прямо возложил свою поэтическую руку на тяжкую длань Клио и чувствовал биение ее пульса.

Опровержение на критики

Будучи русским писателем, я всегда почитал долгом следовать за текущею литературою и всегда читал с особенным вниманием критики, коим я подавал повод. Чистосердечно признаюсь, что похвалы трогали меня как явные и, вероятно, искренние знаки благосклонности и дружелюбия. Читая разборы самые неприязненные, смею сказать, что всегда старался войти в образ мыслей моего критика и следовать за его суждениями….

Состояние критики само по себе показывает степень образованности всей литературы… Презирать критику потому только, что она еще находится во младенчестве, значит презирать юную литературу за то, что она еще не возмужала. Это было бы несправедливо…

* * *

«Руслана и Людмилу» вообще приняли благосклонно, кроме одной статьи в «Вестнике Европы», в которой ее побранили весьма неосновательно… кажется, не было об ней сказано худого слова. Никто не заметил даже, что она холодна.

* * *

«Кавказский пленник» — первый неудачный опыт характера, с которым я насилу сладил; он был принят лучше всего, что я ни написал, благодаря некоторым элегическим и описательным стихам.

* * *

«Бахчисарайский фонтан» слабее «Пленника» и, как он, отзывается чтением Байрона, от которого я с ума сходил.

* * *

Наши критики долго оставляли меня в покое. Это делает им честь: я был далеко в обстоятельствах не благоприятных… Самые обыкновенные риторические фигуры и тропы останавливали критика: можно ли сказать стакан шипит, вместо вино шипит в стакане? камин дышит, вместо пар идет из камина? Не слишком ли смело ревнивое подозрение? неверный лед?

* * *

Изучение старинных песен, сказок и т. п. необходимо для совершенного знания свойств русского языка. Критики наши напрасно ими презирают.

* * *

Вот уже 16 лет, как я печатаю, и критики заметили в моих стихах 5 грамматических ошибок (и справедливо):

1. остановлял взор на отдаленные громады

2. на теме гор (темени)

3. воил вместо выл

4. был отказан, вместо ему отказали

5. игумену вместо игумну

Я всегда был им искренне благодарен и всегда поправлял замеченное место. Прозой пишу я гораздо неправильнее, а говорю еще хуже…

* * *

Разговорный язык простого народа (не читающего иностранных книг и, слава Богу, не выражающего, как мы, своих мыслей на французском языке) достоин также глубочайших исследований. Альфиери (Данте — Е. К.) изучал итальянский язык на флорентинском базаре: не худо нам иногда прислушиваться к московским просвирням. Они говорят удивительно чистым и правильным языком.

* * *

О «Цыганах» одна дама заметила, что во всей поэме один только честный человек, и то медведь. Покойный Рылеев негодовал, зачем Алеко водит медведя и еще собирает деньги с глазеющей публики. Вяземский повторил то же замечание. (Рылеев просил меня сделать из Алеко хоть кузнеца, что было бы не в пример благороднее). Всего бы лучше сделать из него чиновника 8 класса или помещика, а не цыгана. В таком случае, правда, не было бы и всей поэмы…

* * *

Вероятно, трагедия моя («Борис Годунов» — Е. К.) не будет иметь никакого успеха. Журналы на меня озлоблены. Для публики я уже не имею главной привлекательности: молодости и новизны литературного имени. К тому же главные сцены уже напечатаны или искажены в чужих подражаниях.

* * *

Между прочими литературными обвинениями, укоряли меня слишком дорогою ценою «Евгения Онегина» и видели в ней ужасное корыстолюбие. Это хорошо говорить тому, кто отроду сочинений своих не продавал или чьи сочинения не продавались… Цена устанавливается не писателем, а книгопродавцами.

* * *

«Граф Нулин» наделал мне больших хлопот. Нашли его (с позволения сказать) похабным, — разумеется, в журналах, — в свете приняли его благосклонно, и никто из журналистов не захотел за него заступиться. Молодой человек ночью осмелился войти в спальню молодой женщины и получил от нее пощечину! Какой ужас! Как сметь писать такие отвратительные гадости?… И ужели творцы шутливых повестей Ариост, Бокаччио, Лафонтен, Касти, Спенсер, Чаусер, Виланд, Байрон известны им по одним лишь именам? Ужели, по крайней мере, не читали они Богдановича и Дмитриева… А эротические стихотворения Державина, невинного, великого Державина?

* * *

Безнравственное сочинение есть то, коего целию или действием бывает потрясение правил, на коих основано счастие общественное или человеческое достоинство. Стихотворения, коих цель горячить воображение любострастными описаниями, унижают поэзию, превращая ее божественный нектар в воспалительный состав, а музу в отвратительную Канидию. Но шутка, вдохновенная сердечной веселостию и минутной игрою воображения, может показаться безнравственною только тем, которые о нравственности имеют детское или темное понятие, смешивая ее с нравоучением, и видят в литературе одно педагогические занятие.

* * *

Кстати: начал я писать с 13-летнего возраста и печатать почти с того же времени. Многое желал бы я уничтожить, как недостойное даже и моего дарования, каково бы оно ни было. Иное тяготеет, как упрек, на совести моей…

* * *

«Полтава» не имела успеха. Вероятно, она и не стоила его; но я был избалован приемом, оказанным моим прежним, гораздо слабейшим произведениям; к тому ж это сочинение совсем оригинальное, а мы из того и бьемся…

* * *

Но от кого бы я ни происходил — от разночинцев, вышедших во дворяне, или от исторического боярского рода, одного из самых старинных русских родов, от предков, коих имя встречается почти на каждой странице истории нашей, образ мыслей моих от этого никак бы не зависел; и хоть нигде доныне я его не обнаруживал и никому до него нужды нет, но оказываться от него я ничуть не намерен.

Каков бы ни был образ моих мыслей, никогда не разделял я с кем бы то ни было демократической ненависти к дворянству. Оно всегда казалось мне необходимым и естественным сословием великого образованного народа. Смотря около себя и читая старые наши летописи, я сожалел, видя, как древние дворянские роды уничтожились, как остальные упадают и исчезают, как новые фамилии, новые исторические имена, заступив место прежних, уже падают, ничем не огражденные, и как имя дворянина, час от часу более униженное, стало наконец в притчу и посмеяние разночинцам, вышедшим во дворяне, и даже досужим балагурам!

* * *

Иной говорит: какое дело критику или читателю, хорош ли я собой или дурен, старинный ли дворянин или из разночинцев, добр ли или зол, ползаю ли я в ногах сильных или с ними даже не кланяюсь, играю ли я в карты, и тому под. Будущий мой биограф, коли Бог пошлет мне биографа, об этом будет заботиться. А критику и читателю дело до моей книги и только. Суждение, кажется, поверхностное. Нападения на писателя и оправдания, коим подают они повод, суть важный шаг к гласности прений о действиях так называемых общественных лиц (hommes publics), одному из главнейших условий высоко образованных обществ. В сем отношении и писатели, справедливо заслуживающие презрение наше, ругатели и клеветники, приносят истинную пользу: мало-помалу образуется и уважение к личной чести гражданина и возрастает могущество общего мнения, на котором в просвещенном народе основана чистота его нравов.

Таким образом дружина ученых и писателей, какого б рода они ни были, всегда впереди во всех набегах просвещения, на всех приступах образованности. Не должно им малодушно негодовать на то, что верно им определено выносить первые выстрелы и все невзгоды, все опасности.

Написано — 1830 г., опубликовано — при жизни отрывок о «Полтаве» (1831 г.), остальное в 1840–1841 гг.

Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений

Я заметил, что самое неосновательное суждение получает вес от волшебного влияния типографии. Нам все еще печатный лист кажется святым. Мы все думаем: как может это быть глупо или несправедливо? ведь это напечатано!

Написано — 1830 г., опубликовано — 1841 г.

О народной драме и драме «Марфа Посадница»

Правдоподобие все еще полагается главным условием и основанием драматического искусства. Что если докажут нам, что самая сущность драматического искусства именно исключает правдоподобие?… Если мы будем полагать правдоподобие в строгом соблюдении костюма, красок, времени и месте, то и тут мы увидим, что величайшие драматические писатели не повиновались сему правилу. У Шекспира римские ликторы сохраняют обычаи лондонских алдерманов. У Кальдерона храбрый Кориолан вызывает консула на дуэль и бросает ему перчатку. У Расина полускиф Ипполит говорит языком молодого благовоспитанного маркиза. Римляне Корнеля суть или испанские рыцари, или гасконские бароны… Со всем тем, Кальдерон, Шескпир и Расин стоят на высоте недосягаемой.

Какого же правдоподобия требовать должны мы от драматического писателя? Для разрешения сего вопроса рассмотрим сначала, что такое драма и какая ее цель.

Драма родилась на площади и составляла увеселение народное. Народ, как дети, требует занимательности, действия. Драма представляет ему необыкновенное, странное происшествие. Народ требует сильных ощущений, для него и казни — зрелище. Смех, жалость и ужас суть три струны нашего воображения, потрясаемые драматическим волшебством…

Истина страстей, правдоподобие чувствований в предполагаемых обстоятельствах требует наш ум от драматического писателя.

Написано — 1830 г., опубликовано — 1840–41 гг.

Наброски статьи о русской литературе

Уважение к минувшему — вот черта, отличающая образованность от дикости; кочующие племена не имеют ни истории, ни дворянства.

* * *

Приступая к изучению нашей словесности, мы хотели бы обратиться назад и взглянуть с любопытством и благоговением на ее старинные памятники, сравнит их с этою бездной поэм, романсов, исторических и любовных, простодушных и сатирических, коими наводнены европейские литературы средних веков.

Нам приятно было бы наблюдать историю нашего народа в сих первоначальных играх разума, творческого духа, сравнить влияние завоевания скандинавов с завоеванием мавров. Мы бы увидели разницу между простодушною сатирою французских trouveurs и лукавой насмешливостью скоморохов, между площадною шуткою полудуховной мистереи и затеями нашей старой комедии.

Но, к сожалению, старинной словесности у нас не существует. За нами темная степь, и на ней возвышается единственный памятник: «Песнь о полку Игореве».

Словесность наша явилась вдруг в 18 столетии, подобно русскому дворянству, без предков и родословной.

Написано — 1830 г., опубликовано — 1855 г.

Заметка о «Графе Нулине»

В конце 1825 года находился я в деревне. Перечитывая «Лукрецию», довольно слабую поэму Шекспира, я подумал: что если б Лукреции пришла бы в голову мысль дать пощечину Тарквинию? Быть может, это охладило б его предприимчивость и он со стыдом принужден был отступить? Лукреция б не зарезалась, Публикола не взбесился бы, Брут не изгнал бы царей, и мир и история мира были бы не те.

Итак, республикою, консулами, диктаторами, Катонами, Кесарем мы обязаны соблазнительному происшествию, подобное тому, которое случилось недавно в моем соседстве, в Новоржевском уезде.

Мысль пародировать историю и Шекспира мне представилась. Я не мог воспротивиться двойному искушению и в два утра написал. Я имею привычку на моих бумагах выставлять год и число. «Граф Нулин» писан 13 и 14 декабря. (Время выступления декабристов на Сенатской площади в Петербурге — Е. К.). Бывают странные сближения.

Написано — 1830 г., опубликовано — 1855 г.

Письмо к издателю «Литературных прибавлений к Русскому Инвалиду»

Сейчас прочел «Вечера близ Диканьки». («Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя — Е. К.). Они изумили меня. Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия! Какая чувствительность! Все это необыкновенно в нашей нынешней литературе, что я доселе не образумился. Мне сказывали, что когда издатель вошел в типографию, где печатались «Вечера», то наборщики начали прыскать и фыркать, зажимая рот рукою. Фактор объяснил их веселость, признавшись ему, что наборщики помирали со смеху, набирая его книгу. Мольер и Фильдинг, вероятно, были бы рады рассмешить своих наборщиков. Поздравляю публику с истинно веселою книгою, а автору сердечно желаю дальнейших успехов.

Опубликовано в 1831 г.

О Сальери

В первое представление «Дон-Жуана», в то время когда весь театр, полный изумленных знатоков, безмолвно упивался гармонией Моцарта, раздался свист — все обратились с негодованием, и знаменитый Сальери вышел из залы, снедаемый завистию.

Сальери умер лет восемь тому назад. Некоторые немецкие журналы говорили, что на одре смерти признался он будто бы в ужасном преступлении — в отравлении великого Моцарта.

Завистник, который мог освистать «Дон-Жуана», мог отравить его творца.

Написано — 1832 г., опубликовано — 1855 г.

Из «Путешествия из Москвы в Петербург»

Шоссе

Вообще дороги в России (благодаря пространству) хороши и были бы еще лучше, если бы губернаторы менее о них заботились… Поправка дорог, одна из самых тягостных повинностей, не приносит почти никакой пользы и есть большею частью предлог к утеснению и взяткам.

Москва

Упадок Москвы есть неминуемое следствие возвышения Петербурга. Две столицы не могут в равной степени процветать в одном и том же государстве, как два сердца не существуют в теле человеческом…

Философия немецкая, которая нашла в Москве, может быть, слишком много молодых последователей, кажется, начинает уступать духу более практическому. Тем не менее влияние ее было благотворно: она спасла нашу молодежь от холодного скептицизма французской философии и удалила ее от упоительных и вредных мечтаний, которые имели столь ужасное влияние на лучший цвет предшествовавшего поколения!

Ломоносов

Ломоносов был великий человек. Между Петром I и Екатериной II он один является самобытным сподвижником просвещения. Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом. Но в сем университете профессор поэзии и элоквенции (то есть сам Ломоносов — Е. К.) не что иное как исправный чиновник… Эта схоластическая величавость, полуславенская, полулатинская, сделалось было необходимостью: к счастию, Карамзин освободил язык от чуждого ига и возвратил ему свободу, обратив его к живым источникам народного слова. В Ломоносове нет ни чувства, ни воображения. Оды его, писанные по образцу тогдашних немецких стихотворений, давно уже забытых в самой Германии, утомительны и надуты. Его влияние на словесность было вредное и до сих пор в ней отзывается. Высокопарность, изысканность, отвращение от простоты и точности, отсутствие всякой народности и оригинальности — вот следы, оставленные Ломоносовым. Ломоносов сам не дорожил своею поэзией и гораздо более заботился о своих химических опытах, нежели о должностных одах на высокоторжественный день тезоименитства и проч. Зато с каким жаром говорит он о науках, о просвещении!..

Тредьяковский был, конечно, почтенный и порядочный человек. Его филологические и грамматические изыскания очень замечательны. Он имел о русском стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков… В «Тилемахиде» находится много хороших стихов и счастливых оборотов… Вообще изучение Тредьяковского приносит больше пользы, нежели изучение прочих наших старых писателей…

Ломоносов, рожденный в низком сословии, не думал возвысить себя наглостию и запанибратством с людьми высшего состояния (хотя, впрочем, по чину он мог быть им и равный). Но зато он умел за себя постоять и не дорожил ни покровительством своих меценатов, ни своим благосостоянием, когда дело шло о его чести или о торжестве его любимых идей. Послушайте, как он пишет этому самому Шувалову, представителю мус, высокому своему патрону, который вздумал было над ним пошутить. «Я, ваше высокопревосходительство, не только у вельмож, но ниже у господа моего Бога дураком быть не хочу».

Русская изба.

Прочтите жалобы английских фабричных работников: волоса встанут дыбом от ужаса. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! Какое холодное варварство с одной стороны, с другой какая страшная бедность! Вы подумаете, что речь идет о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идет о сукнах г-на Смита или об иголках г-на Джаксона. И заметьте, что все это есть не злоупотребления, не преступления, но происходит в твердых пределах закона…

Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышленности и говорить нечего. Переимчивость его известна. Проворство и ловкость удивительны. Путешественник ездит из края в край по России, не зная ни одного слова по-русски, и везде его понимают, исполняют его требования, заключают с ним условия. Нигде не встретите вы в нашем народе того, что французы называют un badaud; никогда не заметите в нем ни грубого удивления, ни невежественного презрения к чужому. В России нет человека, который бы не имел своего собственного жилища. Нищий, уходя скитаться по миру, оставляет свою избу. Этого нет в чужих краях. Иметь корову везде в Европе есть признак роскоши; у нас не иметь коровы есть знак ужасной бедности. Наш крестьянин опрятен по привычке и по правилу: каждую субботу ходит он в баню; умывается по нескольку раз в день… судьба крестьянина улучшается со дня на день по мере распространения просвещения… Благосостояние крестьян тесно связано с благосостоянием помещиков; это очевидно для всякого. Конечно: должны еще произойти великие перемены; но не должно торопить времени, и без того уже довольно деятельного. Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества…

Русское стихосложение

Обращаюсь к русскому стихосложению. Думаю, что со временем мы обратимся к белому стиху. Рифм в русском языке слишком мало. Одна вызывает другую. Пламень неминуемо тащит за собой камень. Из-за чувства выглядывает непременно искусство. Кому не надоели любовь и кровь, трудный и чудный, верный и лицемерный, и проч.

О цензуре

Мысль! Великое слово! Что же и составляет величие человека, как не мысль? Да будет же она свободна, как должен быть свободен человек: в пределах закона, при полном соблюдении условий, налагаемых обществом.

Написано — 1833–1834 гг., опубликовано — 1841 г.

Написанное в pendant к знаменитому сочинению А. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», которое послужило причиною его опалы, ссылки и ранней смерти, это сочинение имеет странным образом остросовременный характер для всего контекста публицистических и исторических рассуждений Пушкина 30-х годов.

Пушкин, с одной стороны, выступает оппонентом Радищеву с его беспощадной, мрачной оценкой состояния российского общества, положения крестьян — и в целом с мизерабельным взглядом его на то, что сам Пушкин будет называть русской цивилизацией. С другой, в этом пушкинском сочинении кроется определенная полемика с похожими воззрениями критиков России и русского образа жизни со стороны маркиза де Кюстина (и ему подобных), который посетив Россию пять лет спустя после создания Пушкиным этого текста, напишет свою книгу «Россия в 1839 году».

Пушкин выстраивает свою парадигму подходов к пониманию сути России, исходя из неких объективных соображений, которые в итоге носят по сути абсолютный характер и снимают все частные соображения критического и отрицательного толка при рассмотрении отдельных вопросов социального устройства, наличия гражданских прав у членов российского общества и пр. Сам Пушкин не только многократно и достаточно резко писал обо всех этих пороках русского общества, именно он, как никто другой, подвергался пристальному и постоянному вниманию властей, как человек, несущий особую опасность для устойчивости российской государственности.

Это был, конечно, поверхностный взгляд империи на поэта, который определялся не только событиями русского декабризма, но и чередой революционных потрясений в Европе, Франции, прежде всего, которые, казалось, подрывали основы европейского миропорядка с устоявшимися монархиями, несмотря на их перетряску и переформатирование, устроенные Наполеоном в начале века.

Но в пушкинских суждениях привлекает даже не тот скрытый аспект известного понимающего кивка властям, что он, Пушкин, на самом деле не склонен придумывать себе занятие в виде очередной критики властей с последующим возбуждением всего общества — у него другие задачи, и Пушкин, чем далее, тем более понимает грандиозность своей миссии для культуры России, для развития ее особых ментальных свойств, совершенствования языка, — пушкинский взгляд несет в себе не вполне отчетливо выраженную, но безусловно чувствуемую им правду понимания самой сути русской жизни, смысла существования России. Эта правда ориентирована на представление о величии замысла о предназначении России во всемирном смысле (это то, что гениально увидит и прочувствует в нем Достоевский), об устойчивости и известной неколебимости этой страны как некоего феноменального образования между Европой и Азией и свободно себя чувствующей и там и там.

По-своему известную логику этим своим взглядам Пушкин придаст в переписке с Чаадаевым, именно в ней появятся четкие пушкинские формулы как описывающие прошлую историю Россию, так предрекающие ей славное будущее.

Та самая бессмертная пушкинская позитивность (наше «солнце»!), пронизывающая все его творчество, по-своему проявляется и в его философских, публицистических и исторических наблюдениях над русской культурой и русской жизнью. Не только эта статья, переиначившая Радищева, но и другие, приводимые в данном разделе книги, явно об этом свидетельствуют.

О ничтожестве литературы русской

Если русская словесность представляет мало произведений, достойных наблюдения критики литературной, то она сама по себе (как и всякое другое явление в истории человечества) должна обратить на себя внимание добросовестных исследователей истины.

Долго Россия оставалась чуждою Европе. Приняв свет христианства от Византии, она не участвовала ни в политических переворотах, ни в умственной деятельности римско-кафолического мира. Великая эпоха Возрождения не имела на нее никакого влияния; рыцарство не одушевило предков наших чистыми восторгами, и благодетельное потрясение, произведенное крестовыми походами, не отозвалось в краях оцепеневшего севера… России определено было высокое предназначение… Ее необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились на степи своего востока. Образующееся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией…[6]

Духовенство, пощаженное удивительной сметливостью татар, одно — в течение двух мрачных столетий — питало бледные искры византийской образованности. В безмолвии монастырей иноки вели свою беспрерывную летопись. Архиереи в посланиях своих беседовали с князьями и боярами, утешая сердца в тяжкие времена искушений и безнадежности. Но внутренняя жизнь порабощенного народа не развивалась. Татары не походили на мавров. Они, завоевав Россию, не подарили ей ни алгебры, ни Аристотеля. Свержение ига, споры великокняжества с уделами, единовластия с вольностями городов, самодержавия с боярством и завоевания с народной самобытностью не благоприятствовали свободному развитию просвещения. Европа наводнена была неимоверным множеством поэм, легенд, сатир, романсов, мистерий и проч., но старинные наши архивы и вивлиофики, кроме летописей, не представляют почти никакой пищи любопытству изыскателей. Несколько сказок и песен, беспрестанно поновляемых изустным преданием, сохранили полуизглаженные черты народности, и «Слово о полку Игореве» возвышается уединенным памятником в пустыне нашей древней словесности.

Но и в эпоху бурь и переломов цари и бояре согласны были в одном: в необходимости сблизить Россию с Европою. Отселе сношения Ивана Васильевича с Англией, переписка Годунова с Данией, условия, поднесенные польскому королевичу аристократией XVII столетия, посольства Алексея Михайловича… Наконец, явился Петр.

Россия вошла в Европу как спущенный корабль, при стуке топора и при громе пушек. Но войны, предпринятые Петром Великим, были благодетельны и плодотворны. Успех народного преобразования был следствием Полтавской битвы, и европейское просвещение причалило к берегам завоеванной Невы.

Петр не успел довершить многое, начатое им. Он умер в поре мужества, во всей силе своей деятельности. Он бросил на словесность взор рассеянный, но проницательный. Он возвысил Феофана (Прокоповича — Е. К.), ободрил Копиевича, не взлюбил Татищева за легкомыслие и вольнодумство, угадал в бедном школьнике вечного труженика Третьяковского. Семена были посеяны. Сын молдавского господаря (Кантемир — Е. К.) воспитывался в его походах; а сын холмогорского рыбака (Ломоносов — Е. К.), убежав от берегов Белого моря, стучался у ворот Заиконоспасского училища: новая словесность, плод новообразованного общества, скоро должна была родиться.

Написано — 1834 г., опубликовано — 1855 г.

Замечательное сочинение Пушкина, которое отражает в концентрированном виде основные его суждения об историческом пути России, о ее месте в Европе и мире, о развитии русской культуры и литературы, ее языка.

Удивительно, как Пушкин точно использует почти научную терминологию для описания ситуации, в которой находится Россия в его время и какой путь ей пришлось пройти. Ключевыми понятиями у него выступают — Возрождение, Реформация, Просвещение. Пушкин совершенно свободно ориентируется в глобальных рамках европейской цивилизации, ему явственно виден ход развития европейской культуры и видны сигнальные огни, на которые должна ориентироваться Россия.

Но и эта очевидная для Пушкина ориентация («на Европу») совершенно не застилает в его глазах все своеобразие и специфику русской истории и русской цивилизации, в развитии которых он отчетливо различает ключевые моменты и ключевых «игроков» (Петра Великого, прежде всего).

В этих его отрывках уже готовится развернутые ответы Петру Чаадаеву с защитой «русского» перед «западным» со всем видением и пониманием «скверны» и «язв» реальной российской жизни. Длительность пушкинской мысли о самых фундаментальных аспектах развития культуры, самой России, не может не поражать: он постоянно возвращается к основным для него вопросам существования целого народа и анализирует их на всем протяжении своего творчества — от художественных произведений и писем до литературно-критических работ и исторических заметок.

Наконец, восхищает прекрасная ритмика, слаженность, чеканность пушкинской фразы, отчетливость высказывания, неприкрытая эмоциональность — это одни из лучших образцов пушкинской прозы.

И уж совсем не стоит обращать внимание на это определение — «о ничтожестве»; применительно к другим подобным рассуждениям Пушкина это надо воспринимать, как — «о младенчестве»: собственные слова поэта, многократно им употребленные именно к данному аспекту рассмотрения русской литературы.

Вечера на хуторе близ Диканьки

Читатели наши конечно помнят впечатление, произведенное над ними появлением «Вечеров на хуторе»: все обрадовались этому живому описанию племени поющего и пляшущего, этим свежим картинам малороссийской природы, этой веселости, простодушной и вместе лукавой. Как изумились мы русской книге, которая заставляла нас смеяться, мы, не смеявшиеся со времен Фонвизина! Мы так были благодарны молодому автору, что охотно простили ему неровность и неправильность его слога, бессвязность и неправдоподобие некоторых рассказов, предоставя сии недостатки на поживу критики. Автор оправдал таковое снисхождение. Он с тех пор непрестанно развивался и совершенствовался. Он издал «Арабески», где находится его «Невский проспект», самое полное из его произведений. Вслед за тем явился «Миргород», где с жадностию все прочли и «Старосветских помещиков», эту шутливую, трогательную идиллию, которая заставляет вас смеяться сквозь слезы грусти и умиления, и «Тараса Бульбу», кого начало достойно Вальтер Скотта. Г-н Гоголь идет еще вперед. Желаем и надеемся иметь часто случай говорить о нем в нашем журнале. (На днях будет представлена на здешнем театре его комедия «Ревизор»).

Опубликовано в «Современнике» 1836 г., кн. I.

Александр Радищев

Мы никогда не почитали Радищева великим человеком. Поступок его всегда казался нам преступлением, ничем не извиняемым, а «Путешествие в Москву» («Путешествие из Петербурга в Москву» — Е. К.) весьма посредственною книгою; но со всем тем не можем в нем не признать преступника с духом необыкновенным; политического фанатика, заблуждающегося конечно, но действующего с удивительным самоотвержением и с какой-то рыцарской совестливостию…

«Путешествие в Москву», причина его несчастия и славы, есть, как мы уже сказали, очень посредственное произведение, не говоря даже о варварском слоге. Сетования на несчастное состояние народа, на насилие вельмож и проч. преувеличены и пошлы. Порывы чувствительности, жеманной и надутой, иногда чрезвычайно смешны…

В Радищеве отразилась вся французская философия его века: скептицизм Вольтера, филантропия Руссо, политический цинизм Дидерота и Реналя; но все в нескладном, искаженном виде, как все предметы криво отражаются в кривом зеркале. Он есть истинный представитель полупросвещения. Невежественное презрение ко всему прошедшему, слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему, — вот что мы видим в Радищеве…

Какую цель имел Радищев? Чего именно желал он? На сии вопросы вряд ли бы мог он сам отвечать удовлетворительно. Влияние его было ничтожно. Все прочли его книгу и забыли ее несмотря на то, что в ней есть несколько благоразумных мыслей, несколько благонамеренных предположений, которые не имели никакой нужды быть облечены в бранчливые и напыщенные выражения и незаконно тиснуты в станках тайной типографии, с примесью пошлого и преступного пустословия. Они принесли бы истинную пользу, будучи представлены с большею искренностию и благоволением; ибо нет убедительности в поношениях и нет истины, где нет любви.

Написано — 3 апр. 1836 г., опубликовано — 1857 г.

Чрезмерные выражения, которые употребляет Пушкин для характеристики Радищева и его деятельности в данной статье, предназначенной для размещения в кн. I «Современника» за 1836 год, имели особый смысл. С одной стороны, Пушкин желал появления имени Радищева в русской печати, так как считал его заметной фигурой в русской литературе, с другой, он высказывался о своих глубоких расхождениях мировоззренческого как бы толка с ним в очередной раз. Предполагать, что Пушкин педалировал критическую часть своих высказываний о Радищеве исключительно для цензурного пропуска публикации, было бы умалением позиции поэта в данном вопросе, принципиальном для него. Тем более, что в характере Пушкина не было этой черты — «сервильничать» таким образом, чтобы и собственные убеждения были не видны. В этом как раз его принципиальное отличие от позиций Булгарина, Греча и даже Полевого.

В итоге цензура так и не пропустила данную статью Пушкина в печать. Из многих блестящих афоризмов поэта в статье, в которые надо напряженно всматриваться и пытаться понять, что же он имел в виду, отметим вот это: «Слабоумное изумление перед своим веком». Чтобы сказать такое, надо отчетливо понимать, что такое «мой век» и почему его «не надо бояться». Так высказаться может только мыслитель с грандиозным внутренним масштабом: он видит век прошлый, век нынешний и прозревает будущее. Он — овладел временем.

Мнение М. Е. Лобанова о духе словесности, как иностранной, так и отечественной

Цель художества есть идеал, а не нравоучение.

Конечно, критика находится у нас еще в младенческом состоянии. Она редко сохраняет важность и приличие, ей свойственные; может быть, ее решения часто внушены расчетами, а не убеждением. Неуважение к именам, освященным славою (первый признак невежества и слабомыслия), к несчастию, почитается у нас не только дозволенным, но еще и похвальным удовольствием. Но и тут г. Лобанов сделал несправедливые указания: у Ломоносова оспоривали (весьма неосновательно) титло поэта, но никто, нигде, сколько я помню, не называл его педантом: напротив, ныне вошло в обыкновение хвалить в нем мужа ученого, унижая стихотворца. Имя великого Державина всегда произносится с чувством пристрастия, даже суеверного. Чистая, высокая слава Карамзина принадлежит России, и ни один писатель с истинным талантом, ни один истинно ученый человек, даже из бывших ему противниками, не отказал ему дани уважения глубокого и благодарного.

Мы не принадлежим к числу подобострастных поклонников нашего века; но должны признать, что науки сделали шаг вперед. Умствования великих европейских мыслителей не были тщетны и для нас. Теория наук освободилась от эмпиризма, возымела вид более общий, оказала более стремления к единству.

Опубликовано — в «Современнике» 1836 г., кн. III, без подписи.

Эта заметка Пушкина, имевшая к тому же публичный характер (одна из немногих, вышедших из-под пера поэта, она была напечатана в его журнале), крайне важна опять-таки в аспекте понимания Пушкиным неких общих закономерностей развития наук и искусства. Он ссылается при этом на «великих европейских мыслителей», замечает, что теория наук «освободилась от эмпиризма» — перед нами оригинальный и глубокий ум, который очень многое видит вокруг себя в сфере культуры и истории и постоянно над этим размышляет.

Интеллектуальное любопытство Пушкина и проявленное при этом разнообразие знаний, дает нам представление о количестве информации, им усвоенной, и мы понимаем, п о ч е м у столь обширна и уникальна была библиотека поэта, включавшая в себя книги по самым разным родам знания, и именно с ними в час кончины он прощался, как «с друзьями».

Вольтер

…Гений имеет свои слабости, которые утешают посредственность, но печалят благородные сердца, напоминая им о несовершенстве человечества; что настоящее место писателя есть его ученый кабинет и что, наконец, независимость и самоуважение одни могут нас возвысить над мелочами жизни и над бурями судьбы.

Опубликовано в «Современнике» 1836 г., кн. III

Фракийские элегии

Талант неволен, и его подражание не есть постыдное похищение — признак умственной скудости, но благородная надежда открыть новые миры, стремясь по следам гения, — или чувство, в смирении своем еще более возвышенное: желание изучить свой образец и дать ему вторичную жизнь.

Опубликовано в «Современнике» 1836 г., кн. III, без подписи

Джон Теннер

С некоторого времени Северо-Американские Штаты обращают на себя в Европе внимание людей наиболее мыслящих. Не политические происшествия тому виною: Америка спокойно совершает свое поприще, доныне безопасная и цветущая, сильная миром, упроченным географическим ее положением, гордая своими учреждениями. Но несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и постановлений американских, и их наблюдения возбудили снова вопросы, которые полагали уже решенными. Уважение к сему новому народу и к его уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось. С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort); большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант из уважения к равенству, принуждаемый к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой: такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами.

В Нью-Йорке недавно изданы «Записки Джона Теннера», проведшего тридцать лет в пустынях Северной Америки, между дикими ее обитателями. Эти «Записки» драгоценны во всех отношениях. Они самый полный и, вероятно, последний документ бытия народа, коего скоро не останется и следов. Летописи племен безграмотных, они разливают истинный свет на то, что некоторые философы называют естественным состоянием человека: показания простодушные и бесстрастные, они наконец будут свидетельствовать перед светом о средствах, которые Американские Штаты употребляли в XIX столетии к распространению своего владычества и христианской цивилизации.

Написано — 1836 г., опубликовано в «Современнике» 1836 г. кн. III.

Эта объемная рецензия Пушкина, с обильным цитированием американского автора, удивительно оказалась точна на перспективу. Увиденные, а частью и пророчески угаданные материальные черты американской цивилизации, с торжеством потребления (comfort), рабством негров (что особенно отмечалось поэтом по понятным причинам его собственного происхождения), элементами тиранства и пр. — говорят только об одном, что гений прав всегда, такова сила дарованному ему особого зрения, такова его сверхобычная возможность видеть через века и через границы цивилизаций.

Об обязанностях человека. Сочинение Сильвио Пеллико

Есть книга, коей каждое слово истолковано, объяснено, проповедано во всех концах земли, применено ко всевозможным обстоятельствам жизни и происшествиям мира; из коей нельзя повторить ни единого выражения, которого не знали бы все наизусть, которое не было бы уже пословицею народов; она не заключает уже для нас ничего неизвестного; но книга сия называется Евангелием, — и такова ее вечно новая прелесть, что если мы, пресыщенные миром или удрученные унынием, случайно откроем ее, уже не в силах противиться ее сладостному увлечению и погружаемся духом в ее божественное красноречие.

Сильвио Пеллико десять лет провел в разных темницах и, получа свободу, издал свои записки. Изумление было всеобщее: ждали жалоб, напитанных горечью, — прочли умилительные размышления, исполненные ясного спокойствия, любви и доброжелательства.

Признаемся в нашем суетном зломыслии. Читая сии записки, где ни разу не вырывается из-под пера несчастного узника выражение нетерпения, упрека или ненависти, мы невольно предполагали скрытое намерение в этой ненарушаемой благосклонности во всем и ко всему; эта умеренность казалась нам искусством. И, восхищаясь писателем, мы укоряли человека в неискренности. Книга «Dei doveri» устыдила нас и разрешила нам тайну прекрасной души, тайну человека-христианина.

Это уж не ново, это было уж сказано — вот одно из самых обыкновенных обвинений критики. Но все уже было сказано, все понятия выражены и повторены в течение столетий: что ж из этого следует? Что дух человеческий уже ничего нового не производит? Нет, не станем на него клеветать: разум неистощим в соображении понятий, как язык неистощим в соединении слов. Все слова находятся в лексиконе; но книги, поминутно появляющиеся, не суть повторение лексикона. Мысль отдельно никогда ничего нового не представляет; мысли же могут быть многообразны до бесконечности.

Опубликовано в «Современнике» 1836 г., кн. III.

Этот отзыв, один из последних написанных Пушкиным при его жизни, удивителен тем, что в нем он особым образом пишет о Евангелии, говорит о его «вечной прелести», пишет о человеке-христианине. Пушкинские размышления о человеке, проведшем десять лет в тюрьме и после написавшем книгу, полную спокойствия, глубины, чувств примирения, опираются на единственно возможную идеологическую основу, на христианское мировоззрение.

Во второй части данной книги представлена глава о явлениях «раскаяния» и «покаяния» в мире Пушкина. То, что Пушкин безусловно совершил свою духовную эволюцию, говоря кратко — от неподцензурных стихов до признания Евангелия «главной», основной книгой человеческой культуры — это безусловный факт.

Не случайно в этом же третьем томе «Современника» за 1836 год, где была напечатана заметка о книге Пеллико «Мои тюрьмы», Пушкин размещает свой отклик (правда, без подписи) на вышедший «Словарь о святых, прославленных в российской церкви, и о некоторых сподвижниках благочестия местно-чтимых».

Этот отклик замечателен тем, что Пушкин пишет в нем о «жалком духе сомнения и отрицания в умах незрелых и слабых» применительно, казалось бы, к научным трудам, но и в целом применительно к смыслу жизни. Борьба с этим «духом» была внутренней задачей духовной жизни поэта, именно справившись с ним, он стал тем самым выразителем позитивности и приятия бытия во всей его многогранности и трагической сложности, которые реализовались не только через его творчество, но и через его личную индивидуальную жизнь

То предстояние словом перед бытием, которое совершает всякий автор, дерзающий дать описание и объяснение божественного мира, у Пушкина выразилось в предельной полноте и завершенности, которые стали отражением духа самого народа. Другой вопрос, что Пушкин этим своим как бы упреждающим взглядом в будущее и формировал это позитивно-бытийное мировоззрение русского народа, но без его фундамента, исходной точки, г л а в н о г о слова, им произнесенного, не было бы того, что в итоге и сталось с русским народом. Ни больше, ни меньше.

Объяснение

Одно стихотворение, напечатанное в моем журнале, навлекло на меня обвинение, в котором долгом полагаю оправдаться. Это стихотворение заключает в себе несколько грустных размышлений о заслуженном полководце, который в великий 1812 год прошел первую половину поприща и взял на свою долю все невзгоды отступления, всю ответственность за неизбежные уроны, предоставляя своему бессмертному преемнику славу отпора, побед и полного торжества. Я не мог подумать, чтобы тут можно было увидеть намерение оскорбить чувство народной гордости и старание унизить священную славу Кутузова; однако ж меня в том обвинили.

Слава Кутузова неразрывно соединена со славою России, с памятью о величайшем событии новейшей истории. Его титло: спаситель России; его памятник: скала святой Елены! Имя его не только священно для нас, но не должны ли мы еще радоваться, мы, русские, что оно звучит русским звуком?

И мог ли Барклай-де-Толли совершить начатое поприще? Мог ли он остановиться и предложить сражение у курганов Бородина? Мог ли он после ужасной битвы, где равен был неравный спор, отдать Москву Наполеону и стать в бездействии на равнинах Тарутинских? Нет! (Не говорю уже о превосходстве военного гения.) Один Кутузов мог предложить Бородинское сражение; один Кутузов мог отдать Москву неприятелю, один Кутузов мог оставаться в этом мудром деятельном бездействии, усыпляя Наполеона на пожарище Москвы и выжидая роковой минуты: ибо Кутузов один облечен был в народную доверенность, которую так чудно он оправдал!

Опубликовано в «Современнике» 1836 г., т. IV.

И в этой заметке проявляется характерный для Пушкина высший объективизм, когда правда должна высказываться независимо от конъюнктуры. Именно сейчас историки и архивисты высоко оценивают (с военной точки зрения) действия и поведение Барклая-де-Толли в Отечественной войне 1812 года. Так что Пушкин оказался прав и в этом отношении, хотя его усилия носили прежде всего нравственный характер по защите честного имени полководца.

«Песнь о полку Игореве»

«Песнь о полку Игореве» найдена была в библиотеке графа А. Ив. Мусина-Пушкина и издана в 1800 году. Рукопись сгорела в 1812 году…

Некоторые писатели усумнились в подлинности древнего памятника нашей поэзии и возбудили жаркие возражения…

Других доказательств нет, как слова самого песнотворца. Подлинность же самой песни доказывается духом древности, под который невозможно подделаться. Кто из наших писателей в 18 веке мог иметь на то довольно таланта? Карамзин? Но Карамзин не поэт. Державин? Но Державин не знал и русского языка, не только языка «Песни о полку Игореве». Прочие не имели все вместе столько поэзии, сколько находится оной в плаче Ярославны, в описании битвы и бегства. Кому пришло бы в голову взять в предмет песни темный поход неизвестного князя? Кто с таким искусством мог затмить некоторые места из своей песни словами, открытыми впоследствии в старых летописях или отысканными в других славянских наречиях, где еще сохранились они во всей свежести употребления? Это предполагало бы знание всех наречий славянских. Положим, он ими бы и обладал, неужто таковая смесь естественна?..

Ломоносов жил не в XII столетии. Ломоносова оды писаны на русском языке с примесью некоторых выражений, взятых им из Библии, которая лежала перед ним. Но в Ломоносове вы не найдете ни польских, ни сербских, ни иллирийских, ни болгарских, ни богемских, ни молдавских etc. других наречий славянских.

Написано — 1836 г., опубликовано — 1855 г.

И здесь Пушкин проявляет удивительную прозорливость, чутье, исследовательский дух. По сути, эти его рассуждения один из главнейших во всей истории атрибуции «Слова о полку Игореве» доводов о подлинности шедевра древнерусской литературы. Помимо тех рациональных аргументов, которые он употребляет, анализируя вопросы авторства «Слова», главным инструментом доказательства выступает его, пушкинская, гениальная интуиция, ясно указывающая ему — через «Слово» — на те источники в истории русской словесности, которые породили его собственное творчество. На фоне пушкинских сетований о «младенчестве», известной неразвитости русской литературы, «Слово» по убеждению поэта выступает как несравненный памятник, подтверждающий право русского народа на внимание всего мира к его художественному творчеству.

Заметки и афоризмы разных годов

Только революционная голова, подобная Мирабо и Петру, может любить Россию так, как писатель только может любить ее язык.

* * *

Все должно творить в этой России и в этом русском языке. (1823)

* * *

Литература у нас существует, но критики еще нет. У нас журналисты бранятся именем романтик, как старушки бранят повес франмасонами и волтерианцами — не имея понятия ни о Вольтере, ни о франкмасонстве. (1829)

* * *

В одной из Шекспировых комедий крестьянин Одрей спрашивает: «Что такое поэзия? Вещь ли это настоящая?» Не этот ли вопрос, предложенный в ином виде и гораздо велеречивее, находим мы в рассуждении о поэзии романтической, помещенной в одном из московских журналов 1830 года? (1830)

* * *

Переводчики — почтовые лошади просвещения. (1830)

* * *

Множество слов и выражений, насильственным образом введенных в употребление, остались и укоренились в нашем языке. Например, трогательный от слова touchant… Хладнокровие, это слово не только перевод буквальный, но еще и ошибочный. Настоящее выражение французское есть sens froid — хладномыслие, а не sang froid. Так писали это слово до самого XVIII столетия…

При жизни Пушкина большая часть заметок не печаталась. Написаны в конце 1820-х гг. — начале 1830-х гг.

Редакционные заметки, связанные с изданием «Современника»

Примечание к повести «Нос»

Н. В. Гоголь долго не соглашался на напечатание этой шутки; но мы нашли в ней так много неожиданного, фантастического, веселого, оригинального, что уговорили его позволить нам поделиться с публикою удовольствием, которое доставила нам его рукопись.

Опубликовано в «Современнике» 1836 г. в качестве редакционного примечания к повести.

* * *

В пушкинском архиве осталось немалое количество набросков и планов будущих работ, связанных с разными вопросами развития русской литературы, культуры, критики, изучения истории. Вот только часть из перечня его планов:

— Заметка при чтении т. VIII, гл. 4 «Истории государства Российского»;

— О вечном мире;

— О французской словесности;

— Старинные пословицы и поговорки;

— О романах Вальтера Скотта;

— О новейших романах;

— Заметки при чтении книги М. Ф. Орлова «О государственном кредите»;

— План истории русской литературы;

— План статьи о русских песнях;

— План статьи о цивилизации;

— План статьи о правах писателя;

— Ключ к Истории государства Российского Н. М. Карамизина. 2 ч.

И это только небольшой, но важнейший круг интересов Пушкина, которые, как мы видим, сосредоточены вокруг нескольких существенных для него тем: русская литература от древности до современности, русская история, сравнение русской литературы с другими литературами, общие вопросы культуры и цивилизации, состояние и перспективы развития русского литературного языка.

Вокруг дуэли: отрывки из дневника Долли Фикельмон; Письмо В. А. Жуковского отцу поэта С. Л. Пушкину; Письмо кн. П. А. Вяземского Великому князю Михаилу Павловичу

Отрывки из дневника Долли Фикельмон

Дарья Федоровна (Фердинандовна) Фикельмон (14 (26) октября 1804 — 10 апреля 1863), ур. Тизенгаузен — младшая дочь Фердинанда Тизенгаузена, флигель-адъютанта Александра I и Елизаветы Михайловны Хитрово, дочери фельдмаршала М. И. Кутузова. Жена (с 1821) графа Фикельмона (1777–1857), австрийского посланника в Петербурге (с 1829 по 1839).

1829, 10 декабря.

Мы дали наш второй дипломатический обед… Пушкин, сочинитель, беседует очаровательно, непретенциозно, с живостью и жаром. Невозможно быть более некрасивым. Черты его лица — помесь обезьяны с тигром. Он происходит от какой-то африканской расы — и цвет его кожи еще довольно темный, а во взгляде сквозит некая дикость.

1830, 16 февраля.

Завершающий масленицу бал у Кочубея… На этом бале Император очень лихо отплясывал со мной буйный танец. Порою он выглядит очень молодым и просто очаровывает. Но уже в следующий миг строгим взглядом обводит собрание, и никого не минуют его справедливые, а иногда пугающие суровостью замечания. В подобные моменты он напоминает римского императора, триумфально, в окружении пленниц, въезжающего на своей прекрасной колеснице! Он любит красивых женщин и восхищается ими. Требует пристойности, скромности, но ненавидит показное ханжество. Ухажер, как всякий обычный смертный. Императрица также любит обожание мужчин и кокетлива настолько, насколько приличествует Государыне, как, впрочем, и всем нам остальным.

1830, 14 августа.

Вяземский уехал в Москву, а с ним и Пушкин, сочинитель. Он приехал сюда на некоторое время, дабы устроить кое-какие дела. Возвращается для того, чтобы жениться. Никогда он еще не был так любезен, столь полон воодушевления и веселости в разговоре. Невозможно быть менее претенциозным и более остроумным в манере выражаться.

1831, 21 мая.

Пушкин прибыл из Москвы со своей женой, но вовсе не желает ее показывать. Я видела ее у Maman. Это очень молодая и прекрасная особа, стройная, гибкая, высокая, с лицом Мадонны, чрезвычайно бледным, с кротким, застенчивым и меланхолическим выражением, глаза зеленовато-карие, светлые и прозрачные, с не то чтобы косящим, но неопределенным взглядом, нежные черты, красивые черные волосы. Он сильно в нее влюблен; рядом с ней еще более бросается в глаза его некрасивость, но когда он заговорит, забываешь о тех недостатках, которые мешают ему быть красивым. Он говорит так хорошо, его разговор интересен, без малейшего педантизма и сверкает остроумием.

1831, 26 октября.

Наш второй прием вчера прошел исключительно успешно; собралось многочисленное общество. Мадам Пушкина, жена поэта, впервые появилась в свете. Она большая красавица, и во всем ее облике есть нечто поэтическое. Великолепная талия, правильные черты, грациозный рот, красивые, хотя и с неопределенным взглядом, глаза. В лице некая кротость и чистота. Еще не знаю, как она разговаривает — в толпе из 150 человек не очень поговоришь, но ее муж утверждает, что умна. Что же касается его, рядом с ней он перестает быть поэтом. Вчера, как мне показалось, он испытывал все те мелкие чувства беспокойства и душевного волнения, которые свойственны мужчине, желающему, чтобы его жена имела успех в обществе.

1831, 5 ноября.

Вчерашний бал у Кочубеев также удался. Зала была хорошо освещена, но из-за зеленой окраски ее стен этот свет невыигрышен для женских прелестей. Поэтическая красота мадам Пушкиной до глубины волнует мое сердце. Во всем ее облике нечто туманное и трогательное. Эта женщина не будет счастлива, я в этом уверена! Ее чело отмечено печатью страдания. Теперь все улыбается ей, она совершенно счастлива, и жизнь представляется ей блестящей и радостной; и все же голова ее никнет, а все ее существо как будто говорит: «Я страдаю!» Но и какая же трудная судьба ей выпала — быть женой поэта, причем такого поэта, как Пушкин!

1832, 21 февраля.

Прощай, масленица! Много танцев, много удовольствий… И я внесла свою лепту в человеческое легкомыслие — в последние дни вела себя так же ветрено, как и все остальные, и немного обезумела!

1832, 15 сентября.

Княгиня Белосельская устроила танцы у себя в Крестовском дворце — незначительный, серенький вечер, и Бог весть, почему я веселилась. Мадам Пушкина, жена поэта, пользуется большим успехом. Невозможно быть ни более красивой, ни иметь более поэтического вида, и все же у нее недостаточно острый ум и, кажется, даже мало воображения.

1832, 22 ноября.

Вчера у нас был первый в сезоне большой раут, который прошел совершенно блистательно и имел огромный успех… Однако самой прекрасной вчера была Пушкина, которую мы прозвали Поэтической, как из-за ее супруга, так и за ее небесную и несравненную красоту. Это образ, возле которого можно оставаться часами как перед совершеннейшим творением Создателя!..

29 января 1837.

Сегодня Россия потеряла своего дорогого поэта, горячо любимого Пушкина, этот прекрасный талант, полный гениальности и силы! И какая печальная и горестная катастрофа заставила угаснуть этот прекрасный сияющий светоч, которому, казалось, было предназначено все сильнее и сильнее озарять все вокруг и у которого, как представлялось, впереди еще долгие годы!

Александр Пушкин, вопреки мнению всех своих друзей, пять лет назад женился на Натали Гончаровой, совсем юной, без состояния и восхитительно красивой. С очень поэтической внешностью, но заурядным умом и характером, она с самого начала заняла в свете место, подобающее такой бесспорной красавице. Многие несли к ее ногам дань своего поклонения, но она любила мужа и казалась счастливой в своей семейной жизни. Она развлекалась искренне и без кокетства, пока один француз по имени Дантес, офицер-кавалергард, усыновленный Геккереном, голландским министром, не начал за ней ухаживать; он был влюблен в нее в течение года, как это позволительно всякому молодому человеку, живо восхищаясь ею, но ведя себя тактично и не посещая их дом; однако беспрестанно виделся с ней в свете, и вскоре в тесном дружеском кругу стал более открыто проявлять свою любовь. Одна из сестер мадам Пушкиной имела несчастье страстно увлечься им, и, быть может, безрассудство сердца заставило ее забыть о том, какие последствия это может иметь для ее сестры; сия молодая особа постоянно искала повода для встреч с Дантесом. Наконец, все мы видели, как приближается и нарастает эта зловещая буря! Тщеславие ли мадам Пушкиной было польщено и возбуждено или же Дантес действительно взволновал и смутил ее сердце, но так случилось, что она совершенно была не в силах ни отвечать на проявления этой необузданной любви, ни пресекать их. Вскоре Дантес, забывая всякую деликатность благоразумного человека, нарушая светские приличия, стал выказывать ей на глазах всего общества знаки восхищения, совершенно недопустимые по отношению к замужней женщине.

При этом казалось, что она страдает и трепещет под его взглядами, но она явно потеряла всякую способность обуздать этого мужчину, а он был исполнен решительности довести ее до крайности. Пушкин совершал тогда большую ошибку, предоставляя своей молодой и слишком красивой жене выезжать в свет без него. Его доверие к ней было безграничным, тем более что она давала ему во всем отчет и пересказывала слова Дантеса — большая, ужасная неосторожность! Семейное счастье уже начало рушиться, когда чья-то гнусная рука направила супругу анонимные письма, оскорбительные и ужасные, в которых ему сообщались все злосчастные слухи, а имена его жены и Дантеса были соединены с самой ядовитой, самой жестокой иронией! Пушкин, уязвленный до глубины сердца, понял, что как бы он ни был уверен и убежден в невинности своей жены, она остается виновной в глазах общества, особенно того общества, которому его имя дорого и драгоценно. Большой свет видел и мог считать, что поведение самого Дантеса являлось верным доказательством невиновности мадам Пушкиной, но десяток других петербургских кругов, более значительных в его глазах, потому что там были его друзья, его сотрудники и, наконец, его читатели, считали ее виновной и забросали ее каменьями.

Он написал Дантесу, требуя объяснения его оскорбительного поведения. Суть ответа, который он получил, состояла в том, что он, так же как и остальные, заблуждается и что все благорасположение Дантеса адресовано только мадемуазель Гончаровой, свояченице Пушкина! Сам Геккерен приехал просить ее руки для своего приемного сына. Молодая особа сразу же приняла это предложение, и Пушкину нечего было более сказать, но он решительно заявил, что никогда не будет принимать у себя в доме мужа своей свояченицы. Общество с удивлением и недоверием восприняло это неожиданное сватовство. Сразу же стали заключаться пари, что брак не состоится и что это не более как уловка. Однако Пушкин казался очень довольным и удовлетворенным. Он всюду вывозил свою жену — на балы, в театр, ко Двору, и теперь бедная жена находилась в весьма щекотливом положении: не смея заговорить со своим будущим зятем, не смея поднять на него глаза, наблюдаемая всем обществом, она постоянно трепетала; не желая верить, что Дантес предпочел ей сестру, и по наивности или, вернее, удивительной простоте, она спорила с мужем о возможности подобной перемены в сердце того, чьей любовью она дорожила, быть может, только из тщеславия.

Пушкин не пожелал ни присутствовать на свадьбе свояченицы, ни видеть молодоженов после нее, но общие друзья, крайне неблагоразумные, надеясь привести их к примирению или, по крайней мере, к сближению, почти ежедневно сводили их вместе. Вскоре Дантес, хотя и женатый, возобновил прежние замашки, прежние преследования. Наконец, на одном балу он так скомпрометировал мадам Пушкину своими взглядами и двусмысленными речами, что все ужаснулись, и тогда Пушкин принял окончательное решение. Чаша переполнилась, теперь уже не было никакой возможности предотвратить несчастье! На следующий день он написал Геккерену-отцу, обвиняя его в сообщничестве, и в весьма оскорбительных выражениях вызвал его на дуэль. Ответил ему Дантес, приняв на себя вызов за своего приемного отца. Именно этого и хотел Пушкин; в несколько часов все было улажено между ними. Д’Аршиак из французского посольства стал секундантом Дантеса, а секундантом Пушкина — его старый товарищ-соученик, по имени Данзас. Все четверо отправились на Острова, и там, среди глубокого снега, в пять часов пополудни, состоялась их ужасная дуэль.

Дантес выстрелил первым, Пушкин, смертельно раненый и поваленный (пулей), нашел силы прицеливаться в течение нескольких секунд и выстрелить. Он ранил Дантеса в руку, увидел, как тот зашатался, и спросил: «Он убит?» — «Нет», — ответили ему. «Ну, ничего, возобновим!». Его перевезли домой, куда он прибыл, чувствуя себя еще достаточно крепким. Попросил жену, которая подошла к двери, оставить его ненадолго одного. Послали за докторами. Когда они осмотрели рану, он захотел узнать, смертельна ли она. Ему ответили, что надежда выжить очень невелика. Тогда он поручил отправиться за его близкими друзьями — Жуковским, Вяземским, Тургеневым и некоторыми другими. Он написал Императору, поверяя ему жену и детей. После позволил войти своей глубоко несчастной жене, которая не хотела ни поверить в свое несчастье, ни осознать его. Он повторял ей, и каждый раз все с большей нежностью, что считает ее чистой и невинной, что должен был отомстить за свою поруганную честь, но что он никогда не сомневался ни в ее любви, ни в ее добродетели. Когда пришел священник, он исповедался и причастился.

Император, обычно проявляющий величие и благородство, когда взывают к его сердцу, написал ему эти драгоценные строки: «Я тебя прощаю. Если не приведется нам больше свидеться на этой земле, утешь меня, умри как христианин и прими свое последнее причастие. Что касается твоей жены и детей, будь спокоен — они будут моё!». Пушкин, которого так часто обвиняли в либерализме, в революционном духе, поцеловал это письмо Императора и поручил передать ему, что умирает с сожалением, так как хотел бы жить, чтобы быть его поэтом и историком! Агония продолжалась 36 часов. В течение этих ужасных часов он ни на минуту не терял сознания. Его ум постоянно оставался ясным, светлым, спокойным. Он завел речь о дуэли только для того, чтобы получить от своего секунданта обещание не мстить за него и что он также запрещает своим отсутствующим шуринам драться с Дантесом! Впрочем, все, что он говорил своей жене, было ласково, нежно, утешительно. Он ни от кого ничего не желал принимать, кроме как из ее рук. Обернувшись к своим книгам, он сказал: «Прощайте, друзья!». Наконец, как бы сквозь сон, произнес слово: «Кончено!» Жуковский, который любил его, как отец, и все это время не отходил от него, утверждает, что в это последнее мгновение лицо Пушкина как будто озарилось каким-то новым светом, а в серьезном выражении его чела читалось словно удивление, точно он увидел нечто великое, неожиданное и сияющее! Эта совершенно поэтическая мысль достойна чистой, невинной, глубоко благочестивой и ясной души Жуковского. Бедную жену с большим трудом спасли от безумия, в которое, казалось, неминуемо увлекало ее мрачное и глубокое отчаяние. Император был великолепен во всем, что он сделал для этой несчастной семьи!

Дантес, после продолжительного судебного процесса, был разжалован в солдаты и выслан за границу; его приемный отец, которого общественное мнение осыпало упреками и бранью, попросил отозвать его и покинул Россию, вероятно, навсегда.

Какая женщина осмелилась бы осудить мадам Пушкину? Ни одна! Поскольку все мы, в большей или меньшей степени, находим удовольствие в том, чтобы нами восхищались, любили нас; все мы часто бываем неблагоразумны и играем с сердцем в эту страшную и непредсказуемую игру! Эта зловещая история, что зародилась среди нас, подобно стольким другим кокетствам, и на наших глазах углублялась, становилась все серьезней, мрачней и плачевней, могла бы послужить обществу большим, поучительным уроком несчастий, к которым могут привести непоследовательность, легкомыслие, светские толки и неблагоразумие друзей. Но сколько тех, кто воспользуется этим уроком?! Напротив — никогда еще петербургский свет не был так кокетлив, легкомыслен и так безрассуден в салонах, как этой зимой!

Печальной была зима этого 1837 года, которая лишила нас Пушкина, сердечного друга Maman, а потом и моего…

Письмо В. А. Жуковского С. Л. Пушкину, отцу поэта

Жуковский Василий Андреевич — 29 января (9 февраля) 1783 — 12 (24) апреля 1852. Поэт, переводчик. Воспитатель наследника русского престола, будущего императора Александра II. Друг, заступник при дворе А. С. Пушкина.

Здесь приводится первоначальная редакция письма Жуковского, т. е. тот текст, который читался в первом (черновом) из двух списков до начала каких-либо исправлений.

Я не имел духу писать к тебе, мой бедный Сергей Львович. Что я мог тебе сказать, угнетенный нашим общим несчастьем, которое упало на нас, как обвал, и всех раздавило? Нашего Пушкина нет! это к несчастию верно; но все еще кажется невероятным. Мысль, что его нет, еще не может войти в порядок обыкновенных, ясных, ежедневных мыслей. Еще по привычке продолжаешь искать его, еще так естественно ожидать с ним встречи в некоторые условные часы; еще посреди наших разговоров как будто отзывается его голос, как будто раздается его живой веселый смех, и там, где он бывал ежедневно, ничто не переменилось, нет и признаков бедственной утраты, все в обыкновенном порядке, все на своем месте; а он пропал и навсегда — непостижимо! В одну минуту погибла сильная, крепкая жизнь, полная гения, светлая надеждами. Не говорю о тебе, бедный дряхлый отец; не говорю об нас, горюющих друзьях его. Россия лишилась своего любимого национального поэта. Он пропал для нее в ту минуту, когда его созреванье совершалось; пропал, достигнув до той поворотной черты, на которой душа наша, прощаясь с кипучею, буйною, часто беспорядочною силою молодости, тревожимой гением, предается более спокойной, более образовательной силе здравого мужества, столь же свежей, как и первая; может быть, не столь порывистой, но более творческой. У кого из русских с его смертью не оторвалось что-то родное от сердца?

И между всеми русскими особенную потерю сделал в нем сам государь. При начале своего царствования он его себе присвоил; он отворил руки ему в то время, когда он был раздражен несчастием, им самим на себя навлеченным; он следил за ним до последнего его часа; бывали минуты, в которые, как буйный, еще неостепенившийся ребенок, он навлекал на себя неудовольствие своего хранителя, но во всех изъявлениях неудовольствия со стороны государя было что-то нежное, отеческое. После каждого подобного случая связь между ими усиливалась, в одном — чувством испытанного им наслаждения простить, в другом — живым движением благодарности, которая более и более проникала душу Пушкина и наконец слилась в ней с поэзиею.

Государь потерял в нем свое создание, своего поэта, который принадлежал бы к славе его царствования, как Державин славе Екатерины, а Карамзин славе Александра.

И государь до последней минуты Пушкина остался верен своему благотворению. Он отозвался умирающему на последний земной крик его; и как отозвался? Какое русское сердце не затрепетало благодарностью на этот голос царский? В этом голосе выражалось не одно личное, трогательное чувство, но вместе и любовь к народной славе и высокий приговор нравственный, достойный царя, представителя и славы и нравственности народной.

Первые минуты ужасного горя для тебя прошли; теперь ты можешь меня слушать и плакать. Я опишу тебе все, что было в последние минуты твоего сына, что я видел сам, что мне рассказали другие очевидцы.

Опишу просто все, что со мною было. В середу 27-го числа генваря в 10-ть часов вечера приехал я к князю Вяземскому. Вхожу в переднюю. Мне говорят, что князь и княгиня у Пушкиных. Это показалось мне странным. Почему меня не позвали? Сходя с лестницы, я зашел к Валуеву. Он встретил меня словами: «Получили ли вы записку княгини? К вам давно послали. Поезжайте к Пушкину: он умирает; он смертельно ранен». Оглушенный этим известием, я побежал с лестницы, велел везти себя прямо к Пушкину, но, проезжая мимо Михайловского дворца и зная, что граф Виельгорский находится у великой княгини (у которой тогда был концерт), велел его вызвать и сказал ему о случившемся, дабы он мог немедленно по окончании вечера, вслед за мною же приехать. Вхожу в переднюю (из которой дверь была прямо в кабинет твоего умирающего сына), нахожу в нем докторов Арендта и Спасского, князя Вяземского, князя Мещерского, Валуева. На мой вопрос: каков он? Арендт, который с самого начала не имел никакой надежды, отвечал мне: очень плох, он умрет непременно.

Вот что рассказали мне о случившемся.

Дуэль была решена накануне (во вторник 26-го генваря); утром 27-го числа Пушкин, еще не имея секунданта, вышел рано со двора. Встретясь на улице со своим лицейским товарищем полковником Данзасом, он посадил его с собою в сани и, не рассказывая ничего, повез к д‘Аршиаку, секунданту своего противника. Там, прочитав перед Данзасом собственноручную копию с того письма, которое им было написано к министру Геккерену и которое произвело вызов от молодого Геккерена, он оставил Данзаса для условий с д‘Аршиаком, а сам возвратился к себе и дожидался спокойно развязки. Его спокойствие было удивительное; он занимался своим «Современником» и за час перед тем, как ему ехать стреляться, написал письмо к Ишимовой (сочинительнице Русской истории для детей, трудившейся для его журнала); в этом письме, довольно длинном, он говорит ей о назначенных им для перевода пиесах, и входит в подробности о ее истории, на которую делает критические замечания, так просто и внимательно, как будто бы ничего иного у него в эту минуту в уме не было. Это письмо есть памятник удивительной силы духа: нельзя читать его без умиления, какой-то благоговейной грусти: ясный, простосердечный слог eго глубоко трогает, когда вспоминаешь при чтении, что писавший это письмо с такою беззаботностию через час уже лежал умирающий от раны. По условию, Пушкин должен был встретиться в положенный час со своим секундантом, кажется в кондитерской лавке Вольфа, дабы оттуда ехать на место; он пришел туда в часов <пробел>. Данзас уже его дожидался с санями; поехали; избранное место в лесу у Комендантской дачи; выехав из города, увидели впереди другие сани; это был Геккерен с своим секундантом; остановились почти в одно время и пошли в сторону от дороги; снег был по колена; по выборе места надобно было вытоптать в снегу площадку, чтобы и тот и другой удобно могли и стоять друг против друга и сходиться. Оба секунданта и Геккерен занялись этою работою; Пушкин сел на сугроб и смотрел на роковое приготовление с большим равнодушием. Наконец вытоптана была тропинку в аршин шириною и в двадцать шагов длиною; плащами означили барьеры, одна от другой в десяти шагах; каждый стал в пяти шагах позади своей. Данзас махнул шляпою; пошли, Пушкин почти дошел до своей барьеры; Геккерен за шаг от своей выстрелил; Пушкин упал лицом на плащ и пистолет его увязнул в снегу так, что все дуло наполнилось снегом. «Je suis blessé»[7], сказал он, падая. Геккерен хотел к нему подойти, но он, очнувшись, сказал: «Ne bougez pas; je me sens encore assez fort pour tirer mon coup»[8] Данзас подал ему другой пистолет. Он оперся на левую руку, лежа прицелился, выстрелил, и Геккерен упал, но его сбила с ног только сильная контузия; пуля пробила мясистые участи правой руки, коею он закрыл себе грудь, и будучи тем ослаблена, попала в пуговицу, которою панталоны держались на подтяжке против ложки; эта пуговица спасла Геккерена. Пушкин, увидя его падающего, бросил вверх пистолет и закричал: «Bravo!» Между тем кровь лила из раны, было надобно поднять раненого; но на руках донести до саней было невозможно; подвезли к нему сани, для чего надобно было разломать забор, и в санях довезли его до дороги, где дожидала его Геккернова карета, в которую он и сел с Данзасом. Лекаря на месте сражения не было. Дорогою он, по-видимому, не страдал, по крайней мере этого не было заметно; он был, напротив, даже весел, разговаривал с Данзасом и рассказывал ему анекдоты.

Возвращение раненого Пушкина домой. С рисунка Бореля

Домой возвратились в шесть часов. Камердинер взял его на руки и понес на лестницу.

— Грустно тебе нести меня? — спросил у него Пушкин.

Бедная жена встретила его в передней и упала без чувств. Его внесли в кабинет; он сам велел подать себе чистое белье; разделся и лег на диван, находившийся в кабинете. Жена, пришедши в память, хотела войти; но он громким голосом закричал: «n‘entrez pas»[9], ибо опасался показать ей рану, чувствуя сам, что она была опасною. Жена вошла уже тогда, когда он был совсем раздет.

Послали за докторами. Арендта не нашли; приехали Шольц и Задлер. В это время с Пушкиным были Данзас и Плетнев. Пушкин велел всем выйти.

«Плохо со мною», — сказал он, подавая руку Шольцу. Рану осмотрели, и Задлер уехал за нужными инструментами. Оставшись с Шольцем, Пушкин спросил: «Что вы думаете о моей ране; я чувствовал при выстреле сильный удар в бок и горячо стрельнуло в поясницу. Дорогою шло много крови. Скажите откровенно, как вы находите рану?» — «Не могу вам скрыть, она опасная». — «Скажите мне, смертельная?» «Считаю долгом не скрывать и того. Но услышим мнение Арендта и Соломона, за коими послано». — «Je vous remercie, vous avez agi en honnête homme envers moi»[10] сказал Пушкин; замолчал; потер рукою лоб, потом прибавил: «iI faut que j‘arrange ma maison»[11]. «Мне кажется, что идет много крови». Шольц осмотрел рану: нашлось, что крови шло немного; он наложил новый компресс. «Не желаете ли видеть кого из ваших ближних приятелей?» — спросил Шольц. «Прощайте, друзья!» — сказал Пушкин, и в это время глаза его обратились на его библиотеку. С кем он прощался в эту минуту, с живыми ли друзьями, или с мертвыми, не знаю. Он, немного погодя, спросил: «Разве вы думаете, что я часу не проживу?» — «О, нет! но я полагал, что вам будет приятно увидеть кого-нибудь из ваших. Г-н Плетнев здесь». — «Да; но я желал бы Жуковского. Дайте мне воды; тошнит». Шольц тронул пульс, нашел руку довольно холодную; пульс слабый, скорый, как при внутреннем кровотечении; он вышел за питьем, и послали за мною. Меня в это время не было дома; и не знаю, как это случилось, но ко мне не приходил никто. Между тем приехали Задлер и Соломон. Шольц оставил больного, который добродушно пожал ему руку, но не сказал ни слова.

Скоро потом явился Арендт. Он с первого взгляда увидел, что не было никакой надежды. Первою заботою было остановить внутреннее кровотечение; начали прикладывать холодные со льдом примочки на живот и давать прохладительное питье; они произвели желанное действие, и кровотечение остановилось. Все это было поручено Спасскому, домовому доктору Пушкина, который явился за Арендтом и всю ночь остался при постеле страдальца.

«Плохо мне», — сказал Пушкин, увидя Спасского и подавая ему руку. Спасский старался его успокоить; но Пушкин махнул рукою отрицательно. С этой минуты он как будто перестал заботиться о себе и все его мысли обратились на жену. «Не давайте излишних надежд жене», — говорил он Спасскому, — «не скрывайте от нее, в чем дело; она не притворщица, вы ее хорошо знаете. Впрочем, делайте со мною что хотите, я на все согласен и на все готов».

Когда Арендт перед своим отъездом подошел к нему, он ему сказал: «Попросите государя, чтобы он меня простил; попросите за Данзаса, он мне брат, он невинен, я схватил его на улице». Арендт уехал.

В это время уже собрались мы все, князь Вяземский, княгиня, граф Виельгорский и я.

Княгиня была с женою, которой состояние было невыразимо; как привидение, иногда прокрадывалась она в ту горницу, где лежал ее умирающий муж; он не мог ее видеть (он лежал на диване лицом от окон к двери); но он боялся, чтобы она к нему подходила, ибо не хотел, чтобы она могла приметить его страдания, кои с удивительным мужеством пересиливал, и всякий раз, когда она входила или только останавливалась у дверей, он чувствовал ее присутствие. «Жена здесь», — говорил он. — «Отведите ее». «Что делает жена?» — спросил он однажды у Спасского. — «Она, бедная, безвинно терпит! в свете ее заедят».

Вообще с начала до конца своих страданий (кроме двух или трех часов первой ночи, в которые они превзошли всякую меру человеческого терпения) он был удивительно тверд. «Я был в тридцати сражениях», — говорил доктор Арендт, — «я видел много умирающих, но мало видел подобного».

И особенно замечательно то, что в эти последние часы жизни он как будто сделался иной; буря, которая за несколько часов волновала его душу яростною страстию, исчезла, не оставив на нем никакого следа; ни слова, ниже воспоминания о поединке. Однажды только, когда Данзас упомянул о Геккерене, он сказал: «Не мстите за меня! Я все простил».

Но вот черта, чрезвычайно трогательная. В самый день дуэли рано поутру получил он пригласительный билет на погребение Гречева сына. Он вспомнил об этом посреди всех страданий. «Если увидите Греча, — сказал он Спасскому, — поклонитесь ему и скажите, что я принимаю душевное участие в его потере».

У него спросили: желает ли исповедаться и причаститься. Он согласился охотно и положено было призвать священника утром.

В полночь доктор Арендт возвратился.

Покинув Пушкина, он отправился во дворец, но не застал государя, который был в театре, и сказал камердинеру, чтобы по возвращении его величества было донесено ему о случившемся. Около полуночи приезжал за Арендтом от государя фельдъегерь с повелением. немедленно ехать к Пушкину, прочитать ему письмо, собственноручно государем к нему написанное, и тотчас обо всем донести. «Я не лягу, я буду ждать», — стояло в записке государя к Арендту. Письмо же приказано было возвратить. И что же стояло в этом письме? «Если бог не велит нам более увидеться, прими мое прощение, а с ним и мой совет: кончить жизнь христиански. О жене и детях не беспокойся, я их беру на свое попечение».

Как бы я желал выразить простыми словами то, что у меня движется в душе при перечитывании этих немногих строк. Какой трогательный конец земной связи между царем и тем, кого он когда-то отечески присвоил и кого до последней минуты не покинул: как много прекрасного человеческого в этом порыве, в этой поспешности захватить душу Пушкина на отлете, очистить ее для будущей жизни и ободрить последним земным утешением. «Я не лягу, я буду ждать!» О чем же он думал в эти минуты? Где он был своею мыслью? О, конечно, перед постелью умирающего, его добрым земным гением, его духовным отцом, его примирителем с небом и землею.

В ту же минуту было исполнено угаданное желание государя. Послали за священником в ближнюю церковь. Умирающий исповедался и причастился с глубоким чувством.

Когда Арендт прочитал Пушкину письмо государя, то он вместо ответа поцеловал его и долго не выпускал из рук; но Арендт не мог его оставить ему. Несколько раз Пушкин повторял: «Отдайте мне это письмо, я хочу умереть с ним. Письмо! где письмо?» Арендт успокоил его обещанием испросить на то позволение у государя.

Он скоро потом уехал.

До пяти часов Пушкин страдал, но сносно. Кровотечение было остановлено холодными примочками. Но около пяти часов боль в животе сделалась нестерпимою и сила ее одолела силу души; он начал стонать; послали за Арендтом. По приезде его нашли нужным поставить промывательное, но оно не помогло и только что усилило страдания, которые в чрезвычайной силе своей продолжались до 7 часов утра.

Что было бы с бедною женою, если бы она в течение двух часов могла слышать эти крики: я уверен, что ее рассудок не вынес бы этой душевной пытки. Но вот что случилось: она в совершенном изнурении лежала в гостиной, головою к дверям, и они одни отделяли ее от постели мужа. При первом страшном крике его княгиня Вяземская, бывшая в той же горнице, бросилась к ней, опасаясь, чтобы с нею чего не сделалось. Но она лежала неподвижно (хотя за минуту говорила); тяжелый, летаргический сон овладел ею; и этот сон, как будто нарочно посланный свыше, миновался в ту самую минуту, когда раздалось последнее стенание за дверями.

И в эти минуты жесточайшего испытания, по словам Спасского и Арендта, во всей силе сказалась твердость души умирающего; готовый вскрикнуть, он только стонал, боясь, как он говорил, чтобы жена не слышала, чтобы ее не испугать. К семи часам боль утихла.

Надобно заметить, что во все это время и до самого конца мысли его были светлы и память свежа. Еще до начала сильной боли он подозвал к себе Спасского, велел подать какую-то бумагу, по-русски написанную, и заставил ее сжечь. Потом призвал Данзаса и продиктовал ему записку о некоторых долгах своих. Это его, однако, изнурило и после он уже не мог сделать никаких других распоряжений.

Когда поутру кончились его сильные страдания, он сказал Спасскому: «Жену, позовите жену!» — Этой прощальной минуты я тебе не стану описывать.

Потом потребовал детей; они спали; их привели и принесли к нему полусонных. Он на каждого оборачивал глаза, молча; клал ему на голову руку; крестил и потом движением руки отсылал от себя.

«Кто здесь?» — спросил он Спасского и Данзаса. Назвали меня и Вяземского. — «Позовите», — сказал он слабым голосом. Я подошел, взял его похолодевшую, протянутую ко мне руку, поцеловал ее: сказать ему ничего я не мог, он махнул рукой, я отошел.

Также простился он и с Вяземским. В эту минуту приехал граф Виельгорский и вошел к нему и также в последние подал ему живому руку.

Было очевидно, что спешил сделать свой последний земной расчет и как будто подслушивал идущую к нему смерть. Взявши себя за пульс, он сказал Спасскому: «Смерть идет».

«Карамзина? тут ли Карамзина?» — спросил он, спустя немного. Ее не было; за нею немедленно послали, и она скоро приехала. Свидание их продолжалось только минуту, но когда Катерина Андреевна отошла от постели, он ее кликнул и сказал: «Перекрестите меня!» — потом поцеловал у нее руку.

В это время приехал доктор Арендт. «Жду царского слова, чтобы умереть спокойно», — сказал ему Пушкин. Это было для меня указанием, и я решился в ту же минуту ехать к государю, чтобы известить его величество о том, что слышал.

Надобно знать, что, простившись с Пушкиным, я опять возвратился к его постели и сказал ему: «Может быть я увижу государя; что мне сказать ему от тебя?» — «Скажи ему, — отвечал он, — что мне жаль умереть; был бы весь (его)».

Сходя с крыльца, я встретился с фельдъегерем, посланным за мной от государя. «Извини, что я тебя потревожил», — сказал он мне при входе моем в кабинет. — «Государь, я сам спешил к вашему величеству в то время, когда встретился с посланным за мною». И я рассказал о том, что говорил Пушкин. «Я счел долгом сообщить эти слова немедленно вашему величеству. Полагаю, что он тревожится о участи Данзаса». — «Я не могу переменить законного порядка, — отвечал государь, — но сделаю все возможное. Скажи ему от меня, что я поздравляю его с исполнением христианского долга; о жене же и детях он беспокоиться не должен; они мои. Тебе же поручаю, если он умрет, запечатать его бумаги; ты после их сам рассмотришь».

Я возвратился к Пушкину с утешительным ответом государя. Выслушав меня, он поднял руку к небу с каким-то судорожным движением. «Вот как я утешен! — сказал он. — Скажи государю, что я желаю ему долгого, долгого царствования, что я желаю ему счастия в его сыне, что я желаю ему счастия в его России». Эти слова говорил слабо, отрывисто, но явственно.

Между тем данный ему прием опиума несколько его успокоил. К животу вместо холодных примочек начали прикладывать мягчительные; это было приятно страждущему. И он начал послушно исполнять предписания докторов, которые прежде отвергал упрямо, будучи испуган своими муками и ожидая смерти для их прекращения. Он сделался послушным, как ребенок, сам накладывал компрессы на живот и помогал тем, кои около него суетились. Одним словом, он сделался гораздо спокойнее.

В этом состоянии нашел его доктор Даль, пришедший к нему в два часа. «Плохо, брат», — сказал Пушкин, улыбаясь, Далю. В это время он, однако, вообще был спокойнее; руки его были теплее, пульс явственнее. Даль, имевший сначала более надежды, нежели другие, начал его ободрять. «Мы все надеемся, — сказал он, — не отчаивайся и ты». — «Нет, — отвечал он, — мне здесь не житье; я умру, да видно так и надо».

В это время пульс его был полнее и тверже. Начал показываться небольшой общий жар. Поставили пиявки. Пульс стал ровнее, реже и гораздо мягче. «Я ухватился, — говорит Даль, — как утопленник за соломинку, робким голосом провозгласил надежду и обманул было и себя и других». Пушкин заметил, что Даль был пободрее, взял его за руку и спросил: «Никого тут нет?» — «Никого». «Даль, скажи мне правду, скоро ли я умру?» — «Мы за тебя надеемся, Пушкин, право, надеемся». — «Ну спасибо!» — отвечал он. Но по-видимому, только однажды и обольстился он надеждою, ни прежде, ни после этой минуты он ей не верил. Почти всю ночь (на 29-е число, эту ночь всю Даль просидел у его постели, а я, Вяземский и Виельгорский в ближней горнице) он продержал Даля за руку; часто брал по ложечке или по крупинке льда в рот, и всегда все делал сам: брал стакан с ближней полки, тер себе виски льдом, сам накладывал на живот припарки, сам их снимал и проч.

Он мучился менее от боли, нежели от чрезмерной тоски: «Ах! какая тоска! — иногда восклицал он, закидывая руки на голову, — сердце изнывает». Тогда просил он, чтобы подняли его, или поворотили на бок, или поправили ему подушку, и, не дав кончить этого, останавливал обыкновенно словами: «Ну! так, так — хорошо: вот и прекрасно и довольно; теперь очень хорошо». Или: «Постой — не надо — потяни меня только за руку — ну вот и хорошо, и прекрасно». (Все это его точное выражение). «Вообще, — говорит Даль, — в обращении со мною он был повадлив и послушен, как ребенок, и делал все, что я хотел».

Однажды он спросил у Даля: «Кто у жены моей?» Даль отвечал: «Много добрых людей принимают в тебе участие; зала и передняя полны с утра и до ночи». «Ну спасибо, — отвечал он, — однако же поди, скажи жене, что все слава Богу легко; а то ей там, пожалуй, наговорят!»

Даль его не обманул. С утра 28-го числа, в которое разнеслась по городу весть, что Пушкин умирает, передняя была полна приходящих. Одни осведомлялись о нем через посланных спрашивать об нем, другие — и люди всех состояний, знакомые и незнакомые — приходили сами. Трогательное чувство национальной, общей скорби выражалось в этом движении, произвольном, ни в чем не приготовленном. Число приходящих сделалось наконец так велико, что дверь прихожей (которая была подле кабинета, где лежал умирающий) беспрестанно отворялась и затворялась; это беспокоило страждущего; мы придумали запереть дверь из прихожей в сени, задвинули ее залавком и отворили другую, узенькую, прямо с лестницы в буфет, а гостиную от столовой отгородить ширмами (это распоряжение поймешь из приложенного плана). С этой минуты буфет был набит народом; в столовую входили только знакомые, на лицах выражалось простодушное участие, очень многие плакали.

Государь император получал известия от доктора Арендта (который раз по шести в день, и по нескольку раз ночью, приезжал навестить больного); государыня великая княгиня, очень любившая Пушкина, написала ко мне несколько записок, на которые я отдавал подробный отчет ее высочеству согласно с ходом болезни.

Такое участие трогательно, но оно естественно; естественно и в государе, которому дорога народная слава, какого рода она бы ни была (а в этом отличительная черта нынешнего государя; он любит все русское; он ставит новые памятники и бережет старые); естественно и в нации, которая в этом случае не только за одно с своим государем, но этою общею любовью к отечественной славе укореняется между ими нравственная связь; государю естественно гордиться своим народом, как скоро этот народ понимает его высокое чувство и вместе с ним любит то, что славно отличает его от других народов или ставит с ним на ряду; народу естественно быть благодарным своему государю, в котором он видит представителя своей чести.

План квартиры Пушкина, составленный В. А. Жуковским.

1. Кабинет: а) диван, на котором умер Пушкин, в) его большой стол с кресл., на котором он работал, d) полки с книгами.

2. Гостиная: кушетка, на которой лежала ночью Н. Н.

3. Передняя: а) здесь Пушкин лежал во гробе.

4. Столовая: а) так были поставлены ширмы, чтобы загородить гостиную, где находилась Н. Н.

5. Сени: а) здесь стоял залавок, которым задвинули дверь, в) маленькая узкая дверь, через которую входили все посторонние.

6. Буфет с чуланом, здесь собирались приходившие осведомиться во время болезни, ночью, тогда коль заперли дверь в прихожую

Одним словом, сии из явления общего участия наших добрых русских меня глубоко трогали, но не удивляли. Участие иноземцев было для меня усладительною нечаятельностью. Мы теряли свое: мудрено ли что мы горевали? Но их что так трогало? Что думал этот почтенный Барант, стоя долго в унынии посреди прихожей, где около его шептали с печальными лицами о том, что делалось за дверями. Отгадать нетрудно. Гений есть общее добро; в поклонении гению все народы родня! и когда он безвременно покидает землю, все провожают его с одинаковою братскою скорбию. Пушкин по своему гению был собственностью не одной России, но и целой Европы; потому-то и посол французский (сам знаменитый писатель) приходил к двери его с печалью собственною, и о нашем Пушкине пожалел, как-будто о своем. Потому же Люцероде, саксонский посланник, сказал собравшимся у него гостям в понедельник к вечеру: нынче у меня танцовать не будут, нынче похороны Пушкина.

Возвращаюсь к своему описанию. Послав Даля ободрить жену надеждою, Пушкин сам не имел никакой. Однажды спросил он: «Который час?» И на ответ Даля продолжал прерывающимся голодом: «Долго ли… мне… так мучиться?.. Пожалуйста поскорей!..» Это повторил он несколько раз: «Скоро ли конец?..» И всегда прибавлял: «Пожалуйста поскорей!»

Вообще (после мук первой ночи, продолжавшихся два часа) он был удивительно терпелив. Когда тоска и боль его одолевали, он делал движение руками или отрывисто кряхтел, но так, что его почти не могли слышать. «Терпеть надо, друг, делать нечего, — сказал ему Даль, — но не стыдись боли своей, стонай, тебе будет легче». — «Нет, — он отвечал прерывисто: — нет… не надо… стонать… жена… услышит… Смешно же… чтоб этот… вздор… меня… пересилил… не хочу»…

Я покинул его в 5 часов и через два часа возвратился в 7-м, то есть через два часа. Видев, что ночь была довольно спокойна, я пошел к себе почти с надеждою, но, возвращаясь, нашел иное. Арендт сказал мне решительно, что все кончено и что ему не пережить дня. Действительно, пульс ослабел и начал упадать приметно; руки начали стыть. Он лежал с закрытыми глазами; иногда только подымал руки, чтобы взять льду и потереть им лоб.

Ударило два часа пополудни, и в Пушкине осталось жизни на три четверти часа. Он открыл глаза и попросил моченой морошки. Когда ее принесли, то он сказал внятно: «Позовите жену, пускай она меня покормит». Она пришла, опустилась на колена у изголовья, поднесла ему ложечку, другую морошки, потом прижалась лицом к лицу его; Пушкин погладил ее по голове и сказал: «Ну, ну, ничего; слава Богу; все хорошо! Поди». — Спокойное выражение лица его и твердость голоса обманули бедную жену; она вышла как просиявшая от радости лицом. — «Вот увидите, — сказала она доктору Спасскому, — он будет жив, он не умрет».

А в эту минуту уже начался последний процесс жизни. Я стоял вместе с графом Виельгорским у постели его, в головах; сбоку стоял Тургенев. Даль шепнул мне: «Отходит». Но мысли его были светлы. Изредка только полудремотное забытие их отуманивало. Раз он подал руку Далю и, пожимая ее, проговорил: «Ну, подымай же меня, пойдем, да выше, выше… ну, пойдем!» Но, очнувшись, он сказал: «Мне было пригрезилось, что я с тобой лечу вверх по этим книгам и полкам; высоко… и голова закружилась». Немного погодя он опять, не раскрывая глаз, стал искать Далеву руку и, потянув ее, сказал: «Ну пойдем же, пожалуйста, да вместе». Даль, по просьбе его, взял его подмышки и приподнял повыше; и вдруг, как будто проснувшись, он быстро раскрыл глаза, лицо его прояснилось, и он сказал: «Кончена жизнь». Даль, не расслушав, отвечал: «Да, кончено; мы тебя положили». — «Жизнь кончена!» — повторил он внятно и положительно. «Тяжело дышать, давит!» — были последние слова его.

Пушкин в гробу. Рисунок карандашом В. А. Жуковского

В эту минуту я не сводил с него глаз и заметил, что движение груди, доселе тихое, сделалось прерывистым. Оно скоро прекратилось. Я смотрел внимательно, ждал последнего вздоха; но я его не приметил. Тишина, его объявшая, казалась мне успокоением. Все над ним молчали. Минуты через две я спросил: «Что он?» — «Кончилось», — отвечал мне Даль. Так тихо, так таинственно удалилась душа его. Мы долго стояли над ним молча, не шевелясь, не смея нарушить великого таинства смерти, которое совершилось перед нами во всей умилительной святыне своей.

Когда все ушли, я сел перед ним и долго один смотрел ему в лицо. Никогда на этом лице я не видал ничего подобного тому, что было на нем в эту первую минуту смерти. Голова его несколько наклонилась; руки, в которых было за несколько минут какое-то судорожное движение, были спокойно протянуты, как будто упавшие для отдыха после тяжелого труда. Но что выражалось на его лице, я сказать словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо! Это было не сон и не покой! Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; это не было также и выражение поэтическое! нет! какая-то глубокая удивительная мысль на нем развивалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание. Всматриваясь в него, мне все хотелось у него спросить: что видишь, друг? И что бы он отвечал мне, если бы мог на минуту воскреснуть? Вот минуты в жизни нашей, которые вполне достойны названия великих. В эту минуту, можно сказать, я видел самое смерть, божественно тайную смерть без покрывала. Какую печать наложила она на лицо его, и как удивительно высказала на нем и свою и его тайну. Я уверяю тебя, что никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, проскакивала в нем и прежде. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда все земное отделилось от него с прикосновением смерти. Таков был конец нашего Пушкина.

Маска Пушкина

Опишу в немногих словах то, что было после. К счастию, я вспомнил вовремя, что надобно с него снять маску. Это было исполнено немедленно; черты его еще не успели измениться. Конечно, того первого выражения, которое дала им смерть, в них не сохранилось; но все мы имеем отпечаток привлекательный; это не смерть, а сон.

Спустя 3/4 часа после кончины (во все время я не отходил от мертвого, мне хотелось вглядеться в прекрасное лицо его) тело вынесли в ближнюю горницу; а я, исполняя повеление государя императора, запечатал кабинет своею печатью.

Не буду рассказывать того, что сделалось с печальною женою: при ней находились неотлучно княгиня Вяземская, Е. И. Загряжская, граф и графиня Строгановы. Граф взял на себя все распоряжения похорон.

Побыв еще несколько времени в доме, я поехал к Виельгорскому обедать; у него собрались и все другие, видевшие последнюю минуту Пушкина; и он сам был приглашен за гробом к этому обеду: это был день моего рождения.

Я счел обязанностью донести государю императору о том, как умер Пушкин; он выслушал меня наедине в своем кабинете: этого прекрасного часа моей жизни я никогда не забуду.

На другой день мы, друзья, положили Пушкина своими руками в гроб; на следующий день, к вечеру, перенесли его в Конюшенную церковь.

И в эти оба дня та горница, где он лежал в гробе, была беспрестанно полна народом. Конечно, более десяти тысяч человек приходило взглянуть на него: многие плакали; иные долго останавливались и как будто хотели всмотреться в лицо его; было что-то разительное в его неподвижности посреди этого движения, и что-то умилительно таинственное в той молитве, которая так тихо, так однообразно слышалась посреди этого шума.

Траурная карточка

И особенно глубоко трогало мне душу то, что государь как будто соприсутствовал посреди своих русских, которые так просто и смиренно с ним заодно выражали скорбь свою о утрате славного соотечественника. Всем было известно, как государь утешил последнее минуты Пушкина, какое он принял участие в его христианском покаянии, что он сделал для его сирот, как почтил своего поэта и что в то же время (как судия, как верховный блюститель нравственности) произнес в осуждение бедственному делу, которое так внезапно лишило нас Пушкина. Редкий из посетителей помолясь перед гробом, не помолился в то же время за государя, и можно сказать, что это изъявление национальной печали о поэте было самым трогательным прославлением его великодушного покровителя.

Отпевание происходило 1 февраля. Весьма многие из наших знакомых людей и все иностранные министры были в церкви. Мы на руках отнесли гроб в подвал, где надлежало ему остаться до вывоза из города. 3 февраля в 10 часов вечера собрались мы в последний раз к тому, что еще для нас оставалось от Пушкина; отпели последнюю панихиду; ящик с гробом поставили на сани; сани тронулись; при свете месяца несколько времени я следовал за ними; скоро они поворотили за угол дома; и все, что было земной Пушкин, навсегда пропало из глаз моих.

Письмо князя П. А. Вяземского великому князю Михаилу Павловичу

Вяземский Петр Андреевич — 12 (23) июля 1792 — 10 (22) ноября 1878. Поэт, литературный критик, историк, мемуарист. Близкий друг А. С. Пушкина.

Ваше высочество!

По всей вероятности, ваше императорское высочество интересуетесь некоторыми подробностями прискорбного события, которое таким трагическим образом похитило от нас Пушкина. Вы удостаивали его своей благосклонностью, его доброе имя и его слава принадлежат родине, так сказать, царствования государя императора. При своем вступлении на престол он призвал поэта из изгнания, любя своей благородной и русской душой его талант, и принял в его гении истинно-отеческое участие, которое не изменилось (в нем) ни в продолжении жизни его, ни у его смертного одра, ни по ту сторону его могилы, так как он не забыл своими щедротами ни его вдовы, ни детей. Эти соображения, а также тайна, которая окружает последние события в его жизни и тем дает обширную пищу людскому невежеству и злобе для всевозможных догадок и ложных истолкований, обязывает друзей Пушкина разоблачить все, что только им известно по этому поводу, и показать, таким образом, его личность в настоящем свете. Вот с какою целью я осмеливаюсь обратиться к вашему высочеству с этими строками. Соблаговолите уделить им несколько минут своего досуга. Я буду говорить одну только правду.

Вашему императорскому высочеству небезызвестно, что молодой Геккерен ухаживал за госпожой Пушкиной. Это неумеренное и довольно открытое ухаживание порождало сплетни в гостиных и мучительно озабочивало мужа. Несмотря на это, он, будучи уверен в привязанности к себе своей жены и в чистоте ее помыслов, не воспользовался своею супружескою властью, чтобы вовремя предупредить последствия этого ухаживания, которое и привело, на самом деле, к неслыханной катастрофе, разразившейся на наших глазах. 4 ноября прошлого года моя жена вошла ко мне в кабинет с запечатанной запискою, адресованной Пушкину, которую она только что получила в двойном конверте по городской почте. Она заподозрила в ту же минуту, что здесь крылось что-нибудь оскорбительное для Пушкина. Разделяя ее подозрение и воспользовавшись правом дружбы, которая связывала меня с ним, я решился распечатать конверт и нашел в нем диплом. (Так называемый «диплом рогоносца» — Е. К.) Первым моим движением было бросить бумагу в огонь, и мы с женой дали друг другу слово сохранить все это в тайне. Вскоре мы узнали, что тайна эта далеко не была тайной для многих лиц, получивших подобные письма, и даже Пушкин не только сам получил такое же, но и два других подобных, переданных ему его друзьями, не знавшими их содержания и поставленными в такое же положение, как и мы. Эти письма привели к объяснениям супругов Пушкиных между собой и заставили невинную, в сущности, жену признаться в легкомыслии и ветренности, которые побуждали ее относиться снисходительно к навязчивым ухаживаниям молодого Геккерена; она раскрыла мужу все поведение молодого и старого Геккеренов по отношению к ней; последний старался склонить ее изменить своему долгу и толкнуть ее в пропасть. Пушкин был тронут ее доверием, раскаянием и встревожен опасностью, которая ей угрожала, но, обладая горячим и страстным характером, не мог отнестись хладнокровно к положению, в которое он с женой был поставлен; мучимый ревностью, оскорбленный в самых нежных, сокровенных своих чувствах, в любви к своей жене, видя, что честь его задета чей-то неизвестной рукой, он послал вызов молодому Геккерену, как единственному виновнику в его глазах, в двойной обиде, нанесенной ему в самое сердце. Необходимо при этом заметить, что как только были получены эти анонимные письма, он заподозрил в их сочинении старого Геккерена и умер с этою уверенностью. Мы так никогда и не узнали, на чем было основано это предположение, и до самой смерти Пушкина считали его недопустимым. Только неожиданный случай дал ему впоследствии некоторую долю вероятности. Но так как на этот счет не существует никаких юридических доказательств, ни даже положительных оснований, то это предположение надо отдать на суд божий, а не людской. Вызов Пушкина не попал по своему назначению. В дело вмешался старый Геккерен. Он его принял, но отложил окончательное решение на 24 часа, чтобы дать Пушкину возможность обсудить более спокойно. Найдя Пушкина, по истечении этого времени, непоколебимым, он рассказал ему о своем критическом положении и затруднениях, в которое его поставило это дело, каков бы ни был его исход; он ему говорил о своих отеческих чувствах к молодому человеку, которому он посвятил всю свою жизнь, с целью обеспечить его благосостояние. Он прибавил, что видит все здание своих надежд разрушенным до основания в ту самую минуту, когда считал свой труд доведенным до конца. Чтобы приготовиться ко всему, могущему случиться, он попросил новой отсрочки на неделю. Принимая вызов от лица молодого человека, т. е. своего сына, как он его называл, он тем не менее уверял, что тот совершенно не подозревает о вызове, о котором ему скажут только в последнюю минуту. Пушкин, тронутый волнением и слезами отца, сказал: «Если так, то не только неделю — я вам даю две недели сроку и обязуюсь честным словом не давать никакого движения этому делу до назначенного дня и при встречах с вашим сыном вести себя так, как если бы между нами ничего не произошло». Итак, все должно было оставаться без перемены до решающего дня. Начиная с этого момента, Геккерен пустил в ход все военные приемы и дипломатические хитрости. Он бросился к Жуковскому и Михаилу Виельгорскому, чтобы уговорить их стать посредниками между ним и Пушкиным. Их миролюбивое посредничество не имело никакого успеха. Через несколько дней Геккерен-отец распустил слух о предстоящем браке молодого Геккерена с Екатериной Гончаровой (сестрой жены Пушкина — Е. К.). Он уверял Жуковского, что Пушкин ошибается, что сын его влюблен не в жену его, а в свояченицу, что уже давно он умоляет отца согласиться на их брак, но что тот, находя брак этот неподходящим, не соглашался, но теперь, видя, что дальнейшее упорство с его стороны привело к заблуждению, грозящему печальными последствиями, он, наконец, дал свое согласие. Отец требовал, чтобы об этом, во всяком случае, ни слова не говорили Пушкину, чтобы он не подумал, будто эта свадьба была только предлогом для избежания дуэли. Зная характер Геккерена-отца, скорее всего можно предположить, что он говорил все это в надежде на чью-то нескромность, чтобы обмануть доверчивого и чистосердечного Пушкина. Как бы то ни было, тайна была соблюдена, срок близился к окончанию, а Пушкин не делал никаких уступок, и брак был решен между отцом и теткой, г-жей Загряжской. Было бы слишком долго излагать вашему императорскому высочеству все лукавые происки молодого Геккерена во время этих переговоров. Приведу только один пример. Геккерены, старый и молодой, возымели дерзкое и подлое намерение попросить г-жу Пушкину написать молодому человеку письмо, в котором она умоляла бы его не драться с ее мужем. Разумеется, она отвергла с негодованием это низкое предложение. Когда Пушкин узнал о свадьбе, уже решенной, он, конечно, должен был счесть ее достаточным для своей чести удовлетворением, так как всему свету было ясно, что это брак по рассудку, а не по любви. Чувства, или так называемые «чувства», молодого Геккерена получили гласность такого рода, которая делала этот брак довольно двусмысленным. Вследствие этого Пушкин взял свой вызов обратно, но объявил самым положительным образом, что между его семьей и семейством свояченицы он не потерпит не только родственных отношений, но даже простого знакомства, и что ни их нога не будет у них в доме, ни его — у них. Тем, кто обращался к нему с поздравлениями по поводу этой свадьбы, он отвечал во всеуслышивание: «Tu l as voulu, Georges Dandin». Говоря по правде, надо сказать, что мы все, так близко следившие за развитием этого дела, никогда не предполагали, чтобы молодой Геккерен решился на этот отчаянный поступок, лишь бы избавиться от поединка. Он сам был, вероятно, опутан темными интригами своего отца. Он приносил себя ему в жертву. Я его, по крайней мере, так понял. Но часть общества захотела усмотреть в этой свадьбе подвиг высокого самоотвержения ради спасения чести г-жи Пушкиной. Но, конечно, это только плод досужей фантазии. Ничто ни в прошлом молодого человека, ни в его поведении относительно нее не допускает мысли ни о чем-либо подобном. Последствия это хорошо доказали, как ваше высочество это ниже увидите. Во всяком случае, это оскорбительное и неосновательное предположение дошло до сведения Пушкина и внесло новую тревогу в его душу. Он увидел, что этот брак не избавлял его окончательно от ложного положения, в котором он очутился. Молодой Геккерен продолжал стоять, в глазах общества, между ним и его женой и бросал на обоих тень, невыносимую для щепетильности Пушкина. Это был призрак, не существующий в действительности, так как Пушкин был уверен в своей жене, но тем не менее этот призрак его преследовал. Разве мог страстный и восприимчивый поэт обсудить свое положение и взглянуть на него, подобно мудрецу или беспристрастному зрителю? Легко так говорить равнодушным людям, но надо перечувствовать его страдания, всю ту горечь, которая снедала бедного Пушкина, чтобы позволить себе порицать его. Согласие Екатерины Гончаровой и все ее поведение в этом деле непонятны, если только загадка эта не объясняется просто ее желанием во что бы то ни стало выйти из разряда зрелых дев. Пушкин все время думал, что какая-нибудь случайность помешает браку в самом же начале. Все же он совершился. Это новое положение, эти новые отношения мало изменили сущность дела. Молодой Геккерен продолжал, в присутствии своей жены, подчеркивать свою страсть к г-же Пушкиной. Городские сплетни возобновились, и оскорбительное внимание общества обратилось с удвоенной силой на действующих лиц драмы, происходящей на его глазах. Положение Пушкина сделалось еще мучительнее, он стал озабоченным, взволнованным, на него тяжело было смотреть. Но отношения его к жене оттого не пострадали. Он сделался еще предупредительнее, еще нежнее к ней. Его чувства, в искренности которых невозможно было сомневаться, вероятно, закрыли глаза его жене на положение вещей и его последствия. Она должна была бы удалиться от света и потребовать того же от мужа. У нее не хватило характера, и вот она опять очутилась почти в таких же отношениях с молодым Геккереном, как и до свадьбы: тут не было ничего преступного, но было много непоследовательности и беспечности. Когда друзья Пушкина, желая его успокоить, говорили ему, что не стоит так мучиться, раз он уверен в невинности своей жены, и уверенность эта разделяется всеми его друзьями и всеми порядочными людьми общества, то он им отвечал, что ему недостаточно уверенности своей собственной, своих друзей и известного кружка, что он принадлежит всей стране и желает, чтобы имя его оставалось незапятнанным везде, где его знают. За несколько часов до дуэли он говорил д’Аршиаку, секунданту Геккерена, объясняя причины, которые заставляли его драться: «Есть двоякого рода рогоносцы: одни носят рога на самом деле; те знают отлично, как им быть: положение других, ставших рогоносцами по милости публики, затруднительнее. Я принадлежу к последним». Вот в каком настроении он был, когда приехали его соседки по имению, с которыми он часто виделся во время своего изгнания. Должно быть, он спрашивал их о том, что говорят в провинции об его истории, и, верно, вести для него были неблагоприятны. По крайней мере, со времени приезда этих дам он стал еще раздраженнее и тревожнее, чем прежде. Бал у Воронцовых, где, говорят, Геккерен был сильно занят г-жой Пушкиной, еще увеличил его раздражение. Жена передала ему остроту Геккерена, на которую Пушкин намекал в письме к Геккерену-отцу по поводу армейских острот. У обеих сестер был общий мозольный оператор, и Геккерен сказал г-же Пушкиной, встретив ее на вечере: «Je sais maintenant que votre cor est plus beau, que celui de ma femme!» (Непереводимая игра слов, основанная на созвучии слов: «cor» — мозоль, «corps» — тело. Буквально: «теперь знаю, что у вас мозоль красивее, чем у моей жены»).

Вся эта болтовня, все эти мелочи растравляли рану Пушкина. Его раздражение должно было выйти из границ. 25 января он послал письмо Геккерену-отцу. Д’Аршиак принес ему ответ. Пушкин его не читал, но принял вызов, который был ему сделан от имени сына. Сам собою напрашивается вопрос, какие причины могли побудить Геккерена-отца прятаться за сына, когда он оказывал ему столько нежности и отеческой заботы; заставлять сына рисковать за себя жизнью, между тем как оскорбление было нанесено лично ему, а он не так стар, чтобы искать себе заместителя? Так или иначе, но день 26 и утро 27 января прошли в переговорах между д’Аршиаком и Пушкиным о секунданте, которого должен был представить последний. Пушкин отказался взять себе секунданта, не желая никого компроментировать, и боялся взять кого-нибудь из соотечественников, так как не хотел подвергать их неприятным последствиям своей дуэли. Противная партия настаивала на этом пункте. 26-го, на балу у графини Разумовской, Пушкин предложил быть своим секундантом Магенису, советнику при английском посольстве. Тот, вероятно, пожелал узнать причины дуэли; Пушкин отказался сообщить что-либо по этому поводу. Магенис отстранился. В отчаянии, что дело расстроилось, Пушкин вышел 27-го утром, наудачу, чтобы поискать кого-нибудь, кто бы согласился быть его секундантом. Он встретил на улице Данзаса, своего прежнего школьного товарища, а впоследствии друга. Он посадил его к себе в сани, сказал, что везет его к д’Аршиаку, чтобы взять его в свидетели своего объяснения с ним. Два часа спустя противники уже находились на месте поединка. Условия дуэли были выработаны. Пушкин казался спокойным и удовлетворенным. Бедняк жаждал в ту минуту избавления от нравственных страданий, которые испытывал. Противники приблизились к барьеру, целясь друг в друга. Геккерен выстрелил первый. Пушкин был ранен. Он упал на шинель, служившую барьером, и не двигался, лежа вниз лицом. Секунданты и Геккерен подошли к нему; он приподнялся и сказал: «Подождите, у меня хватит силы на выстрел». И Геккерен опять стал на место. Пушкин, опираясь левой рукой о землю, правой уверенно прицелился, выстрел раздался. Геккерен в свою очередь был ранен. Пушкин после выстрела подбросил свой пистолет и воскликнул: «браво»! Его рана была слишком серьезна, чтобы продолжать поединок: он вновь упал и на несколько минут потерял сознание, но оно скоро к нему вернулось и больше его уже не покидало. Придя в себя, он спросил д’Аршиака: «Убил я его?» — «Нет, ответил тот, вы его ранили». — «Странно, — сказал Пушкин, — я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но я чувствую теперь, что нет. Впрочем, все равно. Как только мы поправимся, снова начнем».

Когда его привезли домой, доктор Арендт и другие после первого осмотра раны нашли ее смертельной и объявили об этом Пушкину, который потребовал, чтобы ему сказали правду относительно его состояния. До 7-го часа вечера я не знал решительно ничего о том, что произошло. Как только мне дали знать о случившемся, я отправился к нему и почти не оставлял его квартиры до самой его смерти, которая наступила на третий день, 29 января, около 3 часов пополудни. Это были душу раздирающие два дня; Пушкин страдал ужасно, он переносил страдания мужественно, спокойно и самоотверженно и высказывал только одно беспокойство, как бы не испугать жены. «Бедная жена, бедная жена!» — восклицал он, когда мучения заставляли его невольно кричать. Идя к государю, Арендт спросил Пушкина, не хочет ли он передать ему что-нибудь. «Скажите государю, что умираю и что прошу прощения у него за себя и за Данзаса». Я попросил у Булгакова (московский почт-директор — Е. К.) копии письма, которое я ему написал после смерти Пушкина и в котором я сообщил ему подробности о его последних минутах. Я надеюсь, что получу ее вовремя и успею вложить в это письмо. Смерть обнаружила в характере Пушкина все, что было в нем доброго и прекрасного. Она надлежащим образом осветила всю его жизнь. Все, что было в ней беспорядочного, бурного, болезненного, особенно в первые годы его молодости, было данью человеческой слабости обстоятельствам, людям, обществу. Пушкин был не понят при жизни не только равнодушными к нему людьми, но и его друзьями. Признаюсь и прошу в том прощения у его памяти, я не считал его до такой степени способным ко всему. Сколько было в этой исстрадавшейся душе великодушия, силы, глубокого, скрытого самоотвержения! Его чувства к жене отличались нежностью поистине самого возвышенного характера. Несколько слов, произнесенных им на своем смертном одре, доказали, насколько он был привязан, предан и благодарен государю. Ни одного горького слова, ни одной резкой жалобы, никакого едкого напоминания о случившемся не произнес он, ничего, кроме слов мира и прощения своему врагу. Вся желчь, которая накоплялась в нем целыми месяцами мучений, казалось, исходила из него вместе с его кровью, он стал другим человеком. Свидетельства доктора Арендта и других, которые его лечили, подтверждают мое мнение. Арендт не отходил от него и стоял со слезами на глазах, а он привык к агониям во всех видах.

Эти события и смерть Пушкина произвели во всем обществе сильное впечатление. Не счесть всех, кто приходил с разных сторон справляться о его здоровье во время его болезни. Пока тело его выставлено было в доме, наплыв народа был еще больше, толпа не редела в скромной и маленькой квартирке поэта. Из-за неудобства помещения должны были поставить гроб в передней, следовательно, заколотить входную дверь. Вся эта толпа притекала и уходила через маленькую потайную дверь и узкий отдаленный коридор. Участие, с которым все относились к этой столь неожиданной и трагической смерти, глубоко тронуло все общество; горе смягчилось тем, что государь усладил последние минуты жизни Пушкина и осыпал благодеяниями его семью. Не один раз слышал среди посетителей подобные слова: «Жаль Пушкина, но спасибо государю, что он утешил его». Однажды, едучи в санях, я спросил своего кучера: «Жаль ли тебе Пушкина?» — «Как же не жаль? Все жалеют, он был умная голова: эдаких и государь любит». Было что-то умилительное в этой народной скорби и благодарности, которые так непосредственно отозвались и в царе, и в народе; Это, как я уже сказал, было самое сильное, самое красноречивое опровержение знаменитого письма Чаадаева. Да, у нас есть народное чувство, это чувство безвредное, чисто-монархическое. И в этом случае, как и во всех остальных, император дал толчок, положил начало. Так это и поняли все сердечные и благонамеренные люди. К несчастью, печальные исключения встретились и здесь, как и во всяком деле встречаются. Некоторые из коноводов нашего общества, в которых ничего нет русского, которые и не читали Пушкина, кроме произведений, подобранных недоброжелателями и тайной полицией, не приняли никакого участия во всеобщей скорби. Хуже того — они оскорбляли, чернили его. Клевета продолжала терзать память Пушкина, как терзала при жизни его душу. Жалели о судьбе интересного Геккерена, а для Пушкина не находили ничего, кроме хулы. Несколько гостиных сделали из него предмет своих партийных интересов и споров. Я не из тех патриотов, которые содрогаются при имени иностранца, я удовлетворяюсь патриотизмом в духе Петра Великого, который был патриотом с ног до головы, но признавал, несмотря на это, что есть у иностранцев преимущества, которыми можно позаимствоваться. Но в настоящем случае как можно даже сравнивать этих двух людей? Один был самой светлой, литературной славой нашего времени, другой — человек без традиций, без настоящего и без будущего для страны. Один погиб, как сугубая жертва врага, который его убил физически, убив его предварительно нравственно; другой — жив и здоров и рано или поздно, покинув Россию, забудет причиненное им зло. Впрочем, все эти слухи и споры происходят совсем от других причин, вникать в которые мне не годится, но факт тот, что в ту минуту, когда всего менее этого ожидали, увидели, что выражения горя к столь несчастной кончине, потере друга, поклонения таланту были истолкованы, как политическое и враждебное правительству движение. Позвольте мне, выше высочество, коснуться некоторых подробностей относительно этого предмета.

После смерти Пушкина нашли только 300 рублей денег во всем доме. Старый граф Строганов, родственник г-жи Пушкиной, поспешил объявить, что он берет на себя издержки по похоронам. Он призвал своего управляющего и поручил ему все устроить и расплатиться. Он хотел, чтобы похороны были насколько возможно торжественнее, так как он устраивал их на свой счет. Из друзей Пушкина были Жуковский, Михаил Виельгорский и я. Было ли место в нашей душе чему-нибудь, кроме горя, поразившего нас? Могли ли мы вмешиваться в распоряжения графа Строганова? Итак, распоряжения были отданы, приглашения по городской почте разосланы. Граф Строганов получил приказание изменить отданные распоряжения. Отпевание предполагалось в Исаакиевской церкви, в приходе дома, где умер Пушкин, вынос тела предполагался, по обычаю, утром, в день погребения. Приказали перенести тело ночью без факелов и поставить в Конюшенной церкви. Объявили, что мера эта была принята в видах обеспечения общественной безопасности, так как толпа будто бы намеревалась разбить оконные стекла в домах вдовы и Геккерена. Друзей покойного вперед уже заподозрили самым оскорбительным образом; осмелились, со всей подлостью, на которую были способны, приписать им намерение учинить скандал, навязали им чувства, враждебные властям, утверждая, что не друга, не поэта оплакивали они, а политического деятеля. В день, предшествовавший ночи, в которую был назначен вынос тела, в доме, где собралось человек десять друзей и близких Пушкина, чтобы отдать ему последний долг, в маленькой гостиной, где мы все находились, очутился целый корпус жандармов. Без преувеличения можно сказать, что у гроба собрались в большом количестве не друзья, а жандармы! Против кого была выставлена эта сила, весь этот военный парад? Я не касаюсь пикетов, расставленных около дома и в соседних улицах; тут могли выставить предлогом, что боялись толпы и беспорядка. Но чего могли опасаться с нашей стороны? Какие намерения, какие задние мысли могли предполагать в нас, если не считали нас безумцами или негодяями? Не было той нелепости, которая не была бы нам приписана. Разумеется, и меня не пощадили; и даже думаю, что мне оказали честь, отведя мне первое место. Я должен все это высказать вашему высочеству, так как сердечно этим огорчен и дорожу вашим уважением. Клянусь перед Богом и перед вами, что все, чему поверили, или хотели заставить поверить о нас, — была ложь, самая отвратительная ложь. Единственное чувство, которое волновало меня и других друзей Пушкина в это тяжелое время, была скорбь о нашей утрате и благодарность государю за все, что было великодушного, истинно-христианского, непосредственного в его поступке, во всем, что сделал он для умирающего и мертвого Пушкина. Боже великий! Как могла какая-нибудь супротивная мысль закрасться туда, где было одно умиление, одна благоговейная преданность, где характер государя явился перед нами во всей своей чистоте, во всем, что только есть в нем благородного и возвышенного, когда он бывает сам собою, когда действует без посредников? Кроме того, какое невежество, какие узкие и ограниченные взгляды проглядывают в подобных суждениях о Пушкине! Какой он был политический деятель! Он прежде всего был поэт, и только поэт. Увлекаемый своей пылкой поэтической натурой, он, без сомнения, мог обмолвиться эпиграммой, запрещенным стихом; на это нельзя смотреть, как на непростительный грех; человек ведь меняется со временем, его мнения, его принципы, его симпатии видоизменяются. Затем, что значат в России названия — политический деятель, либерал, сторонник оппозиции? Все это пустые звуки, слова без всякого значения, взятые недоброжелателями и полицией из иностранных словарей, понятия, которые у нас совершенно не применимы: где у нас то поприще, на котором можно было бы играть эти заимствованные роли, где те органы, которые были бы открыты для выражения подобных убеждений? Либералы, сторонники оппозиции в России должны быть по крайней мере безумцами, чтобы добровольно посвящать себя в трапписты, обречь себя на вечное молчание и похоронить себя заживо. Шутки, некоторая независимость характера и мнений — еще не либерализм и не систематическая оппозиция. Это просто особенность характера. Желать, чтобы все характеры были отлиты в одну форму, значит желать невозможного, значит хотеть переделать творение божие. Власти существуют для того, чтобы пресекать злоупотребление подобными тенденциями, — это их обязанность, но бить тревогу и бросать грязью в некоторые, хотя бы и слишком свободные, болтливые излияния, в какую-нибудь вспышку, которая и сама улетучится, как дым, — есть, в свою очередь, злоупотребление властью. Да Пушкин никоим образом и не был ни либералом, ни сторонником оппозиции, в том смысле, какой обыкновенно придается этим словам. Он был глубоко, искренно предан государю, он любил его всем сердцем, осмелюсь сказать, он чувствовал симпатию, настоящее расположение к нему. В своей молодости Пушкин нападал на правительство, как всякий молодой человек; такою была и эпоха, и молодежь, современные ему. Но он был не либерал, а аристократ и по вкусу, и по убеждениям. Он открыто бранил падение прежнего режима во Франции, не любил июльского правительства и сочувствовал интересам Генриха V. Что касается восстания Польши, то его стихи могут дать истинную оценку его либерализма, эти стихи не вызваны обстоятельствами, это исповедание его политических убеждений. 14 декабря застало его чистым от всякого участия в разрушительных проектах, занимавших головы его друзей и товарищей его юности и лицейских. Он был противником свободы печати не только у нас, но и в конституционных государствах. Его талант, его ум созрели с годами, его последние и, следовательно, лучшие произведения: «Борис Годунов», «Полтава», «История Пугачевского бунта» — монархические. Наши, так называемые монархические благонамеренные журналы, пользующиеся особым покровительством полиции, часто старались подорвать народную к нему любовь (и успевали в этом), объявляя, что талант его померк как раз в последних его произведениях, которые вменяли ему чуть не в преступление. Суть заключалась в том, что истинные его убеждения не сходились с доносами о нем полиции. Но разве те, кто их составлял, знали Пушкина лучше, чем его друзья? Разве наши должностные лица, обязанные наблюдать за общественным настроением умов, стараются вникнуть в истинные мнения (узнав их от них же самих) тех людей, чье доброе имя и благосостояние зависят от их суждения и предубежденности? Разве генерал Бенкендорф удостоил меня, хотя бы в продолжение четверти часа, разговора, чтобы самому лично узнать меня? А между тем целых десять лет мое имя записано на черной доске; своим же мнением обо мне он обязан нескольким словам, отрывкам, которые ему были переданы, клеветам, донесенным ему каким-либо агентом за определенную месячную плату.

Извините, ваше высочество, искренность и резкость моих жалоб, с которыми я обращаюсь к вам не с какою-либо скрытою целью, а потому, что я знаю вашу чуткость к правде, а я, повторяю, дорожу вашим благоволением и вашим уважением. Я хочу, чтобы вы меня знали таким, каков я есть на самом деле, а не таким, каким меня желают изобразить. Я должен еще просить ваше высочество извинить меня за чрезмерную длину моего письма, у меня не было времени его сократить.

Повергаю к стопам вашего императорского высочества свою глубочайшую почтительность и самую искреннюю преданность, с каковыми имею честь быть

Вашего императорского высочества смиреннейший и покорнейший слуга

кн. Вяземский

С.-Петербург 14 февраля 1836 г. (описка — должно быть 1837 г.)

Избранные стихи и отрывки из поэм А. С. Пушкина

(1816–1836)

От составителя

Состав лирических произведений Пушкина, представленный дальше, с одной стороны, отражает предпочтение самого автора книги, а с другой, выступает в качестве известного дополнения тех тезисов о духовном пути поэта, его становлении как художника, мыслителя и историка, которые исследуются в данной книге. Конечно, момент отражения высших уровней самосознания Пушкина, его гениальных достижений в области русской лирики, также был учтен автором данной подборки.

В отрывках из поэм Пушкина (не всех, разумеется) работал тот же принцип — повторить для читателя лучшие, самые яркие (опять-таки не в полном объеме) места из больших поэтических произведений поэта.

Понятно, что по причине жанра данной книги за скобкой остались «маленькие трагедии», произведения для детей, сказки, прозаические и исторические тексты Пушкина. Невозможно в небольшой по объеме книге представить все то — хотя бы и выборочно — что хочется составителю. Но Пушкин велик и прекрасен во всех своих проявлениях, и читатель, без сомнения, получит очередную порцию художественного и человеческого восхищения, перечитывая бессмертные строки великого национального поэта.

Данная подборка стихов, поданная в хронологическом порядке, связана с первой частью книги, где представлены письма поэта и его литературно-критические труды.

По замыслу автора книги читатель обретает тем самым возможность обратиться непосредственно в текстам произведений А. С. Пушкина, о которых он говорил в письмах, на которые ссылался в своих статьях.

Но не только. Представленные по годам стихи эти дают понимание об эволюции поэта, об углублении его в ряд поэтических и жизненных проблем, явившимися новыми для всей русской литературы и вышедших в ней со временем на первый план. Это развитие Пушкина как поэта было чрезвычайно важно для русской культуры и всей русской жизни. Его гений достигает своего расцвета в последний период его жизни (начиная с Болдинской осени 1830 года), фиксируя то, что мы можем назвать «высоким русским Возрождением». Именно произведения поэта 30-х годов определяют, и надолго, содержание творчества других русских гениев — от Гоголя до Достоевского, и формируют существенные черты нового национального мировоззрения, легшего в основу дальнейшего развития русского общества.

Тем самым Пушкин выполнил свой историческую задачу — он сдвинул русское мышление в сторону высокого классического художественного миросозерцания, поместил его в разряд общепризнанных мировых эстетических ценностей, создал в итоге тип русской позитивной философии бытия.

С точки зрения автора книги представленные в ней произведения Пушкина не только показывают нам эволюцию поэта и мыслителя, но в совокупности дают нам модель пушкинского мира, которая всегда будет иметь целостный и неразложимый никакими исследовательскими подходами характер. Читая пушкинские стихи, отрывки из поэм, становится ясно, что не обязательно всякий раз рационально понимать его поэтический мир, главное — любить его, восторгаться им, видеть его красоту, что обязательно и происходит с каждым читателем, погружающимся в глубины творчества Пушкина.

1816

Желание

Медлительно влекутся дни мои,

И каждый миг в унылом сердце множит

Все горести несчастливой любви

И все мечты безумия тревожит.

Но я молчу; не слышен ропот мой;

Я слезы лью; мне слезы утешенье;

Моя душа, плененная тоской,

В них горькое находит наслажденье.

О жизни час! лети, не жаль тебя,

Исчезни в тьме, пустое привиденье;

Мне дорого любви моей мученье —

Пускай умру, но пусть умру любя!

Осеннее утро

Поднялся шум; свирелью полевой

Оглашено мое уединенье,

И с образом любовницы драгой

Последнее слетело сновиденье.

С небес уже скатилась ночи тень.

Взошла заря, блистает бледный день

— А вкруг меня глухое запустенье…

Уж нет ее… я был у берегов,

Где милая ходила в вечер ясный;

На берегу, на зелени лугов

Я не нашел чуть видимых следов,

Оставленных ногой ее прекрасной.

Задумчиво бродя в глуши лесов,

Произносил я имя несравненной;

Я звал ее — и глас уединенный

Пустых долин позвал ее в дали.

К ручью пришел, мечтами привлеченный;

Его струи медлительно текли,

Не трепетал в них образ незабвенный.

Уж нет ее!.. До сладостной весны

Простился я с блаженством и с душою.

Уж осени холодною рукою

Главы берез и лип обнажены,

Она шумит в дубравах опустелых;

Там день и ночь кружится желтый лист,

Стоит туман на волнах охладелых,

И слышится мгновенный ветра свист.

Поля, холмы, знакомые дубравы!

Хранители священной тишины!

Свидетели моей тоски, забавы!

Забыты вы… до сладостной весны!

1817

Вольность

Ода

Беги, сокройся от очей,

Цитеры слабая царица!

Где ты, где ты, гроза царей,

Свободы гордая певица?

Приди, сорви с меня венок,

Разбей изнеженную лиру…

Хочу воспеть Свободу миру,

На тронах поразить порок.

Открой мне благородный след

Того возвышенного Галла,

Кому сама средь славных бед

Ты гимны смелые внушала.

Питомцы ветреной Судьбы,

Тираны мира! трепещите!

А вы, мужайтесь и внемлите,

Восстаньте, падшие рабы!

Увы! куда ни брошу взор —

Везде бичи, везде железы,

Законов гибельный позор,

Неволи немощные слезы;

Везде неправедная Власть

В сгущенной мгле предрассуждений

Воссела — Рабства грозный Гений

И Славы роковая страсть.

Лишь там над царскою главой

Народов не легло страданье,

Где крепко с Вольностью святой

Законов мощных сочетанье;

Где всем простерт их твердый щит,

Где сжатый верными руками

Граждан над равными главами

Их меч без выбора скользит

И преступленье свысока

Сражает праведным размахом;

Где не подкупна их рука

Ни алчной скупостью, ни страхом.

Владыки! вам венец и трон

Дает Закон — а не природа;

Стоите выше вы народа,

Но вечный выше вас Закон.

И горе, горе племенам,

Где дремлет он неосторожно,

Где иль народу, иль царям

Законом властвовать возможно!

Тебя в свидетели зову,

О мученик ошибок славных,

За предков в шуме бурь недавных

Сложивший царскую главу.

Восходит к смерти Людовик

В виду безмолвного потомства,

Главой развенчанной приник

К кровавой плахе Вероломства.

Молчит Закон — народ молчит,

Падет преступная секира…

И се — злодейская порфира

На галлах скованных лежит.

Самовластительный злодей!

Тебя, твой трон я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу.

Читают на твоем челе

Печать проклятия народы,

Ты ужас мира, стыд природы,

Упрек ты Богу на земле.

Когда на мрачную Неву

Звезда полуночи сверкает

И беззаботную главу

Спокойный сон отягощает,

Глядит задумчивый певец

На грозно спящий средь тумана

Пустынный памятник тирана,

Забвенью брошенный дворец —

И слышит Клии страшный глас

За сими страшными стенами,

Калигулы последний час

Он видит живо пред очами,

Он видит — в лентах и звездах,

Вином и злобой упоенны,

Идут убийцы потаенны,

На лицах дерзость, в сердце страх.

Молчит неверный часовой,

Опущен молча мост подъемный,

Врата отверсты в тьме ночной

Рукой предательства наемной…

О стыд! о ужас наших дней!

Как звери, вторглись янычары!..

Падут бесславные удары…

Погиб увенчанный злодей.

И днесь учитесь, о цари:

Ни наказанья, ни награды,

Ни кров темниц, ни алтари

Не верные для вас ограды.

Склонитесь первые главой

Под сень надежную Закона,

И станут вечной стражей трона

Народов вольность и покой.

1818

К Чаадаеву

Любви, надежды, тихой славы

Недолго нежил нас обман,

Исчезли юные забавы,

Как сон, как утренний туман;

Но в нас горит еще желанье;

Под гнетом власти роковой

Нетерпеливою душой

Отчизны внемлем призыванье.

Мы ждем с томленьем упованья

Минуты вольности святой,

Как ждет любовник молодой

Минуты верного свиданья.

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

1819

Деревня

Приветствую тебя, пустынный уголок,

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья,

Где льется дней моих невидимый поток

На лоне счастья и забвенья.

Я твой — я променял порочный двор Цирцей,

Роскошные пиры, забавы, заблужденья

На мирный шум дубров, на тишину полей,

На праздность вольную, подругу размышленья.

Я твой — люблю сей темный сад

С его прохладой и цветами,

Сей луг, уставленный душистыми скирдами,

Где светлые ручьи в кустарниках шумят.

Везде передо мной подвижные картины:

Здесь вижу двух озер лазурные равнины,

Где парус рыбаря белеет иногда,

За ними ряд холмов и нивы полосаты,

Вдали рассыпанные хаты,

На влажных берегах бродящие стада,

Овины дымные и мельницы крилаты;

Везде следы довольства и труда.

Я здесь, от суетных оков освобожденный,

Учуся в истине блаженство находить,

Свободною душой закон боготворить,

Роптанью не внимать толпы непросвещенной,

Участьем отвечать застенчивой мольбе

И не завидывать судьбе

Злодея иль глупца — в величии неправом.

Оракулы веков, здесь вопрошаю вас!

В уединеньи величавом

Слышнее ваш отрадный глас.

Он гонит лени сон угрюмый,

К трудам рождает жар во мне,

И ваши творческие думы

В душевной зреют глубине.

Но мысль ужасная здесь душу омрачает:

Среди цветущих нив и гор

Друг человечества печально замечает

Везде невежества убийственный позор.

Не видя слез, не внемля стона,

На пагубу людей избранное судьбой,

Здесь барство дикое, без чувства, без закона,

Присвоило себе насильственной лозой

И труд, и собственность, и время земледельца.

Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,

Здесь рабство тощее влачится по браздам

Неумолимого владельца.

Здесь тягостный ярем до гроба все влекут,

Надежд и склонностей в душе питать не смея,

Здесь девы юные цветут

Для прихоти бесчувственной злодея.

Опора милая стареющих отцов,

Младые сыновья, товарищи трудов,

Из хижины родной идут собой умножить

Дворовые толпы измученных рабов.

О, если б голос мой умел сердца тревожить!

Почто в груди моей горит бесплодный жар

И не дан мне судьбой витийства грозный дар?

Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный

И рабство, падшее по манию царя,

И над отечеством свободы просвещенной

Взойдет ли наконец прекрасная заря?

1820

Погасло дневное светило…

Погасло дневное светило;

На море синее вечерний пал туман.

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

Я вижу берег отдаленный,

Земли полуденной волшебные края;

С волненьем и тоской туда стремлюся я,

Воспоминаньем упоенный…

И чувствую: в очах родились слезы вновь;

Душа кипит и замирает;

Мечта знакомая вокруг меня летает;

Я вспомнил прежних лет безумную любовь,

И все, чем я страдал, и все, что сердцу мило,

Желаний и надежд томительный обман…

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

Лети, корабль, неси меня к пределам дальным

По грозной прихоти обманчивых морей,

Но только не к брегам печальным

Туманной родины моей,

Страны, где пламенем страстей

Впервые чувства разгорались,

Где музы нежные мне тайно улыбались,

Где рано в бурях отцвела

Моя потерянная младость,

Где легкокрылая мне изменила радость

И сердце хладное страданью предала.

Искатель новых впечатлений,

Я вас бежал, отечески края;

Я вас бежал, питомцы наслаждений,

Минутной младости минутные друзья;

И вы, наперсницы порочных заблуждений,

Которым без любви я жертвовал собой,

Покоем, славою, свободой и душой,

И вы забыты мной, изменницы младые,

Подруги тайные моей весны златыя,

И вы забыты мной…

Но прежних сердца ран,

Глубоких ран любви, ничто не излечило…

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан…

«Редеет облаков летучая гряда…»

Редеет облаков летучая гряда.

Звезда печальная, вечерняя звезда!

Твой луч осеребрил увядшие равнины,

И дремлющий залив, и черных скал вершины.

Люблю твой слабый свет в небесной вышине;

Он думы разбудил, уснувшие во мне:

Я помню твой восход, знакомое светило,

Над мирною страной, где все для сердца мило,

Где стройны тополы в долинах вознеслись,

Где дремлет нежный мирт и темный кипарис,

И сладостно шумят полуденные волны.

Там некогда в горах, сердечной думы полный,

Над морем я влачил задумчивую лень,

Когда на хижины сходила ночи тень —

И дева юная во мгле тебя искала

И именем своим подругам называла.

1821

Дружба

Что дружба? Легкий пыл похмелья,

Обиды вольный разговор,

Обмен тщеславия, безделья

Иль покровительства позор.

Юрьеву

Любимец ветреных Лаис,

Прелестный баловень Киприды —

Умей сносить, мой Адонис,

Ее минутные обиды!

Она дала красы младой

Тебе в удел очарованье,

И черный ус, и взгляд живой,

Любви улыбку и молчанье.

С тебя довольно, милый друг,

Пускай, желаний пылких чуждый,

Ты поцелуями подруг

Не наслаждаешься, что нужды?

В чаду веселий городских,

На легких играх Терпсихоры

К тебе красавиц молодых

Летят задумчивые взоры.

Увы! язык любви немой,

Сей вздох души красноречивый,

Быть должен сладок, милый мой,

Беспечности самолюбивой.

И счастлив ты своей судьбой.

А я, повеса вечно-праздный,

Потомок негров безобразный,

Взращенный в дикой простоте,

Любви не ведая страданий,

Я нравлюсь юной красоте

Бесстыдным бешенством желаний;

С невольным пламенем ланит

Украдкой нимфа молодая,

Сама себя не понимая,

На фавна иногда глядит.

1822

Друзьям

Вчера был день разлуки шумной,

Вчера был Вакха буйный пир,

При кликах юности безумной,

При громе чаш, при звуке лир.

Так! Музы вас благословили,

Венками свыше осеня,

Когда вы, други, отличили

Почетной чашею меня.

Честолюбивой позолотой

Не ослепляя наших глаз,

Она не суетной работой,

Не резьбою пленяла нас;

Но тем одним лишь отличалась,

Что, жажду скифскую поя,

Бутылка полная вливалась

В ее широкие края.

Я пил — и думою сердечной

Во дни минувшие летал

И горе жизни скоротечной,

И сны любви воспоминал;

Меня смешила их измена:

И скорбь исчезла предо мной

Как исчезает в чашах пена

Под зашипевшею струей.

Узник

Сижу за решеткой в темнице сырой.

Вскормленный в неволе орел молодой,

Мой грустный товарищ, махая крылом,

Кровавую пищу клюет под окном,

Клюет, и бросает, и смотрит в окно,

Как будто со мною задумал одно;

Зовет меня взглядом и криком своим

И вымолвить хочет: «Давай улетим!

Мы вольные птицы; пора, брат, пора!

Туда, где за тучей белеет гора,

Туда, где синеют морские края,

Туда, где гуляем лишь ветер… да я!..»

1823

Демон

В те дни, когда мне были новы

Все впечатленья бытия —

И взоры дев, и шум дубровы,

И ночью пенье соловья, —

Когда возвышенные чувства,

Свобода, слава и любовь

И вдохновенные искусства

Так сильно волновали кровь, —

Часы надежд и наслаждений

Тоской внезапной осеня,

Тогда какой-то злобный гений

Стал тайно навещать меня.

Печальны были наши встречи:

Его улыбка, чудный взгляд,

Его язвительные речи

Вливали в душу хладный яд.

Неистощимой клеветою

Он провиденье искушал;

Он звал прекрасное мечтою;

Он вдохновенье презирал;

Не верил он любви, свободе;

На жизнь насмешливо глядел —

И ничего во всей природе

Благословить он не хотел.

«Свободы сеятель пустынный…»

Свободы сеятель пустынный,

Я вышел рано, до звезды;

Рукою чистой и безвинной

В порабощенные бразды

Бросал живительное семя —

Но потерял я только время,

Благие мысли и труды…

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

Ночь

Мой голос для тебя и ласковый и томный

Тревожит поздное молчанье ночи темной.

Близ ложа моего печальная свеча

Горит; мои стихи, сливаясь и журча,

Текут, ручьи любви, текут, полны тобою.

Во тьме твои глаза блистают предо мною,

Мне улыбаются, и звуки слышу я:

Мой друг, мой нежный друг… люблю… твоя…

твоя…

1824

К морю

Прощай, свободная стихия!

В последний раз передо мной

Ты катишь волны голубые

И блещешь гордою красой.

Как друга ропот заунывный,

Как зов его в прощальный час,

Твой грустный шум, твой шум призывный

Услышал я в последний раз.

Моей души предел желанный!

Как часто по брегам твоим

Бродил я тихий и туманный,

Заветным умыслом томим!

Как я любил твои отзывы,

Глухие звуки, бездны глас,

И тишину в вечерний час,

И своенравные порывы!

Смиренный парус рыбарей,

Твоею прихотью хранимый,

Скользит отважно средь зыбей:

Но ты взыграл, неодолимый, —

И стая тонет кораблей.

Не удалось навек оставить

Мне скучный, неподвижный брег,

Тебя восторгами поздравить

И по хребтам твоим направить

Мой поэтической побег.

Ты ждал, ты звал… я был окован;

Вотще рвалась душа моя:

Могучей страстью очарован,

У берегов остался я.

О чем жалеть? Куда бы ныне

Я путь беспечный устремил?

Один предмет в твоей пустыне

Мою бы душу поразил.

Одна скала, гробница славы…

Там погружались в хладный сон

Воспоминанья величавы:

Там угасал Наполеон.

Там он почил среди мучений.

И вслед за ним, как бури шум,

Другой от нас умчался гений,

Другой властитель наших дум.

Исчез, оплаканный свободой,

Оставя миру свой венец.

Шуми, взволнуйся непогодой:

Он был, о море, твой певец.

Твой образ был на нем означен,

Он духом создан был твоим:

Как ты, могущ, глубок и мрачен,

Как ты, ничем неукротим.

Мир опустел… Теперь куда же

Меня б ты вынес, океан?

Судьба людей повсюду та же:

Где капля блага, там на страже

Уж просвещенье иль тиран.

Прощай же, море! Не забуду

Твоей торжественной красы

И долго, долго слышать буду

Твой гул в вечерние часы.

В леса, в пустыни молчаливы

Перенесу, тобою полн,

Твои скалы, твои заливы,

И блеск, и тень, и говор волн.

1825

Вакхическая песня

Что смолкнул веселия глас?

Раздайтесь, вакхальны припевы!

Да здравствуют нежные девы

И юные жены, любившие нас!

Полнее стакан наливайте!

На звонкое дно

В густое вино

Заветные кольца бросайте!

Подымем стаканы, содвинем их разом!

Да здравствуют музы, да здравствует разум!

Ты, солнце святое, гори!

Как эта лампада бледнеет

Пред ясным восходом зари,

Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.

Да здравствует солнце, да скроется тьма!

«Всё в жертву памяти твоей…»

Всё в жертву памяти твоей:

И голос лиры вдохновенной,

И слезы девы воспаленной,

И трепет ревности моей,

И славы блеск, и мрак изгнанья,

И светлых мыслей красота,

И мщенье, бурная мечта

Ожесточенного страданья.

«Если жизнь тебя обманет…»

Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись!

В день уныния смирись:

День веселья, верь, настанет.

Сердце в будущем живет;

Настоящее уныло:

Всё мгновенно, всё пройдет;

Что пройдет, то будет мило.

Зимний вечер

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя;

То, как зверь, она завоет,

То заплачет, как дитя,

То по кровле обветшалой

Вдруг соломой зашумит,

То, как путник запоздалый,

К нам в окошко застучит.

Наша ветхая лачужка

И печальна и темна.

Что же ты, моя старушка,

Приумолкла у окна?

Или бури завываньем

Ты, мой друг, утомлена,

Или дремлешь под жужжаньем

Своего веретена?

Выпьем, добрая подружка

Бедной юности моей,

Выпьем с горя; где же кружка?

Сердцу будет веселей.

Спой мне песню, как синица

Тихо за морем жила;

Спой мне песню, как девица

За водой поутру шла.

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя;

То, как зверь, она завоет,

То заплачет, как дитя.

Выпьем, добрая подружка

Бедной юности моей,

Выпьем с горя: где же кружка?

Сердцу будет веселей.

«Храни меня, мой талисман…»

Храни меня, мой талисман,

Храни меня во дни гоненья,

Во дни раскаянья, волненья:

Ты в день печали был мне дан.

Когда подымет океан

Вокруг меня валы ревучи,

Когда грозою грянут тучи —

Храни меня, мой талисман.

В уединенье чуждых стран,

На лоне скучного покоя,

В тревоге пламенного боя

Храни меня, мой талисман.

Священный сладостный обман,

Души волшебное светило…

Оно сокрылось, изменило…

Храни меня, мой талисман.

Пускай же ввек сердечных ран

Не растравит воспоминанье.

Прощай, надежда; спи, желанье;

Храни меня, мой талисман.

К***

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной

В тревогах шумной суеты,

Звучал мне долго голос нежный

И снились милые черты.

Шли годы. Бурь порыв мятежный

Рассеял прежние мечты,

И я забыл твой голос нежный,

Твой небесные черты.

В глуши, во мраке заточенья

Тянулись тихо дни мои

Без божества, без вдохновенья,

Без слез, без жизни, без любви.

Душе настало пробужденье:

И вот опять явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

И сердце бьется в упоенье,

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слезы, и любовь.

1826

Зимняя дорога

Сквозь волнистые туманы

Пробирается луна,

На печальные поляны

Льет печально свет она.

По дороге зимней, скучной

Тройка борзая бежит,

Колокольчик однозвучный

Утомительно гремит.

Что-то слышится родное

В долгих песнях ямщика:

То разгулье удалое,

То сердечная тоска…

Ни огня, ни черной хаты…

Глушь и снег… Навстречу мне

Только версты полосаты

Попадаются одне.

Скучно, грустно…Завтра, Нина,

Завтра, к милой возвратясь,

Я забудусь у камина,

Загляжусь не наглядясь.

Звучно стрелка часовая

Мерный круг свой совершит,

И, докучных удаляя,

Полночь нас не разлучит.

Грустно, Нина: путь мой скучен,

Дремля смолкнул мой ямщик,

Колокольчик однозвучен,

Отуманен лунный лик.

Из письма к Алексееву

Прощай, отшельник бессарабской

Лукавый друг души моей —

Порадуй же меня не сказочкой арабской,

Но русской правдою твоей.

Признание

Я вас люблю, хоть и бешусь,

Хоть это труд и стыд напрасный,

И в этой глупости несчастной

У ваших ног я признаюсь!

Мне не к лицу и не по летам…

Пора, пора мне быть умней!

Но узнаю по всем приметам

Болезнь любви в душе моей:

Без вас мне скучно, — я зеваю;

При вас мне грустно, — я терплю;

И, мочи нет, сказать желаю,

Мой ангел, как я вас люблю!

Когда я слышу из гостиной

Ваш легкий шаг, иль платья шум,

Иль голос девственный, невинный,

Я вдруг теряю весь свой ум.

Вы улыбнетесь — мне отрада;

Вы отвернетесь — мне тоска;

За день мучения — награда

Мне ваша бледная рука.

Когда за пяльцами прилежно

Сидите вы, склонясь небрежно,

Глаза и кудри опустя, —

Я в умиленьи, молча, нежно

Любуюсь вами, как дитя!..

Сказать ли вам мое несчастье,

Мою ревнивую печаль,

Когда гулять, порой в ненастье,

Вы собираетеся в даль?

И ваши слезы в одиночку,

И речи в уголку вдвоем,

И путешествия в Опочку,

И фортепьяно вечерком?..

Алина! сжальтесь надо мною.

Не смею требовать любви.

Быть может, за грехи мои,

Мой ангел, я любви не стою!

Но притворитесь! Этот взгляд

Все может выразить так чудно!

Ах, обмануть меня не трудно!..

Я сам обманываться рад!

Пророк

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился,

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился.

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он:

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

Моих ушей коснулся он,

И их наполнил шум и звон:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал,

И Бога глас ко мне воззвал:

«Востань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

Стансы

В надежде славы и добра

Гляжу вперед я без боязни:

Начало славных дней Петра

Мрачили мятежи и казни.

Но правдой он привлек сердца,

Он нравы укротил наукой,

И был от буйного стрельца

Пред ним отличен Долгорукий.

Самодержавною рукой

Он смело сеял просвещенье,

Не презирал страны родной:

Он знал ее предназначенье.

То академик, то герой,

То мореплаватель, то плотник,

Он всеобъемлющей душой

На троне вечный был работник.

Семейным сходством будь же горд;

Во всем будь пращуру подобен:

Как он неутомим и тверд,

И памятью, как он, незлобен.

1827

Ангел

В дверях эдема ангел нежный

Главой поникшею сиял,

А демон мрачный и мятежный

Над адской бездною летал.

Дух отрицанья, дух сомненья

На духа чистого взирал

И жар невольный умиленья

Впервые смутно познавал.

«Прости, — он рек, — тебя я видел,

И ты недаром мне сиял:

Не все я в небе ненавидел,

Не все я в мире презирал».

«Блажен в златом кругу вельмож…»

Блажен в златом кругу вельмож

Пиит, внимаемый царями.

Владея смехом и слезами,

Приправя горькой правдой ложь,

Он вкус притупленный щекотит

И к славе спесь бояр охотит,

Он украшает их пиры,

И внемлет умные хвалы.

Меж тем, за тяжкими дверями,

Теснясь у черного крыльца,

Народ, гоняемый слугами,

Поодаль слушает певца.

Три ключа

В степи мирской, печальной и безбрежной,

Таинственно пробились три ключа:

Ключ юности, ключ быстрый и мятежный,

Кипит, бежит, сверкая и журча.

Кастальский ключ волною вдохновенья

В степи мирской изгнанников поит.

Последний ключ — холодный ключ забвенья,

Он слаще всех жар сердца утолит.

«Весна, весна, пора любви…»

Весна, весна, пора любви,

Как тяжко мне твое явленье,

Какое томное волненье

В моей душе, в моей крови…

Как чуждо сердцу наслажденье…

Всё, что ликует и блестит,

Наводит скуку и томленье.

Отдайте мне метель и вьюгу

И зимний долгий мрак ночей.

«Во глубине сибирских руд…»

Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье,

Не пропадет ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье.

Несчастью верная сестра,

Надежда в мрачном подземелье

Разбудит бодрость и веселье,

Придет желанная пора:

Любовь и дружество до вас

Дойдут сквозь мрачные затворы,

Как в ваши каторжные норы

Доходит мой свободный глас.

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут — и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут.

Какая ночь! Мороз трескучий…

Какая ночь! Мороз трескучий,

На небе ни единой тучи;

Как шитый полог, синий свод

Пестреет частыми звездами.

В домах все темно. У ворот

Затворы с тяжкими замками.

Везде покоится народ;

Утих и шум, и крик торговый;

Лишь только лает страж дворовый

Да цепью звонкою гремит.

И вся Москва покойно спит,

Забыв волнение боязни.

А площадь в сумраке ночном

Стоит, полна вчерашней казни.

Мучений свежий след кругом:

Где труп, разрубленный с размаха,

Где столп, где вилы; там котлы,

Остывшей полные смолы;

Здесь опрокинутая плаха;

Торчат железные зубцы,

С костями груды пепла тлеют,

На кольях, скорчась, мертвецы

Оцепенелые чернеют…

Недавно кровь со всех сторон

Струею тощей снег багрила,

И подымался томный стон,

Но смерть коснулась к ним, как сон,

Свою добычу захватила.

Кто там? Чей конь во весь опор

По грозной площади несется?

Чей свист, чей громкий разговор

Во мраке ночи раздается?

Кто сей? — Кромешник удалой.

Спешит, летит он на свиданье,

В его груди кипит желанье.

Он говорит: «Мой конь лихой,

Мой верный конь! лети стрелой!

Скорей, скорей!..» Но конь ретивый

Вдруг размахнул плетеной гривой

И стал. Во мгле между столпов

На перекладине дубовой

Качался труп. Ездок суровый

Под ним промчаться был готов,

Но борзый конь под плетью бьется,

Храпит, и фыркает, и рвется

Назад. «Куда? мой конь лихой!

Чего боишься? Что с тобой?

Не мы ли здесь вчера скакали,

Не мы ли яростно топтали,

Усердной местию горя,

Лихих изменников царя?

Не их ли кровию омыты

Твои булатные копыты!

Теперь ужель их не узнал?

……………………………………………………

Мой борзый конь, мой конь удалый,

Несись, лети!..» И конь усталый

В столбы под трупом проскакал.

Поэт

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботах суетного света

Он малодушно погружен;

Молчит его святая лира;

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.

Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орел.

Тоскует он в забавах мира,

Людской чуждается молвы,

К ногам народного кумира

Не клонит гордой головы;

Бежит он, дикий и суровый,

И звуков и смятенья полн,

На берега пустынных волн,

В широкошумные дубровы…

1828

Воспоминание

Когда для смертного умолкнет шумный день

И на немые стогны града

Полупрозрачная наляжет ночи тень,

И сон, дневных трудов награда,

В то время для меня влачатся в тишине

Часы томительного бденья:

В бездействии ночном живей горят во мне

Змеи сердечной угрызенья;

Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,

Теснится тяжких дум избыток;

Воспоминание безмолвно предо мной

Свой длинный развивает свиток:

И, с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу, и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью, —

Но строк печальных не смываю.

«Город пышный, город бедный…»

Город пышный, город бедный,

Дух неволи, стройный вид,

Свод небес зелено-бледный,

Скука, холод и гранит —

Всё же мне вас жаль немножко,

Потому что здесь порой

Ходит маленькая ножка,

Вьется локон золотой.

«Дар напрасный, дар случайный…»

26 мая 1828

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью

Из ничтожества воззвал,

Душу мне наполнил страстью

Ум сомненьем взволновал?..

Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучный жизни шум.

Друзьям

Нет, я не льстец, когда царю

Хвалу свободную слагаю:

Я смело чувства выражаю,

Языком сердца говорю.

Его я просто полюбил:

Он бодро, честно правит нами;

Россию вдруг он оживил

Войной, надеждами, трудами.

О нет, хоть юность в нем кипит,

Но не жесток в нем дух державный:

Тому, кого карает явно,

Он втайне милости творит.

Текла в изгнаньи жизнь моя,

Влачил я с милыми разлуку,

Но он мне царственную руку

Простер — и с вами снова я.

Во мне почтил он вдохновенье,

Освободил он мысль мою,

И я ль, в сердечном умиленьи,

Ему хвалы не воспою?

Я льстец! Нет, братья, льстец лукав:

Он горе на царя накличет,

Он из его державных прав

Одну лишь милость ограничит.

Он скажет; презирай народ,

Глуши природы голос нежный,

Он скажет: просвещенья плод —

Разврат и некий дух мятежный!

Беда стране, где раб и льстец

Одни приближены к престолу,

А небом избранный певец

Молчит, потупя очи долу.

«Еще дуют холодные ветры…»

Еще дуют холодные ветры

И наносят утренни морозы.

Только что на проталинах весенних

Показались ранние цветочки,

Как из чудного царства воскового,

Из душистой келейки медовой

Вылетела первая пчелка,

Полетела по ранним цветочкам

О красной весне поразведать,

Скоро ль будет гостья дорогая,

Скоро ли луга позеленеют,

Скоро ль у кудрявой у березы

Распустятся клейкие листочки,

Зацветет черемуха душиста.

Не пой, красавица, при мне…

Не пой, красавица, при мне

Ты песен Грузии печальной:

Напоминают мне оне

Другую жизнь и берег дальный.

Увы! напоминают мне

Твои жестокие напевы

И степь, и ночь — и при луне

Черты далекой, бедной девы!..

Я призрак милый, роковой,

Тебя увидев, забываю;

Но ты поешь — и предо мной

Его я вновь воображаю.

Не пой, красавица, при мне

Ты песен Грузии печальной:

Напоминают мне оне

Другую жизнь и берег дальный.

Портрет

С своей пылающей душой,

С своими бурными страстями,

О жены Севера, меж вами

Она является порой

И мимо всех условий света

Стремится до утраты сил,

Как беззаконная комета

В кругу расчисленном светил.

Сто лет минуло, как тевтон…

Сто лет минуло, как тевтон

В крови неверных окупался;

Страной полночной правил он.

Уже прусак в оковы вдался,

Или сокрылся, и в Литву

Понес изгнанную главу.

Между враждебными брегами

Струился Немен;— на одном

Еще над древними стенами

Сияли башни, и кругом

Шумели рощи вековые,

Духов пристанища святые.

Символ германца — на другом

Крест веры, в небо возносящий

Свои объятия грозящи,

Казалось, свыше захватить

Хотел всю область Палемона

И племя чуждого закона

К своей подошве привлачить.

С медвежьей кожей на плечах,

В косматой рысьей шапке, с пуком

Каленых стрел и с верным луком,

Литовцы юные, в толпах,

Со стороны одной бродили

И зорко недруга следили.

С другой, покрытый шишаком,

В броне заковавный, верхом,

На страхе немец, за врагами

Недвижно следуя глазами,

Пищаль, с молитвой, заряжал..

Всяк переправу охранял.

Ток Немена гостеприимный,

Свидетель их вражды взаимной,

Стал прагом вечности для них;

Сношений дружных глас утих,

И всяк, переступивший воды,

Лишен был жизни иль свободы.

Лишь хмель литовских берегов,

Немецкой тополью плененный,

Через реку, меж тростников,

Переправлялся дерзновенный,

Брегов противных достигал

И друга нежно обнимал.

Лишь соловьи дубрав и гор

По старине вражды не знали

И в остров, общий с давних пор,

Друг к другу в гости прилетали.

Ты и вы

Пустое вы сердечным ты

Она, обмолвясь, заменила,

И все счастливые мечты

В душе влюбленной возбудила.

Пред ней задумчиво стою;

Свести очей с нее нет силы;

И говорю ей: «как вы милы!»

И мыслю: «как тебя люблю!»

Цветок

Цветок засохший, безуханный,

Забытый в книге вижу я;

И вот уже мечтою странной

Душа наполнилась моя:

Где цвёл? когда? какой весною?

И долго ль цвёл? И сорван кем,

Чужой, знакомой ли рукою?

И положен сюда зачем?

На память нежного ль свиданья,

Или разлуки роковой,

Иль одинокого гулянья

В тиши полей, в тени лесной?

И жив ли тот, и та жива ли?

И нынче где их уголок?

Или уже они увяли,

Как сей неведомый цветок?

1829

«Зима. Что делать нам в деревне?..»

2 ноября

Зима. Что делать нам в деревне? Я встречаю

Слугу, несущего мне утром чашку чаю,

Вопросами: тепло ль? утихла ли метель?

Пороша есть иль нет? и можно ли постель

Покинуть для седла, иль лучше до обеда

Возиться с старыми журналами соседа?

Пороша. Мы встаем, и тотчас на коня,

И рысью по полю при первом свете дня;

Арапники в руках, собаки вслед за нами;

Глядим на бледный снег прилежными глазами;

Кружимся, рыскаем и поздней уж порой,

Двух зайцев протравив, являемся домой.

Куда как весело! Вот вечер: вьюга воет;

Свеча темно горит; стесняясь, сердце ноет;

По капле, медленно глотаю скуки яд.

Читать хочу; глаза над буквами скользят,

А мысли далеко… Я книгу закрываю;

Беру перо, сижу; насильно вырываю

У музы дремлющей несвязные слова.

Ко звуку звук нейдет… Теряю все права

Над рифмой, над моей прислужницею странной:

Стих вяло тянется, холодный и туманный.

Усталый, с лирою я прекращаю спор,

Иду в гостиную; там слышу разговор

О близких выборах, о сахарном заводе;

Хозяйка хмурится в подобие погоде,

Стальными спицами проворно шевеля,

Иль про червонного гадает короля.

Тоска! Так день за днем идет в уединеньи!

Но если под вечер в печальное селенье,

Когда за шашками сижу я в уголке,

Приедет издали в кибитке иль возке

Нежданая семья: старушка, две девицы

(Две белокурые, две стройные сестрицы), —

Как оживляется глухая сторона!

Как жизнь, о боже мой, становится полна!

Сначала косвенно-внимательные взоры,

Потом слов несколько, потом и разговоры,

А там и дружный смех, и песни вечерком,

И вальсы резвые, и шопот за столом,

И взоры томные, и ветреные речи,

На узкой лестнице замедленные встречи;

И дева в сумерки выходит на крыльцо:

Открыты шея, грудь, и вьюга ей в лицо!

Но бури севера не вредны русской розе.

Как жарко поцелуй пылает на морозе!

Как дева русская свежа в пыли снегов!

Брожу ли я вдоль улиц шумных…

Брожу ли я вдоль улиц шумных,

Вхожу ль во многолюдный храм,

Сижу ль меж юношей безумных,

Я предаюсь моим мечтам.

Я говорю: промчатся годы,

И сколько здесь ни видно нас,

Мы все сойдем под вечны своды —

И чей-нибудь уж близок час.

Гляжу ль на дуб уединенный,

Я мыслю: патриарх лесов

Переживет мой век забвенный,

Как пережил он век отцов.

Младенца ль милого ласкаю,

Уже я думаю: прости!

Тебе я место уступаю;

Мне время тлеть, тебе цвести.

День каждый, каждую годину

Привык я думой провождать,

Грядущей смерти годовщину

Меж их стараясь угадать.

И где мне смерть пошлет судьбина?

В бою ли, в странствии, в волнах?

Или соседняя долина

Мой примет охладелый прах?

И хоть бесчувственному телу

Равно повсюду истлевать,

Но ближе к милому пределу

Мне всё б хотелось почивать.

И пусть у гробового входа

Младая будет жизнь играть,

И равнодушная природа

Красою вечною сиять.

Дорожные жалобы

Долго ль мне гулять на свете

То в коляске, то верхом,

То в кибитке, то в карете,

То в телеге, то пешком?

Не в наследственной берлоге,

Не средь отческих могил,

На большой мне, знать, дороге

Умереть господь судил,

На каменьях под копытом,

На горе под колесом,

Иль во рву, водой размытом,

Под разобранным мостом.

Иль чума меня подцепит,

Иль мороз окостенит,

Иль мне в лоб шлагбаум влепит

Непроворный инвалид.

Иль в лесу под нож злодею

Попадуся в стороне,

Иль со скуки околею

Где-нибудь в карантине.

Долго ль мне в тоске голодной

Пост невольный соблюдать

И телятиной холодной

Трюфли Яра поминать?

То ли дело быть на месте,

По Мясницкой разъезжать,

О деревне, о невесте

На досуге помышлять!

То ли дело рюмка рома,

Ночью сон, поутру чай;

То ли дело, братцы, дома!..

Ну, пошел же, погоняй!..

Зимнее утро

Мороз и солнце; день чудесный!

Еще ты дремлешь, друг прелестный —

Пора, красавица, проснись:

Открой сомкнуты негой взоры

Навстречу северной Авроры,

Звездою севера явись!

Вечор, ты помнишь, вьюга злилась,

На мутном небе мгла носилась;

Луна, как бледное пятно,

Сквозь тучи мрачные желтела,

И ты печальная сидела —

А нынче… погляди в окно:

Под голубыми небесами

Великолепными коврами,

Блестя на солнце, снег лежит;

Прозрачный лес один чернеет,

И ель сквозь иней зеленеет,

И речка подо льдом блестит.

Вся комната янтарным блеском

Озарена. Веселым треском

Трещит затопленная печь.

Приятно думать у лежанки.

Но знаешь: не велеть ли в санки

Кобылку бурую запречь?

Скользя по утреннему снегу,

Друг милый, предадимся бегу

Нетерпеливого коня

И навестим поля пустые,

Леса, недавно столь густые,

И берег, милый для меня.

«Зорю бьют… из рук моих…»

Зорю бьют… из рук моих

Ветхий Данте выпадает,

На устах начатый стих

Недочитанный затих —

Дух далече улетает.

Звук привычный, звук живой,

Сколь ты часто раздавался

Там, где тихо развивался

Я давнишнею порой.

Кавказ

Кавказ подо мною. Один в вышине

Стою над снегами у края стремнины;

Орел, с отдаленной поднявшись вершины,

Парит неподвижно со мной наравне.

Отселе я вижу потоков рожденье

И первое грозных обвалов движенье.

Здесь тучи смиренно идут подо мной;

Сквозь них, низвергаясь, шумят водопады;

Под ними утесов нагие громады;

Там ниже мох тощий, кустарник сухой;

А там уже рощи, зеленые сени,

Где птицы щебечут, где скачут олени.

А там уж и люди гнездятся в горах,

И ползают овцы по злачным стремнинам,

И пастырь нисходит к веселым долинам,

Где мчится Арагва в тенистых брегах,

И нищий наездник таится в ущелье,

Где Терек играет в свирепом веселье;

Играет и воет, как зверь молодой,

Завидевший пищу из клетки железной;

И бьется о берег в вражде бесполезной

И лижет утесы голодной водной…

Вотще! нет ни пищи ему, ни отрады:

Теснят его грозно немые громады.

«Когда твои младые лета…»

Когда твои младые лета

Позорит шумная молва,

И ты по приговору света

На честь утратила права, —

Один, среди толпы холодной,

Твои страданья я делю

И за тебя мольбой бесплодной

Кумир бесчувственный молю.

Но свет… Жестоких осуждений

Не изменяет он своих:

Он не карает заблуждений,

Но тайны требует для них.

Достойны равного презренья

Его тщеславная любовь

И лицемерные гоненья:

К забвенью сердце приготовь;

Не пей мутительной отравы;

Оставь блестящий, душный круг;

Оставь безумные забавы:

Тебе один остался друг.

На холмах Грузии лежит ночная мгла…

На холмах Грузии лежит ночная мгла;

Шумит Арагва предо мною.

Мне грустно и легко; печаль моя светла;

Печаль моя полна тобою,

Тобой, одной тобой… Унынья моего

Ничто не мучит, не тревожит,

И сердце вновь горит и любит — оттого,

Что не любить оно не может.

О сколько нам открытий чудных…

О сколько нам открытий чудных

Готовят просвещенья дух

И опыт, сын ошибок трудных,

И гений, парадоксов друг,

И случай, бог изобретатель.

Олегов щит

Когда ко граду Константина

С тобой, воинственный варяг,

Пришла славянская дружина

И развила победы стяг,

Тогда во славу Руси ратной,

Строптиву греку в стыд и страх,

Ты пригвоздил свой щит булатный

На цареградских воротах.

Настали дни вражды кровавой;

Твой путь мы снова обрели.

Но днесь, когда мы вновь со славой

К Стамбулу грозно притекли,

Твой холм потрясся с бранным гулом,

Твой стон ревнивый нас смутил,

И нашу рать перед Стамбулом

Твой старый щит остановил.

«Подъезжая под Ижоры…»

Подъезжая под Ижоры,

Я взглянул на небеса

И воспомнил ваши взоры,

Ваши синие глаза.

Хоть я грустно очарован

Вашей девственной красой,

Хоть вампиром именован

Я в губернии Тверской,

Но колен моих пред вами

Преклонить я не посмел

И влюбленными мольбами

Вас тревожить не хотел.

Упиваясь неприятно

Хмелем светской суеты,

Позабуду, вероятно,

Ваши милые черты,

Легкий стан, движений стройность,

Осторожный разговор,

Эту скромную спокойность,

Хитрый смех и хитрый взор.

Если ж нет… по прежню следу

В ваши мирные края

Через год опять заеду

И влюблюсь до ноября.

«Я вас любил…»

Я вас любил: любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам бог любимой быть другим.

1830

Бесы

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

Еду, еду в чистом поле;

Колокольчик дин-дин-дин.

Страшно, страшно поневоле

Средь неведомых равнин!

«Эй, пошел, ямщик!» — «Нет мочи:

Коням, барин, тяжело,

Вьюга мне слипает очи,

Все дороги занесло;

Хоть убей, следа не видно;

Сбились мы. Что делать нам!

В поле бес нас водит, видно,

Да кружит по сторонам.

Посмотри: вон, вон играет,

Дует, плюет на меня,

Вон — теперь в овраг толкает

Одичалого коня;

Там верстою небывалой

Он торчал передо мной,

Там сверкнул он искрой малой

И пропал во тьме пустой».

Мчатся тучи, вьются тучи,

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна

Сил нам нет кружиться доле;

Колокольчик вдруг умолк;

Кони стали… «Что там в поле?» —

«Кто их знает? пень иль волк?»

Вьюга злится, вьюга плачет,

Кони чуткие храпят,

Вот уж он далече скачет;

Лишь глаза во мгле горят;

Кони снова понеслися;

Колокольчик дин-дин-дин…

Вижу: духи собралися

Средь белеющих равнин.

Бесконечны, безобразны,

В мутной месяца игре

Закружились бесы разны,

Будто листья в ноябре…

Сколько их? куда их гонят?

Что так жалобно поют?

Домового ли хоронят,

Ведьму ль замуж выдают?

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освещает снег летучий;

Мутно небо, ночь мутна.

Мчатся бесы рой за роем

В беспредельной вышине,

Визгом жалобным и воем

Надрывая сердце мне…

В часы забав иль праздной скуки…

В часы забав иль праздной скуки,

Бывало, лире я моей

Вверял изнеженные звуки

Безумства, лени и страстей.

Но и тогда струны лукавой

Невольно звон я прерывал,

Когда твой голос величавый

Меня внезапно поражал.

Я лил потоки слез нежданных,

И ранам совести моей

Твоих речей благоуханных

Отраден чистый был елей.

И ныне с высоты духовной

Мне руку простираешь ты,

И силой кроткой и любовной

Смиряешь буйные мечты.

Твоим огнем душа палима

Отвергла мрак земных сует,

И внемлет арфе серафима

В священном ужасе поэт.

«Два чувства дивно близки нам…»

Два чувства дивно близки нам —

В них обретает сердце пищу —

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

Животворящая святыня!

Земля была б без них мертва,

Как… пустыня

И как алтарь без божества.

«Для берегов отчизны дальной…»

Для берегов отчизны дальной

Ты покидала край чужой;

В час незабвенный, в час печальный

Я долго плакал пред тобой.

Мои хладеющие руки

Тебя старались удержать;

Томленье страшное разлуки

Мой стон молил не прерывать.

Но ты от горького лобзанья

Свои уста оторвала;

Из края мрачного изгнанья

Ты в край иной меня звала.

Ты говорила: «В день свиданья

Под небом вечно голубым,

В тени олив, любви лобзанья

Мы вновь, мой друг, соединим».

Но там, увы, где неба своды

Сияют в блеске голубом,

Где тень олив легла на воды,

Заснула ты последним сном.

Твоя краса, твои страданья

Исчезли в урне гробовой —

А с ними поцелуй свиданья…

Но жду его; он за тобой…

«Когда в объятия мои…»

Когда в объятия мои

Твой стройный стан я заключаю,

И речи нежные любви

Тебе с восторгом расточаю,

Безмолвна, от стесненных рук

Освобождая стан свой гибкой,

Ты отвечаешь, милый друг,

Мне недоверчивой улыбкой;

Прилежно в памяти храня

Измен печальные преданья,

Ты без участья и вниманья

Уныло слушаешь меня…

Кляну коварные старанья

Преступной юности моей

И встреч условных ожиданья

В садах, в безмолвии ночей.

Кляну речей любовный шопот,

Стихов таинственный напев,

И ласки легковерных дев,

И слезы их, и поздний ропот.

«Когда порой воспоминанье…»

Когда порой воспоминанье

Грызет мне сердце в тишине,

И отдаленное страданье

Как тень опять бежит ко мне;

Когда, людей повсюду видя

В пустыню скрыться я хочу,

Их слабый ум возненавидя, —

Тогда забывшись я лечу

Не в светлый край, где небо блещет

Неизъяснимой синевой,

Где море теплою волной

На пожелтелый мрамор плещет,

И лавр и темный кипарис

На воле пышно разрослись,

Где пел Торквато величавый,

Где и теперь во мгле ночной

Далече звонкою скалой

Повторены пловца октавы.

Стремлюсь привычною мечтою

К студеным северным волнам.

Меж белоглавой их толпою

Открытый остров вижу там.

Печальный остров — берег дикой

Усеян зимнею брусникой,

Увядшей тундрою покрыт

И хладной пеною подмыт.

Сюда порою приплывает

Отважный северный рыбак,

Здесь невод мокрый расстилает

И свой разводит он очаг.

Сюда погода волновая

Заносит утлый мой челнок

…………………………………………….

Мадонна

Сонет

Не множеством картин старинных мастеров

Украсить я всегда желал свою обитель,

Чтоб суеверно им дивился посетитель,

Внимая важному сужденью знатоков.

В простом углу моем, средь медленных трудов,

Одной картины я желал быть вечно зритель,

Одной: чтоб на меня с холста, как с облаков,

Пречистая и наш божественный спаситель —

Она с величием, он с разумом в очах —

Взирали, кроткие, во славе и в лучах,

Одни, без ангелов, под пальмою Сиона.

Исполнились мои желания. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейший образец.

Моя родословная

Смеясь жестоко над собратом,

Писаки русские толпой

Меня зовут аристократом:

Смотри, пожалуй, вздор какой!

Не офицер я, не асессор,

Я по кресту не дворянин,

Не академик, не профессор;

Я просто русский мещанин.

Понятна мне времен превратность,

Не прекословлю, право, ей:

У нас нова рожденьем знатность,

И чем новее, тем знатней.

Родов дряхлеющих обломок

(И, по несчастью, не один),

Бояр старинных я потомок;

Я, братцы, мелкий мещанин.

Не торговал мой дед блинами,

Не ваксил царских сапогов,

Не пел с придворными дьячками,

В князья не прыгал из хохлов,

И не был беглым он солдатом

Австрийских пудренных дружин;

Так мне ли быть аристократом?

Я, слава Богу, мещанин.

Мой предок Рача мышцей бранной

Святому Невскому служил;

Его потомство гнев венчанный,

Иван IV пощадил.

Водились Пушкины с царями;

Из них был славен не один,

Когда тягался с поляками

Нижегородский мещанин.

Смирив крамолу и коварство

И ярость бранных непогод,

Когда Романовых на царство

Звал в грамоте своей народ,

Мы к оной руку приложили,

Нас жаловал страдальца сын.

Бывало, нами дорожили;

Бывало… но — я мещанин.

Упрямства дух нам всем подгадил:

В родню свою неукротим,

С Петром мой пращур не поладил

И был за то повешен им.

Его пример будь нам наукой:

Не любит споров властелин.

Счастлив князь Яков Долгорукий,

Умен покорный мещанин.

Мой дед, когда мятеж поднялся

Средь петергофского двора,

Как Миних, верен оставался

Паденью третьего Петра.

Попали в честь тогда Орловы,

А дед мой в крепость, в карантин.

И присмирел наш род суровый,

И я родился мещанин.

Под гербовой моей печатью

Я кипу грамот схоронил

И не якшаюсь с новой знатью,

И крови спесь угомонил.

Я грамотей и стихотворец,

Я Пушкин просто, не Мусин,

Я не богач, не царедворец,

Я сам большой: я мещанин.

Post scriptum

Решил Фиглярин, сидя дома,

Что черный дед мой Ганнибал

Был куплен за бутылку рома

И в руки шкиперу попал.

Сей шкипер был тот шкипер славный,

Кем наша двигнулась земля,

Кто придал мощно бег державный

Рулю родного корабля.

Сей шкипер деду был доступен,

И сходно купленный арап

Возрос усерден, неподкупен,

Царю наперсник, а не раб.

И был отец он Ганнибала,

Пред кем средь чесменских пучин

Громада кораблей вспылала

И пал впервые Наварин.

Решил Фиглярин вдохновенный:

Я во дворянстве мещанин.

Что ж он в семье своей почтенной?

Он?… он в Мещанской дворянин.

На перевод Илиады

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи;

Старца великого тень чую смущенной душой.

«Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…»

Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,

Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,

Стенаньем, криками вакханки молодой,

Когда, виясь в моих объятиях змией,

Порывом пылких ласк и язвою лобзаний

Она торопит миг последних содраганий!

О, как милее ты, смиренница моя!

О, как мучительно тобою счастлив я,

Когда, склоняяся на долгие моленья,

Ты предаешься мне нежна без упоенья,

Стыдливо-холодна, восторгу моему

Едва ответствуешь, не внемлишь ничему

И оживляешься потом всё боле, боле —

И делишь наконец мой пламень поневоле!

Поэту

Сонет

Поэт! не дорожи любовию народной.

Восторженных похвал пройдет минутный шум;

Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,

Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.

Ты царь: живи один. Дорогою свободной

Иди, куда влечет тебя свободный ум,

Усовершенствуя плоды любимых дум,

Не требуя наград за подвиг благородный.

Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;

Всех строже оценить умеешь ты свой труд.

Ты им доволен ли, взыскательный художник?

Доволен? Так пускай толпа его бранит

И плюет на алтарь, где твой огонь горит,

И в детской резвости колеблет твой треножник.

Прощание

В последний раз твой образ милый

Дерзаю мысленно ласкать,

Будить мечту сердечной силой

И с негой робкой и унылой

Твою любовь воспоминать.

Бегут меняясь наши лета,

Меняя всё, меняя нас,

Уж ты для своего поэта

Могильным сумраком одета,

И для тебя твой друг угас.

Прими же, дальная подруга,

Прощанье сердца моего,

Как овдовевшая супруга,

Как друг, обнявший молча друга

Пред заточением его.

«Румяный критик мой…»

Румяный критик мой, насмешник толстопузый,

Готовый век трунить над нашей томной музой,

Поди-ка ты сюда, присядь-ка ты со мной,

Попробуй, сладим ли с проклятою хандрой.

Смотри, какой здесь вид: избушек ряд убогой,

За ними чернозем, равнины скат отлогой,

Над ними серых туч густая полоса.

Где нивы светлые? где темные леса?

Где речка? На дворе у низкого забора

Два бедных деревца стоят в отраду взора,

Два только деревца. И то из них одно

Дождливой осенью совсем обнажено,

И листья на другом, размокнув и желтея,

Чтоб лужу засорить, лишь только ждут Борея.

И только. На дворе живой собаки нет.

Вот, правда, мужичок, за ним две бабы вслед.

Без шапки он; несет подмышкой гроб ребенка

И кличет издали ленивого попенка,

Чтоб тот отца позвал да церковь отворил.

Скорей! ждать некогда! давно бы схоронил.

Что ж ты нахмурился? — Нельзя ли блажь оставить!

И песенкою нас веселой позабавить? —

___

Куда же ты? — В Москву — чтоб графских именин

Мне здесь не прогулять. — Постой — а карантин!

Ведь в нашей стороне индийская зараза.

Сиди, как у ворот угрюмого Кавказа

Бывало сиживал покорный твой слуга;

Что, брат? уж не трунишь, тоска берет — ага!

Сонет

Сонет

Scorn not the sonnet, critic. Wordsworth[12].

Суровый Дант не презирал сонета;

В нем жар любви Петрарка изливал;

Игру его любил творец Макбета;

Им скорбну мысль Камоэнс облекал.

И в наши дни пленяет он поэта:

Вордсворт его орудием избрал,

Когда вдали от суетного света

Природы он рисует идеал.

Под сенью гор Тавриды отдаленной

Певец Литвы в размер его стесненный

Свои мечты мгновенно заключал.

У нас еще его не знали девы,

Как для него уж Дельвиг забывал

Гекзаметра священные напевы.

Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы

Мне не спится, нет огня;

Всюду мрак и сон докучный.

Ход часов лишь однозвучный

Раздается близ меня,

Парки бабье лепетанье,

Спящей ночи трепетанье,

Жизни мышья беготня…

Что тревожишь ты меня?

Что ты значишь, скучный шепот?

Укоризна или ропот

Мной утраченного дня?

От меня чего ты хочешь?

Ты зовешь или пророчишь?

Я понять тебя хочу,

Смысла я в тебе ищу…

Труд

Миг вожделенный настал: окончен мой труд

многолетний.

Что ж непонятная грусть тайно тревожит

меня?

Или, свой подвиг свершив, я стою, как поденщик

ненужный,

Плату приявший свою, чуждый работе другой?

Или жаль мне труда, молчаливого спутника ночи,

Друга Авроры златой, друга пенатов святых?

Царскосельская статуя

Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила.

Дева печально сидит, праздный держа черепок,

Чудо! не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой;

Дева, над вечной струей, вечно печальна сидит.

«Что в имени тебе моем?..»

Что в имени тебе моем?

Оно умрет, как шум печальный

Волны, плеснувшей в берег дальний,

Как звук ночной в лесу глухом.

Оно на памятном листке

Оставит мертвый след, подобный

Узору надписи надгробной

На непонятном языке.

Что в нем? Забытое давно

В волненьях новых и мятежных,

Твоей душе не даст оно

Воспоминаний чистых, нежных.

Но в день печали, в тишине,

Произнеси его тоскуя;

Скажи: есть память обо мне,

Есть в мире сердце, где живу я.

Элегия

Безумных лет угасшее веселье

Мне тяжело, как смутное похмелье.

Но, как вино — печаль минувших дней

В моей душе чем старе, тем сильней.

Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе

Грядущего волнуемое море.

Но не хочу, о други, умирать;

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;

И ведаю, мне будут наслажденья

Меж горестей, забот и треволненья:

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь,

И может быть — на мой закат печальный

Блеснёт любовь улыбкою прощальной.

1831

Бородинская годовщина

Великий день Бородина

Мы братской тризной поминая,

Твердили: «Шли же племена,

Бедой России угрожая;

Не вся ль Европа тут была?

А чья звезда ее вела!..

Но стали ж мы пятою твердой

И грудью приняли напор

Племен, послушных воле гордой,

И равен был неравный спор.

И что ж? свой бедственный побег,

Кичась, они забыли ныне;

Забыли русский штык и снег,

Погребший славу их в пустыне.

Знакомый пир их манит вновь —

Хмельна для них славянов кровь;

Но тяжко будет им похмелье;

Но долог будет сон гостей

На тесном, хладном новоселье,

Под злаком северных полей!

Ступайте ж к нам: вас Русь зовет!

Но знайте, прошеные гости!

Уж Польша вас не поведет:

Через ее шагнете кости!..»

Сбылось — и в день Бородина

Вновь наши вторглись знамена

В проломы падшей вновь Варшавы;

И Польша, как бегущий полк,

Во прах бросает стяг кровавый —

И бунт раздавленный умолк.

В боренье падший невредим;

Врагов мы в прахе не топтали;

Мы не напомним ныне им

Того, что старые скрижали

Хранят в преданиях немых;

Мы не сожжем Варшавы их;

Они народной Немезиды

Не узрят гневного лица

И не услышат песнь обиды

От лиры русского певца.

Но вы, мутители палат,

Легкоязычные витии,

Вы, черни бедственный набат,

Клеветники, враги России!

Что взяли вы?.. Еще ли росс

Больной, расслабленный колосс?

Еще ли северная слава

Пустая притча, лживый сон?

Скажите: скоро ль нам Варшава

Предпишет гордый свой закон?

Куда отдвинем строй твердынь?

За Буг, до Ворсклы, до Лимана?

За кем останется Волынь?

За кем наследие Богдана?

Признав мятежные права,

От нас отторгнется ль Литва?

Наш Киев дряхлый, златоглавый,

Сей пращур русских городов,

Сроднит ли с буйною Варшавой

Святыню всех своих гробов?

Ваш бурный шум и хриплый крик

Cмутили ль русского владыку?

Скажите, кто главой поник?

Кому венец: мечу иль крику?

Сильна ли Русь? Война, и мор,

И бунт, и внешних бурь напор

Ее, беснуясь, потрясали —

Смотрите ж: всё стоит она!

А вкруг ее волненья пали —

И Польши участь решена…

Победа! сердцу сладкий час!

Россия! встань и возвышайся!

Греми, восторгов общий глас!..

Но тише, тише раздавайся

Вокруг одра, где он лежит,

Могучий мститель злых обид,

Кто покорил вершины Тавра,

Пред кем смирилась Эривань,

Кому суворовского лавра

Венок сплела тройная брань.

Восстав из гроба своего,

Суворов видит плен Варшавы;

Вострепетала тень его

От блеска им начатой славы!

Благословляет он, герой,

Твое страданье, твой покой,

Твоих сподвижников отвагу,

И весть триумфа твоего,

И с ней летящего за Прагу

Младого внука своего.

Клеветникам России

О чем шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?

Что возмутило вас? волнения Литвы?

Оставьте: это спор славян между собою,

Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,

Вопрос, которого не разрешите вы.

Уже давно между собою

Враждуют эти племена;

Не раз клонилась под грозою

То их, то наша сторона.

Кто устоит в неравном споре:

Кичливый лях, иль верный росс?

Славянские ль ручьи сольются в русском море?

Оно ль иссякнет? вот вопрос.

Оставьте нас: вы не читали

Сии кровавые скрижали;

Вам непонятна, вам чужда

Сия семейная вражда;

Для вас безмолвны Кремль и Прага;

Бессмысленно прельщает вас

Борьбы отчаянной отвага —

И ненавидите вы нас…

За что ж? ответствуйте: за то ли,

Что на развалинах пылающей Москвы

Мы не признали наглой воли

Того, под кем дрожали вы?

За то ль, что в бездну повалили

Мы тяготеющий над царствами кумир

И нашей кровью искупили

Европы вольность, честь и мир?

Вы грозны на словах — попробуйте на деле!

Иль старый богатырь, покойный на постеле,

Не в силах завинтить свой измаильский штык?

Иль русского царя уже бессильно слово?

Иль нам с Европой спорить ново?

Иль русский от побед отвык?

Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясенного Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?..

Так высылайте ж нам, витии,

Своих озлобленных сынов:

Есть место им в полях России,

Среди нечуждых им гробов.

Перед гробницею святой…

Перед гробницею святой

Стою с поникшею главой…

Всё спит кругом; одни лампады

Во мраке храма золотят

Столбов гранитные громады

И их знамен нависший ряд.

Под ними спит сей властелин,

Сей идол северных дружин,

Маститый страж страны державной,

Смиритель всех ее врагов,

Сей остальной из стаи славной

Екатерининских орлов.

В твоем гробу восторг живет!

Он русской глас нам издает;

Он нам твердит о той године,

Когда народной веры глас

Воззвал к святой твоей седине:

«Иди, спасай!» Ты встал — и спас.

Внемли ж и днесь наш верный глас,

Встань и спасай царя и нас,

О, старец грозный! На мгновенье

Явись у двери гробовой,

Явись, вдохни восторг и рвенье

Полкам, оставленным тобой!

Явись и дланию своей

Нам укажи в толпе вождей,

Кто твой наследник, твой избранный!

Но храм — в молчанье погружен,

И тих твоей могилы бранной

Невозмутимый, вечный сон…

«Чем чаще празднует лицей…»

Чем чаще празднует лицей

Свою святую годовщину,

Тем робче старый круг друзей

В семью стесняется едину,

Тем реже он; тем праздник наш

В своем веселии мрачнее;

Тем глуше звон заздравных чаш,

И наши песни тем грустнее.

Так дуновенья бурь земных

И нас нечаянно касались,

И мы средь пиршеств молодых

Душою часто омрачались;

Мы возмужали; рок судил

И нам житейски испытанья,

И смерти дух средь нас ходил

И назначал свои закланья.

Шесть мест упраздненных стоят,

Шести друзей не узрим боле,

Они разбросанные спят —

Кто здесь, кто там на ратном поле,

Кто дома, кто в земле чужой,

Кого недуг, кого печали

Свели во мрак земли сырой,

И надо всеми мы рыдали.

И мнится, очередь за мной,

Зовет меня мой Дельвиг милый,

Товарищ; юности живой,

Товарищ юности унылой,

Товарищ песен молодых,

Пиров и чистых помышлений,

Туда, в толпу теней родных

Навек от нас утекший гений.

Тесней, о милые друзья,

Тесней наш верный круг составим,

Почившим песнь окончил я,

Живых надеждою поздравим,

Надеждой некогда опять

В пиру лицейском очутиться,

Всех остальных еще обнять

И новых жертв уж не страшиться.

Эхо

Ревет ли зверь в лесу глухом,

Трубит ли рог, гремит ли гром,

Поет ли дева за холмом —

На всякой звук

Свой отклик в воздухе пустом

Родишь ты вдруг.

Ты внемлешь грохоту громов

И гласу бури и валов,

И крику сельских пастухов —

И шлешь ответ;

Тебе ж нет отзыва… Таков

И ты, поэт!

1832

В альбом А. О. Смирновой

В тревоге пестрой и бесплодной

Большого света и двора

Я сохранила взгляд холодный,

Простое сердце, ум свободный

И правды пламень благородный

И как дитя была добра;

Смеялась над толпою вздорной,

Судила здраво и светло,

И шутки злости самой черной

Писала прямо набело.

«И дале мы пошли…»

I

И дале мы пошли — и страх обнял меня.

Бесенок, под себя поджав свое копыто,

Крутил ростовщика у адского огня.

Горячий капал жир в копченое корыто,

И лопал на огне печеный ростовщик.

А я: «Поведай мне: в сей казни что сокрыто?»

Виргилий мне: «Мой сын, сей казни смысл велик:

Одно стяжание имев всегда в предмете,

Жир должников своих сосал сей злой старик

И их безжалостно крутил на вашем свете».

Тут грешник жареный протяжно возопил:

«О, если б я теперь тонул в холодной Лете!

О, если б зимний дождь мне кожу остудил!

Сто на сто я терплю: процент неимоверный!» —

Тут звучно лопнул он — я взоры потупил.

Тогда услышал я (о диво!) запах скверный,

Как будто тухлое разбилось яицо,

Иль карантинный страж курил жаровней серной.

Я, нос себе зажав, отворотил лицо.

Но мудрый вождь тащил меня всё дале, дале —

И, камень приподняв за медное кольцо,

Сошли мы вниз — и я узрел себя в подвале.

II

Тогда я демонов увидел черный рой,

Подобный издали ватаге муравьиной —

И бесы тешились проклятою игрой:

До свода адского касалася вершиной

Гора стеклянная, как Арарат остра —

И разлегалася над темною равниной.

И бесы, раскалив как жар чугун ядра,

Пустили вниз его смердящими когтями;

Ядро запрыгало — и гладкая гора,

Звеня, растрескалась колючими звездами.

Тогда других чертей нетерпеливый рой

За жертвой кинулся с ужасными словами.

Схватили под руки жену с ее сестрой,

И заголили их, и вниз пихнули с криком —

И обе сидючи пустились вниз стрелой…

Порыв отчаянья я внял в их вопле диком;

Стекло их резало, впивалось в тело им —

А бесы прыгали в веселии великом.

Я издали глядел — смущением томим.

К ***

Нет, нет, не должен я, не смею, не могу

Волнениям любви безумно предаваться;

Спокойствие мое я строго берегу

И сердцу не даю пылать и забываться;

Нет, полно мне любить; но почему ж порой

Не погружуся я в минутное мечтанье,

Когда нечаянно пройдет передо мной

Младое, чистое, небесное созданье,

Пройдет и скроется?.. Ужель не можно мне,

Любуясь девою в печальном сладострастье,

Глазами следовать за ней и в тишине

Благословлять ее на радость и на счастье,

И сердцем ей желать все блага жизни сей,

Веселый мир души, беспечные досуги,

Всё — даже счастие того, кто избран ей,

Кто милой деве даст название супруги.

Красавица

Всё в ней гармония, всё диво,

Всё выше мира и страстей;

Она покоится стыдливо

В красе торжественной своей;

Она кругом себя взирает:

Ей нет соперниц, нет подруг;

Красавиц наших бледный круг

В ее сияньи исчезает.

Куда бы ты ни поспешал,

Хоть на любовное свиданье,

Какое б в сердце ни питал

Ты сокровенное мечтанье, —

Но встретясь с ней, смущенный, ты

Вдруг остановишься невольно,

Благоговея богомольно

Перед святыней красоты.

Мальчику (Из Катулла)

Minister vetuli, puer[13].

Пьяной горечью Фалерна

Чашу мне наполни, мальчик!

Так Постумия велела,

Председательница оргий.

Вы же, воды, прочь теките

И струей, вину враждебной,

Строгих постников поите:

Чистый нам любезен Бахус.

1833

«В поле чистом серебрится…»

В поле читом серебрится

Снег волнистый и рябой,

Светит месяц, тройка мчится

По дороге столбовой.

Пой: в часы дорожной скуки,

На дороге, в тьме ночной

Сладки мне родные звуки

Звонкой песни удалой.

Пой, ямщик! Я молча, жадно

Буду слушать голос твой.

Месяц ясный светит хладно,

Грустен ветра дальний вой.

Пой: «Лучинушка, лучина,

Что же не светло горишь?»

………………………………………………

«Когда б не смутное влеченье…»

Когда б не смутное влеченье

Чего-то жаждущей души,

Я здесь остался б — наслажденье

Вкушать в неведомой тиши:

Забыл бы всех желаний трепет,

Мечтою б целый мир назвал —

И всё бы слушал этот лепет,

Всё б эти ножки целовал….

«Не дай мне бог сойти с ума…»

Не дай мне бог сойти с ума.

Нет, легче посох в сума;

Нет, легче труд и глад.

Не то, чтоб разумом моим

Я дорожил; не то, чтоб с ним

Расстаться был не рад:

Когда б оставили меня

На воле, как бы резво я

Пустился в темный лес!

Я пел бы в пламенном бреду,

Я забывался бы в чаду

Нестройных, чудных грез.

И я б заслушивался волн,

И я глядел бы, счастья полн,

В пустые небеса;

И силен, волен был бы я,

Как вихорь, роющий поля,

Ломающий леса.

Да вот беда: сойди с ума,

И страшен будешь как чума,

Как раз тебя запрут,

Посадят на цепь дурака

И сквозь решетку как зверка

Дразнить тебя придут.

А ночью слышать буду я

Не голос яркий соловья,

Не шум глухой дубров —

А крик товарищей моих

Да брань смотрителей ночных,

Да визг, да звон оков.

Осень

Чего в мой дремлющий тогда не входит ум?

Державин

I

Октябрь уж наступил — уж роща отряхает

Последние листы с нагих своих ветвей;

Дохнул осенний хлад — дорога промерзает,

Журча еще бежит за мельницу ручей,

Но пруд уже застыл; сосед мой поспешает

В отъезжие поля с охотою своей,

И страждут озими от бешеной забавы,

И будит лай собак уснувшие дубравы.

II

Теперь моя пора: я не люблю весны;

Скучна мне оттепель; вонь, грязь — весной я болен;

Кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены.

Суровою зимой я более доволен,

Люблю ее снега; в присутствии луны

Как легкий бег саней с подругой быстр и волен,

Когда под соболем, согрета и свежа,

Она вам руку жмет, пылая и дрожа!

III

Как весело, обув железом острым ноги,

Скользить по зеркалу стоячих, ровных рек!

А зимних праздников блестящие тревоги?..

Но надо знать и честь; полгода снег да снег,

Ведь это наконец и жителю берлоги,

Медведю, надоест. Нельзя же целый век

Кататься нам в санях с Армидами младыми

Иль киснуть у печей за стеклами двойными.

IV

Ох, лето красное! любил бы я тебя,

Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.

Ты, все душевные способности губя,

Нас мучишь; как поля, мы страждем от засухи;

Лишь как бы напоить да освежить себя —

Иной в нас мысли нет, и жаль зимы старухи,

И, проводив ее блинами и вином,

Поминки ей творим мороженым и льдом,

V

Дни поздней осени бранят обыкновенно,

Но мне она мила, читатель дорогой

Красою тихою, блистающей смиренно.

Так нелюбимое дитя в семье родной

К себе меня влечет. Сказать вам откровенно,

Из годовых времен я рад лишь ей одной,

В ней много доброго; любовник не тщеславный,

Я нечто в ней нашел мечтою своенравной.

VI

Как это объяснить? Мне нравится она,

Как, вероятно, вам чахоточная дева

Порою нравится. На смерть осуждена,

Бедняжка клонится без ропота, без гнева.

Улыбка на устах увянувших видна;

Могильной пропасти она не слышит зева;

Играет на лице еще багровый цвет.

Она жива еще сегодня, завтра нет.

VII

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса —

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса,

В их сенях ветра шум и свежее дыханье,

И мглой волнистою покрыты небеса,

И редкий солнца луч, и первые морозы,

И отдаленные седой зимы угрозы.

VIII

И с каждой осенью я расцветаю вновь;

Здоровью моему полезен русский холод;

К привычкам бытия вновь чувствую любовь;

Чредой слетает сон, чредой находит голод;

Легко и радостно играет в сердце кровь,

Желания кипят — я снова счастлив, молод,

Я снова жизни полн — таков мой организм

(Извольте мне простить ненужный прозаизм).

IX

Ведут ко мне коня; в раздолии открытом,

Махая гривою, он всадника несет,

И звонко под его блистающим копытом

Звенит промерзлый дол и трескается лед.

Но гаснет краткий день, и в камельке забытом

Огонь опять горит — то яркий свет лиет,

То тлеет медленно — а я пред ним читаю

Иль думы долгие в душе моей питаю.

X

И забываю мир — и в сладкой тишине

Я сладко усыплен моим воображеньем,

И пробуждается поэзия во мне:

Душа стесняется лирическим волненьем,

Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,

Излиться наконец свободным проявленьем —

И тут ко мне идет незримый рой гостей,

Знакомцы давние, плоды мечты моей.

XI

И мысли в голове волнуются в отваге,

И рифмы легкие навстречу им бегут,

И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,

Минута — и стихи свободно потекут.

Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге,

Но чу! — матросы вдруг кидаются, ползут

Вверх, вниз — и паруса надулись, ветра полны;

Громада двинулась и рассекает волны.

XII

Плывет. Куда ж нам плыть?.

.

«Сват Иван, как пить мы станем…»

Сват Иван, как пить мы станем,

Непременно уж помянем

Трех Матрен, Луку с Петром,

Да Пахомовну потом.

Мы живали с ними дружно,

Уж как хочешь — будь что будь —

Этих надо помянуть,

Помянуть нам этих нужно.

Поминать, так поминать,

Начинать, так начинать,

Лить, так лить, разлив разливом.

Начинай-ка, сват, пора.

Трех Матрен, Луку, Петра

В первый раз помянем пивом,

А Пахомовну потом

Пирогами да вином,

Да еще ее помянем:

Сказки сказывать мы станем —

Мастерица ведь была

И откуда что брала.

А куды разумны шутки,

Приговорки, прибаутки,

Небылицы, былины

Православной старины!..

Слушать, так душе отрадно.

И не пил бы и не ел,

Всё бы слушал да сидел.

Кто придумал их так ладно?

Стариков когда-нибудь

(Жаль, теперь нам не досужно)

Надо будет помянуть —

Помянуть и этих нужно…

Слушай, сват, начну первой,

Сказка будет за тобой.

1834

«Пора, мой друг, пора!..»

Пора, мой друг, пора! покоя сердца просит —

Летят за днями дни, и каждый час уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоём

Предполагаем жить, и глядь — как раз — умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля —

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальную трудов и чистых нег.

«Стою печален на кладбище…»

Стою печален на кладбище.

Гляжу кругом — обнажено

Святое смерти пепелище

И степью лишь окружено.

И мимо вечного ночлега

Дорога сельская лежит,

По ней рабочая телега

… изредка стучит.

Одна равнина справа, слева.

Ни речки, ни холма, ни древа.

Кой-где чуть видятся кусты.

Немые камни и могилы

И деревянные кресты

Однообразны и унылы.

1835

«В мои осенние досуги…»

В мои осенние досуги,

В те дни, как любо мне писать,

Вы мне советуете, други,

Рассказ забытый продолжать.

Вы говорите справедливо,

Что странно, даже неучтиво

Роман не конча перервать,

Отдав уже его в печать,

Что должно своего героя

Как бы то ни было женить,

По крайней мере уморить,

И лица прочие пристроя,

Отдав им дружеский поклон,

Из лабиринта вывесть вон.

Вы говорите: «Слава Богу,

Покамест твой Онегин жив,

Роман не кончен — понемногу

Иди вперед; не будь ленив.

Со славы, вняв ее призванью,

Сбирай оброк хвалой и бранью —

Рисуй и франтов городских

И милых барышень своих,

Войну и бал, дворец и хату,

И келью… и харем

И с нашей публики меж тем

Бери умеренную плату,

За книжку по пяти рублей —

Налог не тягостный, ей-ей».

«…Вновь я посетил»

…Вновь я посетил

Тот уголок земли, где я провел

Изгнанником два года незаметных.

Уж десять лет ушло с тех пор — и много

Переменилось в жизни для меня,

И сам, покорный общему закону,

Переменился я — но здесь опять

Минувшее меня объемлет живо,

И, кажется, вечор еще бродил

Я в этих рощах.

Вот опальный домик,

Где жил я с бедной нянею моей.

Уже старушки нет — уж за стеною

Не слышу я шагов ее тяжелых,

Ни кропотливого ее дозора.

Вот холм лесистый, над которым часто

Я сиживал недвижим — и глядел

На озеро, воспоминая с грустью

Иные берега, иные волны…

Меж нив златых и пажитей зеленых

Оно синея стелется широко;

Через его неведомые воды

Плывет рыбак и тянет за собой

Убогой невод. По брегам отлогим

Рассеяны деревни — там за ними

Скривилась мельница, насилу крылья

Ворочая при ветре…

На границе

Владений дедовских, на месте том,

Где в гору подымается дорога,

Изрытая дождями, три сосны

Стоят — одна поодаль, две другие

Друг к дружке близко, — здесь, когда их мимо

Я проезжал верхом при свете лунном,

Знакомым шумом шорох их вершин

Меня приветствовал. По той дороге

Теперь поехал я, и пред собою

Увидел их опять. Они всё те же,

Всё тот же их, знакомый уху шорох —

Но около корней их устарелых

(Где некогда всё было пусто, голо)

Теперь младая роща разрослась,

Зеленая семья; кусты теснятся

Под сенью их как дети. А вдали

Стоит один угрюмый их товарищ

Как старый холостяк, и вкруг него

По-прежнему всё пусто.

Здравствуй, племя

Младое, незнакомое! не я

Увижу твой могучий поздний возраст,

Когда перерастешь моих знакомцев

И старую главу их заслонишь

От глаз прохожего. Но пусть мой внук

Услышит ваш приветный шум, когда,

С приятельской беседы возвращаясь,

Веселых и приятных мыслей полон,

Пройдет он мимо вас во мраке ночи

И обо мне вспомянет.

Из Анакреона

Узнают коней ретивых

По их выжженным таврам;

Узнают парфян кичливых

По высоким клобукам;

Я любовников счастливых

Узнаю по их глазам:

В них сияет пламень томный —

Наслаждений знак нескромный.

«На это скажут мне с улыбкою неверной…»

На это скажут мне с улыбкою неверной:

Смотрите, вы поэт уклонный, лицемерный,

Вы нас морочите — вам слава не нужна,

Смешной и суетной вам кажется она;

Зачем же пишете? — Я? для себя. — За что же

Печатаете вы? — Для денег. — Ах, мой боже!

Как стыдно! — Почему ж?

Пир Петра Первого

Над Невою резво вьются

Флаги пестрые судов;

Звучно с лодок раздаются

Песни дружные гребцов;

В царском доме пир веселый;

Речь гостей хмельна, шумна;

И Нева пальбой тяжелой

Далеко потрясена.

Что пирует царь великий

В Питербурге-городке?

Отчего пальба и клики

И эскадра на реке?

Озарен ли честью новой

Русской штык иль русской флаг?

Побежден ли швед суровый?

Мира ль просит грозный враг?

Иль в отъятый край у шведа

Прибыл Брантов утлый бот,

И пошел навстречу деда

Всей семьей наш юный флот,

И воинственные внуки

Стали в строй пред стариком,

И раздался в честь Науки

Песен хор и пушек гром?

Годовщину ли Полтавы

Торжествует государь,

День, как жизнь своей державы

Спас от Карла русский царь?

Родила ль Екатерина?

Именинница ль она,

Чудотворца-исполина

Чернобровая жена?

Нет! Он с подданным мирится;

Виноватому вину

Отпуская, веселится;

Кружку пенит с ним одну;

И в чело его цалует,

Светел сердцем и лицом;

И прощенье торжествует,

Как победу над врагом.

Оттого-то шум и клики

В Питербурге-городке,

И пальба и гром музыки

И эскадра на реке;

Оттого-то в час веселый

Чаша царская полна,

И Нева пальбой тяжелой

Далеко потрясена.

Подражание арабскому

Отрок милый, отрок нежный,

Не стыдись, навек ты мой;

Тот же в нас огонь мятежный,

Жизнью мы живем одной.

Не боюся я насмешек:

Мы сдвоились меж собой,

Мы точь в точь двойной орешек

Под единой скорлупой.

Странник

I

Однажды странствуя среди долины дикой,

Незапно был объят я скорбию великой

И тяжким бременем подавлен и согбен,

Как тот, кто на суде в убийстве уличен.

Потупя голову, в тоске ломая руки,

Я в воплях изливал души пронзенной муки

И горько повторял, метаясь как больной:

«Что делать буду я? Что станется со мной?»

II

И так я сетуя в свой дом пришел обратно.

Уныние мое всем было непонятно.

При детях и жене сначала я был тих

И мысли мрачные хотел таить от них;

Но скорбь час от часу меня стесняла боле;

И сердце наконец раскрыл я поневоле.

«О горе, горе нам! Вы, дети, ты жена! —

Сказал я, — ведайте: моя душа полна

Тоской и ужасом, мучительное бремя

Тягчит меня. Идет! уж близко, близко время:

Наш город пламени и ветрам обречен;

Он в угли и золу вдруг будет обращен,

И мы погибнем все, коль не успеем вскоре

Обресть убежище; а где? о горе, горе!»

III

Мои домашние в смущение пришли

И здравый ум во мне расстроенным почли.

Но думали, что ночь и сна покой целебный

Охолодят во мне болезни жар враждебный.

Я лег, но во всю ночь всё плакал и вздыхал

И ни на миг очей тяжелых не смыкал.

Поутру я один сидел, оставя ложе.

Они пришли ко мне; на их вопрос, я то же,

Что прежде, говорил. Тут ближние мои,

Не доверяя мне, за должное почли

Прибегнуть к строгости. Они с ожесточеньем

Меня на правый путь и бранью и презреньем

Старались обратить. Но я, не внемля им,

Всё плакал и вздыхал, унынием тесним.

И наконец, они от крика утомились

И от меня, махнув рукою, отступились

Как от безумного, чья речь и дикий плач

Докучны, и кому суровый нужен врач.

IV

Пошел я вновь бродить — уныньем изнывая

И взоры вкруг себя со страхом обращая,

Как узник, из тюрьмы замысливший побег,

Иль путник, до дождя спешащий на ночлег,

Духовный труженик — влача свою веригу,

Я встретил юношу, читающего книгу.

Он тихо поднял взор — и вопросил меня,

О чем, бродя один, так горько плачу я?

И я в ответ ему: «Познай мой жребий злобный:

Я осужден на смерть и позван в суд загробный —

И вот о чем крушусь: к суду я не готов,

И смерть меня страшит». — «Коль жребий твой таков, —

Он возразил, — и ты так жалок в самом деле,

Чего ж ты ждешь? зачем не убежишь отселе?»

И я: «Куда ж бежать? какой мне выбрать путь?»

Тогда: «Не видишь ли, скажи, чего-нибудь» —

Сказал мне юноша, даль указуя перстом.

Я оком стал глядеть болезненно-отверстым,

Как от бельма врачом избавленный слепец.

«Я вижу некий свет», — сказал я наконец.

«Иди ж, — он продолжал: — держись сего ты света;

Пусть будет он тебе единственная мета,

Пока ты тесных врат спасенья не достиг,

Ступай!» — И я бежать пустился в тот же миг.

V

Побег мой произвел в семье моей тревогу,

И дети и жена кричали мне с порогу,

Чтоб воротился я скорее. Крики их

На площадь привлекли приятелей моих;

Один бранил меня, другой моей супруге

Советы подавал, иной жалел о друге,

Кто поносил меня, кто на смех подымал,

Кто силой воротить соседям предлагал;

Иные уж за мной гнались; но я тем боле

Спешил перебежать городовое поле,

Дабы скорей узреть — оставя те места,

Спасенья верный путь и тесные врата.

Туча

Последняя туча рассеянной бури!

Одна ты несешься по ясной лазури,

Одна ты наводишь унылую тень,

Одна ты печалишь ликующий день.

Ты небо недавно кругом облегала,

И молния грозно тебя обвивала;

И ты издавала таинственный гром

И алчную землю поила дождем.

Довольно, сокройся! Пора миновалась,

Земля освежилась, и буря промчалась,

И ветер, лаская листочки древес,

Тебя с успокоенных гонит небес.

«Юношу, горько рыдая…»

Юношу, горько рыдая, ревнивая дева бранила;

К ней на плечо преклонен, юноша вдруг

задремал.

Дева тотчас умолкла, сон его легкий лелея,

И улыбалась ему, тихие слезы лия.

«Я думал, сердце позабыло…»

Я думал, сердце позабыло

Способность лёгкую страдать,

Я говорил: тому, что было,

Уж не бывать! уж не бывать!

Прошли восторги, и печали,

И легковерные мечты…

Но вот опять затрепетали

Пред мощной властью красоты.

1836

«Была пора: наш праздник молодой…»

Была пора: наш праздник молодой

Сиял, шумел и розами венчался,

И с песнями бокалов звон мешался,

И тесною сидели мы толпой.

Тогда, душой беспечные невежды,

Мы жили все и легче и смелей,

Мы пили все за здравие надежды

И юности и всех ее затей.

Теперь не то: разгульный праздник наш

С приходом лет, как мы, перебесился,

Он присмирел, утих, остепенился,

Стал глуше звон его заздравных чаш;

Меж нами речь не так игриво льется.

Просторнее, грустнее мы сидим,

И реже смех средь песен раздается,

И чаще мы вздыхаем и молчим.

Всему пора: уж двадцать пятый раз

Мы празднуем лицея день заветный.

Прошли года чредою незаметной,

И как они переменили нас!

Недаром — нет! — промчалась четверть века!

Не сетуйте: таков судьбы закон;

Вращается весь мир вкруг человека, —

Ужель один недвижим будет он?

Припомните, о други, с той поры,

Когда наш круг судьбы соединили,

Чему, чему свидетели мы были!

Игралища таинственной игры,

Металися смущенные народы;

И высились и падали цари;

И кровь людей то славы, то свободы,

То гордости багрила алтари.

Вы помните: когда возник лицей,

Как царь для нас открыл чертог царицын.

И мы пришли. И встретил нас Куницын

Приветствием меж царственных гостей, —

Тогда гроза двенадцатого года

Еще спала. Еще Наполеон

Не испытал великого народа —

Еще грозил и колебался он.

Вы помните: текла за ратью рать,

Со старшими мы братьями прощались

И в сень наук с досадой возвращались,

Завидуя тому, кто умирать

Шел мимо нас… и племена сразились,

Русь обняла кичливого врага,

И заревом московским озарились

Его полкам готовые снега.

Вы помните, как наш Агамемнон

Из пленного Парижа к нам примчался.

Какой восторг тогда пред ним раздался!

Как был велик, как был прекрасен он,

Народов друг, спаситель их свободы!

Вы помните — как оживились вдруг

Сии сады, сии живые воды,

Где проводил он славный свой досуг.

И нет его — и Русь оставил он,

Взнесенну им над миром изумленным,

И на скале изгнанником забвенным,

Всему чужой, угас Наполеон.

И новый царь, суровый и могучий,

На рубеже Европы бодро стал,

И над землей сошлися новы тучи,

И ураган их…

Д. В. Давыдову

При посылке истории пугачевского бунта

Тебе певцу, тебе герою!

Не удалось мне за тобою

При громе пушечном, в огне

Скакать на бешеном коне.

Наездник смирного Пегаса,

Носил я старого Парнаса

Из моды вышедший мундир:

Но и по этой службе трудной,

И тут, о мой наездник чудный,

Ты мой отец и командир.

Вот мой Пугач — при первом взгляде

Он виден — плут, казак прямой!

В передовом твоем отряде

Урядник был бы он лихой.

«Забыв и рощу и свободу…»

Забыв и рощу и свободу,

Невольный чижик надо мной

Зерно клюет и брызжет воду,

И песнью тешится живой.

(Из Пиндемонти)

Не дорого ценю я громкие права,

От коих не одна кружится голова.

Я не ропщу о том, что отказали боги

Мне в сладкой участи оспоривать налоги

Или мешать царям друг с другом воевать;

И мало горя мне, свободно ли печать

Морочит олухов, иль чуткая цензура

В журнальных замыслах стесняет балагура.

Все это, видите ль, снова, слова, слова[14].

Иные, лучшие, мне дороги права;

Иная, лучшая, потребна мне свобода:

Зависеть от царя, зависеть от народа —

Не все ли нам равно? Бог с ними.

Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать, для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья. —

Вот счастье! вот права…

«Когда за городом, задумчив, я брожу…»

Когда за городом, задумчив, я брожу

И на публичное кладбище захожу,

Решетки, столбики, нарядные гробницы,

Под коими гниют все мертвецы столицы,

В болоте кое-как стесненные рядком,

Как гости жадные за нищенским столом,

Купцов, чиновников усопших мавзолеи,

Дешевого резца нелепые затеи,

Над ними надписи и в прозе и в стихах

О добродетелях, о службе и чинах;

По старом рогаче вдовицы плач амурный,

Ворами со столбов отвинченные урны,

Могилы склизкие, которы также тут

Зеваючи жильцов к себе на утро ждут, —

Такие смутные мне мысли всё наводит,

Что злое на меня уныние находит.

Хоть плюнуть да бежать…

Но как же любо мне

Осеннею порой, в вечерней тишине,

В деревне посещать кладбище родовое,

Где дремлют мертвые в торжественном покое.

Там неукрашенным могилам есть простор;

К ним ночью темною не лезет бледный вор;

Близ камней вековых, покрытых желтым мохом,

Проходит селянин с молитвой и со вздохом;

На место праздных урн и мелких пирамид,

Безносых гениев, растрепанных харит

Стоит широко дуб над важными гробами,

Колеблясь и шумя…

Мирская власть

Когда великое свершалось торжество,

И в муках на кресте кончалось божество,

Тогда по сторонам животворяща древа

Мария-грешница и пресвятая дева,

Стояли две жены,

В неизмеримую печаль погружены.

Но у подножия теперь креста честнаго,

Как будто у крыльца правителя градскаго,

Мы зрим — поставлено на место жен святых

В ружье и кивере два грозных часовых.

К чему, скажите мне, хранительная стража? —

Или распятие казенная поклажа,

И вы боитеся воров или мышей? —

Иль мните важности придать царю царей?

Иль покровительством спасаете могучим

Владыку, тернием венчанного колючим,

Христа, предавшего послушно плоть свою

Бичам мучителей, гвоздям и копию?

Иль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила

Того, чья казнь весь род Адамов искупила,

И, чтоб не потеснить гуляющих господ,

Пускать не велено сюда простой народ?

На статую играющего в бабки

Юноша трижды шагнул, наклонился, рукой

о колено

Бодро оперся, другой поднял меткую кость.

Вот уж прицелился… прочь! раздайся, народ

любопытный,

Врозь расступись; не мешай русской удалой

игре.

На статую играющего в свайку

Юноша, полный красы, напряженья, усилия

чуждый,

Строен, легок и могуч, — тешится быстрой

игрой!

Вот и товарищ тебе, дискобол! Он достоин,

клянуся,

Дружно обнявшись с тобой, после игры

отдыхать.

«Напрасно я бегу к сионским высотам…»

Напрасно я бегу к сионским высотам,

Грех алчный гонится за мною по пятам…

Так, ноздри пыльные уткнув в песок сыпучий,

Голодный лев следит оленя бег пахучий.

«О нет, мне жизнь не надоела…»

О нет, мне жизнь не надоела,

Я жить люблю, я жить хочу,

Душа не вовсе охладела,

Утратя молодость свою.

Еще хранятся наслажденья

Для любопытства моего,

Для милых снов воображенья,

Для чувств. всего.

«Отцы пустынники и жены непорочны…»

Отцы пустынники и жены непорочны,

Чтоб сердцем возлетать во области заочны,

Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,

Сложили множество божественных молитв;

Но ни одна из них меня не умиляет,

Как та, которую священник повторяет

Во дни печальные Великого поста;

Все чаще мне она приходит на уста

И падшего крепит неведомою силой:

Владыко дней моих! дух праздности унылой,

Любоначалия, змеи сокрытой сей,

И празднословия не дай душе моей.

Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,

Да брат мой от меня не примет осужденья,

И дух смирения, терпения, любви

И целомудрия мне в сердце оживи.

Подражание итальянскому

Как с древа сорвался предатель ученик,

Диявол прилетел, к лицу его приник,

Дхнул жизнь в него, взвился с своей добычей смрадной

И бросил труп живой в гортань геенны гладной…

Там бесы, радуясь и плеща, на рога

Прияли с хохотом всемирного врага

И шумно понесли к проклятому владыке,

И сатана, привстав, с веселием на лике

Лобзанием своим насквозь прожег уста,

В предательскую ночь лобзавшие Христа.

«Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»

Exegi monumentum.

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастёт народная тропа,

Вознёсся выше он главою непокорной

Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире

Мой прах переживёт и тлeнья убежит —

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой,

И назовёт меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикий

Тунгус, и друг степей калмык.

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

Веленью бoжию, о муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца;

Хвалу и клевету приeмли равнодушно

И не оспоривай глупца.

Отрывки из поэм

Из поэмы «Руслан и Людмила»

У лукоморья дуб зеленый,

Златая цепь на дубе том:

И днем и ночью кот ученый

Всё ходит по цепи кругом;

Идет направо — песнь заводит,

Налево — сказку говорит.

Там чудеса: там леший бродит,

Русалка на ветвях сидит;

Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей;

Избушка там на курьих ножках

Стоит без окон, без дверей;

Там лес и дол видений полны;

Там о заре прихлынут волны

На брег песчаный и пустой,

И тридцать витязей прекрасных;

Чредой из вод выходят ясных,

И с ними дядька их морской;

Там королевич мимоходом

Пленяет грозного царя;

Там в облаках перед народом

Через леса, через моря

Колдун несет богатыря;

В темнице там царевна тужит,

А бурый волк ей верно служит;

Там ступа с Бабою Ягой

Идет, бредет сама собой;

Там царь Кащей над златом чахнет;

Там русской дух… там Русью пахнет!

И там я был, и мед я пил;

У моря видел дуб зеленый;

Под ним сидел, и кот ученый

Свои мне сказки говорил.

Одну я помню: сказку эту

Поведаю теперь я свету…

1817–1820

Из поэмы «Гавриилиада»

Поговорим о странностях любви

(Другого я не смыслю разговора).

В те дни, когда от огненного взора

Мы чувствуем волнение в крови,

Когда тоска обманчивых желаний

Объемлет нас и душу тяготит,

И всюду нас преследует, томит

Предмет один и думы и страданий, —

Не правда ли? в толпе младых друзей

Наперсника мы ищем и находим.

С ним тайный глас мучительных страстей

Наречием восторгов переводим.

Когда же мы поймали на лету

Крылатый миг небесных упоений

И к радостям на ложе наслаждений

Стыдливую склонили красоту,

Когда любви забыли мы страданье

И нечего нам более желать, —

Чтоб оживить о ней воспоминанье,

С наперсником мы любим поболтать.

……………………………………………………

О милый друг! кому я посвятил

Мой первый сон надежды и желанья,

Красавица, которой был я мил,

Простишь ли мне мои воспоминанья,

Мои грехи, забавы юных дней,

Те вечера, когда в семье твоей,

При матери докучливой и строгой

Тебя томил я тайною тревогой

И просветил невинные красы?

Я научил послушливую руку

Обманывать печальную разлуку

И услаждать безмолвные часы,

Бессонницы девическую муку.

Но молодость утрачена твоя,

От бледных уст улыбка отлетела,

Твоя краса во цвете помертвела…

Простишь ли мне, о милая моя?

…………………………………………………….

Аминь, аминь! Чем кончу я рассказы?

Навек забыв старинные проказы,

Я пел тебя, крылатый Гавриил,

Смиренных струн тебе я посвятил

Усердное, спасительное пенье.

Храни меня, внемли мое моленье!

Досель я был еретиком в любви,

Младых богинь безумный обожатель,

Друг демона, повеса и предатель…

Раскаянье мое благослови!

Приемлю я намеренья благие,

Переменюсь: Елену видел я;

Она мила, как нежная Мария!

Подвластна ей навек душа моя.

Моим речам придай очарованье,

Понравиться поведай тайну мне,

В ее душе зажги любви желанье,

Не то пойду молиться сатане!

Но дни бегут, и время сединою

Мою главу тишком посеребрит,

И важный брак с любезною женою

Пред алтарем меня соединит.

Иосифа прекрасный утешитель!

Молю тебя, колена преклоня,

О рогачей заступник и хранитель,

Молю — тогда благослови меня,

Даруй ты мне блаженное терпенье,

Молю тебя, пошли мне вновь и вновь

Спокойный сон, в супруге уверенье,

В семействе мир и к ближнему любовь.

1821

«Граф Нулин»

Пора, пора! рога трубят;

Псари в охотничьих уборах

Чем свет уж на конях сидят,

Борзые прыгают на сворах.

Выходит барин на крыльцо;

Всё, подбочась, обозревает,

Его довольное лицо

Приятной важностью сияет.

Чекмень затянутый на нем,

Турецкой нож за кушаком,

За пазухой во фляжке ром,

И рог на бронзовой цепочке.

В ночном чепце, в одном платочке,

Глазами сонными жена

Сердито смотрит из окна

На сбор, на псарную тревогу…

Вот мужу подвели коня;

Он холку хвать и в стремя ногу,

Кричит жене: не жди меня!

И выезжает на дорогу.

В последних числах сентября

(Презренной прозой говоря)

В деревне скучно: грязь, ненастье,

Осенний ветер, мелкой снег,

Да вой волков; но то-то счастье

Охотнику! Не зная нег,

В отъезжем поле он гарцует,

Везде находит свой ночлег,

Бранится, мокнет и пирует

Опустошительный набег.

А что же делает супруга

Одна в отсутствии супруга?

Занятий мало ль есть у ней:

Грибы солить, кормить гусей,

Заказывать обед и ужин,

В анбар и в погреб заглянуть,

Хозяйки глаз повсюду нужен;

Он вмиг заметит что-нибудь.

К несчастью, героиня наша…

(Ах! я забыл ей имя дать.

Муж просто звал ее: Наташа,

Но мы — мы будем называть:

Наталья Павловна) к несчастью,

Наталья Павловна совсем

Своей хозяйственною частью

Не занималася; затем,

Что не в отеческом законе

Она воспитана была,

А в благородном пансионе

У эмигрантки Фальбала.

Она сидит перед окном.

Пред ней открыт четвертый том

Сентиментального романа:

Любовь Элизы и Армана,

Иль переписка двух семей.

Роман классической, старинный,

Отменно длинный, длинный, длинный,

Нравоучительный и чинный,

Без романтических затей.

Наталья Павловна сначала

Его внимательно читала,

Но скоро как-то развлеклась

Перед окном возникшей дракой

Козла с дворовою собакой

И ею тихо занялась.

Кругом мальчишки хохотали.

Меж тем печально, под окном,

Индейки с криком выступали

Вослед за мокрым петухом.

Три утки полоскались в луже,

Шла баба через грязный двор

Белье повесить на забор,

Погода становилась хуже —

Казалось, снег идти хотел…

Вдруг колокольчик зазвенел.

Кто долго жил в глуши печальной,

Друзья, тот верно знает сам,

Как сильно колокольчик дальный

Порой волнует сердце нам.

Не друг ли едет запоздалый,

Товарищ юности удалой?…

Уж не она ли?… Боже мой!

Вот ближе, ближе… сердце бьется…

Но мимо, мимо звук несется,

Слабей….. и смолкнул за горой.

Наталья Павловна к балкону

Бежит обрадована звону,

Глядит и видит: за рекой,

У мельницы, коляска скачет.

Вот на мосту — к нам точно! нет;

Поворотила влево. Вслед

Она глядит и чуть не плачет.

Но вдруг — о радость! косогор —

Коляска на бок. — «Филька, Васька!

Кто там? скорей! вон там коляска.

Сей час везти ее на двор

И барина просить обедать!

Да жив ли он? беги проведать,

Скорей, скорей!..»

Слуга бежит.

Наталья Павловна спешит

Взбить пышный локон, шаль накинуть,

Задернуть завес, стул подвинуть,

И ждет. «Да скоро ль, мой творец?»

Вот едут, едут наконец.

Забрызганный в дороге дальной,

Опасно раненый, печальный

Кой-как тащится экипаж.

Вслед барин молодой хромает.

Слуга-француз не унывает

И говорит: allons, courage![15]

Вот у крыльца, вот в сени входят.

Покаместь барину теперь

Покой особенный отводят

И настежь отворяют дверь —

Пока Picard шумит, хлопочет,

И барин одеваться хочет,

Сказать ли вам, кто он таков?

Граф Нулин из чужих краев,

Где промотал он в вихре моды

Свои грядущие доходы.

Себя казать, как чудный зверь,

В Петрополь едет он теперь

С запасом фраков и жилетов,

Шляп, вееров, плащей, корсетов,

Булавок, запонок, лорнетов,

Цветных платков, чулков а jour,[16]

С ужасной книжкою Гизота,

С тетрадью злых карикатур,

С романом новым Вальтер-Скотта,

С bon-mots[17] парижского двора,

С последней песней Беранжера,

С мотивами Россини, Пера,

Et cetera, et cetera.[18]

Уж стол накрыт. Давно пора;

Хозяйка ждет нетерпеливо.

Дверь отворилась. Входит граф;

Наталья Павловна, привстав,

Осведомляется учтиво,

Каков он? что нога его?

Граф отвечает: ничего.

Идут за стол. Вот он садится,

К ней подвигает свой прибор

И начинает разговор,

Святую Русь бранит, дивится,

Как можно жить в ее снегах,

Жалеет о Париже страх…

«А что театр?» — О! сиротеет,

C’est bien mauvais, ça fait pitié[19]

Тальма совсем оглох, слабеет,

И мамзель Марс — увы! стареет…

За то Потье, le grand Potier![20]

Он славу прежнюю в народе

Доныне поддержал один. —

Какой писатель нынче в моде?

— Всё d’Arlincourt и Ламартин. —

«У нас им также подражают».

— Нет? право? так у нас умы

Уж развиваться начинают?

Дай бог, чтоб просветились мы! —

«Как тальи носят?» — Очень низко,

Почти до… вот, по этих пор.

Позвольте видеть ваш убор…

Так: рюши, банты…. здесь узор….

Всё это к моде очень близко. —

«Мы получаем Телеграф».

— Ага!.. Хотите ли послушать

Прелестный водевиль? — И граф

Поет. «Да, граф, извольте ж кушать».

— Я сыт и так…..

Из-за стола

Встают. Хозяйка молодая

Черезвычайно весела.

Граф, о Париже забывая,

Дивится: как она мила!

Проходит вечер неприметно;

Граф сам не свой. Хозяйки взор

То выражается приветно,

То вдруг потуплен безответно….

Глядишь — и полночь вдруг на двор.

Давно храпит слуга в передней,

Давно поет петух соседний,

В чугунну доску сторож бьет;

В гостиной свечки догорели.

Наталья Павловна встает:

«Пора, прощайте: ждут постели.

Приятный сон»…. С досадой встав,

Полувлюбленный, нежный граф

Целует руку ей — и что же?

Куда кокетство не ведет?

Проказница — прости ей, боже! —

Тихонько графу руку жмет.

Наталья Павловна раздета;

Стоит Параша перед ней.

Друзья мои, Параша эта

Наперсница ее затей;

Шьет, моет, вести переносит,

Изношенных капотов просит,

Порою с барином шалит,

Порой на барина кричит,

И лжет пред барыней отважно.

Теперь она толкует важно

О графе, о делах его,

Не пропускает ничего,

Бог весть, разведать как успела.

Но госпожа ей наконец

Сказала: «полно, надоела!»

Спросила кофту и чепец,

Легла и выдти вон велела.

Своим французом между тем

И граф раздет уже совсем.

Ложится он, сигару просит,

Monsieur Picard ему приносит

Графин, серебряный стакан,

Сигару, бронзовый светильник,

Щипцы с пружиною, будильник

И неразрезанный роман.

В постеле лежа, Вальтер-Скотта

Глазами пробегает он.

Но граф душевно развлечен…

Неугомонная забота

Его тревожит; мыслит он:

«Неужто вправду я влюблен?

Что, если можно?… вот забавно!

Однако ж это было б славно.

Я, кажется, хозяйке мил» —

И Нулин свечку погасил.

Несносный жар его объемлет,

Не спится графу. Бес не дремлет

И дразнит грешною мечтой

В нем чувства. Пылкой наш герой

Воображает очень живо

Хозяйки взор красноречивый,

Довольно круглый, полный стан,

Приятный голос, прямо женской,

Лица румянец деревенской —

Здоровье краше всех румян.

Он помнит кончик ножки нежной,

Он помнит: точно, точно так!

Она ему рукой небрежной

Пожала руку; он дурак,

Он должен бы остаться с нею —

Ловить минутную затею.

Но время не ушло. Теперь

Отворена конечно дверь…

И тотчас, на плеча накинув

Свой пестрый шелковый халат

И стул в потемках опрокинув,

В надежде сладостных наград,

К Лукреции Тарквиний новый

Отправился на всё готовый.

Так иногда лукавый кот,

Жеманный баловень служанки,

За мышью крадется с лежанки:

Украдкой, медленно идет,

Полузажмурясь подступает,

Свернется в ком, хвостом играет,

Разинет когти хитрых лап —

И вдруг бедняжку цап-царап.

Влюбленный граф в потемках бродит,

Дорогу ощупью находит.

Желаньем пламенным томим,

Едва дыханье переводит —

Трепещет, если пол под ним

Вдруг заскрыпит… вот он подходит

К заветной двери и слегка

Жмет ручку медного замка;

Дверь тихо, тихо уступает….

Он смотрит: лампа чуть горит

И бледно спальню освещает…

Хозяйка мирно почивает,

Иль притворяется, что спит.

Он входит, медлит, отступает —

И вдруг упал к ее ногам…

Она… Теперь, с их позволенья,

Прошу я петербургских дам

Представить ужас пробужденья

Натальи Павловны моей

И разрешить, что делать ей?

Она, открыв глаза большие,

Глядит на графа — наш герой

Ей сыплет чувства выписные

И дерзновенною рукой

Коснуться хочет одеяла…

Совсем смутив ее сначала…

Но тут опомнилась она,

И гнева гордого полна,

А впрочем, может быть, и страха,

Она Тарквинию с размаха

Дает пощечину, да, да!

Пощечину, да ведь какую!

Сгорел граф Нулин от стыда,

Обиду проглотив такую.

Не знаю, чем бы кончил он,

Досадой страшною пылая —

Но шпиц косматый, вдруг залая,

Прервал Параши крепкой сон.

Услышав граф ее походку

И проклиная свой ночлег

И своенравную красотку,

В постыдный обратился бег.

Как он, хозяйка и Параша

Проводят остальную ночь,

Воображайте. Воля ваша,

Я не намерен вам помочь.

Восстав поутру молчаливо,

Граф одевается лениво,

Отделкой розовых ногтей

Зевая занялся небрежно,

И галстук вяжет неприлежно,

И мокрой щеткою своей

Не гладит стриженых кудрей.

О чем он думает — не знаю;

Но вот его позвали к чаю.

Что делать? Граф, преодолев

Неловкой стыд и тайный гнев,

Идет.

Проказница младая,

Насмешливый потупя взор

И губки алые кусая,

Заводит скромно разговор

О том, о сем. Сперва смущенный,

Но постепенно ободренный,

С улыбкой отвечает он.

Получаса не проходило,

Уж он и шутит очень мило,

И чуть ли снова не влюблен.

Вдруг шум в передней. Входят. Кто же?

«Наташа, здравствуй.»

— Ах, мой боже!

Граф, вот мой муж. Душа моя,

Граф Нулин. —

«Рад сердечно я….

Какая скверная погода!

У кузницы я видел ваш

Совсем готовый экипаж.

Наташа! там у огорода

Мы затравили русака…

Эй! водки! Граф, прошу отведать.

Прислали нам издалека…

Вы с нами будете обедать?»

— Не знаю, право; я спешу. —

«И, полно, граф, я вас прошу.

Жена и я, гостям мы рады.

Нет, граф, останьтесь!»

Но с досады

И все надежды потеряв,

Упрямится печальный граф.

Уж подкрепив себя стаканом,

Пикар крехтит за чемоданом.

Уже к коляске двое слуг

Несут привинчивать сундук.

К крыльцу подвезена коляска,

Пикар всё скоро уложил,

И граф уехал. Тем и сказка

Могла бы кончиться, друзья;

Но слова два прибавлю я.

Когда коляска ускакала,

Жена всё мужу рассказала

И подвиг графа моего

Всему соседству описала.

Но кто же более всего

С Натальей Павловной смеялся?

Не угадать вам. Почему ж?

Муж? — Как не так! совсем не муж.

Он очень этим оскорблялся,

Он говорил, что граф дурак,

Молокосос; что если так,

То графа он визжать заставит,

Что псами он его затравит.

Смеялся Лидин, их сосед,

Помещик двадцати трех лет.

Теперь мы можем справедливо

Сказать, что в наши времена

Супругу верная жена,

Друзья мои, совсем не диво.

1825

Из поэмы «Полтава»

Посвящение

Тебе — но голос музы тёмной

Коснется ль уха твоего?

Поймешь ли ты душою скромной

Стремленье сердца моего?

Иль посвящение поэта,

Как некогда его любовь,

Перед тобою без ответа

Пройдет, непризнанное вновь?

Узнай, по крайней мере, звуки,

Бывало, милые тебе —

И думай, что во дни разлуки,

В моей изменчивой судьбе,

Твоя печальная пустыня,

Последний звук твоих речей

Одно сокровище, святыня,

Одна любовь души моей.

Песнь первая

……………………………………

Была та смутная пора,

Когда Россия молодая,

В бореньях силы напрягая,

Мужала с гением Петра.

Суровый был в науке славы

Ей дан учитель; не один

Урок нежданый и кровавый

Задал ей шведской паладин.

Но в искушеньях долгой кары

Перетерпев судеб удары,

Окрепла Русь. Так тяжкой млат,

Дробя стекло, кует булат.

Венчанный славой бесполезной,

Отважный Карл скользил над бездной.

Он шел на древнюю Москву,

Взметая русские дружины,

Как вихорь гонит прах долины

И клонит пыльную траву.

Он шел путем, где след оставил

В дни наши новый, сильный враг,

Когда падением ославил

Муж рока свой попятный шаг.

Украйна глухо волновалась,

Давно в ней искра разгоралась.

Друзья кровавой старины

Народной чаяли войны,

Роптали, требуя кичливо,

Чтоб гетман узы их расторг,

И Карла ждал нетерпеливо

Их легкомысленный восторг.

Вокруг Мазепы раздавался

Мятежный крик: пора, пора!

Но старый гетман оставался

Послушным подданным Петра.

Храня суровость обычайну,

Спокойно ведал он Украйну,

Молве, казалось, не внимал

И равнодушно пировал.

«Что ж гетман? — юноши твердили,

Он изнемог; он слишком стар;

Труды и годы угасили

В нем прежний, деятельный жар.

Зачем дрожащею рукою

Еще он носит булаву?

Теперь бы грянуть нам войною

На ненавистную Москву!»

………………………………………

Кто при звездах и при луне

Так поздно едет на коне?

Чей это конь неутомимый

Бежит в степи необозримой?

Казак на север держит путь,

Казак не хочет отдохнуть

Ни в чистом поле, ни в дубраве,

Ни при опасной переправе.

Как сткло булат его блестит,

Мешок за пазухой звенит,

Не спотыкаясь конь ретивый

Бежит, размахивая гривой.

Червонцы нужны для гонца,

Булат потеха молодца,

Ретивый конь потеха тоже —

Но шапка для него дороже.

За шапку он оставить рад

Коня, червонцы и булат,

Но выдаст шапку только с бою,

И то лишь с буйной головою.

Зачем он шапкой дорожит?

За тем, что в ней донос зашит,

Донос на гетмана злодея

Царю Петру от Кочубея.

………………………………………..

Песнь вторая

Тиха украинская ночь.

Прозрачно небо. Звезды блещут.

Своей дремоты превозмочь

Не хочет воздух. Чуть трепещут

Сребристых тополей листы.

Луна спокойно с высоты

Над Белой-Церковью сияет

И пышных гетманов сады

И старый замок озаряет.

И тихо, тихо всё кругом;

Но в замке шопот и смятенье.

В одной из башен, под окном,

В глубоком, тяжком размышленьи,

Окован, Кочубей сидит

И мрачно на небо глядит.

Заутра казнь. Но без боязни

Он мыслит об ужасной казни;

О жизни не жалеет он.

Что смерть ему? желанный сон.

Готов он лечь во гроб кровавый.

Дрема долит. Но, боже правый!

К ногам злодея, молча, пасть

Как бессловесное созданье,

Царем быть отдану во власть

Врагу царя на поруганье,

Утратить жизнь — и с нею честь,

Друзей с собой на плаху весть,

Над гробом слышать их проклятья,

Ложась безвинным под топор,

Врага веселый встретить взор

И смерти кинуться в объятья,

Не завещая никому

Вражды к злодею своему!..

………………………………………..

Тиха украинская ночь.

Прозрачно небо. Звезды блещут.

Своей дремоты превозмочь

Не хочет воздух. Чуть трепещут

Сребристых тополей листы.

Но мрачны странные мечты

В душе Мазепы: звезды ночи,

Как обвинительные очи,

За ним насмешливо глядят.

И тополи, стеснившись в ряд,

Качая тихо головою,

Как судьи, шепчут меж собою.

И летней, теплой ночи тьма

Душна как черная тюрьма.

……………………………………..

Песнь третья

……………………………..

Горит восток зарею новой

Уж на равнине, по холмам

Грохочут пушки. Дым багровый

Кругами всходит к небесам

Навстречу утренним лучам.

Полки ряды свои сомкнули.

В кустах рассыпались стрелки.

Катятся ядра, свищут пули;

Нависли хладные штыки.

Сыны любимые победы,

Сквозь огнь окопов рвутся шведы;

Волнуясь, конница летит;

Пехота движется за нею

И тяжкой твердостью своею

Ее стремление крепит.

И битвы поле роковое

Гремит, пылает здесь и там,

Но явно счастье боевое

Служить уж начинает нам.

Пальбой отбитые дружины,

Мешаясь, падают во прах.

Уходит Розен сквозь теснины;

Сдается пылкой Шлипенбах.

Тесним мы шведов рать за ратью;

Темнеет слава их знамен,

И бога браней благодатью

Наш каждый шаг запечатлен.

Тогда-то свыше вдохновенный

Раздался звучный глас Петра:

«За дело, с богом!» Из шатра,

Толпой любимцев окруженный,

Выходит Петр. Его глаза

Сияют. Лик его ужасен.

Движенья быстры. Он прекрасен,

Он весь, как божия гроза.

Идет. Ему коня подводят.

Ретив и смирен верный конь.

Почуя роковой огонь,

Дрожит. Глазами косо водит

И мчится в прахе боевом,

Гордясь могущим седоком.

Уж близок полдень. Жар пылает.

Как пахарь, битва отдыхает.

Кой-где гарцуют казаки.

Ровняясь строятся полки.

Молчит музыка боевая.

На холмах пушки присмирев

Прервали свой голодный рев.

И се — равнину оглашая

Далече грянуло ура:

Полки увидели Петра.

И он промчался пред полками,

Могущ и радостен как бой.

Он поле пожирал очами.

За ним вослед неслись толпой

Сии птенцы гнезда Петрова —

В пременах жребия земного

В трудах державства и войны

Его товарищи, сыны;

И Шереметев благородный,

И Брюс, и Боур, и Репнин,

И, счастья баловень безродный

Полудержавный властелин.

И перед синими рядами

Своих воинственных дружин,

Несомый верными слугами,

В качалке, бледен, недвижим,

Страдая раной, Карл явился.

Вожди героя шли за ним.

Он в думу тихо погрузился

Смущенный взор изобразил

Необычайное волненье.

Казалось, Карла приводил

Желанный бой в недоуменье…

Вдруг слабым манием руки

На русских двинул он полки.

И с ними царские дружины

Сошлись в дыму среди равнины:

И грянул бой, Полтавской бой!

В огне, под градом раскаленным,

Стеной живою отраженным,

Над падшим строем свежий строй

Штыки смыкает. Тяжкой тучей

Отряды конницы летучей,

Браздами, саблями звуча,

Сшибаясь, рубятся с плеча.

Бросая груды тел на груду,

Шары чугунные повсюду

Меж ними прыгают, разят,

Прах роют и в крови шипят.

Швед, русский — колет, рубит, режет.

Бой барабанный, клики, скрежет,

Гром пушек, топот, ржанье, стон,

И смерть и ад со всех сторон.

Среди тревоги и волненья

На битву взором вдохновенья

Вожди спокойные глядят,

Движенья ратные следят,

Предвидят гибель и победу

И в тишине ведут беседу.

…………………………………………

Но близок, близок миг победы.

Ура! мы ломим; гнутся шведы.

О славный час! о славный вид!

Еще напор — и враг бежит.

И следом конница пустилась,

Убийством тупятся мечи,

И падшими вся степь покрылась

Как роем черной саранчи.

……………………………………….

Пирует Петр. И горд и ясен

И славы полон взор его.

И царской пир его прекрасен.

При кликах войска своего,

В шатре своем он угощает

Своих вождей, вождей чужих,

И славных пленников ласкает,

И за учителей своих

Заздравный кубок подымает.

1828–1829

Из поэмы «Домик в Коломне»

I

Четырестопный ямб мне надоел:

Им пишет всякой. Мальчикам в забаву

Пора б его оставить. Я хотел

Давным-давно приняться за октаву.

А в самом деле: я бы совладел

С тройным созвучием. Пущусь на славу.

Ведь рифмы запросто со мной живут;

Две придут сами, третью приведут.

II

А чтоб им путь открыть широкой, вольный,

Глаголы тотчас им я разрешу…

Вы знаете, что рифмой наглагольной

Гнушаемся мы. Почему? спрошу.

Так писывал Шихматов богомольный;

По большей части так и я пишу.

К чему? скажите; уж и так мы голы.

Отныне в рифмы буду брать глаголы.

III

Не стану их надменно браковать,

Как рекрутов, добившихся увечья,

Иль как коней, за их плохую стать, —

А подбирать союзы да наречья;

Из мелкой сволочи вербую рать.

Мне рифмы нужны; все готов сберечь я,

Хоть весь словарь; что слог, то и солдат —

Все годны в строй: у нас ведь не парад.

IV

Ну, женские и мужеские слоги!

Благословясь, попробуем: слушай!

Ровняйтеся, вытягивайте ноги

И по три в ряд в октаву заезжай!

Не бойтесь, мы не будем слишком строги;

Держись вольней и только не плошай,

А там уже привыкнем, слава богу,

И выедем на ровную дорогу.

V

Как весело стихи свои вести

Под цыфрами, в порядке, строй за строем,

Не позволять им в сторону брести,

Как войску, в пух рассыпанному боем!

Тут каждый слог замечен и в чести,

Тут каждый стих глядит себе героем,

А стихотворец… с кем же равен он?

Он Тамерлан иль сам Наполеон.

VI

Немного отдохнем на этой точке.

Что? перестать или пустить на пе?…

Признаться вам, я в пятистопной строчке

Люблю цезуру на второй стопе.

Иначе стих то в яме, то на кочке,

И хоть лежу теперь на канапе,

Всё кажется мне, будто в тряском беге

По мерзлой пашне мчусь я на телеге.

VII

Что за беда? не всё ж гулять пешком

По невскому граниту иль на бале

Лощить паркет или скакать верхом

В степи киргизской. Поплетусь-ка дале,

Со станции на станцию шажком,

Как говорят о том оригинале,

Который, не кормя, на рысаке

Приехал из Москвы к Неве-peке.

XV

Фигурно иль буквально: всей семьей,

От ямщика до первого поэта,

Мы все поем уныло. Грустный вой

Песнь русская. Известная примета!

Начав за здравие, за упокой

Сведем как раз. Печалию согрета

Гармония и наших муз и дев.

Но нравится их жалобный напев.

1830

Из поэмы «Езерский»

I

Над омраченным Петроградом

Осенний ветер тучи гнал,

Дышало небо влажным хладом,

Нева шумела. Бился вал

О пристань набережной стройной,

Как челобитчик беспокойный

Об дверь судейской. Дождь в окно

Стучал печально. Уж темно

Всё становилось. В это время

Иван Езерский, мой сосед,

Вошел в свой тесный кабинет.

VII

Я сам — хоть в книжках и словесно

Собратья надо мной трунят —

Я мещанин, как вам известно,

И в этом смысле демократ.

Но каюсь: новый Ходаковский,

Люблю от бабушки московской

Я слушать толки о родне,

Об отдаленной старине.

Могучих предков правнук бедный,

Люблю встречать их имена

В двух-трех строках Карамзина.

От этой слабости безвредной,

Как ни старался, — видит бог, —

Отвыкнуть я никак не мог.

VIII

Мне жаль, что сих родов боярских

Бледнеет блеск и никнет дух.

Мне жаль, что нет князей Пожарских,

Что о других пропал и слух,

[Что их поносит шут Фиглярин],

Что русской ветреный боярин

Теряет грамоты царей

Как старый сбор календарей,

Что исторические звуки

Нам стали чужды — хоть с проста

Из бар мы лезем в tiers-étât,

Хоть нищи будут наши внуки,

И что спасибо нам за то

Не скажет, кажется, никто.

IX

Мне жаль, что мы, руке наемной

Дозволя грабить свой доход,

С трудом ярем заботы темной

Влачим в столице круглый год,

Что не живем семьею дружной

В довольстве, в тишине досужной,

Старея близ могил родных

В своих поместьях родовых,

Где в нашем тереме забытом

Растет пустынная трава;

Что геральдического льва

Демократическим копытом

У нас лягает и осел:

Дух века вот куда зашел!

ХIII

Зачем крутится ветр в овраге,

Подъемлет лист и пыль несет,

Когда корабль в недвижной влаге

Его дыханья жадно ждет?

Зачем от гор и мимо башен

Летит орел, тяжел и страшен,

На черный пень? Спроси его.

Зачем Арапа своего

Младая любит Дездемона,

Как месяц любит ночи мглу?

Затем, что ветру и орлу

И сердцу девы нет закона.

Гордись: таков и ты поэт,

И для тебя условий нет.

XIV

Исполнен мыслями златыми,

Непонимаемый никем,

Перед распутьями земными

Проходишь ты, уныл и нем.

С толпой не делишь ты ни гнева,

Ни нужд, ни хохота, ни рева,

Ни удивленья, ни труда.

Глупец кричит: куда? куда?

Дорога здесь. Но ты не слышишь,

Идешь, куда тебя влекут

Мечты златые; тайный труд

Тебе награда; им ты дышишь,

А плод его бросаешь ты

Толпе, рабыне суеты.

1832

Из поэмы «Медный всадник»

Вступление

На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн,

И вдаль глядел. Пред ним широко

Река неслася; бедный чёлн

По ней стремился одиноко.

По мшистым, топким берегам

Чернели избы здесь и там,

Приют убогого чухонца;

И лес, неведомый лучам

В тумане спрятанного солнца,

Кругом шумел.

И думал он:

Отсель грозить мы будем шведу,

Здесь будет город заложен

На зло надменному соседу.

Природой здесь нам суждено

В Европу прорубить окно,

Ногою твердой стать при море.

Сюда по новым им волнам

Все флаги в гости будут к нам,

И запируем на просторе.

Прошло сто лет, и юный град,

Полнощных стран краса и диво,

Из тьмы лесов, из топи блат

Вознесся пышно, горделиво;

Где прежде финский рыболов,

Печальный пасынок природы,

Один у низких берегов

Бросал в неведомые воды

Свой ветхой невод, ныне там

По оживленным берегам

Громады стройные теснятся

Дворцов и башен; корабли

Толпой со всех концов земли

К богатым пристаням стремятся;

В гранит оделася Нева;

Мосты повисли над водами;

Темно-зелеными садами

Ее покрылись острова,

И перед младшею столицей

Померкла старая Москва,

Как перед новою царицей

Порфироносная вдова.

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой ее гранит,

Твоих оград узор чугунный,

Твоих задумчивых ночей

Прозрачный сумрак, блеск безлунный,

Когда я в комнате моей

Пишу, читаю без лампады,

И ясны спящие громады

Пустынных улиц, и светла

Адмиралтейская игла,

И, не пуская тьму ночную

На золотые небеса,

Одна заря сменить другую

Спешит, дав ночи полчаса.

Люблю зимы твоей жестокой

Недвижный воздух и мороз,

Бег санок вдоль Невы широкой,

Девичьи лица ярче роз,

И блеск, и шум, и говор балов,

А в час пирушки холостой

Шипенье пенистых бокалов

И пунша пламень голубой.

Люблю воинственную живость

Потешных Марсовых полей,

Пехотных ратей и коней

Однообразную красивость,

В их стройно зыблемом строю

Лоскутья сих знамен победных,

Сиянье шапок этих медных,

На сквозь простреленных в бою.

Люблю, военная столица,

Твоей твердыни дым и гром,

Когда полнощная царица

Дарует сына в царской дом,

Или победу над врагом

Россия снова торжествует,

Или, взломав свой синий лед,

Нева к морям его несет

И, чуя вешни дни, ликует.

Красуйся, град Петров, и стой

Неколебимо как Россия,

Да умирится же с тобой

И побежденная стихия;

Вражду и плен старинный свой

Пусть волны финские забудут

И тщетной злобою не будут

Тревожить вечный сон Петра!

……………………………………………

Часть первая

………………………………………….

Редеет мгла ненастной ночи

И бледный день уж настает…

Ужасный день!

Нева всю ночь

Рвалася к морю против бури,

Не одолев их буйной дури…

И спорить стало ей невмочь…

Поутру над ее брегами

Теснился кучами народ,

Любуясь брызгами, горами

И пеной разъяренных вод.

Но силой ветров от залива

Перегражденная Нева

Обратно шла, гневна, бурлива,

И затопляла острова,

Погода пуще свирепела,

Нева вздувалась и ревела,

Котлом клокоча и клубясь,

И вдруг, как зверь остервенясь,

На город кинулась. Пред нею

Всё побежало, всё вокруг

Вдруг опустело — воды вдруг

Втекли в подземные подвалы,

К решеткам хлынули каналы,

И всплыл Петрополь как тритон,

По пояс в воду погружен.

Осада! приступ! злые волны,

Как воры, лезут в окна. Челны

С разбега стекла бьют кормой.

Лотки под мокрой пеленой,

Обломки хижин, бревны, кровли,

Товар запасливой торговли,

Пожитки бледной нищеты,

Грозой снесенные мосты,

Гроба с размытого кладбища

Плывут по улицам!

Народ

Зрит божий гнев и казни ждет.

Увы! всё гибнет: кров и пища!

……………………………………………

Часть вторая

Но вот, насытясь разрушеньем

И наглым буйством утомясь,

Нева обратно повлеклась,

Своим любуясь возмущеньем

И покидая с небреженьем

Свою добычу. Так злодей,

С свирепой шайкою своей

В село ворвавшись, ломит, режет,

Крушит и грабит; вопли, скрежет,

Насилье, брань, тревога, вой!..

И, грабежом отягощенны,

Боясь погони, утомленны,

Спешат разбойники домой,

Добычу на пути роняя.

…………………………………………….

Евгений вздрогнул. Прояснились

В нем страшно мысли. Он узнал

И место, где потоп играл,

Где волны хищные толпились,

Бунтуя злобно вкруг него,

И львов, и площадь, и того,

Кто неподвижно возвышался

Во мраке медною главой,

Того, чьей волей роковой

Под морем город основался…

Ужасен он в окрестной мгле!

Какая дума на челе!

Какая сила в нем сокрыта!

А в сем коне какой огонь!

Куда ты скачешь, гордый конь,

И где опустишь ты копыта?

О мощный властелин судьбы!

Не так ли ты над самой бездной

На высоте, уздой железной

Россию поднял на дыбы?

Кругом подножия кумира

Безумец бедный обошел

И взоры дикие навел

На лик державца полумира.

Стеснилась грудь его. Чело

К решетке хладной прилегло,

Глаза подернулись туманом,

По сердцу пламень пробежал,

Вскипела кровь. Он мрачен стал

Пред горделивым истуканом

И, зубы стиснув, пальцы сжав,

Как обуянный силой черной,

«Добро, строитель чудотворный! —

Шепнул он, злобно задрожав, —

Ужо тебе!..» И вдруг стремглав

Бежать пустился. Показалось

Ему, что грозного царя,

Мгновенно гневом возгоря,

Лицо тихонько обращалось…

И он по площади пустой

Бежит и слышит за собой —

Как будто грома грохотанье —

Тяжело-звонкое скаканье

По потрясенной мостовой.

И, озарен луною бледной,

Простерши руку в вышине,

За ним несется Всадник Медный

На звонко-скачущем коне;

И во всю ночь безумец бедный,

Куда стопы ни обращал,

За ним повсюду Всадник Медный

С тяжелым топотом скакал.

1833

Заключение

Пушкин дал русской культуре «нормальное» зрение. После него стало понятно, что такое н о р м а восприятия и суждения по отношению практически ко всем явлениям русской действительности.

Понятно, что средневековая русская языковая культура была в основном ориентирована на стиль, в котором были переплетены многие элементы: церковно-славянский комплекс речения о смыслах жизни, простонародный, реализованный в фольклоре дискурс говорения обо всем или в возвышающем ключе — поиски невиданного царства с молочными реками и кисельными берегами или в снижающем ракурсе — все то, что вошло в последующем в так называмый «заветный» слой устного народно-поэтического творчества. Высказывание о реальной, текущей действительности не было градуировано ни по социальному признаку, ни по принадлежности к какому-то культурному страту. Иначе говоря, дружинник или боярин не очень-то и отличались от крестьянина или дворового человека по структуре и содержанию высказывания.

Особый тип дискурса определялся в монастырях, в узком кругу книжников, переписчиков летописей, библиотекарей, работавших с византийскими прежде всего источниками, которые попадало на Русь. Разумеется, что этот круг образованных древнерусских людей был отгорожен от основной массы населения и существовал как бы сам по себе, поддерживаемый усилиями образованных князей и немногих бояр. Почти все русские государи стремились приблизиться к книжному высокому знанию и немало этому способствовали. И Иоанн Грозный и Борис Годунов, и царь Алексей Михайлович — все показывали тягу к истинному, как им казалось, знанию, и реализовывали ее в собирании книг, выписывании иноземных книжников, в привлечении западных образованных людей — лекарей, архитекторов, строителей, купцов в том числе.

При этом громадный пласт языка, связанный с религиозной жизнью людей, проходил как бы мимо них, так как церковно-славянская лексика богослужений отнюдь не способствовала переходу многих понятий и представлений в реальное ежедневное высказывание и оставалась тайной за семью печатями, давала укоренение в сознании русских людей этого типа говорения именно как заповедного, не доступного для всех, — как тайный (имеющий отношение к тайнам царствия небесного) способ высказывания.

Но и бытовая грамотность, как мы убеждаемся по найденным берестяным грамотам, была достаточно широко распространена в древней Руси, и не только с развитием книгопечатания начинается известное и медленное, конечно, проникновение рукописного (книжного) слова во все больший круг людей.

Петр Великий перевернул ситуацию радикальным образом и именно что по образцу западного дискурса. Любопытно в этой связи посмотреть на стиль и форму его знаменитых указов, приказов, распоряжений, связанных с самыми разными областями жизни общества и государства. По-своему это и определенного рода эстетизированный стиль высказывания, в котором постоянно встречаются художественные обороты и признаки образного мышления, что говорит о своеобразном симбиозе разных стилевых особенностей речи, при отсутствии четкой градации между отдельными ее слоями.

Да и Екатерина Великая также была хороша в том смысле, что она ни по-русски, ни по-французски не писала слишком правильно, а немецкий язык она практически перестала употреблять, став русской государыней. Но при ней в русский язык ворвался голос самой эпохи. Индивидуализация русской жизни 18 века, представленного чередой дворцовых переворотов и появлявшихся при этом как бы ниоткуда фаворитов, регентов, управляющих государством, как своей вотчиной, указывала на возросшее значение человеческого элемента. Далее, при утвердившем правлении Екатерины, все это воплотилось в великолепное развитие русской государственности самым быстрым и непреклонным образом, что порождало и дальше героев, прежде невозможных в русской истории, — от Потемкина, братьев Орловых, Разумовского, Кочубея до скульптора Шубина, Ломоносова, Шувалова, Тредиаковского и множества других.

Но при этом русский литературный язык оставался неповоротливым и ограниченным по своей выразительности, он следовал за модой в смысле повторения уже определившихся в западноевропейской традиции стиля классицизма прежде всего. Он явно уступал развившемуся в своей разговорной практике ежедневному языку общения людей, который уже вместил в себя и славные победы на бранном поле, и проявившуюся историческую волю русского государства, и утверждение человеческой индивидуальности в лице чудо-богатырей Суворова, самого полководца и множества других людей, составивших славу России.

Все это требовало известного упорядочивания, появления с в о е г о — развившегося и устойчивого стиля литературной речи, своего литературного дискурса, который вместил бы в себя не только развитие самого языка, но и все те исторические, культурные и индивидуально-психологические достижения русской жизни до-пушкинской эпохи.

Последней как бы чертой, какую надо было перейти русской культуре и России в целом, стала война с Наполеоном. Значение победы над «тираном», захватчиком — это не только новый уровень психологического и исторического самосознания русского общества (и каждого русского человека), но и новое пространство, которое открылось перед Россией.

Россия перешагивает через те ограничения, которые, казалось, были обременены историческим проклятием, наложенным на нее мировой историей, несмотря на все усилия Петра прорубить «окно в Европу», то есть стать частью того цивилизованного мира, о котором она всегда мечтала. Но перешагнув, сокрушив на удивление Европы и всего мира, «мирового господаря» (Наполеона), под которого уже легла вся Европа, Россия вдруг увидела, что особенно там, в европейских краях, нечего отыскивать и нечему там особо удивляться.

Вот это разочарование России, вошедшей в Европу уже не через «окно», а через распахнутую ею самою дверь, и легла в основание оппозиции «Россия-Европа», стала главной канвой противолежания идей Пушкина и Чаадаева, «западников и славянофилов», Толстого и Достоевского — любя Европу, европейскую культуру, учась у нее, Россия вдруг останавливается перед п о к о р е н н о ю Европой в смущении — нет там молочных рек и кисельных берегов в духовном прежде всего смысле. Поиски идеальности, к которой она постоянно стремилась, (и казалось ей, России, что она спрятана именно там, за границею, за пределами своей стороны), — оказались пустым делом, стало понятно, что необходимо отыскивать все это у самих себя, создавать все это самим.

Пушкин и стал универсальным ответом всей русской жизни на поиски некой надмирной идеальности, к которой всегда устремлялась Россия и русский человек. Ему выпало на долю создать весь инструментарий подходов к этой идеальности — от самого языка до психологических типов русской жизни, от жанров прозы и драмы до исторических открытий в духе русского Тацита. Поэтому не то что трудно не увидеть все это у него, но трудно нам даже и сейчас, помня, что у н а с после Пушкина уже были и Толстой, и Достоевский, и Чехов и множество других гениев, — объять это мысленным взором, в с е увидеть, ничего не пропустив и ничего не забыв.

Подобную работу формирования нашего отношения к Пушкину выполняет в целом национальное самосознание русского народа и сам язык, который развился, благодаря Пушкину, в нечто необыкновенное и фантастическое с точки зрения его возможностей. Как он сам писал в «Пророке»: «Открылись вещие зеницы, как у испуганной орлицы…» — благодаря Пушкину открылись «вещие зеницы» у русского языка, он дал этому языку пророческую силу и возможность через него судить о жизни в изумляющей целостности и полноте. И тем самым э т о т язык стал определять и форматировать сознание целого народа.

Никто больше Пушкина к этому главному событию духовной жизни народа не приложился, поэтому-то столь велика наша любовь к нему и благодарность за возможность быть самими собой, тем народом, с той культурой, место которых в мировой истории уже никем и никак не изменить.

Примечания

1

Любопытен тот факт, что ближайшие друзья поэта также не отличались этнической чистотой: В. А. Жуковский по матери был турок, кн. П. А. Вяземский также по матери — ирландец.

2

Такой своеобразной фигурой в истории русского эпистолярия был московский почт-директор А. Я. Булгаков, который, пользуясь своим особым положением, мог легко делать важную информацию (да и не только важную, но просто любопытную) достоянием почти всего общества. Именно ему особо писал П. А. Вяземский об обстоятельствах дуэли и смерти Пушкина с тем, чтобы эти факты, точные и правдивые, стали известны многим людям.

3

Она казалась верный снимок

Du comme il faut (Шишков, прости:

Не знаю, как перевести.)

Никто бы в ней найти не мог

Того, что модой самовластной

В высоком лондонском кругу

Зовется vulgar… (Не могу

Люблю я очень это слово,

Но не могу перевести;

Оно у нас покамест ново,

И вряд ли быть ему в чести)

Или:

Я мог бы пред ученым светом

Здесь описать его наряд

Но панталоны, фрак, жилет

Всех этих слов на русском нет;

А вижу я, винюсь пред вами,

Что уж и так мой бедный слог

Пестреть гораздо меньше мог

Иноплеменными словами,

Хоть и заглядывал я встарь

В Академический словарь.

4

Есть определенная химия отторжения между любой властью во все времена и свободным интеллектуалом, настоящим художником — их примирение и их взаимодействие невозможны по разной природе тех сущностей, на которых выстроено и то, и другое. Та независимость, которую органически нес в себе Пушкин, при всех возможных примирительно-охранительных шагах его в сторону государства, власть ни переварить, ни принять не может. Гены индивидуальности и свободы, которые сопряжены с истинным художеством и свободной мыслью не могут быть приняты структурами подавления и унижения человека (изначальная функция государства по всему набору вариантов — от греческих Афин до нынешней западной либеральной демократии). Психология свободы человека, как бы она ни декларировалась и современными, якобы, демократиями, не может быть принята любой властью и в любые времена.

5

Вообще, по мужской линии, он должен был жить долго, особенно по сравнению со средней продолжительностью жизни того времени. Абрам Петрович Ганнибал, его прадед, крестник Петра Великого умер 85 лет, дед Осип Абрамович — 62, отец Сергей Львович — 78 лет. Если брать «верхнюю планку» мужской линии их семейства, то Пушкин вполне мог присутствовать на похоронах Достоевского (1881), ему исполнилось бы тогда 82 года.

6

А не Польшею, как еще недавно утверждали европейские журналы; но Европа в отношении России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна.

7

Я ранен.

8

Не двигайтесь. У меня еще хватит силы выстрелить.

9

Не входите.

10

Благодарю вас, вы поступили как честный человек по отношению ко мне.

11

Нужно привести в порядок дела.

12

Не презирай сонета, критик. Вордсворт. (англ.)

13

Мальчик, фалернского (лат.).

14

Hamlet. (Примеч. А. С. Пушкина.)

15

ну, смелей!

16

прозрачных (ажурных).

17

остротами.

18

И так далее, и так далее.

19

Очень плохо, просто жалость.

20

великий Потье.

Content

Евгений Александрович Костин
Пушкин: духовный путь поэта. Мысль и голос гения

Введение

Письма Пушкина

Список адресатов писем А. С. Пушкина

Литературная критика, исторические заметки, дневниковые записи Пушкина

Вступительные замечания к избранным литературно-критическим и публицистическим работам поэта

Вокруг дуэли: отрывки из дневника Долли Фикельмон; Письмо В. А. Жуковского отцу поэта С. Л. Пушкину; Письмо кн. П. А. Вяземского Великому князю Михаилу Павловичу

Отрывки из дневника Долли Фикельмон

Письмо В. А. Жуковского С. Л. Пушкину, отцу поэта

Письмо князя П. А. Вяземского великому князю Михаилу Павловичу

Избранные стихи и отрывки из поэм А. С. Пушкина (1816–1836)

От составителя

1816

Желание

Осеннее утро

1817

Вольность Ода

1818

К Чаадаеву

1819

Деревня

1820

Погасло дневное светило…

«Редеет облаков летучая гряда…»

1821

Дружба

Юрьеву

1822

Друзьям

Узник

1823

Демон

«Свободы сеятель пустынный…»

Ночь

1824

К морю

1825

Вакхическая песня

«Всё в жертву памяти твоей…»

«Если жизнь тебя обманет…»

Зимний вечер

«Храни меня, мой талисман…»

К***

1826

Зимняя дорога

Из письма к Алексееву

Признание

Пророк

Стансы

1827

Ангел

«Блажен в златом кругу вельмож…»

Три ключа

«Весна, весна, пора любви…»

«Во глубине сибирских руд…»

Какая ночь! Мороз трескучий…

Поэт

1828

Воспоминание

«Город пышный, город бедный…»

«Дар напрасный, дар случайный…»

Друзьям

«Еще дуют холодные ветры…»

Не пой, красавица, при мне…

Портрет

Сто лет минуло, как тевтон…

Ты и вы

Цветок

1829

«Зима. Что делать нам в деревне?..»

Брожу ли я вдоль улиц шумных…

Дорожные жалобы

Зимнее утро

«Зорю бьют… из рук моих…»

Кавказ

«Когда твои младые лета…»

На холмах Грузии лежит ночная мгла…

О сколько нам открытий чудных…

Олегов щит

«Подъезжая под Ижоры…»

«Я вас любил…»

1830

Бесы

В часы забав иль праздной скуки…

«Два чувства дивно близки нам…»

«Для берегов отчизны дальной…»

«Когда в объятия мои…»

«Когда порой воспоминанье…»

Мадонна Сонет

Моя родословная

На перевод Илиады

«Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…»

Поэту Сонет

Прощание

«Румяный критик мой…»

Сонет

Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы

Труд

Царскосельская статуя

«Что в имени тебе моем?..»

Элегия

1831

Бородинская годовщина

Клеветникам России

Перед гробницею святой…

«Чем чаще празднует лицей…»

Эхо

1832

В альбом А. О. Смирновой

«И дале мы пошли…»

К ***

Красавица

Мальчику (Из Катулла)

1833

«В поле чистом серебрится…»

«Когда б не смутное влеченье…»

«Не дай мне бог сойти с ума…»

Осень

«Сват Иван, как пить мы станем…»

1834

«Пора, мой друг, пора!..»

«Стою печален на кладбище…»

1835

«В мои осенние досуги…»

«…Вновь я посетил»

Из Анакреона

«На это скажут мне с улыбкою неверной…»

Пир Петра Первого

Подражание арабскому

Странник

Туча

«Юношу, горько рыдая…»

«Я думал, сердце позабыло…»

1836

«Была пора: наш праздник молодой…»

Д. В. Давыдову

«Забыв и рощу и свободу…»

(Из Пиндемонти)

«Когда за городом, задумчив, я брожу…»

Мирская власть

На статую играющего в бабки

На статую играющего в свайку

«Напрасно я бегу к сионским высотам…»

«О нет, мне жизнь не надоела…»

«Отцы пустынники и жены непорочны…»

Подражание итальянскому

«Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»

Отрывки из поэм

Из поэмы «Руслан и Людмила»

Из поэмы «Гавриилиада»

«Граф Нулин»

Из поэмы «Полтава»

Из поэмы «Домик в Коломне»

Из поэмы «Езерский»

Из поэмы «Медный всадник»

Заключение

Примечания