Кремлев Сергей

Атомный конструктор №1

Сергей Кремлёв Атомный конструктор № 1

Жизнь —

Словно почтальон:

Приносит письмецо,

И возникает мысль,

И эта мысль проста:

«Он в людях отражен,

Как в зеркале — лицо,

А в них отражена

Сама эпоха та».

Предисловие

О тех, кто делает ракеты, и тех, кто делает заряды

КНИГИ пишут с разными целями, но для книг-биографий главная цель, казалось бы, ясна — рассказать о человеке, которому посвящена книга. Однако крупная биография — это и «биография» эпохи, поэтому, говоря о герое книги, надо сказать о времени, в котором он жил и которое его сформировало, возвысило, а также о его деле, о проблемах этого дела и о его особенностях.

Именно так я и постарался написать о Давиде Абрамовиче Фишмане, для меня — живом человеке, знакомом мне с момента прихода в зарядное КБ «Арзамаса-16» в 1978 году до дня его неожиданной кончины в самом начале 1991 года.

Давно гремят имена выдающихся конструкторов ракет, самолетов, артиллерийских орудий и танков… Страна помнит о Сергее Королеве и Михаиле Янгеле, Андрее Туполеве и Сергее Ильюшине, о Василии Грабине и Жоресе Котине.

А вот имя конструктора ядерного оружия № 1 Давида Фишмана хорошо известно лишь кадровым специалистам отечественного ядерного оружейного комплекса.

А Фишман — это эпоха. Именно он перед первым испытанием в августе 1949 года вкладывал плутониевую «начинку» в первую советскую атомную бомбу РДС-1. И происходило это на Семипалатинском испытательном полигоне в сборочном здании с официальным названием «ДАФ», что означало: «Давид Абрамович Фишман».

А со всеми выше перечисленными и многими другими создателями советской оборонной техники, Давид Абрамович был не просто знаком, а сотрудничал с ними, как равный с равными. Ведь под руководством Фишмана создавался тот атомный «золотник», который — по сравнению с его носителями — был мал, да дорог.

Биографический жанр — и один из самых древних (достаточно вспомнить «Сравнительные жизнеописания» Плутарха), и один из всеми признаваемых. Книги о людях, так или иначе выделившихся из общей массы за счет таланта, удачно сложившихся обстоятельств и т. п., всегда привлекали и привлекают внимание читателей. И каждый в них находит свое.

Мальчик получает возможность обрести пример для выбора судьбы.

Зрелый муж лучше видит собственные насущные проблемы и укрепляется в желании тоже сделать что-то значительное, не пасуя перед трудностями.

Седой ветеран, читая рассказ о прошлом, сопоставляет его со своим опытом, приобретенным за десятилетия борения с «холодом жизни» и общения с ее радостями.

Женщина задумается о судьбе и уделе мужчин, которые призваны хранить ее покой и мирную жизнь.

Наконец, рассказ о незаурядной судьбе в незаурядную эпоху просто увлекателен!

И это — тоже не так уж и мало.

Предлагаемая читателю книга формально относится к жанру биографий. Однако надо сразу сказать, что в ней общими, по сути, усилиями — поскольку я широко использовал устные и письменные воспоминания нескольких поколений оружейников — дан портрет не просто крупного человека, но — Инженера. В силу и личных качеств, и благодаря эпохе, он стал одной из наиболее весомых фигур в таком непростом, десятилетиями скрытом от глаз широкой публики деле, как разработка современных ядерных вооружений.

На пике своей профессиональной активности он стал весьма известен и даже знаменит, но знаменит, так сказать, «секретно». Его знали только те, кому положено было его знать. И даже на удостоверении Героя Социалистического Труда, выданном ему, не было фото — вместо него стоял официальный штамп: «Действительно без фотографии».

Итак — Давид Абрамович Фишман.

Ровесник Октября.

Заслуженный деятель науки и техники РСФСР, профессор, доктор технических наук.

Лауреат двух Сталинский премий (1951 и 1953 гг.), Ленинской премии 1959 года, Государственной премии СССР 1982 года.

Герой Социалистического Труда, дважды кавалер ордена Ленина (1956 и 1962 гг.) кавалер ордена Октябрьской революции (1976 г.), двух орденов Трудового Красного Знамени (1951 и 1954 гг.) и.

И ВОТ ТУТ возникает некая неопределенность: что же надо поставить за этим «и.» дальше?

Официальный перечень заслуг, званий и должностей Фишмана немал и достаточно длинен, но все сводится, в конечном счете, к его главной должности. И она — на взгляд человека непосвященного, «звучит» не очень-то выдающимся образом, а носитель подобного поста не очень-то — на первый взгляд, «тянет» на книгу.

К тому же, этого поста наш герой достиг в весьма молодом возрасте — в сорок два года — и пребывал на нем тридцать два года, выше уже не поднявшись.

Да, карьерной «вершиной» Давида Абрамовича стал пост вначале Первого заместителя Главного конструктора зарядного КБ-1 в КБ-11 (так с 1946 по 1967 год назывался центр ядерного оружия в Кремлеве-«Арзамасе-16»-Сарове), а затем — Первого заместителя Главного конструктора ВНИИЭФ, то есть — Всесоюзного НИИ экспериментальной физики (как стало называться КБ-11 с 1 января 1967 года).

Итак, Фишман — «перманентный» Первый зам.

Много это или — не очень?

Конечно, ВНИИЭФ, ныне имеющий статус Российского Федерального ядерного центра, — это старейший и крупнейший советский ядерный оружейный центр, отечественный «Лос-Аламос». Его в свое время так шутливо и называли: «Лос-Арзамас».

Конечно, закрытый «Арзамас-16», находящийся в 75 километрах от настоящего старинного русского города Арзамаса, — это «атомная столица» СССР. С момента основания атомного «Объекта» место его дислокации — глухой поселок Сарова, исчез со всех советских карт и был отмечен лишь на разведывательных картах спецслужб Запада. Сам же новый город сменил вереницу имен: «Объект-550», «Москва-Центр 300», «Арзамао75», «Арзамас-16», «Кремлев» и, наконец, — «Саров». Поэтому история ВНИИЭФ — значительная и яркая часть всей «атомной» истории Отечества!

Но сам-то наш герой? Был ли он так уж значителен в том бурном времени? Заслуживает ли он книги? Ведь даже в городе, Почетным гражданином которого он был избран навечно, все еще нет улицы его имени!

Спору нет: КБ-11 и ВНИИЭФ — это во времена Фишмана было мощно, первоклассно и государственно важно!

Директор ВНИИЭФ, Научный руководитель ВНИИЭФ — это тоже было первоклассно и государственно важно.

Директорами КБ-11 и ВНИИЭФ были дважды Герои Социалистического Труда генерал-лейтенант Павел Зернов и генерал-лейтенант Борис Музруков, Герои Социалистического Труда генерал-лейтенанты Анатолий Александров и Евгений Негин…

Бессменным Научным руководителем ВНИИЭФ до самой кончины Фишмана был трижды Герой Социалистического Труда академик Юлий Харитон, а затем — по совместительству— Министр РФ по атомной энергии академик Виктор Михайлов.

Главный конструктор КБ-11 и ВНИИЭФ — и это звучало сильно!..

Первым Главным конструктором КБ-11 был вначале формально сам Харитон, а фактически руководил конструированием трижды Герой Социалистического Труда генерал-лейтенант Николай Духов.

Затем, после образования в составе КБ-11 двух КБ— первого и второго, «зарядное» КБ-1 возглавлял академик Евгений Негин, а «боеприпасное» КБ-2 — дважды Герой Социалистического Труда Самвел Кочарянц.

Вот что это значило — Главный конструктор ВНИИЭФ!

Но — Первый его заместитель?

Как он?

И что он?

ПЕРВЫЙ заместитель Главного конструктора в любом серьезном инженерном деле — величина очень весомая и значимая, но очень редко — известная. Оно и понятно: первостепенной величиной является Главный.

Скажем, все знают имена ракетчика Королева, авиаконструкторов Туполева, Яковлева, Ильюшина, Микояна, Сухого.

А кто знает имена их первых «замов»?

Ну, разве что, кто-то вспомнит заместителя Туполева Архангельского.

Профессор Гуревич настолько был значим для авиационного КБ Микояна, что его имя по сей день присутствует в жизни страны — одной буквой в знаменитом названии «МиГ».

Но многие ли знают о том, что «Г» здесь — это «Гуревич»? Порой и аббревиатуру-то эту пишут: «Миг».

Крупнейший наш ракетчик Михаил Кузьмич Янгель получил известность, хотя бы в оборонных кругах, лишь тогда, когда стал Главным конструктором в собственной «фирме» — новом КБ «Южное» (КБЮ) в Днепропетровске.

А Давид Абрамович Фишман «всю дорогу» был Первым заместителем Г лавного конструктора КБ-1 и затем — ВНИИ-ЭФ, Евгения Аркадьевича Негина.

Но книги о себе Фишман вполне заслуживает, поскольку среди плеяды советских «атомных» конструкторов, а точнее — конструкторов ядерных зарядов для ядерного боевого оснащения Вооруженных Сил СССР, Давид Абрамович — конструктор № 1.

Прочтя книгу, читатель это, надеюсь, поймет.

При этом есть один момент, касающийся не только Фишмана, но вообще всех тех, кто общенациональной известности заслуживал, однако в полной мере не обрел. Например, выдающийся «смежник» оружейников Сарова — Михаил Кузьмич Янгель. В его судьбе вполне проявился некий нюанс, характерный для ряда и других крупнейших «оборонных» инженеров. Скажем, Сергей Павлович Королев стал знаменит хотя бы посмертно. С его именем связано освоение космоса, его еще при жизни журналисты прославили, пусть и «безымянно», как Главного Конструктора Космонавтики. А после смерти Королев стал национальным героем.

Янгель всенародной заслуженной популярности даже после смерти, увы, не обрел. Такое уж у него было занятие — чисто оборонное. Важнейшее, но абсолютно не афишируемое, особо закрытое от чужих, непричастных к делу, глаз.

«КБЮ» Михаила Янгеля и его преемника Владимира Уткина — ближайший «смежник» ядерного центра в Сарове.

Именно это КБ создало ту могучую межконтинентальную баллистическую ракету (МБР) Р-36, последняя модификация которой, названная в НАТО «Сатаной», а у нас — «Воеводой», по сей день, хранит мир для России и всего мира! В Сарове так и говорили когда-то: «Королев работает на ТАСС, а Янгель — на нас».

Уместной, необходимой была такая закрытость имен выдающихся советских ракетчиков, или нет — вопрос неоднозначный. Но однозначен факт того, что всенародной популярностью они не пользовались, хотя в оборонной сфере были знамениты.

Что уж говорить о разработчиках ядерного боевого оснащения различных систем советского ядерного оружия!?

Есть и еще один деликатный момент, относящийся исключительно к советским ядерщикам. Когда речь шла о ракете, то обычно говорили, что ее «делает Янгель» или «КБ Янгеля», «КБ Уткина». Так же говорили, имея в виду ракетные КБ Макеева, Надирадзе, Челомея, Люльева. Аядерные заряды и ядерные боеприпасы всегда «делал» ВНИИЭФ. Конкретных авторов ядерных систем — даже Главного конструктора, а тем более — его Первого зама, никогда при этом называли. Ядерные заряды всегда были обезличены.

И тому есть причина.

Безусловно, та же МБР Р-36 и прочие грозные наши МБР, самолеты, ракеты, подводные лодки и вертолеты — создания коллективные. Однако традиционно у собирательного понятия «коллектив», если это действительно сильный, незаурядный творческий коллектив, имеется и имя собственное — имя его руководителя. «Чкаловский» АНТ-25 «делал» Туполев, автомат «АК» — Калашников, «гагаринский» «Восток» — Королев, танки «ИС» — Котин, пушку «ЗИС-5» — Грабин, МБР Р-36 — Янгель и Уткин.

А кто делал ядерное боевое оснащение для Р-36, то есть — боевой блок с термоядерным зарядом? Кто делал ядерные заряды для множества других серийных систем советского ядерного оружия?

Стандартный ответ даже сегодня: «ВНИИЭФ».

Но почему так? Почему — обезличенно? Что — в ядерном оружейном деле, в отличие от ракетчиков, авиационщиков, танкистов, не нашлось выдающихся личностей с яркой индивидуальностью?

Нет, конечно! В среде первых советских «бомбоделов» их было как минимум не меньше, чем у других их «оборонных» коллег. Собственно, в «галактике» Трижды Героев Социалистического Труда большинство созвездий — «атомного» происхождения! Причем из ВНИИЭФ — пять: Юлий Борисович Харитон, Андрей Дмитриевич Сахаров, Яков Борисович Зельдович, Кирилл Иванович Щелкин и Николай Леонидович Духов!

Но в том, что ракеты и самолеты «делали» конкретные Главные конструкторы, а ядерные заряды — «ВНИИЭФ», был свой смысл, ибо ядерная оружейная работа с самого начала зарождения имела свои, только ей присущие особенности — объективные и субъективные. И эти особенности прямо сказались на профессиональной судьбе и формальном положении Давида Абрамовича Фишмана и его коллег. Кроме многолетней предельной секретности ядерной оружейной работы и предельной же засекреченности (по сравнению даже с ракетчиками) имен ее руководителей, у ядерного зарядостроения имелись «изюминки», свойственные лишь ему…

ВНАЧАЛЕ, пожалуй, надо сказать об особенностях объективных.

В любой сфере технической деятельности замысел новой, пионерской инженерной системы, ее физический, расчетный и конструктивный облик — это плод размышлений, прежде всего, конструктора. Он может привлекать для консультаций и оценок ученых и исследователей — физиков и математиков, термодинамиков и газодинамиков, материаловедов и кристаллографов, химиков и «прочнистов». Но главная фигура разработки — он, человек конструирующий! То есть — создающий на бумаге детально разработанный план некой будущей материальной конструкции.

Любая идея — если она осуществима — в конце концов материализуется в виде некоего устройства, состоящего из собранных воедино и совместно функционирующих деталей. А любая деталь (как и конструкция, из них состоящая) до того, как быть изготовленной из того или иного конструкционного материала, возникает на чертеже конструктора. А еще до этого — в его голове. В его! При этом все основные идеи и решения рассматриваются и утверждаются главным оценщиком качества замысла — Главным конструктором.

Это — азбучная истина и аксиома для авиаторов и ракетчиков, судостроителей и машиностроителей, для танкистов и артиллеристов, для создателей новых ткацких станков и космических кораблей.

Однако ядерный заряд — конструкция особая и особо наукоемкая! Более того — в некотором смысле она уникальна с точки зрения условий ее реализации, потому что физическую идею заряда определяет не инженер, а ученый, не конструктор, а физик-теоретик. Недаром лишь на предприятиях атомной отрасли была введена должность

Научного руководителя предприятия — чего никогда не было ни в авиации, ни в космической отрасли.

Конструктор же должен идею физиков материализовать, превратить в металл. Занятие для него, вроде бы, испокон веку, привычное, но. Но здесь он — традиционно создатель, инженер (от латинского ingenium — изобретательность) впервые должен был материализовать чужие идеи. Да к тому же — идеи, не то что бы плохо им понимаемые, а чаще всего — и вообще не воспринимаемые им на должном уровне, «печенкой», так сказать. Увы, ядерная физика, физика микромира — вещь весьма специфическая, и сами физики порой признают, что некоторые идеи и разделы ядерной физики понятны считанным десяткам людей на планете.

И это, похоже, так и есть.

Тем не менее, в металл (через этап чертежа) любые идеи воплощает конструктор, а не теоретик! Самый оригинальный замысел самого талантливого физика так и останется лишь блестящим замыслом, если инженер-конструктор не сумеет адекватно перенести его в конструкцию, в «болты и гайки»! То есть, физика и конструирование переплетаются в зарядостроении очень своеобразно, не так, как в других наукоемких отраслях.

В советском Атомном проекте эта объективная особенность нового, необычного дела отразилась в том, что главный физик-теоретик, непосредственно отвечающий за создание первой советской Бомбы — Юлий Борисович Харитон, вначале возглавил «прототип» ВНИИЭФа — КБ-11, в должности именно Главного конструктора. Хотя фактически он — ученик Иоффе, Резерфорда, Семенова, осуществлял научное руководство и с самого начала был Научным руководителем оружейных работ. Харитон — всеми уважаемый «ЮБ», полностью отвечал этой своей первостепенной ипостаси, но был ли «ЮБ» реально и Главным конструктором?

А ВОТ ТУТ объективная особенность перерастает уже в особенность субъективную. Как и любой другой выдающийся физик-ядерщик, Юлий Борисович конструктором никогда не был и ничего никогда не конструировал, поэтому руководить чисто конструкторской работой он не мог.

А кто мог?

И кто руководил?

В свое время и в своем месте я приведу почти полностью письмо академика Сергея Аркадьевича Векшинского, написанное им Георгию Максимилиановичу Маленкову 15 декабря 1945 года, а пока сошлюсь лишь на одно место этого письма, где Векшинский писал: «Мне кажется, что физики… — это люди, которые слишком много знают, чтобы уметь что-нибудь хорошо делать. Должна быть создана такая организация, где были бы слиты в один коллектив и физики, и инженеры.»

Именно так первый центр разработки советского ядерного оружия — КБ-11 — и был организован. Теоретики и инженеры образовали единый коллектив, но сама новая организация была названа при ее образовании не НИИ — научно-исследовательский институт, которым она, по сути, являлась, а КБ — конструкторским бюро. И причина была не в «режимном» прикрытии, а в новизне задачи и методов ее решения.

Но если Главный конструктор КБ-11 физик Харитон не умел конструировать, то кто же отвечал в КБ-11 за конструирование как таковое?

Ответить на этот вопрос применительно к начальной эпохе советской Атомной проблемы сложно, и позднее я на нем остановлюсь более подробно… Особое (впервые — не ведущее) положение конструкторов в Атомной проблеме проявилось и в том, что лидирующая фигура здесь определилась не сразу. Вначале конструкторские работы возглавлял Виктор Александрович Турбинер — фигура, роль которой по ряду причин оказалась позднее приниженной. Впрочем, Турбинер, безусловно, уступал и уступал сильно тому, кто его заменил уже в ходе разработки РДС-1, - знаменитому танкостроителю, со времен войны Герою (а впоследствии — и трижды Герою) Социалистического Труда Николаю Леонидовичу Духову.

Заметную роль на первом этапе играли Николай Александрович Терлецкий и Владимир Федорович Гречишников. Однако первый в пятидесятые годы уехал в Москву, а второй, став в КБ-11 Героем Социалистического Труда, был в 1955 году назначен заместителем Главного конструктора на «Новый объект» на Урале и через несколько лет до обидного рано ушел из жизни.

К моменту завершающих работ по РДС-1 наиболее крупной и заслуженной конструкторской фигурой был Н.Л. Духов в ранге Заместителя Главного конструктора КБ-11 Ю.Б. Харитона, однако тот же, скажем, Гречишников был динамичнее, как конструктор заряда — перспективнее.

Фишман появился в Сарове в августе 1948 года — позднее Терлецкого и Гречишникова, но через год — ко времени испытания РДС-1, был в числе ведущих конструкторов КБ-11.

И у него все еще было впереди.

В 1959 году произошла важнейшая структурная перестройка: в КБ-11 возникли тематические КБ-1 и КБ-2.

Ю.Б. Харитон освобождался от обязанностей Главного конструктора КБ-11, оставаясь его Научным руководителем. Взамен же вводились должности двух Главных конструкторов — по разработке ядерных зарядов и по разработке систем автоматики подрыва ядерных зарядов.

Последнюю занял будущий дважды Герой Социалистического Труда Самвел Григорьевич Кочарянц, а первую, «зарядную» — будущий академик и генерал-лейтенант Евгений Аркадьевич Негин, ставший при этом (заметим себе данный нетривиальный факт!) и Первым заместителем Научного руководителя.

Первым же заместителем самого Негина был назначен Давид Абрамович Фишман. И до самой кончины в 1991 году оставался все тем же Первым замом.

ГЛАВНЫЙ конструктор заряда Негин стал еще и первым «замом» Харитона «по науке» отнюдь не случайно. Дело в том, что Негин, хотя «прикладник», а не теоретик, был ученым-газодинамиком. И у него было свое, оригинальное, интересное и перспективное направление в науке: физика взрыва и быстропротекающие процессы в материалах. Однако Евгений Аркадьевич, как и Юлий Борисович, никогда не занимался непосредственно конструированием. В такой констатации ничего обидного для памяти академика Негина нет — он вошел в атомную историю СССР как величина яркая и неповторимая.

Но фактическое руководство конструкторской разработкой ядерных и термоядерных зарядов в крупнейшем оружейном центре страны легло с весны 1959 года на плечи Фишмана, назначенного Первым заместителем Негина.

Это было непростое время. Структурная перестройка КБ-11 была, как говорится, велением времени — заканчивался период «бури и натиска», и начиналась эпоха создания качественно нового оружия для наших Вооруженных Сил. Теперь практически все виды и роды войск должны были получить системы ядерного оружия, которые еще лишь предстояло разработать и отработать, и основой которых должны были стать ядерные и термоядерные заряды нового поколения.

К моменту перестройки КБ-11 уже существовал «Новый объект» — второй оружейный центр на Урале под Челябинском, дублер КБ-11. Уральский центр — будущий «Челябинск-70», «отпочковался» от КБ-11, был укомплектован его бывшими сотрудниками и получил наименование «НИИ-1011». Там были свои Главные конструкторы — со здоровым честолюбием и вполне понятным желанием «утереть нос» бывшим коллегам, ставшим друзьями-соперниками.

Для старожилов КБ-11, возглавляемых теперь Фишманом, возникала, как оно и понятно, обратная задача — не дать «утереть» себе нос и сохранить ведущее положение. В первые десять лет, в начальную ядерную эпоху с 1948 по 1959 годы, Фишман успел много. Придя на «Объект» в тридцать один год уже опытным конструктором советских танковых дизелей, он быстро занял в новом деле достойное место. И быстро вошел в самый узкий круг элиты разработчиков и испытателей нашего «первенца» — РДС-1.

Однако задачи усложнялись, укрупнялись и вырастали в масштабе. Возрастали как роль и значение, так и ответственность конструктора за качество и характеристики оружия. Заряды (теперь их требовалось много и — разных) необходимо было из некой конструкторской «мимозы»-«недотроги» сделать «выносливыми», устойчивыми к внешним и эксплуатационным воздействиям, надежными, безопасными, долговечными…

А в первую голову за это отвечал Давид Абрамович — к 1959 году опытнейший «атомный» конструктор с широким диапазоном знаний и умений. Собственно, Фишман был тогда уже не просто опытнейшим, а наиболее опытным, безальтернативно первым из всех тех, кто к тому времени составлял зарядный конструкторский коллектив КБ-11. И теперь он учил тех, кто вскоре стал кадровым костяком конструкторской школы «папы Фишмана»: «У ученых нет отрицательного результата. В науке отрицательный результат — тоже результат. У конструктора же отрицательный результат — это провал. Мы права на ошибку не имеем».

Так оно и было. Яркий ученик Фишмана — Евгений Георгиевич Малыхин — однажды заявил: «У нас ошибок нет, потому что мы их не делаем». Конечно, это была шутка, однако в настоящей шутке всегда есть доля шутки. Ошибки случались, но, как говорится: «Требуй невозможного, получишь максимум».

Заряд задумывали физики, но «в серию» — в серийное производство, его передавали конструкторы. И они же отвечали за авторский надзор за зарядом. А в первую голову за все отвечал Давид Абрамович.

Можно сказать, что в зарядостроении началась «эпоха Фишмана». Причем круг задач у нее оказался намного шире, чем у уральских коллег. И не только потому, что в Сарове имелась более широкая тематика при большом количестве «пионерских», экспериментальных зарядов, но и потому, что лишь во ВНИИЭФ велась разработка неких двух ответственных, самостоятельных, непростых и потенциально опасных и капризных узлов, ставших неотъемлемой частью как «Саровских», так и «уральских» зарядов. Этой проблеме Фишман всегда уделял много внимания и сил, о чем, к слову, сейчас не всегда вспоминают даже профессионалы.

ШЛИ годы… С 1 января 1967 года КБ-11 было преобразовано во Всесоюзный НИИ экспериментальной физики. Расширялись КБ-1 и КБ-2.

Главным конструктором КБ-1, по заряду, оставался Евгений Аркадьевич Негин, а в должности его бессменного заместителя пребывал Давид Абрамович Фишман. Но его роль оказалась такой, что о нем, формально лишь Первом заместителе Главного, можно во многих отношениях говорить, как о фактически Главном. Один из «внешних» коллег Давида Абрамовича по «Средмашу», Главный конструктор горьковского НИИИС Николай Захарович Тремасов — эксперт вполне объективный, компетентный и смотревший на ситуацию со стороны — в своей книге прямо сказал о Фишмане: «По существу — Главный конструктор зарядов».

Повторяю: признать это — не значит умалить фигуру и значение Евгения Аркадьевича Негина. Его значение в отечественном ядерном оружейном комплексе, его заслуги и самобытная незаурядность — вне сомнений. Он, академик АН СССР, ряд лет не только Главный конструктор, но и директор ВНИИЭФ, сделал очень много для отечественной науки вообще и для физики взрыва — в частности. Негин — это тоже целая эпоха, но — в науке.

Что же касается Давида Абрамовича, то в своеобразном его положении сказались традиции времени и особая ядерная оружейная специфика: необходимость ответственного научного руководства конструкторскими работами по зарядам в части не «хитрой» ядерной физики, а более «осязаемой», так сказать, физики общей, привела к некоему устойчивому воззрению. Считалось, что если Главный конструктор — ученый, то Первый его зам должен быть конструктором не по должности, а по сути. Конструктором же в головной зарядной «связке» ВНИИЭФ три с лишком десятилетия являлся Фишман.

В итоге он «по факту» был первостепенно значимой конструкторской, инженерной и организационной величиной в отечественной оружейной деятельности, но оказывался несколько в тени. Инженер Фишман в том деле, которым он занимался большую часть своей жизни, занял совершенно особое и даже уникальное место. Увы, заметно это было далеко не всегда и не всем.

Вряд ли это так уж Давида Абрамовича радовало, но он был человеком скромным, не тщеславным. И выпавший ему удел воспринимал достойно. А личностью был выдающейся!

Есть прекрасная фотография, где крупным планом за одним столом, во время явно интереснейшего рабочего обсуждения, сняты рядом Юлий Борисович и Давид Абрамович. Фишман — во главе стола, Харитон — сбоку, то есть совещание проходило в кабинете Фишмана.

Эту фотографию можно рассматривать как «знаковую». Очень выразительная и удачная в чисто художественном отношении, она точно передает суть сотрудничества физиков и конструкторов в Ядерной Проблеме. В ней выразился и стиль эпохи, и место Давида Абрамовича в отечественном зарядостроении — рядом с Харитоном. На долю Фишмана выпало значительно меньше славы и известности, чем имел их наш незабвенный Юлий Борисович, но счастье — счастье человека, гражданина, профессионала, у них было одной, равновеликой и первоклассной, пробы.

Хочется думать, что в своей книге мне удалось это показать. Тем более что в ряде глав книги ярко, впечатляюще представлен и сам Давид Абрамович — от первого, так сказать, лица.

К нему, его товарищам, соратникам и коллегам времен первопроходцев можно отнести следующие строки:

Есть судьбы, породнившиеся с веком,

Который эти судьбы создают.

Счастливые — им лишь покой неведом,

А ведом труд.

Все превозмогший труд.

Таким мы его и знали.

Часть первая

От танковых дизелей к атомной бомбе

Пролог первой части

Иногда о человеке говорят: он родился не вовремя. Или наоборот — он оказался в своем времени. Фишман был ровесником Октября и не только по дате рождения. Вся его судьба, личная и служебная биография неотделимы от той страны и того небывалого преобразования общества, начало которым положила Октябрьская революция.

О его детстве и юности известно мало что: и времена были бурными, и переездов хватало, — так что документально о лично молодом Фишмане мы знаем сегодня немного. Зато хорошо известно то время, в которое проходило его становление. И, возможно, это прозвучит тривиально, но начало жизненного пути Фишмана оказалось для его времени вполне типичным: школа, работа, рабфак, аэроклуб.

И — как новый логический этап — вуз.

Тогда пели:

Когда страна прикажет быть героем,

У нас героем становится любой.

При всей привлекательности такой гражданской психологической установки героем становился, конечно же, не любой. Но Фишман им стал, войдя в число подлинных героев Великой эпохи. Он стал им и официально, — удостоившись звания Героя Социалистического Труда. И рассказать о том, как он начинал путь к звезде своей судьбы и своей Золотой Звезде, как формировала его эпоха и какой была эта эпоха, будет не лишним и даже необходимым.

Ведь это — наша история!

Первая часть начинается с «доатомной» жизни Фишмана, крупным этапом которой оказалась военная танковая эпопея на Урале. Здесь же говорится о первых шагах Давида Абрамовича в новом большом деле, о его участии в огромной коллективной победе всей страны: создании «первенца» советского Атомного Проекта, атомной бомбы РДС-1, о ее подготовке к испытаниям и о проведении самих этих испытаний — уникального по размаху и значению научно-технического эксперимента.

Давид Абрамович начинал как конструктор-дизелист, но его переход в Атомную проблему оказался удачным как для него самого, так и для советского ядерного зарядостроения, которое во многом трудами Фишмана и было создано.

Глава 1

Ровесник крылатой эпохи

У МЕНЯ в руках ксерокопия автобиографии, написанной 4 января 1978 года. Крупный, размашистый, на первый взгляд — неудобочитаемый, а при чтении, как оказывается, вполне разборчивый почерк:

Начинается автобиография так:

«Я, Фишман Давид Абрамович — гражданин СССР, родился 21 февраля 1917 года в г. Тетиеве Киевской обл.

Отец— Фишман А.И. - 1890 г. рождения, родился в г. Овруч Житомирской обл., умер в 1959 году в г. Москве.

Мать— Фишман Б.И. - 1900 г. рождения, родилась в г. Киеве, умерла в 1966 г. в г. Москве.»

Украинский городок Тетиев можно найти лишь на крупной карте. Он расположен на северо-западе Киевской области, где с Киевщиной близко сходятся Житомирская, Винницкая и Черкасская области. Киев — километрах в ста двадцати, и совсем близко — Сквира, Фастов, Белая Церковь, Тараща.

Эти места историческими бурями обойдены не были никогда. Татары из Золотой Орды, а позднее — из Крыма, поляки, казаки и селяне-повстанцы не раз прокатывались по здешним городкам, селам, полям и лесам, и история Тетиева была похожа на историю десятков таких же местечек. Периоды затишья, спокойствия и достатка сменялись смутами, разорением и невзгодами.

А места это были живописные, хлебородные и всегда благодарно отзывались на человеческий труд, к ним приложенный. Люди жили жизнью колоритной, не чуждой движений души даже в самой широкой, то есть — в самой обездоленной, массе.

Здесь, на Киевщине, в самом сердце Украины, и родился маленький Давид. В далеком северном Петрограде разворачивались события Февральской революции, но и в южном Киеве уже было неспокойно. Мальчику не исполнился год, а в России установилась Советская власть, пришедшая и на Украину.

И тут же началась гражданская война.

Война — никогда не сахар, а на Украине (тем более — в такой зоне как Киевщина), она приобрела особое своеобразие… На классовую гражданскую войну наложили свой отпечаток германская интервенция и сепаратистские настроения украинских националистов, зачастую поддерживаемых теми же немцами, а район Тетиева стоял от всего этого не в стороне. В соседней Тараще будущий соратник легендарного Щорса — Боженко, формировал знаменитый Таращанский полк Первой Украинской дивизии, за Тетиевом то и дело громыхала недальняя артиллерийская канонада.

Немцы, гетман Скоропадский, Директория, Петлюра, большевики, белая гвардия, «зеленые» банды — этот калейдоскоп на годы завертелся перед глазами жителей Тетиева. И что-то, надо полагать, отпечатывалось в душе только-только научившегося ходить Давида — какие-то впечатления от происходившего не могли не остаться у него навсегда, пусть он даже потом об этом и не вспоминал.

В боях рождалась новая жизнь, новая страна, а в скромном тетиевском домике начинался жизненный путь одного из тех, кто со временем примет участие в создании важнейшего оружия для защиты и обороны этой страны. А точнее — для исключения для России вообще войн.

ОТЕЦ Давида Абрамовича был служащим на железной дороге. Имеется справка от 10.07.33 года, выданная Управлением полиграфических предприятий (УШ1) Государственного Издательского объединения УССР: «Довiдка про соцiальний стан (Справка о социальном положении. — С.К.) Аврама Iсаковича Фiшмана до 1917 року», написанная четким почерком канцеляриста на украинском языке. Вот ее перевод:

Справка о социальном положении Абрама Исааковича Фишмана до 1917 года

Гражд. А.И. Фишман, год рождения 1890й, с 1911 года служил в Яучинском обществе Взаимного Кредита счетоводом, с 1913 года— на строительстве железной дороги Жашков-Погребище— счетоводом, с 1915 года десятником и участковым счетоводом на строительстве железной дороги Орша-Ворожба, и с 1922 года служил в Харькове на разных должностях в разных организациях и предприятиях.

Основание: Трудовой список А.И. Фишмана.

Секретарь УПП (подпись)».

Имея в руках этот документ, можно понять, как железнодорожный десятник Фишман родом из Овруча попал в Тетиев впервые: Тетиев стоит как раз на железнодорожной линии посредине между Жашковом и Погребищенской, и, скорее всего, там и было управление строительством нового участка дороги.

Правда, потом судьба на какое-то время Абрама Фишмана от Тетиева отдаляет — линия Орша-Ворожба отстоит от родины его сына километров на триста северо-западнее… Но вот же — что-то тянуло в Тетиев, раз в 1917 году молодой Абрам осел именно там. Возможно, дело было в любви, в молоденькой жене Берте родом из Киева. Она вышла замуж очень рано — шестнадцати лет, в семнадцать родила мужу сына, и, скорее всего, Абраму захотелось чего-то более устойчивого, чем кочевая жизнь железнодорожника-строителя.

Можно предположить и почему он из кредитного общества ушел на железную дорогу. Родной Овруч давно стал железнодорожным узлом, так что железнодорожная карьера для его уроженца не была чем-то необычным. На железной дороге стоял и Тетиев. К слову, железнодорожника могли просто перевести в Тетиев приказом.

Когда родился сын, Абраму Исааковичу было 27 лет — вполне достаточный возраст и для женитьбы, и для прочно освоенной профессии. Так оно, похоже, и было, и как работник он, надо полагать, числился на хорошем счету. К началу Первой мировой войны Фишману-старшему исполнилось 24 года. Возраст — вполне призывной, но его не призвали: на железной дороге существовало «бронирование», однако вводилось оно, конечно же, не для всех, а для тех, кто был нужен в тылу больше, чем на передовой.

Обо всем этом можно было бы и не упоминать, но ведь откуда-то у скромного еврейского мальчика возникла устойчивая и ранняя тяга к металлу, к технике, к механизмам? Так откуда? Тетиев — не центр индустрии. И, хотя в 1922 году, когда Давиду было всего пять лет, семья перебралась в промышленный Харьков, даже там «инженерский» импульс просто так появился бы вряд ли, если бы источник его не находился рядом — в семье. Судя по всему, именно отец и привил будущему выдающемуся советскому оружейнику вкус к работе, интерес к знаниям и чувство гордости за трудовой, а не дармовой кусок хлеба, оплаченный собственными мозолями и собственным умением. Мать, Берта Иосифовна, тут тоже сыграла свою роль, чтя образование и понимая его значение. И отец, и мать поддерживали сына в стремлении стать инженером.

ИТАК, в 1922 году Фишманы переехали в Харьков. Сыну — пять лет, однако уже на следующий год он поступает в школу-семилетку. В шесть с половиной лет!

Харьков в то время был столицей Советской Украины. В 1918 году Киев заняли немцы, и Первый Всеукраинский Съезд Советов, на котором была провозглашена Украинская ССР, проходил в Харькове, тогда же и объявленном столицей. Теперь Харьков становился ведущим центром индустрии, в нем густо открывались и новые вузы.

Вторая половина двадцатых годов была для молодого Советского Союза периодом подготовки к грандиозной социалистической реконструкции. В считаные годы неузнаваемо должно было измениться все: общественный уклад, экономика, промышленный и интеллектуальный облик страны, массовое сознание. В 1929 году началась первая пятилетка.

Когда были объявлены ее планы, Запад ухмылялся. Через несколько лет ухмылки сменились тревожными гримасами у одних и искренним восхищением — у других. Не все намеченное удалось выполнить, хотя первая пятилетка и была объявлена выполненной досрочно. Но нельзя сказать, что в тех случаях, когда желаемое выдавалось за действительное, Москва лгала. Важно было задать тонус, обеспечить порыв. В 1929 году Сталин говорил стране: «Мы отстали от развитых стран на пятьдесят-сто лет, и должны пробежать этот путь за десяток лет, иначе нас сомнут».

До 1917 года Россия катастрофически отставала от ведущих индустриальных держав по многим параметрам — качественным и количественным, отставала даже в абсолютных цифрах, не говоря уже о цифрах на душу населения. Некоторые промышленные показатели России в 1913 году (пиковом по успехам) оказывались на уровне показателей середины XIX века для относительно отсталой Австро-Венгрии. Что уж говорить об отставании от Америки!

Теперь стране предстояла невиданная, небывалая ранее созидательная работа, и в атмосфере ее начала юный Давид Фишман оканчивает в 1931 году школу. Затем он устраивается на работу в оружейно-механические мастерские ГПУ УССР — слесарем-инструментальщиком. Так, вступив однажды на стезю оружейника, он не сойдет с нее до конца. Объект приложения его усилий будет постоянно усложняться, но суть деятельности не изменится. Он будет работать на оборону Социалистического Отечества.

А пока он — всего лишь подросток. Ему пятнадцатый год, он учится обращаться с металлом, осваивает ремесло и технику и зарабатывает рабочие мозоли. Кроме того, он много учится самостоятельно… Доказательством может служить то, что в 1934 году Фишман поступает сразу на 3-й курс Харьковского индустриального рабфака.

Рабфак — слово давно забытое. Но если вся русская литература вышла из «Шинели» Гоголя, то значительная часть советского инженерного потенциала вышла из рабочих факультетов — рабфаков при высших учебных заведениях СССР. В 1926 году на рабфаке Харьковского геодезического института учился Николай Леонидович Духов — будущий создатель танков КВ и ИС, Главный конструктор уральского Танкограда военной поры, будущий Трижды Герой Социалистического Труда, две Звезды которого были получены уже за «атомные» дела. Проходя по одним и тем же улицам и площадям Харькова, Духов и Фишман там не пересеклись, зато впоследствии, уже в Сарове, работали вместе очень тесно. Начинал с рабфака свой путь в Атомную проблему и будущий первый директор «Объекта» в Сарове Павел Михайлович Зернов.

Рабфаки готовили способную, талантливую рабочую молодежь к поступлению в вузы, и первый рабфак появился в Москве 2 февраля 1919 года. А к 1933 году на 1025 рабфаках обучались почти 340 тысяч учащихся. Однако это были не просто некие подготовительные курсы, а нечто гораздо большее. Принимали туда лиц исключительно из среды пролетариата и трудового крестьянства. Путевку на рабфак надо было заработать! В пятнадцать лет Давид Фишман становится комсомольцем, а в семнадцать лет — в 1934 году, приходит на 3-й курс рабфака. После его окончания он поступает в Киевский индустриальный институт.

КИЕВ, Днепр, Крещатик, Владимирский спуск, вишневые сады весной — все это, конечно, в жизни молодого парня было, как было подобное у всех, кто молод и жаден до жизни активной и освещенной знанием. Но один важный и яркий момент в киевском периоде биографии Давида Абрамовича был не так уж традиционен: в Киеве он окончил летную школу при Центральном аэроклубе УССР и получил звание пилота запаса Вооруженных Сил. Прыгал он и с парашютом.

Зачем Фишман пошел в аэроклуб? Следуя увлечению эпохи? Или просто в поисках сильных впечатлений? Последнее можно отмести сразу — чего-чего, а авантюрной жилки в натуре Давида Фишмана не было никогда. Но не был он и сухарем — в воздух идут всегда романтики.

Киевский аэроклуб тогда был молод, как и Фишман, ставший курсантом второго набора. Но готовили там учлетов основательно — это видно из выпускного аттестата Фишмана, который он бережно сохранил. На старом листе, где крупно выделяется слово «РЕЗУЛЬТАТ» приводятся данные «испытании по внеполетной и летной подготовке на кандидата в пилоты запаса ВС» курсанта Фишмана…

Документ подписан Председателем комиссии, командиром 81-го технического отряда Киевского военного округа ВВС РККА Никифоровым и членами комиссии: начальником аэроклуба военным инженером 3 ранга Куренковым, инструктором политотдела бригады политруком Вожениновым, начлетом Мултаевым и начальником Особого отдела НКВД УССР Лавровым.

Средняя оценка по предметам внеполетной подготовки — 4,3 балла. При этом и за период учебы, и на испытаниях (экзаменах) по материальной части самолета стоит «5», а по материальной части мотора — «5» за время обучения и «4» — на экзамене. Надо полагать, тут будущего конструктора танковых дизелей подвело волнение. Уставы же, тактику, военную топографию он сдал на «4», что неудивительно — становиться профессиональным летчиком Фишман не собирался. Хотя как пилот был оценен неплохо. В разделе «Летная подготовка» сообщалось, что налет на самолете У-2 у Фишмана составил:

а) вывозной — 46 полетов, 7 час. 49 мин.

б) самостоятельный — 71 полет, 12 час. 10 мин.

в) контрольный — 11 полетов, 3 часа 55 мин.

Аварий и поломок за период учебы не было, оценка техники пилотирования — хорошая.

Оценки по элементам полета были следующими:

Осмотрительность на земле и в воздухе…..5

Взлет — 5

Набор высоты — 4

Развороты — 4

Маршрут полета — 4

Вираж 45° (левый-правый) — 4

Вираж 55° (левый-правый) — 4 (недостат. координированность)

Петля — 5

Перевороты через крыло — 4 Штопор — 3 (медленный ввод)

Скольжение, спираль — 4

Расчет с высоты 300 м с разворота 90° — 4 Посадка — 5

Общая оценка полетов — 4,2

Общее заключение комиссии: «Пилот отработан во всех элементах полета хорошо. Достоин звания пилота запаса».

Летчиком Давид Фишман, все же, не стал. Но возможность испытать себя в воздухе, в экстремальных условиях он не упустил. И это тоже говорит многое как о натуре, о характере, так и о жизненных планах — будущий инженер явно готовил себя к судьбе, где собранность, воля, умение владеть собой в сложных, динамичных ситуациях могли оказаться не просто нелишними, но определяющими.

Впрочем, Киев скоро станет для него навсегда прошлым… Еще летом 1938-го года студент Киевского индустриального института (КИИ) Фишман Д.А. проходит студенческие лагерные сборы системы Всеобщей военной подготовки, а уже осенью специальность, по которой учился Фишман, в КИИ ликвидируют, и он переводится на автомеханический факультет Ленинградского политехнического института.

К ленинградскому периоду его юности относится эпизод, суть которого говорит сама за себя. На лагерных сборах по военной подготовке Фишман стажировался как механик танка. И вот во время преодоления препятствий произошла поломка оси в ходовой части. Танк вышел из строя, а обвинили в этом командира танкового экипажа. Мол, виновен в неправильном вождении — превысил скорость. Командиру грозил суд.

Механик Фишман всю ночь провозился с разборкой механизмов, извлек сломанную ось и по характеру излома установил, что виной всему — закалочная трещина (то есть, ось при закалке перекалили). Обвинения были, конечно, сняты. А Давид получил еще одну закалку натуры, не дающей опасных «трещин».

ИТАК, он — в Питере. Новый город, новые знакомства, но одно — старое, еще киевское, и особое. Екатерина Феоктистова — элегантная русская красавица с русыми волосами и светло-серыми глазами, со сдержанной, но очень привлекательной улыбкой. На два года старше Фишмана, она здесь, в Ленинграде (тогда, впрочем, еще Петрограде), и родилась -18 марта 1915 года. Отец — профессор филологии, происходил из мелкопоместных дворян, мать, преподавательница Бестужевских курсов — из купечества. В 1929 году отец ушел к другой женщине, мать переехала в Киев. Екатерина после семилетки поступила в Киевский текстильный техникум, который закончила в 1933 году, после чего поступила в Харьковский университет.

После двух курсов университета Екатерина Алексеевна перешла в Киевский индустриальный институт. Там-то Давид и Екатерина и познакомились — оба увлекались авиацией, парашютом, и при всех различиях это сближало. Как развивались их отношения в Киеве — сказать сейчас невозможно. Скорее всего, эффектная Екатерина, у которой обожателей хватало, «держала дистанцию», но и не отталкивала Давида. Так или иначе, в 1937 году блестяще учившуюся Феоктистову по специальному набору переводят в Ленинградский химико-технологический институт имени Ленсовета. А через год в Ленинграде появляется и Фишман.

Точно что-то сказать здесь, опять-таки, нельзя. Но можно предположить, что Давид перевелся именно в Ленинград, стремясь повидать не столько белые ночи, сколько серые очи Екатерины. После ликвидации его специальности в КИИ он, пожалуй, мог бы перевестись и в Харьковский политехнический, и в Москву, однако выбрал дальний Питер.

В 1939 году Феоктистова — ученица известного советского химика Л.И. Багала — с отличием оканчивает ЛХТИ, и ее оставляют в аспирантуре. Но еще студенткой она выходит за Фишмана замуж. Увы, радость молодой пары имела и горький привкус — после долгой болезни из-за гнойного аппендицита Екатерина детей иметь не могла.

В январе 1941 года оканчивает знаменитый ленинградский Политех и Фишман, тоже с отличием, по специальности «инженер-механик», и направляется на Кировский завод инженером-конструктором. Сегодня сложно сказать — вышло так по воле судьбы или по просьбе самого молодого специалиста, но в любом случае первое место работы нового инженера оказалось счастливым и логичным. Он недаром закалял свою волю для напряженной деятельности и больших свершений.

Они ему и впрямь предстояли.

КИРОВСКИЙ завод — бывший Путиловский — вошел в историю русского рабочего революционного движения как один из символов этого движения. Путиловцы заслуженно считались гвардией рабочего класса, званием путиловца гордились как наградой. Фишману — ровеснику Октября, такое назначение не могло не льстить — позднее он говорил о кировцах как о «коллективе с лучшими традициями ленинградского и путиловского пролетариата». Но главное — он попал в новое, интересное и очень важное для перспективной обороны страны дело по созданию танковых и авиационных дизелей.

Дизельный двигатель проще и неприхотливее бензинового карбюраторного двигателя. Еще существеннее то, что дизель работает не на мгновенно вспыхивающем легком бензине, а на тяжелом, непросто воспламеняющемся дизельном топливе. Понятно, как важно иметь мотор, который в бою сложно поджечь, и такое топливо для него, которое будет иметь пониженную пожароопасность.

Авиационный дизель оказался делом не очень-то перспективным, но, как говорят, требуй невозможного — получишь максимум. Вот и тут получилось нечто похожее. Жесткие массово-габаритные требования, обычные для авиационных систем, обусловили высокое весовое совершенство разрабатываемого дизеля, и он, так и не пойдя широко на самолеты, идеально вписался в концепцию современного танка — как среднего, так и тяжелого.

Чтобы стало понятнее, какое значение для Красной Армии имели работы, в которых активно участвовал Давид Абрамович, приведу цитату из повести В.А. Орлова «Выбор», посвященной разработчику тяжелых танков Н.Л. Духову (будущему атомному конструктору):

«Начав свое развитие с танка КВ-1, советские тяжелые машины ни разу не уступили пальму первенства своим соперникам. Инициатива всегда была в руках советских конструкторов. Отечественные танки были не только лучше, чем у врага, — они были лучше, чем у союзников. Во время войны некоторое количество боевых машин наша армия получила от США… В телеграмме президенту Ф. Рузвельту от 18 июля 1942 года И.В. Сталин сообщал: «Считаю долгом предупредить, что, как утверждают наши специалисты на фронте, американские танки очень легко горят от патронов противотанковых ружей». Причиной воспламенения был бензиновый двигатель, от которого создатели советских танков КВ-1 и Т-34 отказались еще в 1939 году. В зарубежном танкостроении дизель-мотор занял прочное место лишь в 50-х годах».

Прочтя это, читатель может резонно заметить: тут сказано, что дизель поставили на советские танки в 39-м году, а Фишман начал заниматься дизелями только в 41-м. Так какие тут могли быть проблемы?

Я еще к этому вернусь, но сразу скажу, что на том же КВ-1 двигатель был вначале одним из самых слабых и «капризных» мест. Надо было сделать танковый дизель по-настоящему боевым: надежным, неприхотливым, разумно сбалансированным по ресурсу (малый ресурс — мала надежность, но и слишком большой ресурс боевой машине ни к чему — ее фронтовой статистический век очень невелик). Так что задач у молодого конструктора хватало, и весьма разнообразных.

ПРИМЕРНО в то же время, когда Фишман пришел на Кировский завод, там появилась группа специалистов из ЦИАМа (Центрального института авиационного моторостроения) для — как вспоминал позднее Давид Абрамович — «постановки на производство авиационного дизеля М-40, предназначенного для оснащения «летающей крепости» ТБ-7 («Пе-8». — С.К.)».

В своих неопубликованных записках Фишман вспоминал: «Организация авиационного дизельного производства. (по заданию т. Сталина) явилась в то предвоенное время огромным и сложным (масштабным) мероприятием даже для такого гиганта нашей индустрии как Кировский завод, являвшийся своеобразной лабораторией по разработке и освоению новых видов техники (тракторы, турбины, танки и др.)». Подстать заданию были и его исполнители — Владимир Михайлович Яковлев, Вячеслав Александрович Константинов, Василий Порфирьевич Григорьев, Валентин Матвеевич Эфрос, Николай Петрович Петров и молодой инженер Владимир Федорович Гречишников.

Через добрых сорок лет Фишман признавался, что вся эта плеяда ЦИАМовцев оставила у него неизгладимый след, каждый по-своему. Вячеслав Александрович Константинов во время войны стал Главным конструктором завода 800, где производились мощные дизели для торпедных катеров и тяжелых танков.

И обо всех остальных Фишман отозвался с теплотой, и характеристики старших товарищей, данные им через много лет, дают представление о самом Давиде Абрамовиче, о том, что он ценил в людях, и что было ему близко в них и дорого. Особо он отмечал, все же, Константинова и писал: «Вообще Вячеслав Александрович — безусловно, был в этой «могучей кучке» самым талантливым и недаром мы с Владимиром Федоровичем (Гречишниковым. — С.К.) более всего тяготели к нему. Он, как мне казалось, обладал наибольшей гармонией конструкторских и человеческих качеств».

Показательно, что Фишман непроизвольно, безотчетно поставил на первое место качества конструкторские, а уж потом — «просто» человеческие. В его представлении плохой человек не мог быть хорошим конструктором. Да так оно, очевидно, и есть, потому что хороший современный конструктор невозможен вне того коллектива, который его формирует.

И, конечно же, много теплых слов Давид Абрамович мог уже тогда, в 1941 году, сказать о Владимире Федоровиче Гречишникове, с которым его связала крепкая дружба, скрепленная годами работы на военном Урале. Впоследствии Владимир Федорович, став талантливым конструктором ядерных зарядов, сыграл свою роль в переориентации Фишмана из двигателистов в зарядчики.

ДА, ВЫШЛО так, что с Кировским заводом в разное время была связана деятельность немалой компании будущих советских выдающихся «бомбоделов»: Николая Леонидовича Духова, Бориса Глебовича Музрукова, Владимира Федоровича Гречишникова и Давида Абрамовича Фишмана. Пришло тяжелое время испытаний, и все они в разном качестве оказались на Урале, создавая самое грозное ударное оружие Великой Отечественной войны — советские танки. И тогда они еще не знали, что вскоре будут прямо причастны к созданию уже качественно иного оружия!

В Ленинграде Фишман до войны проработал недолго — 22 июня 1941 года германские войска перешли границу СССР, а 13 августа дизельное производство Кировского завода было эвакуировано на Урал, в Свердловск, на завод № 76 Наркомата танковой промышленности.

С ним эвакуируется и Екатерина Алексеевна. С августа 41-го она работает в Уралвзрывпроме — на заводе № 46 старшим инженером опытно-исследовательского отдела. Но в 1943 году супруги временно разлучаются — Феоктистову откомандировывают в Подмосковье, в Кунцево, в ОКБ № 44 Министерства вооружения на должность начальника лаборатории.

Давид же Абрамович в 1941 году становится руководителем конструкторской группы в КБ танкового завода. И вот тут — для того чтобы полностью ответить на возможный вопрос о вкладе Фишмана в создание танковых дизелей, а также дать представление о том, чем был занят инженер Фишман во время войны, приведу краткую аннотацию работ военного периода, в которых он принимал участие:

• Освоение производства мощного авиационного дизеля М-40 на Кировском заводе.

• Конструкторские разработки, связанные с установкой авиационного бензинового двигателя М-17 в танк Т-34 (из-за нехватки танковых дизелей в начале войны) на заводе № 76.

• Проектирование на заводе № 76 танкового двухтактного дизеля.

• Освоение производства и модернизация танковых дизелей типа В-2 на заводе № 76.

• Разработка на заводе № 100 конструкции специального мощного дизеля мощностью 1200 л.с. для тяжелого танка ИС-3.

• Разработка и доводка до серийного производства спаренной установки двух дизелей В-11, работающих на один выходной вал редуктора.

• Общая компоновка силовой схемы подвески дизелей в танках.

В глазах специалиста этот перечень выглядит внушительно и весомо, но вряд ли требуются глубокие технические знания, чтобы понять: такие работы были во многом пионерскими, новаторскими и при этом очень трудоемкими, занимающими все время тех, кто ими занимался — и рабочее, и нерабочее. Впрочем, тогда понятие «нерабочее время» было весьма условным. Фронт борьбы за Победу проходил и по Уралу.

Для любого человека военные годы стали важнейшим периодом личной судьбы, но для инженеров закалка тех лет была значимой вдвойне. В той напряженной обстановке не только укреплялось и становилось неотъемлемой частью натуры чувство ответственности и гражданственности. Вместе с этим приходило редкое и нескоро приобретаемое в мирных условиях умение работать столько, сколько надо в режиме высокой профессиональной производительности. Война заканчивалась, а напряжение не спадало — новое время ставило новые задачи. И тут военная закалка помогала так же, как и в дни войны.

МАЙ 1945 года Фишман встретил на заводе № 100 в Челябинске в должности заместителя начальника конструкторской группы, а вскоре он возвращается в ставший ему уже родным Ленинград — старшим инженером-конструктором филиала завода № 100 на Кировском заводе. Кроме оборонных работ намечались новые мирные работы — потрудившись на оборону, кировцы могли теперь потрудиться и для народного хозяйства.

Вернулась в Ленинград из Кунцево и жена. Она теперь работала в ЛХТИ. Профессиональная и личная судьба Фишмана приобрела вроде бы вполне четкие конуры… Казалось, можно строить какие-то перспективные планы, смотря в будущее уверенно и определенно. Однако эпоха, ровесником которой он был, уже готовила Давиду Фишману новый поворот судьбы, и вскоре вывела его на тот путь, по которому он и шел дальше всю свою жизнь.

Глава 2

Новые задачи: пойди туда, не знаю куда, сделай то, не знаю что…

ФИШМАНУ предстоял резкий, совершенно неожиданный разворот к совершенно новому, и новому не только для него делу. Впрочем, в 1945 году он о том даже не подозревал. Да и не только он, но и весь мир не догадывался, что живет в преддверии совершенно иной эпохи — атомной.

16 июля 1945 года в обстановке предельной секретности в США, в штате Нью-Мексико, в районе Аламогордо был произведен первый в мире ядерный взрыв. В Европе, в пригороде Берлина Потсдаме, тогда проходила конференция трех глав союзных государств, и сразу надувшийся спесью президент США Трумэн в туманных выражениях сообщил Сталину о том, что Америка испытала бомбу «исключительно разрушительной силы». Английский премьер Черчилль наблюдал в этот момент за реакцией Сталина, но русский премьер был непроницаем, и оба англосакса решили, что Сталин просто ничего не понял.

Маршал Жуков в своих «Воспоминаниях и размышлениях» написал об этом так:

«Не помню точно какого числа (это было 24 июля 1945 г., через 8 дней после испытания на полигоне Аламогордо. — С.К.)… Трумэн сообщил И.В. Сталину о наличии у США бомбы необычайно большой силы, не назвав ее атомным оружием.

В момент этой информации, как потом писали за рубежом, У. Черчилль впился в лицо И.В. Сталина, наблюдая за его реакцией. Но тот ничем не выдал своих чувств… Как Черчилль, так и многие другие англоамериканские авторы считали, что, вероятно, Сталин. не понял значения сделанного ему сообщения.

На самом деле. И.В. Сталин в моем присутствии рассказал В.М. Молотову о разговоре с Трумэном. В.М. Молотов тут же сказал:

— Цену себе набивают.

И.В. Сталин рассмеялся:

— Пусть набивают. Надо будет переговорить с Курчатовым об ускорении нашей работы.

Я понял, что речь шла об атомной бомбе…»

Вряд ли Жуков что-либо тогда понял — о советских атомных работах его если и информировали, то скупо, так что фамилия Курчатова Маршалу Советского Союза Жукову сказать ничего не могла. Но кроме Жукова в Потсдаме был еще один Маршал Советского Союза — Лаврентий Берия. И хотя он в воспоминаниях Жукова не помянут, ему фамилия Курчатова знакома была, поскольку еще 3 декабря 1944 года Сталин утвердил постановление ГКО № 7069сс, заключительный пункт которого гласил: «Возложить на т. Берия Л.П. наблюдение за развитием работ по урану».

Первый же организующий советский «атомный» документ относится к 11 февраля 1943 года, когда было принято распоряжение ГКО № ГОКО-2872сс, начинавшееся и заканчивавшееся так:

«В целях более успешного развития работ по урану:

I. Возложить на тт. Первухина М.Г. (зампред СНК СССР и нарком химической промышленности. — С.К.) и Кафтанова С.В. (председатель Комитета по делам высшей школы при СНК СССР и уполномоченный ГКО по науке. — С.К) обязанность повседневно руководить работами по урану и оказывать систематическую помощь спецлаборатории атомного ядра Академии наук СССР.

Научное руководство работами по урану возложить на профессора Курчатова И.В.

II. Обязать руководителя спецлаборатории атомного ядра (Лаборатории № 2 Академии наук СССР. — С.К.) проф. Курчатова И.В. провести к 1 июля 1943 г. необходимые исследования и представить Государственному комитету обороны к 5 июля 1943 г. доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива.»

Знал Сталин — из сообщений разведки — и о предстоящем испытании в Аламогордо, и даже о предполагаемой мощности взрыва.

Первым куратором Урановой проблемы от Политбюро и ГКО был Молотов. Дела у него, как и у Первухина с Кафтановым, шли ни шатко, ни валко, и в итоге Сталин передал «атомные» дела своему неизменному «кризисному менеджеру» — Берии. Всего этого Фишман, естественно, не знал тогда — в 1945 году. Впрочем, во всей полноте он о тогдашней ситуации так и не узнал до конца жизни — рассекречивание исторических сведений по советскому Атомному проекту началось уже после смерти Фишмана.

А 8 августа 1945 года самый главный секрет, относящийся к новому роду деятельности человека, секретом быть перестал. Атомный «гриб» над японским городом Хиросима известил весь мир о том, что на планете появилось небывалое ранее средство ведения войны — атомное оружие. Затем пришел черед быть испепеленным Нагасаки… Атомная Бомба стала зримым фактом.

Но обладала ей лишь одна великая держава — Соединенные Штаты Америки.

ТЕПЕРЬ аналогичная задача вставала и перед Родиной Фишмана. И он — как гражданин и инженер, не мог не понимать, что это — важнейшая, первоочередная оборонная проблема. Уже зрелый человек, специалист, сам причастный к решению серьезных оборонных задач он, естественно, отдавал себе отчет в том, что где-то и кем-то такие работы в СССР ведутся. И — судя по некоторым деталям, какие-то струны в его душе это понимание задевало. Проблема-то была не только важной, но еще и явно интересной в инженерном аспекте!

На первый взгляд конструктор дизелей оказывался тут ни при чем. Ведь профессионально Давид Абрамович от всего «такого-этакого» был так далек, что не то что мечтать, а даже на мгновение задумываться о приобщении к подобным усилиям у него оснований не имелось. Но интерес был! И у нас есть на этот счет самые убедительные доказательства — от самого Фишмана. Через много лет он написал: «Известия о первых американских] взрывах. Я еще далек от непосредственного участия, но интерес уже обострен — первые публичные лекции в Ленинградском] государственном] университете по вечерам после работы на Кировском заводе. Первые лекторы — почтенный Фриш, декан физич[еского] ф-та и молодой, интересный (особенно на кафедре) Джелепов».

Борис Сергеевич Джелепов — тридцатипятилетний физик из Ленинградского университета, член-корреспондент АН СССР с 1953 года, был привлечен Курчатовым к атомным работам в 1944-м году, и ему еще придется через четыре года познакомиться со своим усердным слушателем 1945-го года в местах, от северной столицы весьма удаленных.

А пока Фишман лишь впитывал первые «атомные» знания, понятия, термины.

Потом они станут для него «рабочими», привычными. Так что — если вдуматься — не таким уж и случайным стало появление Фишмана в среде атомщиков. Он любил новое, стремился к новому, и, в конце концов, его обрел.

В стране начинались грандиозные закрытые стройки, создавались новые и перепрофилировались уже существующие НИИ, КБ, заводы. И все — под Атомную Проблему. Она уже поглощала немало сил, средств и кадров. А поскольку в стране давно было известно, что «кадры, овладевшие техникой, решают все», лучшие кадры начинали концентрироваться в новой атомной отрасли и еще в нескольких важнейших пионерских отраслях — возникающей ракетной, радиоэлектронной.

При этом с инженерными и, особенно, конструкторскими кадрами для работ по созданию конструкции непосредственно атомной бомбы, возникли особые сложности.

Инженеры-ракетчики в СССР были и до войны, а, кроме того, в ракетчики быстро переквалифицировались динамичные авиационные инженеры — схожего тут было много. Инженеры-электронщики тоже лишь развивали уже начатые работы. Но где взять инженеров-атомщиков? Пока их у нас не было, и инженерные кадры Атомной Проблемы надо было создавать. Точнее — отыскать их в других отраслях и отыскать так, чтобы решить многие сложные инженерные задачи не только успешно, но еще и быстро!

Да — быстро! И чтобы лучше понять всю остроту того «атомного» цейтнота, в котором оказалась во второй половине 40-х годов Россия, будет, пожалуй, не лишним напомнить о мировой послевоенной ситуации, на фоне которой круто менялись судьбы многих уже сложившихся советских ученых, экспериментаторов и инженеров.

ПОСЛЕ капитуляции в мае 1945 года Германии в состоянии войны с США и Англией оставалась лишь бывшая союзница рейха — Япония. В начале августа 1945 года СССР во исполнение своих союзнических обязательств объявил Японии войну и начал успешные широкомасштабные военные действия. Русские танки с уральскими дизелями двинулись к горным перевалам Большого Хингана, и вскоре положение императорской Квантунской армии в Манчжурии стало критическим. Общий военный кризис грозил и всей Японской империи — в том числе и потому, что у американцев против нее уже было готово новое супер-оружие.

Целенаправленная разработка атомной бомбы в США началась в 1942 году после создания особого Манхэттенского округа инженерных войск. К середине 1945 года США испытали первую атомную бомбу на полигоне в Аламогордо, а вскоре после этого были проведены уже «натурные» атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Начался период американской атомной монополии, угрожающей самому существованию СССР. Гарри Трумен после доклада об успехе в Аламогордо осведомил Сталина о наличии у США нового оружия не просто интереса для, а в видах будущего силового давления на русских…

Показательно и то, что Советский Союз о подготовке атомных бомбардировок Японии предварительно не известили. Америка явно рассчитывала на обеспеченный неожиданностью максимальный эффект устрашения России.

Атомные удары по японским городам, конечно, способствовали более быстрому завершению войны и капитуляции Японии, но главное их значение было не в этом — Япония, оказавшаяся в одиночестве перед объединенной мощью всего мира, была готова капитулировать так или иначе. И реальное применение атомной бомбы сразу же выявило антисоветскую направленность этого уникального «военно-политического» оружия.

Узнав о последствиях атомных бомбардировок Японии, мир содрогнулся — впервые от человека не оставалось даже горстки пепла, а только тень на стене после светового излучения взрыва. Однако у военно-политической элиты США такие ужасающие результаты породили ядерную эйфорию, и следствием атомной монополии США стал напористый ядерный шантаж России. Америка раз за разом давала нам понять, что она рассматривает свои атомные бомбы как всего лишь особый вид оружия, который можно использовать в реальной войне на чужой территории.

Отражением этих опаснейших и провокационных воззрений стала разработка цепи последовательных планов атомных ударов по СССР. Их сводка, начиная с 1945 года, сегодня достаточно известна, в частности, она имеется в серьезном исследовании американских ученых-физиков Микио Каку и Даниеля Аксельрода «США: ставка на победу в ядерной войне. Секретные военные планы Пентагона».

В предисловии там сказано: «В данной книге раскрывается то, что замышляли американские лидеры и ядерные стратеги. Признаться — это страшная история». И с такой оценкой трудно не согласиться. Вот данные лишь по некоторым планам ядерного нападения на СССР, приведенные М. Каку и Д. Аксельродом.

1. План «Пинчер» («Клещи»), время принятия — июнь 1946 года. Предусматривалось применение 50 ядерных авиабомб по 20 городам СССР.

2. План «Бройлер» («Жаркий день»). Март 1948 года. Применение 34 ядерных авиабомб по 24 городам СССР.

3. План «Сиззл» («Испепеляющийжар»). Декабрь 1948 года. Применение 133 ядерных авиабомб по 70 городам СССР.

4. План «Шейкдаун» («Встряска»). Октябрь 1949 года. Применение 220 ядерных авиабомб по 104 городам СССР.

5. План «Дропшот» («Моментальный удар»). Конец 1949 года. Применение 300 ядерных авиабомб по 200 городам СССР.

Даже к моменту принятия плана «Дропшот» Советский Союз не имел еще ни одного боевого ядерного заряда, и угрозы национальной безопасности США со стороны России не было. А нас предполагали забросать атомными бомбами — «превентивно»^

Уже из приведенного выше перечня планов США видно, что для России проблема создания собственного ядерного оружия имела значение, совершенно отличающееся от сути американских работ. Это был вопрос государственной жизни или смерти.

Бомбу действительно надо было сделать быстро!

ПУТИ будущих советских оружейников в Атомную Проблему были разными не только у отдельно взятых людей, но и принципиально отличающимися у разных категорий оружейников. Полностью осмысленным и логичным он оказался лишь у научной «верхушки» Проблемы — у тех, кто в силу своей научной и профессиональной специализации был причастен к самым первым наметкам и идеям, определившим начало ядерной оружейной работы.

Скажем, профессор Юлий Борисович Харитон и его друг — физик Яков Борисович Зельдович — еще до начала войны написали серию научных статей о цепной реакции в уране. Первая из них была опубликована в «Журнале экспериментальной и теоретической физики» в 1939 году под названием «К вопросу о цепном распаде основного изотопа урана», вторая и третья — в том же журнале в 1940 году. Последняя статья — «Механизм деления ядер. Часть И», увидела свет через сорок три года после написания, в 1983 году.

Там же, в «ЖЭТФ» за 1940 год, появилась совместная статья Зельдовича и будущего сотрудника КБ-11 Юрия Ароновича Зысина «К теории развала ядер» (впоследствии вместо термина «развал» утвердился термин «деление»).

Физик Георгий Флеров с фронта посылал в правительство письма, прямо обращал внимание высшего руководства на актуальность Атомной проблемы именно в оружейном ее аспекте.

Понятно, что такие фигуры как Харитон, Зельдович, Флеров и их коллеги-физики всей своей предыдущей научной деятельностью, образованием, характером работы и научных интересов были прямо предназначены идти в советские «отцы-основатели» Атомной программы, в «бомбоделы».

То же можно сказать и о профессоре Игоре Васильевиче Курчатове, рекомендованном академиком Абрамом Федоровичем Иоффе Сталину в Научные руководители намечаемых оружейных исследований. Курчатов мало того, что занимался ядерной физикой, еще и отличался явными организаторскими способностями, в то же время полностью ориентируясь в специальных научных вопросах. Сказать о Курчатове и его ближайших друзьях, что их привлекли к Атомной Проблеме, будет неверным! Они сами вскоре начали привлекать в нее и физиков, и инженеров. И вот среди последних-то большинство оказалось перед необходимостью переквалификации.

Хотя и тут было много нюансов… Например, экспериментаторы Гелий Александрович и Вениамин Цукерман сразу же после того, как попали «на Объект», активно принялись за новые проблемы, так или иначе перекликавшиеся с тематикой их прежних исследований. Химики-взрывники и химики-радиологи тоже включались в работу сразу с открытыми глазами, с более-менее внятным пониманием того, что им предстоит делать и как.

А конструкторы?

Что это такое — ядерный заряд? Каковы принципы его конструирования? Каковы технические требования к изготовлению? К эксплуатации? Не то что общий облик конструкции — в первое время никто не мог ничего толком сказать даже о ее размерах и массе! И еще толком ничего не зная о том, что им надо сделать, конструкторам надо было сразу же не забывать о том, что сделать надо не физическую установку, а боеприпас.

И если бы все ограничивалось конструкторскими вопросами! С самого начала очень мешали беспрецедентные режимные требования — один кульман отделялся от другого не только в переносном, но и в прямом смысле этого слова плотными завесами секретности. Говоря проще — переносными ширмами, установленными в рабочих комнатах. А ведь до этого конструкторы танков, самолетов, авиадвигателей, артиллерийских орудий привыкли к просторам общего зала конструкторского бюро, где Главный конструктор на глазах у коллег всегда мог подойти (а часто — и подходил) к любому инженеру и поинтересоваться ходом дел, что-то подсказать, что-то поправить.

Но тут и Главный конструктор ничего о конструкции сказать не мог! Тем более, что Главным конструктором был назначен тоже физик — тот же Ю.Б. Харитон. И не то что о традициях, вообще о серьезной концептуальной инженерной базе предстоящих работ говорить не приходилось. Именно инженерам-конструкторам будущей Атомной Бомбы надо было начинать с белого чистого листа во всех отношениях. Конечно, процесс конструирования любого механизма, любой системы именно с листа и начинается — с белого, плотного листа чертежной ватманской бумаги. Но проложить по ней первые «атомные» карандашные линии было крайне сложно.

В ОТЛИЧИЕ от инженерной стороны дела, научная база Атомной Проблемы была разработана неплохо и достаточно давно. Уже в начале XX века в различных сферах общества возникало ощущение близости такого времени, когда человек получит доступ к совершенно новым, необычайно могущественным природным силам. Был момент, когда подобные чувства даже опережали научную и техническую реальность. Английский журнал «Нейшн» 20 ноября 1920 года оглушал читателей сенсацией: «Один из русских ученых полностью овладел тайной атомной энергии. Если это так, то человек, который владеет этой тайной, может повелевать всей планетой».

Возможно, на авторов «сенсации» повлияли страницы романа Ильи Оренбурга «Хулио Хуренито», где было описано изобретение особо разрушительной бомбы. Мечты о покоренном человеком атоме — разрушающем, созидающем — возникали и в стихах, например, Валерия Брюсова.

Сообщение «Нейшн», естественно, не подтвердилось, но суть передовых умонастроений эпохи здесь отражена хорошо. Пожалуй, впервые в истории человека открытия в научных лабораториях так впечатляюще волновали умы не только физиков, но и гуманитариев. Однако и физики в то время порой пользовались словарем публицистов. Сразу же после открытия искусственной превращаемости элементов, коллега Резерфорда Фредерик Содди пророчествовал:

«Эти открытия впервые показали, что ожесточенная борьба за существование, которая ведется за обладание скудными остатками природной энергии, поддерживающей до сих пор жизнь людей, перестает быть единственным и неизбежным уделом человека. Теперь ничто не мешает нам думать, что наступит день, когда мы сможем обратить на наши нужды первичные источники энергии, которые сегодня природа столь ревниво сохраняет для будущего».

В 1919 году Резерфорду впервые удалось произвести и наблюдать первую искусственную ядерную реакцию, превратив азот в кислород. Джеймс Чедвик в 1932 году открыл новые частицы, названные им нейтронами, а Ирен Жолио-Кюри в 1937 году — процесс деления урана. Ган и Штрассман в Германии подтвердили результаты Ирен Кюри.

Лиза Мейтнер и Фриш дали истолкование этим опытам, 18 февраля 1939 года опубликовав в «Нейчур» статью «Распад урана под воздействием нейтронов: новый вид ядерной реакции». В том же 1939 году президент Рузвельт принимает первые «атомные» решения, итогом выполнения которых стали атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки.

А к середине 1945 года атомные работы полным ходом шли и в нашей стране.

ЧАЩЕ ВСЕГО у истории есть предыстория. И чем она богаче и убедительней, тем ярче и мощнее та деятельность, которая развернулась на ее основе. У истории советского Атомного проекта тоже была прочная отечественная научная основа.

Мария Склодовская-Кюри была избрана в Петербургскую академию наук в 1907 году — на 15 лет раньше, чем во Французскую академию, а специальная Радиевая комиссия Российской Академии наук была создана в 1910 году. Но подлинный расцвет русской физической науки пришелся на послереволюционный период. В 1922 году был образован Радиевый институт АН СССР во главе с академиком В.И. Вернадским, разворачивалась деятельность Физико-технического института академика А.Ф. Иоффе.

В двадцатые годы в европейские научные центры командируются молодые перспективные ученые — достаточно вспомнить будущих академиков Капицу и Харитона, которые работали у Резерфорда. А в тридцатые годы СССР уже имел первоклассную атомную физику. Москва, Ленинград и Харьков стали крупными физическими центрами.

При этом международное сотрудничество и обмен научной информацией в области ядерной физики были тогда совершенно свободными от какой-либо регламентации. Показательным примером является Кавендишская лаборатория Резерфорда в Кэмбридже, где проводили исследования ученые из разных стран. Степень доверительности была настолько высока, что по рекомендации Резерфорда директором новой физической лаборатории имени Монда в Кэмбридже англичане назначили советского физика Петра Леонидовича Капицу.

В сентябре 1936 года в Москве состоялась Вторая Всесоюзная конференция по ядерной физике и космическим лучам, в которой приняли участие такие выдающиеся физики ХХ-го века как Паули (Цюрих), Оже (Париж), Вильямс (Манчестер), Пайерлс (Кембридж). В 1937 году в Париже, в лаборатории Марии Склодовской-Кюри, работала советская исследовательница З.Н. Ершова — впоследствии начальник лаборатории в одном из атомных НИИ. Фредерик Жолио-Кюри сообщал Иоффе в 1938 году о том, что под действием нейтронов ядро урана распалось на два радиоактивных осколка.

31 декабря 1940 года «Известия» опубликовали статью со знаменательным названием: «Уран-235», где предсказывалось, что человечество скоро откроет новый источник энергии. И значение проблемы было уже осознано на весьма высоком уровне. В 1940-м году создается Урановая комиссия при Президиуме АН СССР. В докладной записке академика Владимира Ивановича Вернадского на имя Заместителя Председателя Совнаркома СССР Н.А. Булганина от 12 июля 1940 года говорилось:

«Работы по физике атомного ядра привели в самое последнее время к открытию деления атомов элемента урана под действием нейтронов, при котором освобождается огромное количество внутриатомной энергии».

В документе подчеркивалась возможность именно технического (а не военного) использования атомной энергии:

«Если вопрос о техническом использовании внутриатомной энергии будет решен в положительном смысле, то это должно в корне изменить всю прикладную энергетику».

Вырисовывались захватывающие перспективы…

Все перечеркнула война. Рядом с лабораториями Харьковского физико-технического института, где блистал когда-то Ландау, застыли немецкие танки. Однако интеллектуальный потенциал сохранился, и поэтому те отрывочные сведения об атомных разработках в Англии, Германии, Соединенных Штатах, которые приходили из-за рубежа по каналам разведки, было кому оценить. Вот почему уже в ходе войны в СССР начали возникать зародыши тех организационных и научных структур, на базе которых стало возможным быстрое разворачивание крупнейших послевоенных оружейных работ. Тогда же была создана курчатовская Лаборатория № 2 Академии наук СССР.

Да, конкретная научная база была заложена давно и прочно.

Конкретную же инженерную, конструкторскую базу надо было закладывать — никакого опыта «атомных» работ у первых инженеров Атомной Проблемы не было. Хотя нельзя сказать, что нужного опыта у них не было вообще. Он все же был — большой, ценный и как раз такой, который позволял решать любые проблемы и справляться с любыми трудностями. Это был опыт Победителей, опыт людей, вынесших напряжение четырех военных лет, людей, привыкших обдумывать не то, выполнима ли задача, а то, нельзя ли ее сделать быстрее, чем требуется.

ДЛЯ НАШЕЙ страны и отечественного Атомного проекта 1945 год стал особым. Значительно ускорились организационные работы по всем направлениям, начиная с создания промышленной базы для атомного оружия. Фактически речь шла о новых отраслях и подотраслях народного хозяйства, о совершенно новой организации науки и ее взаимоотношений с прикладными проблемами.

Резко была усилена координирующая роль лаборатории № 2 Курчатова. В рамках Атомного проекта возникали специальные правительственные организации.

Постановлением Государственного комитета обороны от 20 августа 1945 г. создавался Специальный комитет с чрезвычайными полномочиями для решения любых проблем Уранового проекта.

В его первый состав вошли:

Л.П. Берия — председатель;

М.Г. Первухин — зам. председателя Совнаркома СССР;

Н.А. Вознесенский — председатель Госплана;

Г.М. Маленков — секретарь ЦК КПСС;

Б.Л. Ванников — нарком боеприпасов;

М.А. Махнев — секретарь Специального комитета;

П.Л. Капица — академик, директор Института физических проблем АН СССР;

И.В. Курчатов — начальник лаборатории № 2 АН СССР, научный руководитель проблемы.

Начали работу организованные при Специальном комитете Технический и Инженернотехнический советы (председатели — Б.Л. Ванников и М.Г. Первухин). Из США и Великобритании приходили первоклассные разведывательные данные, в том числе — от пацифиста и коммуниста Клауса Фукса.

Вскоре были выбраны промышленные площадки для строительства Плутониевого комбината и завода по получению обогащенного урана. Решение Атомной Проблемы становилось жизненно важным для мирного будущего страны. Данные разведки о работах в США позволили параллельно вести подготовку к вводу в действие первого исследовательского ядерного реактора Ф-1 и начать строительство на Урале промышленного реактора для наработки плутония.

30 августа 1945 года было образовано Первое главное управление при Совете Народных Комиссаров (ПГУ) для повседневного руководства организацией атомной промышленности, координации всех ведущихся в стране научно-технических и инженерных разработок. В подчинение ПГУ кроме лаборатории № 2 были переданы завод № 12 Наркомата боеприпасов в Электростали; проектный институт ГСПИ-11 в Ленинграде, машиностроительный завод № 48 в Москве; комбинат № 6 по добыче урановой руды в Таджикистане, а также один из институтов НКВД, который затем реорганизовали в Институт специальных металлов, НИИ-9 НКВД СССР.

1 декабря 1945 года принимается постановление о строительстве диффузионного завода около поселка Верх-Нейвинский на Северном Урале для получения обогащенного U-235. В начале 1946 года Юлий Борисович Харитон и Павел Михайлович Зернов (тогда еще заместитель министра транспортного машиностроения) выбрали площадку под строительство филиала лаборатории № 2 — исследовательского комплекса для конструирования ядерного оружия около Арзамаса. В лесном поселке Сарова до революции существовал один из крупнейших мужских монастырей России — Саровская пустынь, знаменитая преподобным Серафимом Саровским. В целом же поселок был типично деревенским, но в бывшем монастыре размещался завод Наркомата боеприпасов № 550. Во время войны он производил снаряды для реактивных гвардейских минометов — «Катюш».

9 апреля 1946 года постановлением Совета Министров СССР было образовано КБ-11 с дислокацией в поселке Сарова Мордовской АССР. Начальником КБ-11 был назначен генерал Зернов, Главным конструктором — профессор Харитон. А летом 1949 года на полигоне под Семипалатинском состоялось первое испытание советской атомной бомбы — РДС-1, разработанной в Саровском КБ-11. Официальной расшифровкой аббревиатуры было «Реактивный двигатель специальный» (иногда неверно расшифровывают как «Реактивный двигатель Сталина»), но у разработчиков Бомбы была своя расшифровка — «Россия делает сама!».

Начальный этап атомной истории России завершился.

Но об этом мы еще поговорим…

ДАВИД Абрамович попал в «атомные» работы не сразу — в КБ-11 он прибыл в августе 1948 года. По одним данным, он был обязан новым назначением рекомендации Гречишникова, по другим — что вероятнее — сыграл свою роль тот факт, что с декабря 1947 года к атомным работам в Сарове была привлечена жена Фишмана, и он приехал к ней после соответствующего оформления. Одна версия с другой не конфликтует, и не исключено, что одна другую дополняет. В любом случае новый этап биографии Фишмана был оправдан, хотя вначале и возникало немало трудностей.

В своем деле — конструировании дизелей для мобильной техники, Фишман был уже «асом», опытным высококвалифицированным специалистом. Здесь же все приходилось начинать сначала. Впрочем, начинать с «нуля» надо было только лично Фишману, а так конструкторские работы по РДС-1 шли полным ходом. Тот же Гречишников работал в КБ-11 с мая 1947 года. И наличие на «Объекте» старого друга и коллеги, конечно же, облегчило Фишману вхождение в новую жизнь и в новую работу.

Судьбы Фишмана и Гречишникова были в чем-то очень не схожи, но во многом, напротив, — близки. Молодому слесарю Фишману из Харькова знания давались нелегко — не по причине малых способностей, а по непростым житейским обстоятельствам. Его же ровеснику Гречишникову (Владимир Федорович родился тоже в 1917 году), было проще. Родом из Уфы, из семьи лесничего, он имел существенно лучшие «стартовые» возможности.

Прошу читателя не путать лесничего с лесником. Лесниками были простые мужики, а начальствовал над ними человек со специальным лесным образованием — лесничий, руководивший лесничеством. На Урале, в местах заповедных и легендарных, лесничий был, конечно, фигурой влиятельной и входил в круг избранной местной интеллигенции. В доме было много книг, и их любили. Мать Володи закончила с отличием гимназию, а потом много преподавала. Поэтому и путь к высшему образованию у мальчика был запрограммирован, по сути, с младенчества всей той атмосферой, которая царила в семье родителей.

У Фишмана все было сложнее… Но Гречишников и Фишман были не просто ровесниками! Они были гражданами новой страны, формировавшей их как активных, деятельных участников ее преобразования. И поэтому с какого-то момента, когда они вышли на самостоятельную дорогу, они оказались в одном строю, что и неудивительно. Дорога-то была одна — к могучей и всесторонне развитой державе.

Владимир Гречишников окончил Московское Высшее техническое училище, защитил диплом на тему «16-цилиндровый авиационный двигатель». И, занимаясь в ЦИА-Ме дизелями, попал на Кировский завод, где уже трудился Фишман. Во время войны они вместе работали на Урале, и тогда Гречишников получил свой первый скромный орден — «Красную звезду», «Звездочку».

После войны их пути временно разошлись — Фишман вернулся в Ленинград, Гречишников остался на Урале и быстро рос, став заместителем Главного конструктора Уральского моторостроительного завода по опытным работам. Теперь вместо танковых дизелей завод готовил универсальный дизель, годный и для катеров, и для тракторов, и для экскаваторов. Но, так же как и Фишману, Гречишникову суждено было заняться иным.

В декабре 1946 года его имя последний раз появляется в открытой печати: областная газета «Уральский рабочий» публикует очерк «Они создают новый двигатель». А весной

1947 года тридцатилетний конструктор направляется по партийному набору на абсолютно засекреченный «Объект № 550» особой государственной важности, который в документах ограниченного ознакомления назывался также «Приволжская контора Главгорстроя СССР», «КБ № 11» или просто «КБ-11». Вначале Гречишников — старший инженер, затем — начальник группы.

С конца 1948 года он — еще и начальник Фишмана, попавшего под начало старого друга и товарища. К этому времени «изделие РДС-1» (как называли атомную бомбу) находилось уже в стадии завершения инженерной разработки. Предстояли первые полигонные испытания на Семипалатинском полигоне. Одним из нерешенных еще принципиальных вопросов оставалась окончательная сборка РДС-1, - то есть вопросы приведения заряда в состояние окончательной готовности к ядерному взрыву.

Именно на этом этапе в работу над нашим «первенцем» включился Давид Абрамович.

Глава 3

КБ № 11, изделие РДС-1 и здание «ДАФ»

К МОМЕНТУ появления в КБ-11 Фишмана там произошли важные изменения — как кадровые, так и структурные. Причем, даже сегодня во всем, что тогда произошло, историки Атомной проблемы до конца не разобрались, и, надо признаться, история первых полутора лет жизни КБ-11, старейшего и крупнейшего центра оружия, не во всем внятно объяснима именно в ее «конструкторской» части. Время с зимы 1947-го по лето

1948 года оказалось неоднозначным. Возможно, это объясняется коллизией, которую можно условно обозначить как «Турбинер — Духов». И на этом (и на кое-чем еще) надо остановиться подробнее.

Но вначале — о самом «конструкторском бюро» (кавычки тут вполне уместны) № 11. Как уже говорилось, оно было образовано Постановлением Правительства от 9 апреля 1946 года, подобрали, вроде бы, и место дислокации. Однако практическая деятельность началась не сразу, а с середины 1946 года, и вначале — на базе существующих организаций. Обоснованность же употребления выше кавычек видна уже из того, что свою работу новое «КБ» начало не с конструирования, а с исследований. В основном — в Москве и под Москвой.

Эксперименты были по преимуществу взрывными, и необходимость проведения большого числа взрывов торопила с переводом всех работ «в леса», где нет чужих ушей и глаз… С мая 1947 года уже в поселке Сарова начинают работать первые четыре лаборатории: рентгеновская; взрывчатых веществ; исследования деформации металлов взрывом и контроля специзделий. Конструкторские же работы начались в Сарове даже раньше — с февраля 1947 года.

Период становления проходил негладко, а одной из важнейших и новых проблем была при этом так называемая сферическая сборка — основной узел, содержащий металлическое ядро, окруженное мощным сферическим зарядом взрывчатого вещества (ВВ). Пока работы велись с инертным ядром («штатного» плутония тогда в СССР не было ни грамма), но в реальной бомбе вместо инертного ядра должно было находиться ядро из делящегося материала — плутония.

Для обеспечения ядерного взрыва надо было с очень высокой синхронностью (т. е. одновременно) инициировать заряд ВВ по всей его поверхности так, чтобы сходящаяся сферическая ударная волна взрыва с очень высокой симметрией обжала плутоний, переводя его в сверхкритическое состояние.

Кроме большого объема расчетов тут было невозможно обойтись без того спасительного метода «тыка», без которого не обходится ни одна серьезная исследовательская работа. Этот могучий метод применительно к чисто научной деятельности носит более благозвучное название «метод итераций» или «последовательных приближений», а практически это выглядело как многочисленные и долгие по времени серии взрывных экспериментов, где за один раз подрывалось несколько сотен килограммов ВВ с высокой энергетикой.

Первые опыты начались еще в Москве, на базе НИИ-6 Министерства сельскохозяйственного машиностроения. Тогдашний Минсельхозмаш к сельскому хозяйству никакого отношения не имел — это была просто «крыша» для ряда оборонных работ. Проводили опыты и на подмосковном Софринском полигоне. Но требовалось провести сотни опытов, иногда по несколько в день. Софрино, да и любой другой полигон в плотно заселенном Подмосковье, для этого не годилось. И выбор «отцами-основателями» в качестве базы КБ-11 глухого мордовского поселка Сарова в «заповедных и дремучих дальних муромских лесах» не в последнюю очередь объяснялся необходимостью проведения в спокойной и уединенной обстановке масштабных и долговременных взрывных работ.

Хотя, как уже сказано, сопутствующие факторы тоже благоприятствовали: отдаленность от населенных пунктов при относительной близости к столице; наличие узкоколейной железной дороги, небольшого завода и комплекса зданий бывшей Саровской пустыни, где можно было сразу же разместить некоторые подразделения «Объекта № 550».

На отдельном ядерном оружейном институте вне Москвы настаивал Курчатов, о том же писал и академик (с 1953 года) Векшинский, о котором я еще скажу позднее отдельно. Сыграли свою роль, надо полагать, и рекомендации начальника внешней разведки Павла Фитина. Он был серьезно обеспокоен начавшимися утечками информации о ядерных работах за кордон. Фитин тоже предлагал «перенести центр работ по созданию атомного оружия в какой-нибудь отдаленный от Москвы район страны».

ИТАК, в феврале 47-го в Сарове появились первые «чистые» конструкторы будущей атомной бомбы. Штатное расписание КБ № 11 предусматривало три научноконструкторских сектора (НКС):

• НКС № 1 по общей компоновке и силовым корпусам во главе с Виктором Александровичем Турбинером;

• НКС № 2 по разработке центрального узла (заряда) во главе со старшим инженером-конструктором Николаем Александровичем Терлецким;

• НКС № 3 по разработке приборов и специального оборудования во главе с Н.Г. Масловым (с 11 сентября 1947 года НКС-3 возглавил Самвел Григорьевич Кочарянц).

Вначале в секторах имелось всего по несколько сотрудников, и лишь по мере расширения работ численность их несколько возросла.

Ядерные заряды даже первых схем — весьма своеобразная инженерная конструкция. С одной стороны она внешне не так уж сложна, если сравнивать ее, скажем, с мощным авиационным карбюраторным двигателем внутреннего сгорания. Внешнюю сравнительную простоту зарядов не раз отмечали и сами их конструкторы. Но к этой обманчиво простой конструкции предъявляется целый комплекс требований, характерных только для нее! Причем сами эти требования — особенно на первых порах — не всегда были очевидны, и не только формулировка их, но само осознание необходимости выдвижения тех или иных требований представляли собой отдельную проблему. Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что — точнее не скажешь… Характерной деталью может быть история с зачеканиванием сусальным золотом шлица на винтах в РДС-1, о чем в своем месте будет рассказано.

Особенно сложно оказалось определить суть компетенции НКС № 2 Николая Александровича Терлецкого. Как раз он-то — еще как сотрудник НИИ-6 — и начинал первым возиться со сферическими сборками в Софрино. И еще в НИИ-6 он был связан с созданием конструкции так называемой фокусирующей системы заряда — по заданию Ю.Б. Харитона.

По всему выходило так, что самую оригинальную и трудно дающуюся «изюминку» конструкции делал Терлецкий и его люди, в том числе — Гречишников. Хронология тут простая. С лета 1946 года Терлецкий начал — как потом говорили в Сарове— «корчевать пни» взрывом под Софрино. С зимы 1947 года он занимается этим уже в Сарове, а в мае 47-го под начало к нему приходит, в числе других, такой выдающийся уже тогда конструктор, как Гречишников, и разворачивается в полной мере напряженная и кропотливая работа по заряду.

Это — НКС-2 Терлецкого, отвечающего непосредственно за заряд. И из конструкторов только Терлецкий и его люди знали физическую схему заряда — для остальных она была таинственным «черным ящиком».

А был и НКС-1 Турбинера, отвечающего за корпус бомбы. Тогда, в конце сороковых годов, у стратегического ядерного оружия мог быть только один носитель — авиационный, а конкретно — тяжелый бомбардировщик Туполева Ту-4. Соответственно, ядерный боеприпас мог быть тоже лишь одного типа: авиационная бомба. Собственно, КБ № 11 и делало ее, включая баллистический корпус, систему автоматики подрыва и прочее. И в постановлении Правительства, подписанном Сталиным, говорилось о бомбе.

Но «сердцевиной» ее был, конечно, сам заряд.

То, что этот заряд будет установлен в некую авиационную бомбу РДС-1, было ясно с самого начала. Поэтому разработка баллистического силового корпуса, подвеска заряда в нем, общая компоновка изделия, проблемы сброса с носителя, то есть, то, чем занимался сектор Турбинера, были очень важными составляющими общей задачи. Но, все же, — не самыми «мутными», не самыми непонятными, не самыми пионерскими.

Тем не менее, как водится, бросается в глаза прежде всего то, что лежит перед глазами. В нашем случае это — внешние обводы Бомбы, ее корпус. И не Терлецкий брал «узел» Турбинера, чтобы вкомпоновать его в свой, а, напротив, Турбинер встраивал в общую конструкцию «узел» Терлецкого, приборы Кочарянца и т. д.

Так что формально Бомбу делал Турбинер — потому что он вел общую ее компоновку и, как считал он сам, вел «первую скрипку». К тому же, с февраля 1948 года Виктор Александрович стал начальником Терлецкого и официально — по предложению Турбинера три конструкторских сектора были преобразованы в единую структуру. И Турбинер возглавил конструкторский сектор в составе трех конструкторских отделов (№ 1 Н.Г. Маслова, № 2 Н.А. Терлецкого, № 3 С.Г. Кочарянца), отдела № 4 С.И. Карпова и группы нормализации и стандартизации Д.М. Урлина.

Конструкция собственно атомного заряда по-прежнему разрабатывалась в отделе Терлецкого, куда и был направлен Фишман по прибытии в КБ-11. К тому моменту, судя по всему, уже сформировался конфликт «Турбинер — Терлецкий», начавшийся как конфликт «НКС-1 — НКС-2».

Но это было лишь прологом! Практически одновременно с приходом Давида Абрамовича на «Объект» к атомным конструкторским работам был привлечен известный танковый конструктор Духов, один из ведущих участников танковой уральской эпопеи.

10 июня 1948 года в Москве, в Кремле, Председатель Совета Министров Союза ССР И. Сталин подписал, а Управляющий делами Совета Министров СССР Я. Чадаев контрассигнировал (скрепил) своей подписью Постановление СМ СССР № 1991-775 сс/оп «Об укреплении КБ-11 руководящими конструкторскими кадрами». Буквы «сс/оп» означали «Совершенно секретно — Особая папка», а КБ-11 было многоликим в своих функциях сверхсекретным «Объектом», единственной задачей которого было тогда решение советской Атомной Проблемы.

Постановление предписывало Министру Вооруженных сил СССР Булганину откомандировать в распоряжение Лаборатории № 2 АН СССР Николая Леонидовича Духова на должность заместителя Главного конструктора КБ-11 с одновременным вводом его в Научно-технический совет при Лаборатории № 2 АН СССР по вопросам КБ-11.

Постановлением на Духова (а также на одновременно с ним направляемого на «Объект» капитана 1 ранга Владимира Ивановича Алферова) распространялись особые условия «в части оставления их в кадрах Советской Армии и материального обеспечения». В назначении Духова, очевидно, сказалось то, что его хорошо знал директор КБ № 11 Павел Михайлович Зернов. Знал еще с войны, с Урала.

Так сорокачетырехлетний конструктор тяжелых танков Духов волею судеб и распоряжением Сталина попал в первые советские «бомбоделы». И вскоре конфликт, начавшийся как конфликт «НКС-1 — НКС-2» и продолжившийся как конфликт «Турбинер — Терлецкий», окончательно оформился уже как конфликт «Турбинер — Духов»…

НИКОЛАЙ Леонидович Духов безусловно сыграл положительную роль в окончательном становлении КБ-11 и в создании того стиля работы в КБ, который во многом воспринял и культивировал впоследствии Давид Абрамович, поэтому рассказ о Духове — как и о других коллегах Фишмана — в этой книге вполне уместен.

Как создатель бронетанковой техники Николай Леонидович был к тому времени не только сложившейся, но и заслуженно признанной, крупной фигурой, Героем Социалистического Труда. За более чем полтора десятка лет до этого, после окончания в 1932 году Ленинградского политехнического института, молодого полтавчанина направили на

Кировский завод. Там он с головой ушел в тракторостроение, а затем его взял к себе знаменитый танковый конструктор Жорес Котин. И уже в 1938 году Духов назначается ведущим конструктором танка КВ («Клим Ворошилов»). А в 1939 году он впервые в своей жизни становится заместителем Главного конструктора. Пока что — «танковым».

Война для Духова, как и для Фишмана, для Гречишникова, была круглосуточной работой

— он провел ее на Челябинском тракторном заводе (завод № 100), где строил танки. С 1943 года Николай Леонидович — Главный конструктор завода и в том же году удостоен звания Героя Социалистического Труда. Как вспоминал сам Фишман, там-то, в Челябинске, Гречишников и познакомил его с Духовым — в 1945 году.

С 1944 года Духов одновременно с работой на заводе возглавлял кафедру гусеничных машин Челябинского политехнического института, а после войны генерал-майор Духов опять возвратился к тракторам. Его заботой стал пахотный трактор С-80. В это время к Духову приходит широкая всесоюзная известность, его портреты печатаются в газетах и журналах. Однако длилось это недолго — Духова направляют в распоряжение «атомного» Первого главного управления, и он до конца жизни оказывается на строжайшем «секретном листе». Начинается «бомбодельный», самый тихий по публичной известности и самый громкий по глобальным результатам, этап профессиональной и человеческой судьбы и Духова, и его коллег военного времени, оказавшихся в КБ-11.

А ЧТО ЖЕ Турбинер?

Виктор Александрович Турбинер был опытным и знающим инженером. К моменту его подключения к атомным работам Турбинеру исполнилось 35 лет (он родился в 1910 году в Екатеринославе-Днепропетровске), и его конструкторская деятельность началась в 1933 году, параллельно с учебой в МВТУ имени Баумана. С 1937 года Турбинер — конструктор, затем — начальник сектора, а еще позднее — главный конструктор Опытного завода Наркомата авиационной промышленности СССР. По служебным делам ездил в тридцатые годы в США, а с 1945 года стал начальником специального конструкторско-технологического бюро Московского авиационного завода № 165. Приглашение его в КБ-11 было вполне логичным и оправданным. Как это происходило конкретно, сейчас установить трудно, но есть основание предполагать, что не обошлось без участия непосредственно Курчатова и Харитона — как-никак речь шла о принятии «в компанию» новой фигуры не последнего значения.

Так или иначе, вклад Виктора Александровича в решение Атомной Проблемы — бесспорен и реален, и это однозначно видно из ныне рассекреченных документов. Увы, вышло так, что десятилетиями о нем не знали даже новые поколения оружейников-конструкторов. Очевидно, сказалось сочетание целого ряда неоднозначных факторов. Но, зная дальнейшее развитие событий, сегодня можно сказать, что уход (или — точнее, «увод») Турбинера на второй план был обусловлен скорее объективными обстоятельствами, а не чьим-то волюнтаризмом.

Через много лет, в апреле 1992 года, выступая в Доме ученых РФЯЦ-ВНИИЭФ на Конференции по истории разработки первых образцов ядерного оружия, Юлий Борисович Харитон рассказывал:

«В самом начале 1946 года (скорее всего в датах Юлий Борисович был не совсем точен. — С.К.) мне в помощь был переведен с одного завода, изготовлявшего оборудование для горных работ (очевидно, еще один сбой памяти у почти 90-летнего Юлия Борисовича. — С.К.), главный конструктор этого завода Турбинер. Первое время он руководил конструкторскими работами.

В 1948 году было предложено перевести к нам более сильные конструкторские кадры. Для этого нас с Зерновым командировали на завод, где Главным конструктором танков был Духов. Ас завода, находившегося на Каспийском море, предложили директора завода Алферова. Мы должны были пригласить их перейти к нам. Они были соответственно проинструктированы, вопросов не возникало. Сразу было видно, это действительно конструкторы высокого класса. Турбинера постепенно как-то оттеснили, что закончилось его уходом от нас (Турбинер был откомандирован из КБ-11 в распоряжение Главка в 1951 году. — С.К.).

Правда, ему предлагали быть заместителем Духова, но он отказался. Я чувствовал, что поступили с ним как-то нехорошо, но сделать ничего не мог»…

После прибытия Духова и Алферова на Объект, научно-конструкторский сектор был вновь разделен, на этот раз на два подразделения — НКС-1 и НКС-2. Генерал-майор инженерно-танковой службы Духов стал заместителем Главного конструктора Харитона и начальником НКС-1. Капитан 1-го ранга Алферов принял НКС-2 тоже в ранге заместителя Главного конструктора.

Итак, по отношению к бывшему начальнику НКС Турбинеру была проявлена несправедливость? На первый взгляд — да. Но далее Юлий Борисович признался:

«.я, честно говоря, впервые увидел, как ведется по-настоящему вся конструкторская документация. Это был совершено другой класс. Для пользы дела, конечно, большое значение имело привлечение к руководству Духова и Алферова».

Духов действительно предлагал Турбинеру остаться его заместителем, но Виктор Александрович отказался в весьма резкой манере, что следует из позднейших воспоминаний самого Турбинера. Причем характерна и показательна — со слов Турбинера

— мотивировка его отказа. Осенью 1948 года он заявил Духову в присутствии Зернова: «Все уже сделано моими сотрудниками и под моим руководством. Все вопросы создания первой атомной бомбы как по заряду, так и по изделию в целом, завершены. Доработок не требуется…»

Сказано это было, конечно, в сердцах — до испытания РДС-1 оставался год, и работы всем

— конструкторам в том числе — предстояло выполнить немало. Внимательное изучение 8томного издания РФЯЦ-ВНИИЭФ «История создания ядерного оружия в СССР 19461953 годы (в документах)» убедительно показывает и доказывает, что многие вопросы — конструкторские, технологические, смежные — к тому времени как раз решены не были\

Достаточно привести выдержку из выступления одного из заместителей Харитона, начальника научно-исследовательского сектора (НИС) профессора Кирилла Ивановича Щелкина, на совещании 11 октября 1948 года у начальника «Объекта» генерал-майора ИТС П.М. Зернова, где присутствовали также Ю.Б. Харитон, Л.В. Альтшулер, Е.И.

Забабахин, А.Д. Захаренков, И.А. Терлецкий и другие.

Щелкин тогда заявил:

«Задержка с опытами на малых радиусах произошла из-за неотработанности заряда в конструктивном и технологическом отношениях».

А вот отрывок из «Краткого технического отчета» о работе отдела 25 за II квартал 1949 года от 15 июля 1949 года, подписанного заместителем начальника отдела Матвеевым:

«За отчетный период работа отдела проводилась по следующим направлениям:

1. Выяснение роли алюминиевой оболочки в конструкции центральной части на сглаживание неоднородностей во фронте ударной волны.

2. Проверка конструкции полюсного элемента.» и так далее.

Это — работы весны и даже лета 49-го года! До первого испытания 29 августа оставались считанные недели, а окончательно все решено не было — вопреки уверенности Турбинера, высказанной им годом (!) ранее.

Возможно, дело тут было не только в ущемленном самолюбии Виктора Александровича, а в том, что в силу особой секретности даже Турбинера вряд ли очень-то пускали «внутрь» непосредственно заряда, и он не был в полной мере осведомлен обо всех сложностях и трудностях по этой части.

В описанной выше и ныне достоверно практически невосстанавливаемой коллизии отразились и какие-то черты времени, и особенности переходного периода в оружейной работе от первых экспромтов к новому — более основательному качеству ее. Любителям же отыскивать причины в развернувшейся «борьбе с космополитизмом» могу сообщить, что в атомной отрасли она место быть не имела. Но, похоже, новому уровню задач Турбинер не соответствовал, и его замена оказалась оправданной. Конечно, «лошадей на переправе не меняют», но тут ведь сменили не «рабочих лошадок» вроде Терлецкого или Гречишникова, а, так сказать, одного из «кучеров». Управляемость была не только не утрачена, а укрепилась — Духов не был новичком в проблеме реализации крупных инженерных проектов. И опыт он с собой принес ценный, в том числе — с точки зрения будущего.

ГЛАВНОЙ официальной конструкторской фигурой «Объекта» стал генерал-майор Духов. А вскоре по приказу начальника КБ-11 Зернова от 29 декабря 1948 года научноконструкторский сектор № 1 получил — «в целях соблюдения государственной тайны» — наименование «сектор № 38». В этот «первый-тридцать восьмой» сектор входили отделы №№ 39–44 во главе с Н.Г. Масловым, Н.А. Терлецким, С.Г. Кочарянцем, А.П. Павловым и В.К. Лилье (оба — отдел № 42), С.И. Карповым и Д.М. Урлиным.

И теперь в число их младших коллег входил Давид Абрамович… Разница в служебном положении Фишмана и Духова была тогда, конечно, велика, но чувство общего, старого, путиловского а потом уральского товарищества не могло не существовать. Тем более, что связующим звеном тут был Гречишников. Поэтому можно предполагать, что «вписался» Давид Абрамович в работу быстро и без того чувства некой внутренней неуверенности, которое знакомо каждому, кто хоть раз в жизни начинал что-то заново и всерьез.

Здесь делали советское атомное оружие, а по сути — создавали и новую науку, новые подходы к взаимоотношениям ученых, инженеров и производственников. И это — получалось! Кадры действительно решали все!

Удивительного в том ничего не было — активное ядро коллектива КБ-11 было из той когорты питомцев сталинской эпохи, которая оказалась мощнейшим личностным фактором социалистического преобразования России из лапотной в индустриальную. Это были люди из тех, на кого страна могла рассчитывать абсолютно, и кто это доверие оправдывал полной мерой.

Сталин принял Россию с сохой, а оставил ее с атомной бомбой. И роль Сталина в ликвидации атомной монополии США первостепенна — в первые годы работ по «урану» Сталин лично просматривал и подписывал все основные документы. Это — так! Огромна роль в решении Атомной проблемы Лаврентия Павловича Берии и Игоря Васильевича Курчатова. Но ведь были же и те их младшие товарищи и соратники, которые практически совершали этот переход от сохи к бомбе, которые создавали могучую материальную базу могущества Державы.

А у этих младших соратников были свои товарищи, своя опора. И ряд выстраивался так: Сталин. Берия. Курчатов. Харитон. Духов. Терлецкий. Гречишников.

С августа 1948 года замыкающим в этот славный строй встал Фишман.

И в новом деле ему предстояло сделать многое.

КАК МЫ УЖЕ знаем, на предприятии Давид Абрамович встретился со своим давним коллегой и другом Владимиром Федоровичем Гречишниковым, с которым работал во время войны на танковом заводе № 76 в Свердловске. Становление Гречишникова на новом месте — уже как конструктора ядерных зарядов — к тому времени закончилось, и он руководил конструкторской группой в отделе Терлецкого, куда был назначен и Фишман. Забегая вперед, скажу, что позднее, в 1952 году, Гречишников стал начальником отдела, а Фишман — начальником одной из конструкторских групп.

С этими двумя именами, к слову, связан один позднейший трагикомический эпизод, в котором отразились некоторые уродства того времени… Начало пятидесятых годов… Обстановка в стране достаточно накалена, и вот один из «бдительных» работников технического отдела конструкторского сектора обнаруживает на подкладке демисезонного пальто Давида Абрамовича. иностранную (!?) этикетку.

Все понятно: заслан!

В политотдел «Объекта» (где, увы, одиозные личности имелись) покатилась бумажная «телега». И одному Богу известно, куда бы могла «увезти» она судьбу Фишмана, если бы не Гречишников. Владимир Федорович засвидетельствовал, что пальто Давид Абрамович выменял в Свердловске на буханку хлеба, а буханку получил на заводе в премию за успешную разработку оснастки для испытаний танковых дизелей.

Однако теперь под ударом оказался уже Гречишников — он нажил в политотделе недругов. Через какое-то время в отделе Гречишникова возник конфликт: беспартийный Фишман был назначен заместителем начальника отдела, с чем не соглашался секретарь партбюро. Владимира Федоровича вызвали на заседание политотдела. Как назло, именно в тот день проводил важное совещание заместитель Харитона Кирилл Иванович Щелкин (впоследствии Трижды Герой Социалистического Труда). Совещание затянулось, Владимир Федорович активно дискутировал, горячился и напрочь забыл о партийном вызове. Спохватился уже в восьмом часу вечера, заторопился, но тут замороченный долгим обсуждением Щелкин умудрился, совершенно нечаянно, конечно, прищемить Гречишникову дверью пальцы. Ни в какой политотдел Гречишников не попал и был — «за неуважение к политоргану», единогласно исключен политотделом из рядов ВКП(б). Владимира Федоровича это совершенно ошарашило, но что делать.

И вдруг.

Вдруг буквально через несколько дней на «Объект» приходит Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении ряда специалистов за успешное выполнение заданий по первой водородной бомбе РДС-6с. И Владимиру Федоровичу Гречишникову присваивается. звание Героя Социалистического Труда и присуждается Сталинская премия I степени. Конфуз. Конечно — для политотдела.

Гречишникову срочно предложили написать заявление о восстановлении в партии. Однако тут уж исключенный заупрямился: сами, мол, исключали, сами и выпутывайтесь. «Дело», естественно, «замяли».

Но это все было еще впереди — и неприятности, и радости. Пока же шел 1948 год, и не то что до РДС-6с, но и до РДС-1 было немало дней работы по фактически военному графику.

В ПЕРВЫЕ же дни Духов и Гречишников представили Давида Абрамовича Харитону. Встреча прошла в «Красном Доме» — так скорые на прозвища сотрудники «Объекта» назвали комплекс затейливых зданий, сложенных из старинного красного кирпича, где когда-то размещалось бывшее управление Саровской пустыни. Разговор шел о плане работ по конструкции — как тогда говорили — «единицы» (РДС-1).

В первой нашей открытой монографии «Советский атомный проект», написанной при участии и под редакцией академика Е.А. Негина говорится: «Д.А. Фишман является автором ряда важнейших для лабораторной отработки заряда методик, предложенные им конструкции центральных частей атомных зарядов стали прототипами для последующих поколений зарядов…». Однако в первое время Фишману пришлось заниматься не столько конструированием заряда, сколько вопросами обеспечения — в части, касающейся отдела Терлецкого — высокоточной сборки заряда в полигонных условиях. А отсюда вытекала и его нерядовая роль в подготовке первого «натурного» испытания Бомбы, которое было предварительно намечено на середину 1949 года.

Хотя Турбинер и ошибался, считая летом 1948 года работы по РДС-1 законченными, правда была в том, что конструкторы отдела Терлецкого продвинулись в деле разработки заряда далеко, и вопросы конструкции вели вполне грамотные разработчики. Поэтому Фишмана не подключили к уже налаженным работам, а поручили еще мало разработанный «куст» подготовки РДС-1 к испытаниям: некоторые проверки «изделия», сборка заряда на полигоне, транспортировка его из сборочного здания к месту испытаний, установка на испытательной башне и т. п. То есть, первая специализация Фишмана в новом деле определилась как «полигонная», и это, как показало будущее, сыграло в судьбе Давида Абрамовича роль исключительно положительную и выигрышную.

Во-первых, привлечение Фишмана к подготовке первых натурных испытаний первой нашей бомбы РДС-1 позволило ему (в условиях тогдашнего высокого «дробления» функций исполнителей для обеспечения секретности!) познакомиться со всей технологической «цепью» разработки и отработки боеприпаса и завязать первые широкие знакомства среди представителей смежных подразделений КБ-11 как на уровне исполнителей, так и руководителей. А это углубляло его понимание места и значения отдельных звеньев разработки.

Во-вторых, он сразу же попал в поле зрения самых высоких лиц Атомной Проблемы — вплоть до Курчатова. Позднее ему даже довелось пожать руку самому Берии, прибывшему на полигон к моменту испытаний РДС-1!

Время летело, сроки поджимали. Прошли зима и весна 1949 года — года первого нашего испытания, наступило и лето.

Фишман стал готовиться к поездке в Казахстан — на полигон. Включение в число участников первого испытания было особой, не всем выпадающей честью. «Список работников объекта для выезда в воинскую часть», утвержденный Директором «Объекта» Зерновым 28 июня 1949 года и включающий всего 71 человека, возглавляли фамилии самого Зернова, а затем — Харитона, Щелкина, Духова, Алферова, Зельдовича, Флерова.

Фамилия Фишмана стояла в списке под номером 49 (за Терлецким), и он был одним из двух представителей своего отдела на полигоне. Можно бы сказать, что Фишману крупно повезло, и это не будет неправдой! Однако не только в везении была суть — Фишман подготовил удачу своим трудом. И удача эта оказалась в профессиональном отношении очень богатой, потому что Полигон был идеальным местом для развития самостоятельности и обретения навыков организации динамичных и ответственных работ. Вдали от начальства и «Объекта», задолго до испытания, многое надо было решать самому и решать быстро.

Это была хорошая школа! И казахские степи, где разместился новый ядерный полигон, вскоре стали для Фишмана хорошо знакомыми. Забегая вперед, сообщу, что в период окончательного становления ядерных оружейных работ Давид Абрамович был непременным участником всех полигонных испытаний вплоть до испытания первого термоядерного заряда РДС-6с (у журналистов это называлось «водородной бомбой»), а затем и этапного заряда РДС-37.

В первой же половине июля 1949 года Фишман выехал «в степь» впервые.

МЕСТО дислокации полигона выбрать было не так-то просто даже на необъятной территории СССР. Американцам в этом отношении было проще, потому что в США не только хватало пустынь, но они были еще и удачнее, так сказать, расположены. К тому же, в США не было необходимости в сверхвысоком уровне секретности: они были первыми, и факт наличия у Америки ядерного оружия никто скрывать не собирался, этот факт, напротив, после Хиросимы и Нагасаки афишировали. Положение СССР было иным: мы даже после удачного испытания РДС-1 не сразу признали публично сам факт успеха, и тому были свои причины, о которых — в свое время…

Ядерный полигон (его назвали Учебным полигоном № 2 Министерства Вооруженных Сил СССР) надо было дислоцировать в местах, во-первых, пустынных, а во-вторых — в перспективе не предполагаемых к хозяйственному освоению. Поэтому окончательный выбор пал на район западнее областного центра Казахской ССР Семипалатинска. Равнина в 160 километрах от города — дно древнего моря, окруженная с трех сторон невысокими, до 200 метров горами, оказалась приемлемой во всех отношениях, и на высоком берегу Иртыша в 120 километрах от Семипалатинска быстро возник военный городок испытателей. Началось обустройство и будущих испытательных «площадок» полигона, быстро получившего жаргонное наименование «Двойки».

Территория городка — «Берег», со штабом воинской части, с жилыми зданиями, получила наименование площадки «М». В двух километрах от городка расположилась площадка «О» — научный центр полигона с лабораториями.

Далее, ближе к Опытному полю (площадке «П»), шла площадка «Ш» с двумя 8-квартирными домами для прикомандированных, столовой и котельной с электростанцией.

Еще ближе к Опытному полю, на его восточной окраине, возникла площадка «Н» с рядом сборочных и служебных зданий.

Один подвиг в этих краях уже был совершен — военные строители работали над сооружениями Полигона и зимой (а в этих местах морозы достигают 50 градусов при ветре 20–30 метров в секунду), и летом (когда стоит 50-градусная жара).

Всего надо было построить 693 здания и сооружения — и постоянных, и тех, которые должны были испытать воздействие взрыва и дать первое представление о стойкости зданий к его поражающим факторам. К 27 июля 1949 года было построено 676 сооружений, а остальные находились в стадии завершения. Строителей торопили, и строители торопились. Наступал пик жары, и пота на сухую казахскую землю проливалось немало.

Несладко пришлось и гражданским разработчикам РДС-1, хотя строители и руководство КБ-11 об их удобствах— насколько это было возможным — позаботились. Как вспоминал активный участник испытания 1949 года Виктор Иванович Жучихин, погода в августе стояла тихая, но очень жаркая — под 40 градусов. Досаждала и пыль, к которой, впрочем, привыкли. Зато в кирпичных производственных зданиях было прохладно, кормили отлично, всегда работал душ.

В свободное время (случалось ведь и такое) слушали музыку, читали книги, играли в футбол, волейбол. Все ведь — за редким исключением — были молоды. И, конечно, не последним фактором хорошего настроения было то, что уже прибывшие руководители Проекта (Щелкин, Духов, Алферов и другие), жившие на площадке «М» (то есть, «на Берегу»), имели с площадкой «Ш» постоянную связь и сообщали: тем, как устроены испытатели КБ-11, интересуется сама Москва! Привет от Правительства стимулировал лучше любых премий. Ведь это — собственно, был привет от Сталина, ибо он был Председателем Совета Министров СССР.

Сталин следил за работами в Сарове, следил он и за работами на казахской «Двойке»… И само это внимание показывало и доказывало: не Сталин, а сама ситуация торопит. В США откровенно кичились атомной монополией и считали, что русские не смогут создать свою Бомбу ранее середины 50-х годов. Отсюда делался вывод — можно угрожать России безнаказанно.

Да, лето 1949-го года было для советских ядерщиков жарким во всех отношениях. Первые контрольные сроки окончания разработки первой советской Атомной Бомбы, ранее установленные Сталиным, пришлось корректировать по вполне объективной причине — не было наработано необходимое количество плутония. Но теперь никому не хотелось переносить сроки испытаний еще раз. Причина была не в страхе — как это сегодня пытаются представить супер-«прогрессивные» журналисты и «деятели российской демократии». Внимательное изучение документов тех лет свидетельствует скорее об элементах чуть ли не разгильдяйства, порой проникавшего даже в среду разработчиков. А заканчивалось все — чаще всего — просто выговором или «нахлобучкой».

Позднее сын Кирилла Ивановича Щелкина, ссылаясь на слова отца, писал, что за все время руководства Берией атомными работами, не был репрессирован ни один работник атомной отрасли. Так что бериевская «политика кнута и нагана» относится к области чистого (или — грязного?) вымысла «демократов». Однако абсолютное большинство сотрудников «Объекта» и без понуканий понимало всю остроту внешнеполитической обстановки, помнило об атомной угрозе Америки. И это заставляло торопиться лучше, чем любые грозные приказы, которых, к тому же, и не было — было достаточно чувства долга и ответственности перед Родиной.

В соответствии с новыми сроками древние целинные земли должны были впервые оплавиться «атомным» огнем в конце августа 1949 года.

Время летело, сроки поджимали.

И ТУТ, возможно — несколько отвлекаясь от темы, а возможно — и нет, надо сказать несколько слов о значении разведывательных данных для создания РДС-1.

К началу атомных работ, в СССР уже имелись научно-технические, технологические, кадровые и экономические предпосылки для решения такой беспрецедентной задачи, как создание новой передовой отрасли промышленности, теснейше связанной с передовыми областями научного знания. Страна еще не оправилась после жестокой войны, погибли миллионы ее граждан, в развалинах лежали многие города, были разрушены целые отрасли промышленности. Но предпосылки были!

Страна восстанавливалась и одновременно создавала новую отрасль — атомную. Именно эта задача была приоритетной в общей ядерной оружейной работе. Ведь Бомбу и все ее составляющие элементы надо было сделать, произвести… И именно это была в состоянии совершить сама страна, опираясь исключительно на свои внутренние возможности. Об этом необходимо помнить, оценивая роль разведки в решении Атомной Проблемы.

По линии внешней разведки были получены, причем своевременно, а точнее — даже заблаговременно, ценнейшие данные, вплоть до конкретных числовых данных по ядерным константам. И все это, хотя сами данные были доступны лишь двум-трем десяткам ядерщиков (полностью — Курчатову, менее — Харитону, еще менее — Зельдовичу, и так далее), имело важнейшее значение. Не в последнюю очередь разведчикам Игорь Васильевич Курчатов был обязан своей репутацией физика с удивительной интуицией, позволяющей чуть ли не из воздуха выхватывать верные цифры! В действительности же его интуиция нередко объяснялась информацией.

Однако усилия разведки обеспечивали — как максимум — получение подробных сведений и данных. А для полноценного их осмысления требовались ученые примерно такого же класса, как и те, кто впервые пришел к верному решению в США. К тому же надо было понять — не имеем ли мы дело с дезинформацией? И разведывательную информацию — ее цифры, надо было проверить вначале расчетом, а затем и экспериментом. Так что даже наличие самых подробных разведывательных сведений само по себе проблемы не решало.

Показательна, например, история нейтронного запала первой советской атомной бомбы. Разведывательные данные из США содержали сведения об инициаторе — источнике нейтронов на основе уникального радиоактивного материала полония-210. Сведения о нейтронном инициаторе были весьма подробными. Но где взять этот самый полоний? Требовалось срочно организовать его производство, и вот тут могли помочь лишь собственный опыт и накопленный в стране научно-промышленный потенциал. Первоначальное количество Ро^210 было выделено из радия-эквивалента Государственного фонда Министерства финансов.

Затем было развернуто постоянно действующее производство Ро^210. Исходным материалом был облученный в реакторе металлический висмут. В основе же процесса выделения Ро^210 лежала технологическая операция его осаждения из азотнокислых растворов висмута на поверхность порошкового металла высокой чистоты, получаемого электрохимическим способом. Многократное переосаждение увеличивало коэффициент обогащения в миллион раз. Все это могли совершить лишь профильные отечественные специалисты, а не мастера разведки!

Можно напомнить и историю с получением графита сверхвысокой чистоты для будущего уран-графитового реактора, ряд данных по которому также был получен разведывательным путем. Требовался материал с крайне жесткими характеристиками сечения захвата нейтронов, а это означает фантастическую химическую чистоту графита, фактически — чистого углерода без малейших примесей. Такого графита страна ранее не производила — в том просто не было нужды. И когда Курчатов выставил свои требования, выяснилось, что необходимо, по сути, качественно иное производство. Такого — сверхчистого — графита в СССР не делали. Новые нормы чистоты графита были настолько непривычны, что сотрудник Курчатова И.С. Панасюк вспоминал как один из заводских инженеров настойчиво пытался выяснить — каким методом и при каких давлениях заказчики графита делают… алмазы?

Надо помнить и о том, что методик измерений, оборудования для аттестации готовой продукции по сечению захвата также не существовало. И по заданию Курчатова И.Я. Померанчук и И.И. Гуревич разработали методы измерения сечения захвата на специально созданной — впервые в СССР — установке.

То есть Россия многое и даже очень многое в Атомной Проблеме делала и сделала сразу — с самого начала — сама\ В отличие, к слову, от Америки, которой помогал делать Бомбу весь почти научный мир планеты.

Однако тщательно осмысленные и экспериментально проверенные данные из США, полученные разведкой, позволяли сократить время разработки, идти вперед быстрее и увереннее. И это было, конечно, очень важным фактором!

Собственно, фактор времени был тогда важнейшим. Потому так широко и использовались, после оценки и проверки специалистами, разведывательные данные, потому и отставлялись — пока — в сторону собственные идеи и максимально копировалась американская физическая схема Бомбы, что фактор времени становился критическим, а вопрос сроков — вопросом жизни и смерти России. Не успей мы вовремя создать собственную Бомбу, могли бы получить десятки и сотни хиросим на собственной территории.

ВЕРНЕМСЯ, впрочем, в лето 49-го. Все неурядицы и проблемы когда-то иссякают, и начинается последний рабочий этап, завершением которого оказывается испытание — удачное или.

Или — неудачное.

Как уже было сказано, к лету 1949 года подошло время экспериментальной полигонной проверки того, над чем КБ-11 и вся новая атомная отрасль работали несколько лет. Теперь фокус усилий постепенно перемещался в Казахстан, на «Учебный полигон № 2 Министерства Вооруженных Сил СССР» — так, напоминаю, был официально закодирован Семипалатинский полигон. Неофициально его называли «Двойкой», и этот арготизм быстро стал общеупотребительным.

В июне на Полигон № 2 с «Объекта» пошли первые эшелоны с «материальной частью», автомашинами и сотрудниками — предстояли первые работы, размещение материалов, расконсервация и монтаж оборудования, стендов и прочее. Кто-то из прибывших оставался и на испытания, большинство — выполнив задания, возвращалось обратно. На смену им прибывали те, кто должен был окончательно готовить Опыт и проводить его. Полетели с Объекта через среднерусские леса и Уральские горы в гористые степи Казахстана и первые самолеты.

Старший инженер-конструктор Фишман направлялся на Полигон с передовой группой — в списке, утвержденном Зерновым 28 июня 1949 года. В графе «дата выезда» напротив фамилии Давида Абрамовича стояло «10–15.УН», так же, как и напротив фамилий заместителей Главного конструктора — К.И. Щелкина, Н.Л. Духова, В.И. Алферова, директора завода № 2 А.Я. Мальского и непосредственного начальника Фишмана — Терлецкого.

В графе «Для каких работ» пояснялось: «Для работ по монтажу оборудования и подготовке приспособлений для заправки тяжелого топлива».

В графе «Когда возвращается обратно на объект» напротив фамилии «Фишман» стояло неопределенное «По окончании опыта». Для того чтобы вместо такого «срока» в документах появилась вполне конкретная дата, надо было этот опыт провести.

Еще одна деталь: графа «Примечание» тоже была не пуста, и там значилось: «В настоящее время находится на полигоне». То есть, в действительности Фишман включился в работы на месте предстоящего испытания уже со второй половины июня 1949 года одним из самых первых в КБ-11 и — выходит — самым первым среди конструкторов.

На фронте год идет за два… А тут счет, если иметь в виду нервные нагрузки, мог бы быть еще более высоким. Тем более — в ситуации, когда Фишман на первых порах оказывался сам себе командиром.

Напряжение нарастало уже с начала 49-го года. Еще 13 января Зернов провел совещание с Харитоном, Духовым, Щелкиным и Алферовым для рассмотрения программы тренировочных опытов на Полигоне № 2. Но по мере того, как решалось все больше вопросов и проблем, становилось не спокойнее, а, пожалуй, еще сложнее — на смену решенным вопросам приходили ранее неучтенные, объявившиеся только после того, как было выполнено учтенное. Что-то не ладилось, что-то срывалось — реальная жизнь есть реальная жизнь. Так, в программе от 13 января 1949 года, подписанной Ю.Б. Харитоном и К.И. Щелкиным, говорилось:

«На оснащение и освоение зданий и стендов группы КБ-11 на Полигоне № 2 потребуется 20–25 [дней], поэтому здания, заявленные КБ-11, должны быть окончены полностью и приняты не позже чем за 40–45 дней до большого опыта».

В действительности же некоторые здания принимались комиссиями в первых числах августа — за двадцать, а то и менее дней до исторического Большого Опыта. И вот как раз о зданиях-то рассказ у нас дальше и пойдет.

ОСНОВНЫЕ специализированные здания КБ-11 на полигоне назывались частью по номерам: 12П, 32П, 36П; а частью имели аббревиатуры: МАЯ-1 и МАЯ-2, ВИА, СМИ и ФАС. Было еще здание с почти игривым названием «Погребок».

«Погребок» 35П и был складом-погребом для хранения вспомогательных материалов здания 32П, где велась сборка зарядов взрывчатых веществ. Но что значили буквенные обозначения? Какие тайны скрывали странные аббревиатуры? Официальных расшифровок в документах той поры не отыскивается, спросить, увы, не у кого. Но есть логика, и она-то не оставляет места для особых сомнений.

Проще всего разгадать смысл наименования зданий МАЯ-1 и МАЯ-2. Как следует из «Акта о состоянии зданий и сооружений на площадке Н» от 4 августа 1949 года, они были складами «для хранения и раскупорки элементов сборного заряда из взрывчатых веществ». «Хозяином» же этих зданий, полностью за них отвечавшим, был инженер-подполковник Мальский Анатолий Яковлевич — директор завода № 2. Так что «МАЯ» — это ведомство Мальского.

Здание «ВИА» предназначалось «для монтажа и контроля спецоборудования изделия», а этим занимался сектор Владимира Ивановича Алферова. Тут, пожалуй, тоже все ясно.

Выходит, «аббревиатурные» названия зданий — это инициалы тех, кто был ответственен за них? Вроде бы и так, однако с инициалами «СМИ» и «ФАС» никого среди разработчиков из КБ-11 не было. Но в документах, связанных с подготовкой первого испытания, часто упоминается Главный инженер ГСПИ-11 (Государственного специализированного проектного института) инженер-полковник В.В.Смирнов. А в здании «СМИ» велись работы «по подготовке и контролю металлических изделий к сборке в здании 32П»… Как раз к этому имел отношение ГСПИ-11, так что нет особых причин сомневаться в «ГСПИшном» происхождении аббревиатуры «СМИ».

Здание «ФАС» предназначалось «для физических лабораторий спецназначения и размещения секретной части». Итак: «Физическая Аппаратура» плюс «Спецчасть» или «Секреты» приводит к «ФАС».

Но было еще и здание (сооружение) «ДАФ».

Это здание находилось рядом с металлической ферменной Башней, на вершину которой РДС-1 устанавливали для подрыва. В «ДАФе» планировалось проводить важнейшие работы: здание, как сообщалось в акте его приемки от 4 августа1949 года, предназначалось «для тонкой сборки испытуемого изделия».

График испытаний предусматривал, что после «тонкой», то есть — окончательной, с установкой плутониевого ядра в «изделие», сборки и последних проверок «изделие» РДС-1 на тележке выкатывается из «ДАФа» и на лифте поднимается на верх 37-метровой стальной Башни, где закрепляется. После этого отсчет времени до Взрыва шел на часы.

ЗДАНИЕ «ДАФ». Что же (или кого?) скрывала эта аббревиатура? На, казалось бы, незначительном моменте придется остановиться подробно, потому что мнения относительно расшифровки аббревиатуры «ДАФ» в разное время и разными людьми высказывались разные.

Даже кое-кто из ветеранов расшифровывал ее как ««Духов-Алферов-Флеров». Но, во-первых, все остальные «личностные» аббревиатуры имеют чисто персональную расшифровку — по человеку на здание, по зданию на инициалы человека. Во-вторых, в предполагаемой тройной «связке» из трех фамилий явно «лишний» Алферов. У него было свое «именное» здание «ВИА» на площадке «Н», где проводились все работы по автоматике подрыва и т. п. Группа Алферова работала и в ДАФе, но — весьма ограниченное время.

К тому же «сооружение ДАФ» при взрыве полностью уничтожалось, и, имея «свое», сохраняющееся здание вдали от центра Опытного поля, самолюбивый и амбициозный Алферов вряд ли согласился бы на свой инициал в интересующую нас аббревиатуру.

С другой стороны, и Духову иметь здесь свой инициал тоже вряд ли так уж улыбалось — по той же, хотя бы, причине. Но если бы уж Духов в названии здания «тонкой сборки» «присутствовал», то логично было бы (по аналогии с тем же «ВИА») именовать сие сооружение «НАД» или «ДНА», а то и — «ДУХ». Ан нет — в реальности мы имеем некое «ДАФ», в котором Духов — как кандидат на букву «Д» — похоже, отпадает.

Флеров? При всей его уже тогдашней весомости, как кандидат на букву «Ф» в тройной «связке» он не подходит по характеру руководимых им работ, несмотря на то, что его фамилия присутствует и в еще одном, выдвигавшемся позднее варианте расшифровки: «Давиденко-Апин-Флеров». Однако последний вариант подходит еще менее первого.

Начальник отдела 29 Георгий Николаевич Флеров (будущий академик и Герой Социалистического Труда) должен был руководить физическими измерениями «при снаряжении тяжелого топлива» (то есть — измерениями нейтронного и гамма-фона при установке в заряд плутониевого шара).

Начальник отдела 27/3 Виктор Александрович Давиденко отвечал за доставку на полигон «нейтронного запала» и его проверку на месте — как и начальник отдела 27/2 Альфред Янович Апин (был еще и начальник отдела 27/1 Виталий Александрович Александрович).

Но Давиденко, Апин и Флеров должны были выехать на полигон «в последнюю очередь» (официальная формулировка), то есть — непосредственно перед испытаниями. А здание «ДАФ» так именовалось в документации Полигона уже в двадцатых числах июля — за месяц до испытаний… И даже — раньше! Аббревиатуры «МАЯ», «СМИ» и «ДАФ» тоже фигурировали в «:объектовых» документах конца июня, когда Фишман уже находился в Казахстане.

Возвращаясь же еще раз к Духову, сообщу, что Николай Леонидович, вылетев на Полигон в середине июля, должен был в конце июля возвратиться обратно и окончательно отбывать на Опыт вместе с последней группой физиков. Так что «хозяином» «ДАФа» с самого начала считался Давид Абрамович Фишман. Должность у него тогда была, правда, невелика, зато ответственность и круг обязанностей — напротив, велики. У него даже свой шофер был — Бабкин. И опекал здание как представитель КБ-11 все время Фишман. «ДАФ» был в полном его ведении, он его вскрывал, он присутствовали там при всех работах и участвовал в них. И даже принимал там гостей, да еще и каких! В блокноте Фишмана 80-х годов, куда он записывал наброски воспоминаний, есть забавная запись: «ДАФ — харчевня с какао. И.В. Курчатов с удовольствием в степи подкреплял силы».

Был Фишман и одним из трех представителей КБ-11, входившим в состав приемочной комиссии по зданию «ДАФ». Два остальных — известный нам Мальский и начальник отдела 48 Владимир Степанович Комельков — имели тогда, в отличие от Фишмана, достаточно высокий статус и входили в приемочную комиссию по остальным зданиям. А вот здание «ДАФ» принимал вместе с ними и Фишман. Так что сомневаться далее невозможно: в период первого советского ядерного испытания на Семипалатинском полигоне было и здание имени Фишмана! «ДАФ» — это «Давид Абрамович Фишман».

Не исключен, к слову, и «согласительный» вариант. Возможно, вначале — при определении порядка и содержания работ на объекте — «ДАФ» назвали по Духову с Алферовым и Флеровым — как здание, где будут заняты в работах все подразделения КБ-11. Но в «ДАФе» хозяйствовал Фишман. И сама жизнь внесла справедливую и естественную корректировку. На Полигоне под «ДАФом» все понимали его «заведование». Впоследствии все здания окончательной сборки во всех случаях, когда окончательная сборка происходила на месте, назывались тоже «ДАФ», и уже никто не сомневался в том, как надо расшифровывать это название.

Для Давида Абрамовича в том была, конечно, высокая честь. И хотя «его» зданию, в отличие от остальных «:именных» зданий, располагавшихся на площадке «Н» в 10 километрах от центра Опытного поля Полигона, предстояло стать самой первой материальной жертвой ядерного взрыва и бесследно испариться в нем, так «отметиться» в истории Первого Взрыва было редкой заслугой.

Впрочем, Фишман ее и заслужил. И заслужил тем более, что по неизвестным до сих пор причинам, он за участие в испытаниях РДС-1 никак награжден не был.

Странно и удивительно, но — факт.

После успеха на участников Атомного проекта пролился первый «звездный» дождь, и роль Фишмана вполне заслуживала хотя бы ордена «Знак Почета», если не ордена

Трудового Красного Знамени. Или, уж, если на то пошло, медали «За трудовую доблесть».

Но Фишман ничем отмечен не был. В изустном фольклоре «Объекта» бытовала в свое время история о том, что Фишман уронил-де при сборке тяжелый плутониевый шар, что образовалась небольшая вмятина и «консилиум» теоретиков решил рискнуть (да ничего иного и не оставалось). Но так ли это было, не скажет уже никто. Возможно, сама история стала попыткой объяснения ненаграждения Фишмана — кто знает.

Так или иначе, его звезда еще светила ему в тумане, однако продолжалось это недолго.

Глава 4

Операции «вперед I, — II, - III» и момент «0»

НЕ БУДЕМ строить догадки, почему вышло так, что после Опыта Давида Абрамовича обошли наградами. Тем более, что дальнейшая карьерная и «наградная» судьба Фишмана сложились вполне благополучно. И этому, пожалуй, в немалой мере способствовало то, что его положение на полигоне и вообще в эпопее подготовки первого испытания оказалось выигрышным во всех отношениях.

На полигоне он был на виду у самого высокого начальства. Там же завязались и новые полезные знакомства. Так, Давид Абрамович познакомился с тем самым Борисом Сергеевичем Джелеповым из Ленинградского физтеха, публичные лекции которого об американском ядерном оружии он слушал в 1945 году в Ленинграде. Встретились они в месте несколько необычном — на теннисном корте на «Берегу», в военном городке. Давид Абрамович был заядлым теннисистом, и двойной общий интерес: атомное оружие и теннис, — конечно же, быстро их сблизил при всей тогдашней разнице положений.

Но еще более важным было то, что Фишман получил возможность составить непосредственное и верное представление о самых разных участках работы над зарядом и боеприпасом. По сути — обо всех. И это создавало на будущее прочный и перспективный «задел», тем более, что последние полмесяца перед Опытом были сами по себе одним непрерывным испытанием.

Пока что, правда, испытатели испытывали сами себя и оборудование — в этот период проводились тренировочные опыты. Суворов говорил: «Тяжело в учении, легко в походе». Но эти учения стали началом и самого похода к успеху — недаром ряд этапов этих тренировок назывался по-суворовски: «Вперед».

И в эти дни возмужание тех, кто был к ним причастен, происходило очень быстро.

В «ПРОГРАММЕ тренировочных опытов.», утвержденной Ю.Б. Харитоном и К.И. Щелкиным 13 января 1949 года пояснялось:

«Тренировочные опыты имеют целью детальную проверку и уточнение принятого порядка действий группы КБ-11 на Полигоне № 2 в условиях, максимально приближенных к действительным; уточнение состава экспериментаторов и генеральную тренировку как основного, так и запасного (по наиболее ответственным операциям) персонала.»

Тренировки проводились по полной программе реального испытания за исключением того, что в тренировочных «изделиях» отсутствовал, естественно, плутониевый шар, и для сохранения Башни подрыв собранного «изделия» (позднее сказали бы — «макета») производили в двух-трех километрах от Башни на специальной подставке высотой три с половиной метра.

Но во всем остальном сборочный цикл отрабатывался полностью. Вначале тренировочное «изделие» собирали, проводя работы и проверки во всех зданиях, закрепленных за КБ-11, окончательно проверяли его в «ДАФе», выкатывали на тележке, поднимали на Башню, и в него вставлялись «холостые свечи» (то есть — фалын-пробки вместо штатных электродетонаторов).

Затем «изделие» снимали с Башни, отвозили за несколько километров на место подрыва, оснащалось «боевыми свечами» и его подрывали с помощью автоматики и основной подрывной линии.

Ровно через семь месяцев после утверждения «Программы…» — 13 августа 1949 года, начался тренировочный опыт № 1, о чем в 19.00 была сделана первая запись дежурным диспетчером А.Я. Мальским в «Диспетчерском дневнике».

Чтение этого дневника — документа предельно краткого и сухого, где нет места ни домыслам, ни эмоциям, ни художественным описаниям, оказывается, тем не менее, занятием увлекательным. Официальный дневник читается как минироман с напряженной интригой, с выигрышными для читателя деталями, с эффектными названиями.

Позывные: «Зенит», «Орел», «Ястреб». Коммутатор «Буря». Операции «Вперед I», «Вперед II», «Вперед III» — так кодировались различные этапы сборки и вывоза к Башне РДС-1. Имена генералов, полковников, майоров, лейтенантов вперемешку с фамилиями участников из КБ-11.

Как и бывает на первых порах, все вначале шло не так, как надо. И в первое же дежурство, в 01 час 12 минут в ночь с 13 на 14 августа, Мальский записывает:

«Сообщил т. Жучихин по тел. № 170, что часовой у ДАФ не допускает вскрыть здание тов. Рыбина (А.В. Рыбин — сотрудник КБ-11. — С. К.).

Беспрерывные мои попытки разыскать полковника Смирнова до 1.55 ни к чему не привели.

В 2.03 принялся разыскивать т. Фишмана для вскрытия здания, после установлено было, что и т. Фишман не мог вскрыть здание, т. к. список на ДАФ не был послан в бюро пропусков.».

Начинаются поиски, звонки, и лишь в 3.25 появляется запись:

«Сообщил т. Фишман о начале работ по ДАФу и 1П».

На первый раз в тренировочном опыте № 1 проверяли лишь некоторые подключения, и уже в 6.45 был «включен автомат (автомат поля, запускающий аппаратуру подрыва и измерений. — С.К.)», а в 7.00 — как записано в диспетчерском дневнике — был «произведен «0».»

Пока что, естественно, условно.

Вечером 16 августа 1949 года начался тренировочный опыт № 2, 19 августа — опыт № 3. Постепенно выявлялись недочеты и нарабатывались навыки, позволяющие действовать спокойно и слаженно уже в сам день испытаний.

22 августа в 7 часов 46 минут дежурный диспетчер Мальский включил автомат поля и затем каждую минуту оповещал по громкоговорящей сети, сколько осталось до момента «0» — последнего учебного.

А 27 августа в 2 часа ночи Курчатов утвердил подписанный Зерновым, Харитоном и Щелкиным «Оперативный план окончательной сборки и подрыва изделия». План был исполнен от руки в единственном экземпляре еще 21 августа Геннадием Александровичем Цырковым, будущим Героем Социалистического Труда и многолетним начальником «оружейного» главка Министерства среднего машиностроения СССР.

Начался окончательный и бесповоротный отсчет обратного времени. Ровно в 8.00 27 августа 1949 года к дежурству на командном пункте приступил дежурный диспетчер, москвич, выпускник МГУ, кандидат технических наук, бывший сотрудник Московского энергетического института, а на «Объекте» — старший научный сотрудник отдела № 25 Сергей Сергеевич Чугунов. По графику до Опыта оставалось 48 часов.

К этому времени на полигоне собрались уже все, участвующие в Опыте и ответственные за него. Щелкин и Алферов были тут уже почти две недели, Духов — как и предполагалось — прибыл значительно позже, но беды в том не было — все оперативные вопросы решались с Терлецким и Фишманом.

А сейчас на «Двойке» были и генерал Духов, и сам генерал Зернов с Харитоном и Зельдовичем, и Флеров.

Утром 27 августа группа Мальского приступила к сборке составного заряда взрывчатого вещества (ВВ). Заряд ВВ доставлялся на Полигон в разобранном виде и уже там собирался. Затем группа Алферова приступила к монтажу системы задействования электродетонаторов. А вечером Духов выехал из здания «ФАС» для приемки изделия от Алферова.

Харитон был уже в «ДАФе». Он особенно волновался — не просмотрели ли чего разработчики? Еще в поезде, во время следования на полигон, он, в очередной раз просматривая чертежи РДС-1, обратил внимание на маленькие незаштрихованные зоны, что означало наличие неких пустот. Пустоты имелись на торцах урановых винтов-заглушек, и когда Харитон спросил у Терлецкого — что это, тот невозмутимо ответил, что пустоты — обычные шлицы (прорези) под отвертку.

Харитон обмер… Как поведут себя эти зоны при обжатии плутониевого «поршня» обычным (химическим) ВВ сказать тогда было сложно, и Юлий Борисович боялся образования кумулятивных струй и искажения симметрии процесса обжатия. Поэтому он тут же дал с ближайшей станции срочную телеграмму в Москву с просьбой прислать на полигон сусальное золото для зачеканки шлицов после заворачивания винтов. Что и было сделано.

Увы, на этом «сборочные» волнения Юлия Борисовича и остальных не закончились. Главные из них были еще впереди.

День 27 августа кончался, и на ночь сделали перерыв. С утра 28-го начались проверки автоматики, а в здании «ДАФ» группа Духова приступила к окончательной сборке «поршня» — плутониевого заряда РДС-1… По графику сборка должна была начаться в 16.00, но запись о ее начале в диспетчерском дневнике приходится на 17.00. Что ж, в целом, как видим, график более-менее выдерживался.

ФИШМАН входил в состав строго ограниченной группы сотрудников КБ-11, которую возглавляли Харитон, Щелкин, Духов и Алферов. Руководители и члены этой комплексной группы из ученых, инженеров и рабочих проводили в «ДАФе» завершающие операции окончательной сборки, вывозили РДС-1 на свет божий, устанавливали на Башню и приводили в полную готовность к подрыву. В подчинении у Фишмана была и собственная группа слесарей завода № 1 КБ-11.

Утром 28-го августа в «ДАФе» побывало самое высокое руководство — Берия с заместителем министра внутренних дел СССР Кобуловым и секретарем Спецкомитета Махневым. «Над душой» у оружейников никто из них, впрочем, не стоял, но естественное чувство озабоченности, да и — надо полагать — простое человеческое любопытство привело Берию и его окружение в «ДАФ» хотя бы на некоторое время.

Работы шли без перерыва. Почему-то особенно нервничали Алферов и Комельков, и у Фишмана с Алферовым случился какой-то конфликт. Суть его уже навсегда останется тайной, но то, что Давида Абрамовича поддержал Щелкин, известно из записей самого Фишмана. А, зная характеры Алферова и Фишмана (да и Щелкина), легко можно догадаться, что объективно был прав именно Давид Абрамович.

Поводов для проявления «нервов», конечно, хватало. «Тонкая» сборка РДС-1 в «ДАФе» началась с окончательной сборки «поршня» с плутониевым ядром и нейтронным запалом. Эта внешне простая операция была записана за бригадой в составе Харитона, Духова, Терлецкого, Флерова и Давиденко и продолжалась — если взглянуть на циклограмму работ в «ДАФе» — четыре часа.

Немало.

Затем Флеров и его заместитель Дмитрий Петрович Ширшов провели замеры фона «поршня», и начался этап, обозначенный на циклограмме «Вставка поршня в центральную часть с параллельным контрольным измерением фона». Здесь работала бригада в составе Духова, Флерова, Ширшова, Терлецкого и Фишмана.

Перед установкой цилиндрического «поршня» в центральную часть (ЦЧ) РДС-1 — обнаружилась неприятная новость. На торце «поршня» при его изготовлении на заводе КБ-11 в полном соответствии с чертежом была сделана заходная фаска 1+0,2 х 45° — для удобства сборки. Такие фаски уже не один век являются стандартным элементом любой конструкции для подобных случаев. Естественно, после сборки в конструкции образовывался кольцевой зазор, который никогда и никого ни в одной отрасли техники до этого не беспокоил. Но ядерный заряд — дело особое. Он — и привычное любому конструктору «железо», но одновременно — и тонкая физическая система, где в миллионные доли секунды происходит ряд быстропротекающих и невозможных для других систем процессов. Здесь те мелочи, которые в обычной конструкции не имеют ни малейшего значения, могут повлиять (и даже — решающим образом) на всю работу и привести к отказу.

И такая важная «мелочь» выясняется в момент, когда до момента «О» остается менее 10 (десяти) часов!!! Было от чего прийти в волнение! Ведь кольцевой зазор — это как раз и есть та пустота, которая беспокоила Харитона даже в виде почти незаметных шлицов на винтах. А тут — целое воздушное кольцо в самом центре заряда!

Члены комиссии обратили на это внимание и создалась. Да понятно, что ситуация создалась, что называется — «аховая».

Описывая «историю с фаской» через сорок лет, Фишман отметил, что Курчатов воспринял новость чуть ли не как открытие. Однако такая реакция радости конструкторам из КБ-11 не прибавила. Ведь ответственность ложилась, прежде всего, на них, а точнее — она ложилась в данном случае на них полностью.

Особенно волновался Юлий Борисович. Как же он проглядел? И если уж эта фаска так нужна для нормальной сборки, то почему не оценили ее возможное влияние заранее, с отражением результатов анализа в соответствующей «бумаге»!? Харитон боялся, что кольцевая пустота на стыке урановых деталей может привести к опережению ударной волны, а это могло вызвать преждевременное задействование нейтронного запала (НЗ) и, как следствие, неполную цепную реакцию, то есть — неполный ядерный взрыв.

Это было бы катастрофой! Конечно, на отказ могли повлиять и многие другие факторы — не выявленные в силу самой новизны проблемы. Но один был бы налицо — коллективный промах разработчиков из КБ-11. Вроде бы— мелкий, но кто тут сказал бы что наверняка?

Встревожился не один Харитон — самое настоящее чувство вины испытывали Духов, Щелкин, Зельдович.

Вины Фишмана — с любой точки зрения — тут не было. Но ситуация задела его тоже, конечно, глубоко.

ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ судьба Фишмана дает отличный повод задуматься над ролью и значением инженера-конструктора в ядерном зарядостроении и посмотреть на вопрос с разных сторон.

Вот тот же случай с фаской. Его можно рассматривать как один из первых наглядных примеров абсолютно специфической новизны вопросов конструирования ядерных зарядов. Ранее привычное здесь могло оказаться неприемлемым. Этот пример полезен и для верного понимания сути дела: работающий в содружестве с физиками и по их заданиям конструктор должен хорошо понимать совершенно особый характер разрабатываемой им конструкции, основные черты которой заданы не его видением задачи, а идеями и расчетами теоретиков.

Через сорок лет Фишман запишет: «Не может быть мелочей, особенно без объяснения их влияния.». А тогда — 28 августа 1949 года, времени что-то осмыслять в общем плане не было, надо было идти дальше. И экстренный рабочий «консилиум» членов комиссии пришел к выводу: влияние фаски не будет значащим.

Значительно позже Давид Абрамович вспоминал: «Пустота могла привести только к отставанию ударной волны, но никак не к опережению, которого можно было опасаться, имея в виду преждевременное срабатывание НЗ».

Тогда об этом не знали, но было решено продолжать сборку и начать вставку «поршня» в «изделие».

Урановый «поршень» с плутониевым ядром весил более двадцати килограммов. А опускать его в глухой цилиндрический «колодец» Бомбы должен был почему-то Фишман, богатырской комплекцией не отличавшийся. К тому же Давида Абрамовича, как, впрочем, и любого другого, мог подвести и весьма непривычный эффект, связанный с необычностью конструкционного материала. Из-за большой плотности плутония и урана размеры «поршня» были не так уж и велики, и тот, кто брал в руки собранный «поршень», чисто рефлекторно не был готов к особому мускульному напряжению. Ведь, скажем, узел из привычной конструкторам стали весил бы в два с половиной раза меньше! Но тут не стоило верить глазам своим, а точнее — не стоило верить прошлому опыту.

И вот Авраамий Павлович Завенягин — тогда первый заместитель начальника ПГУ, подошел к Фишману, главному на этом этапе сборщику, и ощупал его мышцы на руках, мол, — не уронишь? Непривычно тяжелый узел действительно мог из рук и вырваться.

Мы знаем об этом случае из записей Давида Абрамовича. Тоже — вроде бы — мелкий «фактик»… А, вообще-то, — показательная историческая деталь великого исторического события… Опытнейший и мудрый летчик-испытатель Корзинщиков как-то сказал: «Если испытатель идет в первый испытательный полет как на подвиг, значит — он к полету не готов». Глубокая и верная мысль.

Люди, собравшиеся в ту августовскую ночь в здании под названием «ДАФ», имели немалый житейский опыт и «виды» видали. И поэтому они не говорили выспренних слов, не выражали неких «высоких» чувств, а просто занимались своим делом — деловито и сосредоточенно, не принимая картинных «исторических» поз. Но ведь без всяких преувеличений они творили Большую Историю и страны, и всего мира. И не могли этого не понимать, хотя это понимание и приходилось запрятывать очень глубоко, чтобы оно не мешало делу. Однако жест Завенягина лишний раз доказывал — все они были не плакатными супер-героями (хотя большинство из них или уже имели Золотые Звезды, или получили их позднее), а живыми людьми, способными волноваться и не всегда сдерживать эмоции.

Надо полагать, Фишман отнесся к такой неплановой, не предусмотренной регламентом «контрольной» операции по проверке его мышц с пониманием, и, достав снаряженный «поршень» из защитного контейнера, перевесил его на крюк крана для опускания в «колодец».

Но, конечно же, он волновался.

Повторю еще раз. Изустный фольклор «Объекта» включает в себя историю о том, что Фишман-таки уронил извлеченный из контейнера плутониевый, покрытый никелем, шар на сборочный стол, и на шаре образовалась небольшая вмятина. И, вроде бы, пришлось собрать срочный «консилиум» физиков, и якобы Зельдович быстро провел расчет, а Курчатов решил работы продолжать.

Сегодня эту версию нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть, лишь факт ненаграждения Фишмана за первое испытание придает ей оттенок достоверности. Однако единственным несомненным фактом является то, что Бомба взорвалась успешно!

Вернемся, впрочем, на почву проверенных свидетельств. Волнение и возбуждение сказались и в том, что — по позднейшему свидетельству Давида Абрамовича — работы шли, несмотря на строгую регламентацию, с опережением графика, и история с фаской не привела к задержке и переносу контрольного срока испытания.

Увы, не все испытания нервов испытателей были уже позади…

СРАЗУ после американских атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, когда сам факт обладания Соединенными Штатами ядерным оружием перестал быть секретом, в США в 1945 году был издан «Официальный отчет о разработке атомной бомбы под наблюдением правительства США». В 1946 году эта книга — «Атомная энергия в военных целях», автором которой значился г. Д. Смит, была издана на русском языке в Москве и стала весьма ценным практическим пособием для наших разработчиков.

Одной из проблем и у американцев, и у нас, оказалась как раз вставка в канал «поршня». Конструкция должна была быть предельно точной, практически беззазорной — по все той же причине необходимости обеспечения максимально возможной симметрии взрывного обжатия плутониевого ядра. Прецизионное сочленение вставных деталей в снаряжательном канале — задача непростая. Требовалась очень высокая точность изготовления, да и собрать такую пару «цилиндр-поршень» было нелегко, почему конструкторы и ввели заходную фаску на торце «поршня».

В записках Фишмана 80-х годов мы находим следующие сведения, не вошедшие уже в наш официальный отчет — строго секретный, уложенный в «Особую папку» с грифом «Особой важности»: «Вопросы снаряжения приобретают весомое значение., у американцев были затруднения при сборке перед испытанием первой атомной бомбы. Тщательный анализ трудностей в сочленении с конкретной конструкцией привел к мысли о необходимости вести снаряжение строго вертикально».

Так и поступили. И вроде бы отработали порядок и методику сборки заранее. Но во время реальной сборки в ДАФе «поршень», уйдя на какую-то глубину в канал заряда, вдруг. застрял!

У ракетчиков это называется «боб».

А зарядчикам было не до сравнений, но на этот раз они к подобной задержке были в какой-то степени психологически подготовлены. В книге Смита, которую тоже впоследствии цитировал Фишман, о возможном казусе говорилось так:

«Во время окончательной экспериментальной сборки пришлось пережить несколько неприятных минут, когда произошла задержка с одной важной деталью бомбы. Весь агрегат был отработан механически с величайшей точностью. Деталь была уже частично вставлена, когда вдруг застряла и не двигалась дальше. Однако доктор Бэчер не потерял присутствия духа и заверил группу, что для устранения задержки нужно только время. Через три минуты слова Бэчера оправдались, и сборка закончилась без дальнейших инцидентов».

У нас закончилось тем же, ибо одной и той же была причина: компрессия (сжатие) воздуха «поршнем» при продвижении его в глухой «колодец». Когда через тончайший кольцевой зазор воздух стравился, под силой тяжести узла его самоустановка продолжилась, и вскоре все окончательно встало на свое место.

Теперь можно было закрывать сборочный канал пробкой из взрывчатки, а это уже была задача Мальского и Квасова.

Алферов и Комельков подключили последнюю розетку.

Было три часа ночи 29 августа 1949 года…

В это время Ломинский, Жучихин и Чугунов устанавливали блоки автоматики подрыва на рабочей площадке рядом с «ДАФом». А к четырем часам сюда прибыли Щелкин и Матвеев с боекомплектом электродетонаторов.

Харитон, Щелкин, Духов и Флеров провели контрольные измерения фона и начали подписывать акты сборки.

Затем вновь наступал этап подготовки, участником которого становился Фишман. В циклограмме было записано: «Вывоз изделия из ДАФ и закрепление его в клети лифта». Исполнителями значились «т.т. Щелкин, Фишман, Рыбин, Сбоев, Волгин и Мочалин». Четыре последних были слесарями опытного завода.

Воспоминая эти минуты много позже, Давид Абрамович пометил в блокноте: «Разработка строгого регламента сборки и всех заключительных операций. Инспектирование инструмента и оборудования. Стапель, рельсовый путь, тележка, сочленение с клетью подъемника»… Это ведь тоже был опыт, приобретенный уже в ходе работ с реальным ядерным зарядом — первым, а тогда и единственным, имевшимся в распоряжении Советского Союза.

В принципе, в проверке рельсовых сочленений нет ничего сложного и таинственного, это не уравнение состояния вещества с приблизительно, порой, определенными константами. Но весь предыдущий процесс разработки, аккумулированный в паре тонн конструкции заряда, мог пойти насмарку из-за резкого толчка на стыке.

Всю важность этого мог понимать лишь человек с инженерным образом мысли и обязательно — с немалым опытом практической инженерной деятельности. Вот почему в своих размышлениях о сути конструкторской работы Фишман предупреждал: «Наука не знает отрицательных результатов. Отрицательный результат — это тоже результат. Будем знать, что так нельзя делать. У конструктора другое дело: его деятельность на стадии завершения не имеет права на отрицательный результат.» Не те ли часы, когда заканчивалась подготовка РДС-1 к взрыву, вспоминал Давид Абрамович, записывая такие мысли?

Впрочем, дальше шли привычные, да и не раз уже отработанные, операции, и задержек на этапе вывоза не было. На вольном воздухе, у Башни, стояли Берия и Курчатов. К ним подошел Щелкин — за разрешением на вывоз заряда из ДАФа.

Фишман и его помощники — работники завода № 1, выкатили «изделие» по рельсовому пути и установили его в клети грузового лифта Башни. За выкаткой наблюдала внешняя офицерская охрана «ДАФа» — несколько полковников из МГБ и МВД Казахстана. Наступал тот пред-предпоследний этап, среди участников которого последний раз значился Фишман, — подъем «изделия» и закрепление его на рабочей площадке Башни «1П».

Отклонение было допущено лишь одно: директор КБ-11 генерал Зернов — в нарушение всех правил, регламентов и инструкций — поднялся в клети вместе с «изделием». Остальные, включая Завенягина, поднялись наверх на пассажирском лифте.

Лифт шел медленно — он надежно работал при скорости ветра до 6 метров в секунду, а погода ухудшалась, облака быстро затягивали небо, и сильные порывы ветра могли привести к аварии. Чуть позднее на пассажирском лифте поднялись и те последние, кто должен был снаряжать РДС-1 капсюлями-детонаторами: Щелкин, Матвеев, Ломинский.

Фишман, комментируя не вошедший, естественно, в диспетчерский дневник поступок Зернова, объяснял его чувством особой ответственности, но прибавлял: «ПМЗ (Павел Михайлович Зернов. — С.К.) — [поехал] то ли от озорства, то ли от радости завершения работ (ощущение конца), то ли просто сдали нервы».

В любом случае эта — вроде бы мелкая — пред-финишная деталь хорошо характеризует психологическое состояние всех участников Опыта.

НАД СТЕПЬЮ давно рассвело, однако яркого солнца не было, сгущались пока еще рваные облака. Было ветрено — степь. Накануне метеосводка обещала терпимую погоду: ветер — 9.6 метров в секунду, температура — 11.13 градусов, но, как всегда, прогноз оправдывался не очень-то.

В 5 часов 5 минут 29 августа 1949 года все, за исключением Щелкина, Матвеева, Ломинского, Завенягина, Александрова и Зернова, спустились вниз. Генерал МГБ Мешик и министр внутренних дел Казахстана генерал Осетров начали эвакуацию с Опытного поля всего личного состава за исключением офицерской охраны МГБ.

В 5.07 начали вставку детонаторов, занявшую семь минут.

В 5.32 работы на Башне были закончены, и генерал Зернов по прямой связи доложил, что группа начинает спуск с Башни. Ветер не утихал, и спускаться решили по лестнице — лифт мог и застрять. Замыкающими шли Завенягин и Щелкин. Они и опечатали вход в Башню.

В 5.44 спуск был закончен.

Становилось пасмурнее, порывами ветра сорвало два привязных аэростата, поднятых для воздушных наблюдений.

После опломбирования Башни охрану сняли, и началась эвакуация. Пока что тут еще оставались Завенягин, Щелкин и руководитель группы подрыва Матвеев, однако и их уже ждала машина.

Степь вокруг выглядела как декорации какого-то запутанного фантастического фильма. В километре от Башни виднелся ферменный железнодорожный мост, который ничего не соединял. В обе стороны от моста тянулись пути, где стояли вагон и цистерна с горючим. Такие же вагон и цистерна стояли на самом мосту.

Чуть в стороне был железобетонный автомобильный мост с отрезком отличного шоссе с высокой насыпью. На шоссе выстроилась колонна грузовых автомобилей.

В восьмистах метрах от Башни — трехэтажные кирпичные и рубленые дома. Без жильцов, но сданные «под ключ», они смотрели на мир окнами, из которых никто и никогда не бросит на улицу любопытный взгляд…

Были тут бетонные взлетные полосы, цех с мостовым краном, электростанция с двумя новенькими дизель-генераторами. Но этим генераторам не было суждено выработать ни одного кванта энергии.

Высились над степью опоры двухкилометровой высоковольтной линии электропередач, по проводам которой никогда не тек и не потечет ток.

Тут же, в полукилометре друг от друга, удаляясь от центра будущего Взрыва, блестели свежей краской десять новеньких «Побед» — мечта каждого тогдашнего автолюбителя.

По Опытному полю было расставлено на разных расстояниях от Башни множество самолетов, танков, орудий, бронетранспортеров, корабельных надстроек и орудийных башен.

Склады боеприпасов, вещевого имущества, продовольствия тоже имелись здесь, хотя предназначены они были не для снабжения чего-либо и кого-либо.

Готовые к отражению атак отсутствующего противника, без личного состава и гарнизонов, виднелись ДОТы и ДЗОТы, окопы и блиндажи.

На глубине 10, 20 и 30 метров пролегали отрезки тоннелей метро.

А в бронетехнике, в укрытиях, на открытых площадках находились те единственные живые существа, которые оставались здесь до конца, даже после того, как последняя машина с последними тремя людьми тронется от Башни, — тысяча кроликов, двести овец, сто пятьдесят свиней, сто собак, крысы, мыши. На них должны были быть проверены биологические эффекты ядерного взрыва.

Всего три человека видели эту фантасмагорическую картину вот так — во всей ее полноте и безмолвии, потому что блеяние овец и лай собак лишь подчеркивали странные, неестественные пустынность и безлюдье степи, до горизонта заполненной изделиями человеческих рук.

И надо всем над этим высилась центральная Башня с тем главным, пока что уникальным и все еще не испытанным «Изделием», в создании которого принимал участие Фишман.

В 5 ЧАСОВ 55 минут машина рванулась от Башни в степь. Ее пассажирам предстояла еще одна важная операция на Промежуточном пункте (Ш1), находившемся в трех километрах от центра Опытного Поля. Через девять минут они были на ИЛ, и Матвеев под наблюдением Завенягина и Щелкина подключил аппаратуру на Башне к аппаратуре на командном пункте. Все работы на Поле были завершены, и машина направилась к далекой отсюда площадке «Н».

Там, на основном командном пункте 12П, находился пульт управления подрывом заряда, автомат поля для управления измерительным аппаратурным комплексом, коммутатор связи и комнаты для членов Государственной комиссии.

Фишман к тому времени был от точки «О» на достаточном удалении, потому что входил в ту, весьма высоко статусную, группу сотрудников КБ-11 из 11 человек во главе с Духовым, Алферовым и Зельдовичем, которая эвакуировалась на наблюдательный пункт № 2 (НП-2).

А Завенягин, Щелкин и Матвеев в 6.18 прибыли на основной командный пункт 12П. Они доложили председателю Государственной комиссии Берии и руководителю опыта Курчатову о полной готовности к подрыву. Начальник полигона генерал Колесников также подтвердил полную готовность полигона и своих подчиненных. Зато отвечавший за авиацию генерал Комаров — Герой Советского Союза, во время войны — командир штурмовой дивизии, не обрадовал. Из-за нелетной погоды вылет самолетов с фотоаппаратурой задерживался.

Берия, Первухин и Курчатов вышли из здания КП под открытое небо в надежде увидеть хоть какое-то прояснение. Однако, как зафиксировал отчет К.И. Щелкина, «погода не предвещала ничего хорошего». Тут и впрямь при такой погоде можно было ожидать в это время года всякого — вплоть до грозы.

У Фишмана мы находим запись: «Испортившаяся погода в ночь с 28 на 29 августа как бы повторила ситуацию при 1-м американском взрыве в Аламогордо».

В Аламогордо перед испытанием погода действительно испортилась, и тоже — неожиданно, вопреки прогнозу синоптиков. Генерал Лесли Гровс в своей знаменитой книге «Теперь об этом можно рассказать» писал: «Главная неприятность была связана с погодой… Тот вечер оказался дождливым и ветреным. Многие настаивали, чтобы испытание были отложено хотя бы на 24 часа».

Опасаясь капризов погоды, американцы вынуждены были отложить взрыв на некоторое время — хотя и меньшее, чем сутки. У нас же вышло наоборот. Курчатов, опасаясь неожиданностей от ветра и дождя, решил перенести взрыв с 8.00 на 7.00. И в 6 часов 33 минуты Щелкин, Матвеев и Давыдов по указанию Курчатова в присутствии генерала МГБ А.Н. Бабкина сняли пломбы с двери в аппаратную, вскрыли ее и включили питание системы автоматики.

1 300 приборов и 9 700 индикаторов были полностью готовы зарегистрировать все явления Взрыва. Кирилл Иванович Щелкин в своем отчете описал эти последние неполные полчаса весьма подробно и ярко, поэтому далее просто предоставлю слово ему:

«Диспетчер последнего этапа опыта т. Мальский А.Я. по трансляционной системе оповещения несколько заунывным голосом объявил: «Осталось 25 минут». На командном пункте все притихли. Электрические часы мерно отсчитывали секунды. Тов. Мальский А.Я. периодически нараспев объявлял время, оставшееся до взрыва.

За 12 минут до подрыва был включен автомат поля. За 10 минут автомат включил накал всех ламп в приборах, расставленных по обоим радиусам Опытного поля.

Потянулись долгие минуты.»

Накалялись, конечно, не только нити радиоламп — рос накал и внутри тех, кто был сейчас на КП. За три минуты до времени «Ч» Берия, Курчатов, члены Специального комитета, руководители ПГУ и не занятые непосредственно делом руководители КБ-11 подошли к открытой двери, надели темные защитные очки и приготовились к наблюдению.

За 20 секунд до взрыва оператор по команде начальника подрыва включил главный разъем (рубильник), соединяющий изделие с системой автоматики.

«С этого момента, — писая Щелкин, — все операции выполняло автоматическое устройство. Однако оставалась возможность одним движением руки по команде начальника остановить процесс. Причин для остановки не было, и ровно в 7.00 вся местность озарилась ослепительным светом. Приблизительно через 30 секунд к командному пункту подошла [ударная] волна.

Всем стало ясно, что опыт удался».

ДА, В 7 ЧАСОВ 00 минут 29 августа 1949 года отсчет обратного времени закончился. Наступил реальный момент «0». Над казахской ковыльной степью в то утро как будто второй раз взошло солнце. Впрочем, это действительно было утро нового дня Планеты — дня, когда Россия обрела тот Ядерный Щит, который мог сдержать уже занесенный над ней Ядерный Меч Мирового Зла.

Через много лет Давид Абрамович, готовясь к выступлению на конференции, посвященной 40-летию первого испытания, написал:

«1-е испытание 29 августа 1949 года стало выдающимся событием в истории страны и всего мира. Оно наполнено огромным физическим, политическим и военным смыслом. Это испытание явилось фундаментальным поворотным пунктом в развитии новой атомной промышленности, рождением ВНИИЭФ с выдающимся научнопрактическим результатом и, наконец, 1-е испытание явилось поворотным пунктом в судьбе многих людей: физиков-теоретиков, конструкторов, экспериментаторов, технологов и производственников, которые связали свою судьбу с 1-м проектом атомной бомбы».

«Поворот судьбы» — как часто произносятся, пишутся или читаются эти слова теми, кто никогда не стоял на распутье, перед выбором, не ощущал кризиса — кризиса веры, идеи, жизни. Разум подсказывал всем, кто работал на этот, только что совершившийся взрыв, что неудачи быть не может — слишком много было сделано для того, чтобы все завершилось успехом.

Но.

Ах, конечно это сакраментальное «но.» сидело занозой в мозгу все эти годы, а особенно — последние часы перед часом «Ч». Теперь «но.» сменилось однозначным «Да!!!» Редкое в подлунном мире счастье.

Слова Фишмана о повороте в судьбе многих людей были неслучайными — ведь в начальный период работ имели хождение и такие настроения: мол, сделаем Бомбу и разъедемся по домам. Подобные мысли были вполне естественными — все приехали на «Объект» из столицы, из других крупных городов, и затерянный в лесных массивах поселок как родной дом не ощущали. Но теперь становилось понятно, что домом для большинства на всю жизнь станет именно он — уже убранный с новых географических карт поселок Сарова, уже лишенный старого названия и еще не заслуживший нового.

Понимал это и Фишман.

ПОСЛЕ успешного подрыва РДС-1 участники и свидетели испытания, находившиеся в разных местах полигона, составляли донесения о личных впечатлениях при «наблюдении явления».

Вот весьма обширный набор кратких характеристик взрыва, взятый из официальных рапортов: «Сильная мгновенная вспышка» (генерал Комаров, инженер-подполковник Новаковский, капитан Прошин); «Раскаленная полусфера диаметром около 4 солнечных дисков» (Б.А. Никитин); «Большой светящийся полукруг» (И. Старик); «Полусфера огненного цвета и «золотого» цвета» (А.П. Виноградов); «Яркая вспышка» (К.К. Аглинцев, Я.Б. Зельдович, Д.А. Франк-Каменецкий, В.И. Алферов, подполковник Михайлов и старший лейтенант Ф. Холин); «Белый яркий свет» (Г.В. Андреев); «Яркость в несколько раз больше солнечной… Ярко светящаяся зона» (Б.С. Джелепов); «Большая световая вспышка (генерал-майор артиллерии Колесников); «Большое яркое белое пламя» (шофер Я.М. Черников); «Яркая, чрезвычайно мощная вспышка» (инженер-подполковник И.В. Ремезов); «Мгновенное, огромное пламя-вспышка» (полковник Угрюмов).

В рапорте Духова имеется неожиданная оценка: «Шар был сочный…….Так мог бы сказать художник, но вот же — сказал инженер. И сказал так, что для художника — если бы он, не видя взрыва воочию, попытался его передать на холсте — свидетельство Духова было бы, пожалуй, наиболее ценным и информативным.

Фишман через сорок лет описал взрыв так: «Оповещение — ослепительная вспышка, затем — раскатистый грохот…». Потом прибавил: «Стальная башня и ДАФ полностью испарились.»

Вряд ли, вспоминая в конце 80-х тот день, Давид Абрамович вспомнил «ДАФ» случайно. В эпицентре первого взрыва он после взрыва не был, там тогда вообще побывало очень немного людей — вначале одни дозиметристы. Во второй половине дня 1го сентября Курчатов и Завенягин направили в центр поля в сопровождении дозиметристов Зернова, Щелкина и двух фотографов. И — все.

Но мыслями на той пережженной в стекло и труху земле были многие. Да, собственно — все. Однако у Фишмана к тому был особый повод. Еще недавно рядом с Башней стояло «его» здание, и вот оно не развалилось, не сгорело, а испарилось'. И хотя Давид Абрамович имел натуру инженерскую, то есть — не так чтобы впечатлительную, такая мысленная картина не могла не поражать любое воображение.

Мы, впрочем, имеем точное описание того, во что превратился «ДАФ» и местность вокруг него. Курчатов и Завенягин в своем докладе Берии о 10-минутном посещении центра поля Зерновым и Щелкиным, сообщали:

«Было установлено, что башня и здание ДАФ (сборочная мастерская изделия) полностью разрушены; на месте башни образовалась воронка диаметром около 4 метров и глубиной 1,5 метра, на дне видны остатки железобетонного фундамента. На месте здания ДАФ сохранилось немного кирпичного щебня, а также остатки железобетонных фундаментов. В центре, метров 25 по радиусу, вся почва взрыхлена и превращена в мелкую пыль. За указанным расстоянием от центра на поверхности почвы образована корка толщиной до трех сантиметров расплавленной почвы.».

А 2 сентября 1949 года Фишман самолетом улетел с полигона домой вместе с Флеровым, Давиденко и Ширшовым. Летели через Свердловск, прилетели туда поздно и до гостиницы добрались ночью. Все магазины закрыты, гостиничный ресторан — тоже. «А есть очень хочется — вспоминал Давид Абрамович. — Пошли в дежурный гастроном (напротив театра музыкальной комедии)».

Ночь… Летняя столица Урала — по-ночному пустынная, но, все же, наполненная жизнью большого города, такой отличной от той, которой жил Фишман последние два «полигонных» месяца. Напряжение постепенно спадало. Впереди были дом, «бабье лето» среднерусской осени в заповедных лесах. И впереди была новая работа — теперь уже по совершенствованию того, что было испытано неполную неделю назад.

О чем думал Давид Абрамович, пролетая 3-го сентября 1949 года над Уралом, над Волгой, над ставшими уже родными лесами Средней полосы России, сейчас можно лишь гадать.

Но вот опять его запись в блокноте 1989 года: «Прежде всего усилия были направлены на успешное доказательство теоремы существования. Только успех 1-го испытания лишал США достигнутой на 4 года монополии. Причем за монополией, как и следовало ожидать, последовал шантаж, особенно после кончины Ф. Рузвельта».

Теперь советская «теорема существования» была «для случая РДС-1» убедительно доказана.

Однако Фишмана и его коллег ждали новые «теоремы», и их тоже надо было доказывать — раз за разом успешно.

Впереди была жизнь, занятая все более усложняющимся делом, в котором обязанности и ответственность Давида Абрамовича тоже все более возрастали.

Развивался «Объект», развивался и рос Фишман — как личность, как профессионал. И достаточно быстро наступило время, когда он уже сам влиял на формирование и рост своих подчиненных, своих младших товарищей и соратников.

Часть вторая

От КБ-11 к КБ-1 ВНИИЭФ

Пролог второй части

Пятидесятые и шестидесятые годы — это время, когда от первых, еще несовершенных и весьма простых конструкций мы переходили к уже достаточно совершенному ядерному боевому оснащению для практически всех видов и родов Вооруженных Сил СССР.

Это был период сразу после первых лет «бури и натиска», но, как и первый период, это было время энтузиастов, героев. И Давид Абрамович Фишман выдвигался в первые ряды тех, кто создавал ядерную мощь Отечества.

КБ-11 расширялось, возникали новые задачи, поставленные Правительством и военными, появлялись новые идеи, росло количество технических заданий теоретиков конструкторам зарядов. Ядерными зарядами требовалось оснащать широкую номенклатуру специальных боеприпасов для разнообразных носителей — ракетных, авиационных, морских, сухопутных.

Особой эпопеей стали тогда работы по ядерному боевому оснащению Р-7, «семерки» — первой советской межконтинентальной баллистической ракеты, разработанной в КБ Сергея Павловича Королева.

С какого-то момента в КБ-11 образовалось два КБ — № 1 (по зарядам) и № 2 (по боевым частям). Главным конструктором КБ-1 был назначен Евгений Аркадьевич Негин, а его первым заместителем — Фишман.

Еще раньше из КБ-11 выделилась организация-дублер — «новый объект», создаваемый на Урале в районе Челябинска, — НИИ-1011.

А с 1967 года КБ-11 получило новое — открытое, наименование и официальный статус научно-исследовательского института — Всесоюзного НИИ экспериментальной физики, ВНИИЭФ. Собственно, это было простой констатацией того очевидного факта, что «КБ № 11 при Лаборатории № 2 АН СССР» с самого начала своей истории было научноинженерным комбинатом нового типа.

Вторая часть книги рассказывает о важном и напряженном периоде жизни Давида Абрамовича Фишмана, неотделимой от деятельности и истории КБ-11, КБ-1 в КБ-11 и КБ-1 во ВНИИЭФ.

Глава 1

Ради ядерной мощи Отечества

ДАВНО стал легендой случай, который действительно имел место быть в сталинском кабинете. Причем говорить надо именно о легенде, потому что один из тех, кто тогда в кабинете присутствовал — Юлий Борисович Харитон, в 90-е годы публично заявлял, что встреча ядерщиков со Сталиным описывается «не слишком достоверно».

«Не очень достоверно» сообщается порой даже о том, сколько раз Сталин встречался с разработчиками ядерного оружия… А встречался он с ними в кремлевском кабинете всего один раз — 9 января 1947 года. И, чтобы здесь с этой темой закончить, сообщу, что в совещании по атомным проблемам принимали участие Молотов, Берия, Маленков и Вознесенский.

Приглашены были Первухин, Ванников и Завенягин из ПГУ, секретарь Спецкомитета генерал Махнев, директор завода № 92 генерал Елян, главный инженер ленинградского завода «Электросила» Ефремов, Борисов из Госплана, начальник Главпромстроя МВД СССР генерал Комаровский, директор КБ-11 Зернов, Научный руководитель Атомного проекта Курчатов и физики Харитон, Кикоин и Арцимович. Беседа проходила с 19.15 до 22.10.

До этого Сталин встречался из атомщиков только с Курчатовым. 25 января 1946 года он с 19.25 до 20.15 беседовал в своем кремлевском кабинете с Курчатовым и Берией без посторонних.

Сегодня в сочинениях тех, кого не то что рядом со Сталиным, но и около его кабинета близко никогда не было, хватает самых разных вариантов рассказа о той беседе Сталина с атомщиками. Однако вне сомнений одно: Сталин после доклада Харитона спросил у него — а нельзя ли из наличного плутония сделать две бомбы, но меньшей мощности?

Харитон тогда ответил отрицательно, возможно, имея в виду конкретно РДС-1.

Физическая схема этого заряда действительно была рассчитана только на ту, как говорят оружейники, «закладку» плутония, на которую она была рассчитана, и не менее.

Харитон заметил также, что против законов природы, мол, не пойдешь, и Курчатов его поддержал. Впрочем, возможно, что сакраментальную фразу произнес сам Курчатов, а Харитон согласился. Сталин же— со слов присутствовавших, которым лгать нужды не было — высказался в том смысле, что законы природы — не догма.

Многократно перевирая этот эпизод, «прогрессивные» журналисты и сочинители усматривают в замечании Сталина «ограниченность тирана», считающего, что ему-де и законы природы не указ. Однако Сталин был выдающимся диалектиком и имел в виду всего лишь неоспоримый факт: люди познают законы природы в неком приближении, и по мере развития научного знания то, что сегодня воспринимается как закон, завтра может оказаться частным случаем более общего закона.

Ход развития ядерных вооружений доказал принципиальную гносеологическую правоту именно Сталина — в наши дни из плутония первой Бомбы можно сделать их несколько, и отнюдь не меньшей мощности, чем она была у РДС-1.

Вряд Харитон и Курчатов даже в мыслях не допускали в 1947 году возможности подобного. Отрицательный их ответ Сталину объяснялся, скорее всего, не только вполне естественной осторожностью, но и научной добросовестностью. Сказать «да» означало получить новый вопрос: «А почему же этого не сделать прямо сейчас?»

А «здесь и сейчас» была лишь уже почти готовая РДС-1, в которой закладку плутония уменьшить действительно было невозможно, тем более, что она соответствовала той, которая была в американской бомбе «Толстяк».

Нет, в таком деле лучше было преждевременные авансы не выдавать. Но придержать их при себе — не значило отказываться от развития успеха в будущем. И вопрос Сталина ядерщики — участники совещания — запомнили. Так что проблема снижения закладок активных материалов при повышении мощности во многом стала ведущей в серии последующих испытаний 1953—54 годов.

Историческая справка

Еще в период работы над зарядом РДС-1, физическая схема которого в целях экономии времени повторяла схему американской атомной бомбы, стали видны недостатки как физсхемы, так и конструкции на ее основе. Прежде всего это относилось к центральному узлу с делящимися материалами, фокусирующей системе и принципу нейтронного инициирования ядерной реакции.

Поэтому задолго до испытания РДС-1 по предложению И.В. Курчатова, Б.Л.

Ванникова и Ю.Б. Харитона вышло Постановление Совета Министров СССР от 10 июня 1948 г. «О дополнении плана работ КБ-11», которое подписал И.В. Сталин. Этим Постановлением в планы работ КБ-11 на 1948 год были дополнительно включены задания по новым атомным зарядам РДС-3, РДС-4, РДС-5. Кроме того, велись работы по РДС-2 (конструкция которого отличалась от РДС-3 только составом ядерных материалов).

Заряды РДС-2, РДС-3 были успешно испытаны в сентябре-октябре 1951 года. РДС-2, также как и РДС-1, был взорван на башне высотой 30 метров. РДС-3 был сброшен с самолета Ту-4 на цель с высоты 10 км и взорван на высоте примерно 400 м над уровнем земли. Так впервые была испытана именно атомная бомба, т. е. ядерный боеприпас.

В октябре 1954 г. бомба РДС-3 была впервые испытана с внешним импульсным нейтронным источником, что позволило повысить мощность заряда в 1,5 раза. В сентябре 1954 г. заряд РДС-2 использовался с активным подрывом во время войсковых учений на Тоцком полигоне.

Планы дальнейшего совершенствования зарядов были связаны с созданием ядерной бомбы меньшего калибра и массы для реактивных бомбардировщиков ИЛ-28. По своим габаритам, массе и элементам подвески такая бомба должна была соответствовать фугасной авиабомбе ФАБ-3000. Разработанный для новой бомбы заряд РДС-4 был успешно испытан 23.08.53 г. на Семипалатинском полигоне. Бомба сбрасывалась с самолета Ил-28.

В этом заряде была впервые применена горизонтальная схема окончательной сборки, идея которой и практическая реализация связаны с именем Д.А. Фишмана. Новая схема существенно упрощала технологию сборки в войсках, что для тактического оружия было очень важно.

Мощность заряда РДС-4 соответствовала мощности РДС-2 при сокращении его миделя на одну треть. В дальнейшем модифицированный заряд РДС-4 также использовался в качестве боевого оснащения баллистических ракет средней дальности Р-5М класса «земля-земля» и фронтовой крылатой ракеты КС-7 с подвижным стартом.

В 1957 году в габаритах РДС-4 был создан и успешно испытан атомный заряд имплозивного типа с применением в качестве ядерного горючего только урана-235 без использования плутония. Заряд находился на вооружении в составе боевых частей тактической пороховой ракеты «Филин» дальностью 8-18 км с подвижным стартом; тактической ракеты Р-11М на жидком топливе дальностью около 150 км с подвижным стартом; морской ракеты Р-11ФМ для подводных лодок и крейсеров.

ЯДЕРНЫХ оружейников однозначно ждали новые и еще более сложные задачи. Какие же конкретно?

А вот этого так сразу и не скажешь. Теперь, когда, говоря словами Фишмана, «теорема существования» была доказана, ситуацию надо было в полной мере осмыслить на высшем государственном уровне… Ведь в августе 1949 года был испытан фактически опытный, и даже экспериментальный, заряд — в том смысле, что он не поступал на вооружение.

Первая малая серия «изделий» РДС-1 в 5 единиц была через какое-то время заложена на хранение не в войсковых частях, а в специальных хранилищах прямо на Саровском «Объекте». Это был чрезвычайный запас на случай чрезвычайных обстоятельств — прямой угрозы ядерной агрессии США.

Создание «Саровского» запаса имело прежде всего политическое значение: необходимо было как можно убедительнее показать, что атомное оружие не является монополией США. Причем, важно было создать у США и Запада впечатление, что Советский Союз обладает атомной бомбой не с 1949 года, а раньше.

Еще 6 ноября 1947 года министр иностранных дел СССР Молотов публично заявил, что для СССР секрета атомной бомбы «давно уже не существует». Поэтому в Сообщении ТАСС, сделанном после 29 августа 1949 года, отрицался сам факт первого испытания! Тогда было заявлено, что в СССР-де ведутся в мирных целях взрывные работы большой мощности, и шумиха, поднятая на Западе, безосновательна, поскольку Молотов еще в 1947 году…, и т. д. Эта стратегическая дезинформация на высшем уровне объяснялась желанием представить дело так, как будто атомное оружие у России имеется уже несколько лет.

Здравый смысл в такой политической мистификации присутствовал. Расчет был на то, что Америка запутается между собственной точной информацией о нашем ядерном испытании, подтвержденной заборами проб воздуха в разных точках планеты, и нашей газетной дезинформацией, а в результате получит психологическую острастку. Мол, если русские не лгут насчет того, что секрет атомного оружия им известен с 1947 года, то у них уже накоплен определенный его запас. Выходит, лучше с Россией не связываться.

На самом деле, как мы знаем, все было не так. И в течение нескольких лет фактор времени — до первого испытания — работал не на нас. Потому-то первая разработка РДС-1 и опиралась на широкое использование перепроверяемых в собственных опытах и расчетах разведывательных данных. Собственные оригинальные идеи были временно отставлены в сторону. Теперь же приходил их черед, и что-то было реализовано в авиационных бомбах РДС-2 и РДС-3, а вскоре в работе уже была первая советская термоядерная бомба РДС-6с.

В первой половине пятидесятых годов основные направления развития ядерного боевого оснащения вооруженных сил у нас и в США фактически совпадали. Единственно возможным средством доставки были тяжелые дальние бомбардировщики. Поэтому общая напряженная военно-политическая обстановка определялась «географией», и она была не в нашу пользу — США долгое время успешно использовали практическую недосягаемость собственной территории для наших средств доставки тех лет. Советская же территория, напротив, была уязвима с многочисленных зарубежных военных баз США. Американские базы вокруг Советского Союза одно время насчитывалось многими десятками. Стратегический бомбардировщик США, поднявшийся с территории Англии или Турции, легко достигал Москвы, в то время как наши самолеты с трудом могли добраться до США даже на двойном радиусе действия, то есть — в одну сторону.

Поэтому успех первого испытания стал лишь отправной точкой для начала большой оружейной работы. Начиналась пора поиска оптимальных научных, инженерных и организационных решений.

НАСТУПИЛА эта пора, впрочем, не сразу. Ветераны Атомной проблемы вспоминают, что в первый период после испытаний никто толком не знал — как там будет дальше? Уже известный нам В.И. Жучихин в своих воспоминаниях написал: «Поползли нелепые слухи, что задача выполнена, дальнейших работ проводиться не будет, и весь коллектив КБ-11 расформируют а сотрудников перераспределят по разным ведомствам».

Такие слухи могли распускать лишь люди некомпетентные — любой настоящий специалист, занятый в Проблеме, не мог не видеть неиспользованных резервов по своей части работ. Совершенствовать было что, и специалисты это понимали. Но слухи — явление сверхтекучее — обладают свойством проникать в душу глубоко. К тому же действительно наступило некое затишье, для рядовых сотрудников плохо объяснимое.

Объяснение, однако, было. «Наверху» осматривались и решали — в каком направлении развивать новый вид оружия, каким может быть его место в общей схеме обеспечения безопасности страны? Точнее, речь шла о корректировке ранее задуманного, потому что более чем за год до испытания РДС-1 — 10 июня 1948 года — по предложению Игоря Васильевича Курчатова, Бориса Львовича Ванникова и Юлия Борисовича Харитона вышло Постановление Совета Министров СССР № 1989-773сс/оп «О дополнении плана работ КБ-11».

Подписанное Сталиным, это Постановление определило задания КБ-11 на разработку более совершенных атомных бомб, которым было дано обозначение РДС-3, РДС-4 и РДС-5 (индекс РДС-2 был зарезервирован за зарядом на «пушечном» принципе сближения, но реально под этим индексом в 1951 году была испытана плутониевая бомба на принципе обжатия).

Сразу на три заряда «пороху» у коллектива КБ-11 тогда не хватило — все силы и средства ушли на РДС-1. Однако ни о каком расформировании КБ-11 ни у кого, и, прежде всего, у Сталина и Берии, даже мыслей не было. Слухи были изначально ложными, а страхи — пустыми.

Наоборот, после недолгой неопределенности наступила пора награждений, очень щедрых и многочисленных. В начале декабря 1949 года награжденные орденами, медалями и лауреатскими знаками за работу над РДС-1 без особой торжественности, строго индивидуально, получили в кабинете Зернова свои награды. Но о перспективах никому из них пока не сообщали.

Фишмана в кабинет директора не вызывали — наград он тогда не удостоился. Но в мае 1950 года ему все же вручили именную выписку из документа, оригинал которого подписал в Кремле сам Сталин.

На бланке Совета Министров СССР была отпечатана на машинке «Выписка из Постановления от 16 мая 1950 года № 2108-814» и она гласила:

«Совет Министров Союза ССР

ПОСТАНОВЛЯЕТ:

ПРЕМИРОВАТЬ нижеследующих научных, инженерно-технических работников, рабочих и служащих, отличившихся при выполнении специальных заданий:

ФИШМАНА Давида Абрамовича, старшего инженера-конструктора, — денежной премией в сумме 2500 рублей Председатель Совета Министров Союза ССР

И. Сталин

Управляющий Делами Совета Министров СССР

М. Помазнев».

Это была первая, пока скромная награда за новую работу. Но это была награда высшего государственного уровня, первая награда от Сталина.

Первая, но — далеко не последняя.

КО ВРЕМЕНИ, когда и Фишмана впервые вызвали в директорский кабинет для поощрения из Кремля, на Объекте вновь кипела работа… Все определилось — в конце

1949 года из Москвы приехал Курчатов, и всем, прямо причастным к Проблеме, стало известно, что перед КБ-11 поставлена задача совершенствования и развития атомного оружия. Принципиальные направления были понятны: повышение мощности атомных зарядов и их экономических показателей по использованию ядерного «горючего» при уменьшении габаритов и массы бомб.

Новые «изделия» задумывались как решающий шаг уже к полноценному оружию. То есть, необходимо было разработать такую боевую систему, которая могла бы эксплуатироваться в войсках и доставляться к цели самолетами-носителями без нарушения работоспособности после полетных нагрузок — вибрационных, температурных и т. д.

Была и еще одна особенность новых разработок: они базировались на отечественных идеях, и их конструкция была оригинальной, русской. Теоретикам, экспериментаторам и конструкторам предстояла большая работа. Последние слова выглядят, не возражаю, всего лишь общей фразой, но даже сегодня выразиться более конкретно возможности у меня нет. Скажу лишь, что идеи физиков однозначно вели к усложнению инженерного, конструкторского облика заряда, а это гарантировало генералу Духову и подчиненным ему конструкторам по-прежнему напряженную, зато увлекательную жизнь.

Новые веяния привели и к новой структурной перестройке внутри КБ-11. Первого марта

1950 года вышел приказ начальника «Объекта» об объединении научно-конструкторского сектора (НКС) № 38 (духовского) и НКС-47 (алферовского) в единый НКС № 5. Начальником его стал заместитель Главного конструктора Николай Леонидович Духов. Позднее этот объединенный сектор вновь разделился, и из него выделились оба «внииэфовских» КБ: первое — «зарядное», и второе — «головастиков» (по разработке головных частей). Однако в тот период, когда задачи зарядостроения начали впервые серьезно усложняться, объединение конструкторских усилий под одним началом было, очевидно, шагом, в системном отношении разумным. Да и в личностном отношении — тоже.

Владимир Иванович Алферов во всех воспоминаниях о нем предстает перед нами личностью по характеру и манерам непростой, с яркой и богатой биографией. Родившись в 1904 году в Ростове-на-Дону, он в ранней юности окончил школу садоводства и огородничества и сельскохозяйственный техникум в Петроградской губернии, а в 18 лет стал уже курсантом. Высшего военно-морского училища имени Фрунзе в Ленинграде.

Потом он командовал торпедным катером, летал над морями летчиком-наблюдателем, вновь учился и затем преподавал, служил в минно-торпедном НИИ, бывал за границей, писал учебники, был директором торпедостроительного завода в Махачкале, членом правительственных комиссий по перспективам развития военно-морских сил, начальником главка в Наркомате морского флота.

Алферов имел и ум, и энергичную натуру, но как один из руководителей атомных конструкторских работ он уступал Духову во всех отношениях, кроме быстрой реакции и способностей в сфере жесткого администрирования. Задачи же дня требовали высокой инженерной культуры и широкого взгляда на возникающие проблемы при умении внимательно вслушаться в любую идею и оценить ее по достоинству, отбросив или поддержав. А тут Духов подходил больше.

Алферов остался заместителем Главного конструктора, с 1952 по 1955 год был заместителем директора КБ-11 по серийному производству, а затем его перевели в Москву, в министерство.

Ближайшими же помощниками Духова по конструкции непосредственно заряда оставались Николай Александрович Терлецкий и Владимир Федорович Гречишников. Первый — выходец из московского НИИ, имел характер весьма экспансивный. Второй также отличался кипучей энергией и порывистостью. Терлецкий был крепким профессионалом. Гречишников обладал явным инженерным талантом. За плечами Терлецкого была школа НИИ-6, за плечами Гречишникова — школа двигательных КБ заводов танковой промышленности, но также и знаменитое училище имени Баумана.

Итак: Духов, Терлецкий, Гречишников. Тогда это была ведущая зарядная конструкторская «тройка». Однако рядом с ней уже определилась надежная «пристяжная» — Фишман. И сегодня можно не колеблясь сказать, что Давиду Абрамовичу еще раз повезло: в лице своих непосредственных начальников он обрел и товарищей, и воспитателей, и опытных коллег.

Сам Духов — вначале конструктор тяжелых танков серии «ИС», за что и получил первую Золотую Звезду, в итоге стал трижды Героем Социалистического Труда, лауреатом Ленинской премии, трех Сталинских и двух Государственных премий СССР, членом-корреспондентом АН СССР.

Начальник отдела Терлецкий — участник разработки РДС-1, после ее испытания был награжден орденом Ленина и удостоен звания лауреата Сталинской премии. Позднее он получил еще два ордена Ленина и еще дважды стал лауреатом Сталинской премии. Это — не считая ордена Красной Звезды, полученного в 1944 году за оружейные работы времен войны.

Заместитель Терлецкого — Гречишников стал Героем Социалистического Труда за испытание первой советской водородной (термоядерной) бомбы РДС-6с, был лауреатом двух Сталинских премий 1951 и 1953 годов, и Ленинской премии 1958 года.

Эти люди редко носили свои ордена. Хотя они и не были разведчиками, но привлекать к себе внимание им тоже не рекомендовалось — не какими-то официальными инструкциями, конечно, а самой сутью их работы. Но то, что награды Родины приходилось носить в груди, а не на груди, пожалуй, сообщало жизни и работе дополнительную остроту и аромат некнижной романтики.

С НАЧАЛА 1950 года в КБ-11 развернулись работы сразу по двум новым «изделиям». Внешние их обводы и масса по сравнению с РДС-1 стали меньше, хотя наружный радиус сферического заряда химического ВВ — так называемый «Квв»> остался тем же. «Внутри» же изменялось многое, и это ставило перед конструкторами ряд новых оригинальных проблем. Увы, и здесь не выходит пояснить, что имеется в виду, более конкретно — даже сегодня, через много лет после того, как все давно прошло.

Дело в том, что конструкция ядерного заряда — один из наиболее охраняемых секретов любого ядерного государства. Даже современные межконтинентальные баллистические ракеты ныне описаны в красочных энциклопедиях и справочниках подробно — с внутренними разрезами, с детализацией общей конструкции, конструкции двигательных установок, тех или иных систем. Но ни в одном справочнике вы не найдете мало-мальски точной конструкционной схемы ядерного заряда даже многолетней давности. И это — разумно и верно.

Вернемся, однако, к герою книги и к тому, чем он был занят с начала 50-х годов.

В отделе Терлецкого было тогда четыре группы.

Группа Владимира Федоровича Гречишникова вела общую компоновку заряда и разработку заряда из химического ВВ.

Группа Бориса Акимовича Юрьева разрабатывала узлы из делящихся материалов. Позднее Юрьев стал лауреатом Сталинской премии 1953 года и дважды кавалером ордена Трудового Красного Знамени.

Группа Анатолия Ивановича Абрамова занималась нейтронными запалами и технологической оснасткой для их изготовления. Абрамов был старше Гречишникова и Фишмана на пять лет, в 1942 году за оборонные работы получил орден Красной Звезды, в 1944 году — орден «Знак Почета», в 1951 году стал лауреатом Сталинской премии, в 1951 и 1954 годах удостоился двух орденов Трудового Красного Знамени, а в 1958 году получил Ленинскую премию.

Вот какими были старшие коллеги молодого Давида Фишмана. Сам он в июле 1950 года был назначен руководителем четвертой конструкторской группы по разработке центральной части заряда и оснастки для его окончательной сборки. И как раз этой группе выпадала двойная, по сравнению с другими, работа. Надо было позаботиться о новой оснастке как для заводской сборки, так и о соответствующей оснастке для окончательной сборки заряда на полигоне. И это в условиях, когда сроки, как и прежде, поджимали! Осенью 1951 года предполагалось испытать с небольшим интервалом сразу оба разрабатываемых «изделия» — РДС-2 на Башне, как и РДС-1, а РДС-3 — после сброса с самолета-носителя Ту-4.

Работы хватало, но для Фишмана жизнь в режиме перегрузки давно стала нормой. А одно время необходимость полной отдачи делу оказалась для Давида Абрамовича даже благом, хотя и по принципу — не было бы счастья, да несчастье помогло.

Причина была в том, что его брак с Екатериной Алексеевной Феоктистовой окончательно разладился. Прибыв на «Объект» раньше мужа, она начала работать в газодинамическом отделе Василия Константиновича Боболева, где занималась проблемами фокусирующей системы заряда химического ВВ.

Специалистом Екатерина Алексеевна была талантливым, позднее она стала доктором технических наук, дважды лауреатом Сталинских премий 1951 и 1953 годов, лауреатом Государственной премии 1970 года, кавалером орденов Ленина и Трудового Красного Знамени. Но личная жизнь у них с Давидом Абрамовичем на «Объекте» не сложилась. Военные передряги, а потом служебные обязанности то и дело разлучали их надолго и незаметно отдаляли друг от друга.

Детей не было, и быть не могло, с мужем жена виделась редко — оба были очень загружены, а в 1949 году Фишман все лето пробыл на полигоне. С другой же стороны…

С другой стороны, в отделе Боболева работал старый, еще довоенный, знакомый Феоктистовой по учебе в Ленинградском химико-технологическом институте — Виктор Михайлович Некруткин. Родом из Царицына, как и Феоктистова — кандидат наук, он был человеком ярким, весьма эффектным, с норовом, всесторонне развитым. Умел ухаживать за женщинами и находил у них ответ.

Некруткину в 1950 году было тридцать шесть лет, Феоктистовой — тридцать пять.

Работали они в одной группе, занимались одними проблемами, имели схожие интересы. У Некруткина, правда, были жена, ребенок, но.

Короче, в 1950 году Феоктистова оставила Давида Абрамовича и вышла замуж за Некруткина. Что ж — жизнь, бывает, поворачивается по-всякому, и тут она повернулась вот так. Все трое были людьми хотя и очень разными, но достойными и незаурядными. У всех — несмотря на относительную молодость, была позади насыщенная событиями жизнь, и жизнь была впереди.

Далее она сложилась у всех троих очень несхоже, но каждый прошел своим путем и прошел, своей натуре не изменяя. Но вот что хочется сказать. То, что такая выдающаяся личность, как Екатерина Алексеевна в свое время выбрала на долгие годы Давида Абрамовича, очерчивает портрет героя моей книги дополнительными, неожиданными и очень человечными штрихами. Удостоиться дружбы и любви незаурядной женщины — это дано далеко не каждому.

Феоктистову позже называли Екатериной Великой — она не только была тезкой двух императриц — Екатерины I и Екатерины II, но и внешне напоминала их — статная, полная достоинства. Увы, со вторым мужем счастья она не обрела. К сожалению, Виктор Михайлович — человек по натуре добрый, искренний, все больше пил. Дважды лауреат Сталинской премии и Ленинской премии 1958 года, он то высоко взлетал, то больно падал. В пятьдесят два года, в 1966 году, защитил докторскую диссертацию, через год ушел на пенсию по инвалидности и еще через год умер.

Некруткин умел «выдать» свежую идею, и одна из его идей очень сильно и, естественно, положительно повлияла на тогдашний облик наших зарядов. Но жизнь с Феоктистовой шла вразлад.

В 1955 году Феоктистова с Некруткиным рассталась, а в 1958 году уехала по переводу на «новый Объект», на Урал, где сделала как специалист очень много. Воспитала она и двух приемных детей, взятых из детдома — Толю и Таню. Умерла же Екатерина Алексеевна в 1987 году от инфаркта. О Давиде Абрамовиче отзывалась всегда с теплотой и уважением.

И это говорит о многом. Если вдуматься, то можно понять, что грустная, в общем-то, история открывает в Давиде Абрамовиче очень привлекательную и нечастую в мужчине черту — нежность и благородство по отношению к женщине. Феоктистова сама была человеком высокой внутренней культуры и самодисциплины и могла оценить схожие черты в другом. Уйдя в сторону, не пытаясь удержать жену, когда такие попытки лишь осложнили бы ситуацию, Давид Абрамович проявил редкий душевный такт. И лучше всего, пожалуй, для обрисовки положения дел и его тогдашних чувств подходят слова Пушкина: «Я вас любил, любовь еще быть может, в душе моей угасла не совсем. Но пусть она вас больше не тревожит, я не хочу печалить вас ничем.». Скорее всего, Фишман так про себя и думал — он ведь очень любил Пушкина, о чем я еще скажу.

Между прочим, когда бывшая жена Некруткина уезжала с «Объекта» обратно в Ленинград (ее отец был профессором одного из питерских вузов), то добраться с вещами до вокзала (общественного транспорта в небольшом тогда поселке не было) помог ей именно Давид Абрамович, только один ее и провожавший.

ОДНАКО, как это порой бывает — нет худа без добра. Вскоре Давид Абрамович женился вновь — уже на всю жизнь! Теперь рядом с ним была Евгения Николаевна Буланова. Младше мужа на четыре года, медик, она стала Давиду Абрамовичу верной подругой, у которой он всегда находил понимание и поддержку. Оба любили искусство, литературу, Пушкина. Говорят, молодая Евгения могла спеть — от начала до конца — всю «Пиковую даму» Чайковского.

Вторая жена оказалась для Давида Абрамовича жизненной удачей. Феоктистова — «Екатерина Великая», имела, безусловно, человечески крупный масштаб, но как раз поэтому вряд ли можно было рассчитывать на покой в семье, где и муж, и жена — крупные руководители, лауреаты, орденоносцы, оба по горло занятые неотложными проблемами, совещаниями, командировками. А Давиду Абрамовичу в те немногие и нечастые часы, когда он бывал дома, нужен был просто отдых — без затей.

С начала пятидесятых годов он жил в постоянно жестком режиме, неуклонно продвигаясь по служебной лестнице и оказываясь перед необходимостью решать все более крупные задачи. Дело требовало отдавать ему всего себя, не считаясь со временем, не деля жизнь на служебную и личную половины. И тут готовность близкой женщины к пониманию становились важнейшим фактором, от которого зависела уже не только личная судьба Фишмана, но и в чем-то — успех поручаемых ему работ.

В лице Евгении Николаевны Давид Абрамович и получил свой душевный «тыл». Умеющая жить семьей, не уходя лишь в семью, она всегда отдавала безусловный приоритет интересам мужа, обеспечивала ему то внутреннее равновесие, без которого он вряд ли смог бы с такой отдачей трудиться над огромной важности задачами государственного значения.

В 1951 году Давид Абрамович впервые стал лауреатом Сталинской премии, и в том же году у Фишманов родилась дочь Нина.

Жизнь продолжалась.

Вместе с делами житейскими надо было заниматься новыми профессиональными проблемами, и они всегда преобладали. Тогда жили, чтобы работать, а не работали, чтобы жить.

В 2008 году в РФЯЦ-ВНИИЭФ вышла в свет книга воспоминаний ветеранов оружейной работы «То время уходит в историю» с посвящением: «Конструкторам и исследователям КБ-1, которые самоотверженным трудом создавали ядерный щит Родины». Вот в эти четыре слова — «создание ядерного щита Родины» и укладываются те годы жизни Фишмана и его товарищей. Причем коллектив, которому посвящена книга, жил жизнью, как думали сами зарядчики, простой, обычной, а на поверку оказалось — легендарной.

Работали ежедневно до 9-10 часов вечера, а бывало — и круглые сутки. В рабочие комнаты запросто заходили Сахаров, Зельдович, бывал и сам «ЮБ» Харитон. Когда время поджимало, «ЮБ» мог поставить свою подпись на ватмане сборочного чертежа, где пока была проведена лишь… одна «особо важная» осевая линия.

Этот эпизод описан в упомянутой выше книге и относится к одной из испытательных «сессий» начала 60-х годов. Конструкторы срочно «гнали» тогда рабочие чертежи заряда, который так же срочно изготавливал завод № 1 для отправки на полигон. Поздним вечером в рабочей комнате неожиданно появился сам директор КБ-11 Борис Глебович Музруков, спросил, как дела, готовы ли чертежи и все ли в них верно? Получив в ответ «да», свернул чертежи, сказал: «За остальными зайду после полуночи» — и удалился. Ночью он действительно зашел опять и забрал новую порцию чертежей, пояснив: «Так будет быстрее».

К утру оставалось сделать только сборочный чертеж, и тут в комнату вошли Харитон, Сахаров, Негин и Фишман. Выяснили, как идут дела, обсудили — уже в который раз — компоновку. На кульмане закреплен большой лист пергаментной кальки, на листе пока начерчены лишь рамка и в нижнем правом углу «основная надпись», где указаны индекс и название чертежа, масштаб и т. п., а также имеются графы для подписей разработчиков. Главные утверждающие подписи ставят на самом поле чертежа.

Харитон озадачен — в 10 утра важное совещание, а как быть с утверждающими подписями Научного руководителя КБ-11 Ю.Б. Харитона, Главного конструктора КБ-1 Е.А. Негина, ведущего теоретика по заряду А.Д. Сахарова и Первого заместителя Главного конструктора Д.А. Фишмана? Все они должны быть на совещании, а чертеж должен быть на заводе к 12 часам дня.

Что делать — Харитон просит показать, где ему расписываться на чистой пока кальке. За ним расписываются Сахаров и Негин. Фишман медлит, и когда гости уходят, произносит вначале небольшую речь-наставление и лишь потом очень неохотно ставит свою подпись. Понять его можно: первые три высокие подписи хотя и обязывают тех, кому они принадлежат, но лишь подпись Фишмана — это реальная ответственность и гарантия того, что все в чертеже верно.

На следующий день заряд уже ехал в эшелоне на полигон, а через две недели разработчики КБ-11 узнали, что эксперимент прошел успешно.

ДО СЕРЕДИНЫ 50-х годов Фишманы занимали верхний этаж той половины коттеджа, низ которой занимали начальник Давида Абрамовича — Николай Александрович Терлецкий с женой Бертой (Басей) Абрамовной. На второй половине жил будущий Главный конструктор КБ-2 Самвел Григорьевич Кочарянц.

Рядом был коттедж, который делили Кирилл Иванович Щелкин и газодинамик Михаил Яковлевич Васильев. Все жили дружно и в редкие часы досуга нередко собирались вместе. Входили в компанию также Гречишниковы и молода я талантливая супружеская пара — Элеонора (Алена) и Сергей Козыревы.

Досуг, впрочем, был для обитателей «начальственных» коттеджей далеко не значительным элементом повседневной жизни — работы по новым «изделиям» шли полным ходом.

В своей книге «О конструкторах-разработчиках зарядов КБ-11 (ВНИИЭФ). 1946–1988 гг.» один из заместителей Главного конструктора и начальник отделения 05 с 1959 по 1989 годы, Геннадий Александрович Соснин написал: «При внешней простоте первых. ядерных зарядов (в сравнении, например, с космическими аппаратами), их создание связано с очень большими теоретическими и математическими работами, сложными газодинамическими исследованиями.

Основная сложность конструкторской разработки заключалась в том, что конструктивно необходимо было обеспечить правильное, задуманное теоретиками срабатывание. после длительной эксплуатации зарядов в различных климатических условиях и при нагрузках, испытываемых зарядом в различных динамичных носителях.

Большие конструкторские трудности возникали в связи с применением в конструкции плутония — радиоактивного металла, который «живет» во времени, меняя свои свойства.».

Теперь действительно приходилось задумываться и над будущей эксплуатацией зарядов, и проводить новые циклы газодинамической отработки, то есть, изучать поведение конструкции и этапы ее работы, длительность которых измерялась микросекундами. Все происходило за считанные мгновения — в том числе и все неядерные процессы, предшествующие непосредственно началу разветвленной цепной ядерной реакции, то есть — уже ядерному взрыву.

За работой пролетели лето и осень 1950 года. Пришла зима — в этих местах да в те времена — настоящая, русская, с морозом и ясным звездным небом. Работать и в эту студеную пору было легко и весело — чистый русский снег всегда обновляет душу и чувства, делает людей бодрее и моложе.

Наступила весна 1951 года.

Генерал-лейтенант Зернов уехал в Москву, и начальником «Объекта» был назначен генерал-майор инженерно-технической службы Анатолий Сергеевич Александров, до этого — заместитель начальника ПГУ (Александров был на «Объекте» до 1955 года, затем его сменил Борис Глебович Музруков, возглавлявший институт почти 20 лет, до 1974 года).

После первого испытания 29 августа 1949 года испытания пока не проводились — плутония было наработано мало, и его берегли для опытов с новыми разработками. Весь

1950 год Полигон № 2 молчал. Взрывы же в Америке шли постоянно десятками, и в 1951 году активная работа, включающая в себя натурные испытания атомных зарядов, в СССР возобновилась. В конце мая в КБ-11 начали готовить списки для поездки на «Двойку», теперь уже — на вторые (да еще и двойные!) испытания РДС-2 и РДС-3.

Возглавлял «полигонный» список, им же 19 июня 1951 года и утвержденный, сам Александров. За ним следовали Харитон и Щелкин. Четвертым — руководителем группы по сборке и снаряжению центральной части — значился Духов. В его группу входили Терлецкий, а как резерв — Гречишников и Абрамов.

Давид Абрамович шел в списке восьмым — руководителем отдельной группы по оборудованию здания «ДАФ». Однако изучение полигонных документов показывает, что реально обязанности Фишмана были намного более широкими, чем это было вначале запланировано, тем более что Владимир Федорович Гречишников на Полигон не выбрался.

Фишман и на этот раз попал на Полигон одним из первых — уже в мае 1951 года он вошел в состав рекогносцировочной группы Георгия Павловича Ломинского — будущего генерал-лейтенанта, директора уральского «Нового объекта». В группу входили также Евгений Аркадьевич Негин (будущий Главный конструктор КБ-1) и Виктор Иванович Жучихин. Но тогда Давид Абрамович пробыл в Казахстане недолго и вскоре вернулся домой — на время.

Зато с середины лета для Фишмана начались хорошо знакомые ему полигонные будни. Испытание должно было состояться 31 августа 1951 года, и 21 и 22 августа были проведены две «ГР» — генеральные репетиции. И опять все на тренировках было почти как «на самом деле»… То есть готовилось «изделие», перекрывались дороги, эвакуировались люди… Уже, так сказать, «штатный» ответственный диктор

Мальский в соответствии с программой оповещения по радиосети возглашал:

«Внимание! Говорит служба оповещения Опытного поля! Говорит служба оповещения Опытного поля! До «Ч» осталось тридцать минут. Повторяю! До «Ч» осталось тридцать минут».

Затем — двадцать минут, десять, пять. Когда до часа «Ч» (22 августа — тренировочного), осталось менее пяти минут, повтор отсчета уже не производился, а просто кратко сообщалось: «Осталось 3 минуты».

Две. Одна. Тридцать секунд. Двадцать. Десять. Пять.

Затем следовал отбой — до настоящего взрыва оставалось. тридцать шесть дней. Нет, я в счете дней не ошибся — просто изменились обстоятельства.

Как уже сказано, первоначально опыт планировался на 31 августа 1951 года, и к 29 августа службы полигона были к испытаниям готовы. Но вдруг все прекратилось, последовал приказ зачехлить оборудование и ждать. И такой режим продолжался достаточно долго.

Девятого сентября была проведена новая генеральная репетиция, однако и после этого продолжился период ожидания. Наконец, Курчатов сообщил, что «добро» Москвы получено. С ноля часов 24 сентября начались работы в «ДАФе», которые выполняла группа Фишмана под руководством Духова. Кроме них в «ДАФе» в это время находились лишь Курчатов, Завенягин и Харитон.

ВТОРОЙ взрыв советской атомной бомбы был произведен 24 сентября 1951 года в 16 часов 19 минут по местному времени. Как докладывали Берии Курчатов, Харитон и Зельдович, мощность бомбы оказалась выше, чем предусматривалось расчетом, и составила 38 000 тонн тротилового эквивалента против 27 000 тонн расчетных.

Отчет завершала фраза:

«Испытание 24.09.51 показало, что задание Правительства об увеличении мощности атомной бомбы и облегчении ее веса выполнено. Бомба с полным тротиловым эквивалентом 38 тысяч тонн и общим весом 3,1 тонны создана»…

Но это было лишь первое в ту осень испытание, к тому же — не самое сложное по своей «редакции». РДС-2 была подорвана на Башне — как и РДС-1. А теперь надо было обеспечить опыт с подрывом РДС-3 после ее сброса с самолета-носителя. Второй опыт проводился на том же Опытном поле, но по цели, расположенной в двух с половиной километрах северо-западнее центра Поля.

Заряд РДС-3 размещался в баллистическом корпусе авиабомбы. Подготовка бомбы для последующего воздушного сброса велась на технической позиции в специальных сборочных мастерских на базовом аэродроме полигона. Надо было окончательно отработать новую технологию сборки. Кроме того, теперь надо было не устанавливать заряд на Башне, а подвешивать в самолете — впервые.

Соответственно, на аэродроме тоже было выстроено свое здание «ДАФ». Только тут оно оставалось и после опыта в целости и сохранности.

7 октября в ходе генеральной репетиции с самолета-носителя Ту-4 было успешно сброшено контрольное изделие «501М». Все было готово к натурным испытаниям 10 октября.

И тут ситуация с РДС-2 повторилась — первоначальный срок тоже был перенесен на более позднее время. Москва почему-то опять запретила испытание впредь до особого указания. Оно поступило лишь 16 октября, а 18 октября командир экипажа Герой Советского Союза подполковник Константин Исаакович Уржунцев поднял в воздух Ту-4 с боевым изделием.

В тот же день в Москву ушло сообщение на имя Берии:

18 октября 1951 года,

товарищу Берия Л.П.

Докладываем:

18 октября в 9 часов 54 минуты по московскому времени произведен взрыв атомной бомбы с зарядом из плутония и урана-235.

Атомная бомба была сброшена с самолета Ту-4 с высоты 10000 метров и взорвалась на высоте 380 метров над целью.

Испытания показали, что взорванная бомба обладает большой мощностью; полный тротиловый эквивалент ее составляет около 40000 тонн.

При испытании установлено, что самолеты ТУ-4 могут быть использованы для транспортировки и сбрасывания атомных бомб.

Задание Правительства о создании атомной бомбы повышенной мощности с использованием урана-235 выполнено.

Завенягин

Курчатов

Харитон

Щелкин

Каждого из этой четверки Берия знал хорошо, часто с ними встречался. Фишмана же отделяло от Куратора Атомного проекта немало ступенек служебной лестницы, и лишь раз это расстояние сократилось до протянутой Берией для пожатия руки. Но в своем кругу Фишман уже начинал входить в группу лидеров, а ему только исполнилось тридцать четыре года.

Испытание РДС-3 было, конечно же, «знаковым»… По сути, лишь начиная с РДС-3, можно было говорить о советских атомных бомбах как о боевом оружии, так что первое реальное «сбросовое» испытание, то есть — бомбометание, реального ядерного заряда означало этапный успех! Советское ядерное оружие становилось не только военнополитическим, но и военно-техническим фактом. А вскоре в войска начала поступать тактическая бомба РДС-4Т, неофициально названная «Татьяной» (о ней еще будет сказано).

Испытатели КБ-11 вернулись домой, в уже родные леса, а 8 декабря 1951 года Председатель Президиума Верховного Совета СССР Н. Шверник подписал не подлежащий опубликованию Указ № 215/408 «О награждении орденами СССР научных и инженерно-технических работников, наиболее отличившихся при выполнении специального задания Правительства».

Старший инженер, как было сказано в Указе — «конструктор завода», Фишман Давид Абрамович награждался орденом Трудового Красного Знамени. Вообще-то к тому времени Фишман был уже начальником группы, «планку» старшего инженера преодолев. Но так ли уж это было важно в данном случае! Напротив — был повод для лишней шутки.

Красивый орден стал первой высокой правительственной наградой Давида Абрамовича, полученной им за участие в создании фундамента ядерной мощи Державы.

Но само «здание» этой мощи надо было еще построить.

Глава 2

«Водородная» РДС-6с, «атомная» «Татьяна» и «бомба» ареста Берии

БОЛЕЕ чем за год до испытания РДС-1, 15 июня 1948 года, начальник КБ-11 Зернов подписал любопытный документ — «Поручение на проведение теоретических работ». Он был адресован Харитону, Щелкину и Зельдовичу и начинался так:

«В соответствии с постановлением Совета Министров СССР от 10 июня 1948 года за № 1583-773 сс/оп Вам ПОРУЧАЕТСЯ:

1. До 1 января 1949 года произвести теоретическую и экспериментальную проверку данных о возможности осуществления следующих конструкций РДС: РДС-3, РДС-4, РДС-5 и до 1 июня 1949 года по РДС-6.»

Физические схемы атомных зарядов основывались на принципе «обжатия» и, как гласил пункт 5-й и последний «Распоряжения», работы по ним «должны быть выполнены не в ущерб плану работ по РДС-1 и РДС-2. (Под «РДС-2» понимался тогда принципиально отличающийся «пушечный» вариант на принципе сближения подкритических масс урана-235).

А через два дня, 17 июня, задание было Зерновым конкретизировано:

«Разработать к 1 января 1949 года на основе имеющихся предварительных данных эскизный проект РДС-6.

.. Для разработки РДС-6 необходимо организовать в научноисследовательском секторе специальную группу в составе 10 человек научных работников и в конструкторском секторе специальную группу в составе 10 человек инженеров-конструкторов.

Прошу. представить Ваши предложения по персональному составу в пятидневный срок».

В реальности все силы сотрудники КБ-11 отдали тогда РДС-1, и до РДС-6 руки не дошли. Но чем более дела продвигались к испытанию РДС-1, тем больше у теоретиков и газодинамиков оставалось времени на обдумывание перспектив. Первую бомбу они осмыслили, обсчитали и отработали, а кроме нее думать было над чем и в силу научной пытливости, да и, как видим, по прямому служебному заданию. Возникали новые мысли, частично реализованные в испытанных в 1951 году РДС-2 и РДС-3. В этих двух зарядах, к слову, была впервые использована некая идея Некруткина и Феоктистовой, за счет характеристики бомбы улучшились.

Теперь можно и нужно было двигаться дальше — еще более снижая массу и габарит. А как главная, «слоновая» задача дня возникала задача разработки термоядерного заряда, то есть, того, что в просторечии именуется «водородной бомбой».

«Термоядерные» работы уже активно велись в США, и это в Америке не скрывалось. Напротив, вокруг возможности создания «Супербомбы» было много газетной и журнальной шумихи. Так, в журнале «Science News Letter» доктор Уотсон Дэвис 17 июля 1948 года опубликовал статью с названием «Супербомба возможна». А 1 ноября 1952 года на Маршалловых островах в Тихом океане, в атолле Эни-веток, был произведен опыт под кодовым наименованием «Майк» — термоядерный взрыв огромной физической установки с использованием жидкого дейтерия — тяжелого изотопа водорода (откуда и пошло гулять по страницам газет словечко «водородная»).

У нас над этой проблемой задумывались тоже с конца сороковых годов, но сразу был взят курс на транспортабельный термоядерный заряд, и вскоре определились две основные физические схемы, которые кодировались как РДС-6с («слойка Сахарова») и РДС-6т («Труба Зельдовича»). Кроме того, развивалось направление по новым атомным зарядам.

Пожалуй, для читателя будет небезынтересным познакомиться с письмом заместителя начальника ПГУ Завенягина начальнику КБ-11 Зернову от 8 марта 1950 года. Несмотря на обычные для тех лет иносказания, это письмо кроме обычного грифа «Совершенно секретно (особая папка)» имело также дополнительный гриф «Хранить наравне с шифром. Только лично».

Завенягин писал:

«Во исполнение Постановления Совета Министров СССР № 827-303сс/оп от 26 февраля 1950 года, предлагаю:

а) к 1 мая 1952 (выделенное подчеркиванием и курсивом вписывалось от руки. — С.К.) года изготовить по принципу, предложенному т. Сахаровым А.Д. изделие РДС-6С с малой многослойной заправкой на обычном магнии (так в переписке кодировался литий. — С.К.) с добавкой 5 условных единиц иттрия (радиоактивного изотопа водорода— трития. — С.К.) и в июне 1952 года провести испытания этого изделия для проверки и уточнения теоретических и экспериментальных основ РДС-6С.

б) к 1 октября 1952 года представить предложения о конструкции РДС-6С. ее технической характеристике и сроке изготовления»…

Всего же в «Плане научно-исследовательских, опытно-конструкторских и испытательных работ КБ-11 на 1951 год» значились работы по РДС-1 (уже по серийным изделиям), РДС-1М, РДС-5 (4), РДС-2М, РДС-7, РДС-8 и по РДС-6с и РДС-6т. Как видим, перечень солидный, хотя не все из заявленного было доведено до поздних стадий разработки, не говоря уже об изготовлении экспериментального изделия для полигонных испытаний.

ЗАБОТ постоянно прибавлялось, и в КБ-11 появились первые настоящие молодые специалисты — не только по возрасту, но и по статусу, то есть, только что закончившие различные вузы.

Конечно, коллектив КБ-11 был молодым по среднему возрасту сотрудников и до этого. Даже Главный конструктор, «ЮБ» — так все звали Харитона чуть ли не в глаза, не дотягивал в конце сороковых годов до пятидесяти (родился в 1904 году). Директор «Объекта» Зернов был Юлия Борисовича на год моложе!

Но если в начальный период — в ««эпоху РДС-1», КБ-11 комплектовалось только опытными кадрами готовых специалистов, работавших до этого в других отраслях, то сейчас на «Объект» начали приезжать ученые и инженеры, приходящие в атомные работы прямо со студенческой скамьи. И это тоже было «знаковой» приметой, живым подтверждением перспективности и долгого века оружейных работ. Впрочем, эти, не очень, вообще-то, радующие, перспективы обуславливались не агрессивными планами СССР, а все более очевидной агрессивностью Америки. Против ядерного меча США нужен был советский Ядерный Щит.

За счет новичков увеличились в численности все подразделения — начиная с теоретического. Прибыло и полку будущих конструкторов-зарядчиков. Забегая вперед, скажу, что эти «ребята 50-х» и составили в будущем костяк «школы Фишмана», со временем возглавив почти все структурные подразделения зарядного конструкторского «куста» в «Арзамасе-16».

Да, задачи множились и «ветвились». Но главными в 1952 и 1953 годах стали, все же, работы по термоядерному заряду РДС-6с. При этом с какого-то момента схема «трубы Зельдовича» была раз и навсегда отставлена, а конструкторские компоновочные «прорисовки» по ней уничтожены. Зато, кроме «водородной» РДС-6с, КБ-11 вплотную приступило к созданию экспериментальных зарядов РДС-4 и РДС-5 с расчетом на их полигонные испытания во второй половине 1953 года. Первоначальный срок, установленный Завенягиным, оказался нереальным, что само по себе говорит об объеме и сложности проблем.

1952 год стал этапным для конструкторов-КБ-11 и в другом отношении. В очередной раз произошла структурная реорганизация, и 1 апреля 1952 года научно-конструкторский сектор преобразовали и разделили на два самостоятельных сектора. Сектор № 5 возглавил Николай Леонидович Духов, а сектор № 6 — Самвел Григорьевич Кочарянц. Этим было положено начало специализации конструкторских подразделений по так называемым первому и второму тематическому направлениям.

Духов, будучи заместителем Г лавного конструктора, то есть — Харитона, руководил пятым сектором до конца октября 1952 года, а в 1954 году уехал в Москву директором и Главным конструктором нового КБ-25 (будущего ВНИИ автоматики). Впрочем, первые два года КБ-25, образованное на базе завода № 25 Минавиапрома, существовало в виде филиала № 1 КБ-11.

Исполняющим обязанности начальника 5-го сектора надолго (до августа 1958 года!) стал сорокадевятилетний Виктор Федорович Шатилов. В 1939 году он закончил Московский химико-технологический институт имени Менделеева и до 1948 года работал на номерном заводе в Дзержинске Горьковской области. Дорос до должности начальника цеха, а потом был назначен начальником отдела охраны труда и техники безопасности. В 1949 году его направили в КБ-11, но здесь он тоже ведал «безопасностью» и на испытаниях, например, 1951 года входил в административно-хозяйственную группу Н.И. Нецветова в качестве ответственного за ТБ. Если учесть, что все мало-мальски значимые вопросы техники безопасности были в ведении компетентных технических специалистов, то роль Шатилова в работах на Полигоне выглядит достаточно скромно.

Почему исполняющим обязанности начальника конструкторского сектора после Духова назначили Шатилова — сказать трудно, хотя рекомендовал его, возможно, сам Духов, с которым Шатилов имел добрые неофициальные отношения. Объяснение могло быть и иным: в сложившейся ситуации руководство «Объекта» не сочло целесообразным отвлекать на администрирование тех, кто был нужен прежде всего как инженерный руководитель.

Так или иначе, произошло то, что произошло. Заместителем начальника НКС по науке вскоре стал Гречишников, а замом по конструкторской части остался Терлецкий. К тому времени оба уже были атомными «асами», поэтому особых проблем у Шатилова не появлялось — коллектив сформировался опытный, боевой. Плохо о Викторе Федоровиче никто не отзывался, но Геннадий Александрович Соснин, ветеран

КБ-11 и многолетний начальник 5-го сектора, в своей книге о конструкторах сказал о нем коротко: «Он не был по образованию и опыту работы конструктором и поэтому проявил себя больше административным руководителем».

Соснин хорошо описал и суть конструкторских проблем, впервые возникших при разработке «водородной бомбы» РДС-6с:

«Эта работа для конструкторов была совершенно новой, знаний и опыта по созданию конструкций со столь необычными материалами не было…

Вопросы взаимодействия газообразных изотопов водорода с материалами заряда (водород, как известно, химически очень активен. — С.К.), крупные размеры заряда. наличие в его составе ряда специальных материалов, несовместимых при длительном хранении и имеющих существенно различные физико-механические характеристики, делало заряд весьма сложным в конструкторском и технологическом отношениях. Отсутствие аналогов потребовало проведения разработки основных элементов заряда в различных вариантах».

К сказанному можно прибавить, что надо было сразу же учитывать требования к возможной войсковой эксплуатации (обслуживание, транспортирование, контрольные проверки, разборку и т. п.).

В РАЗРАБОТКЕ конструкции первой термоядерной бомбы РДС-6с «первую скрипку» вел, пожалуй, Владимир Федорович Гречишников — удивительный человек, судьба которого также прекрасно выявляет роль инженера в Атомной Проблеме.

Гречишников прожил чуть более сорока лет, буквально сгорев на работе. И, возможно, лишь ранняя смерть (уже на Урале) не позволила ему стать самой значительной конструкторской фигурой в истории советского зарядостроения. Он просто не успел сделать всего, что мог, не успел создать собственной прочной конструкторской школы, но память о себе оставил, что-то передав от себя и своему другу-ровеснику Фишману.

Заместитель Главного конструктора зарядного КБ ядерного центра на Урале, в «Челябинске-70»-Снежинске, Петр Иванович Коблов начинал в Сарове, а потом был переведен на Урал. Позднее он вспоминал:

«Мне выпало счастье долгие годы работать с Давидом Абрамовичем и с Владимиром Федоровичем. Это, безусловно, — главные наши учителя-конструкторы. Не случайно Давид Абрамович при встречах всегда вспоминал Владимира Федоровича. Нам, их ученикам, не всегда легко было пользоваться их наставлениями. Например, Давид Абрамович рекомендует: «Конструируй на умеренных параметрах». А Владимир Федорович: «Только чрезмерные усилия плодотворны, умеренные — никогда!».»

Имея в виду будущее, надо сказать, что по «интегралу» наиболее крупным «атомным» конструктором, Конструктором № 1 СССР, стал Давид Абрамович. Ему предстояло возглавить работы и по развитию зарядного КБ-1, и по созданию современного конструкторского и системного облика зарядов, и по формированию динамичной и энергичной конструкторской школы зарядчиков ВНИИЭФ.

У Фишмана впереди было несколько десятилетий, у Гречишникова — как оказалось, лишь несколько лет. И в РДС-6с он вложил много ума и души. Однако большие успехи в инженерном деле всегда достигаются сообща, так что вклад Фишмана в РДС-6с тоже был велик. Кроме прочего, особые требования к сборке, к безопасности работ вынуждали конструкторов самим проектировать оборудование и оснастку для окончательной сборки, а тут Давид Абрамович был незаменим и как эксперт, и как конструктор.

К тому времени в КБ-11 сложилось особое — творческо-производственное, сообщество людей, вместе уже много поработавших, немало переживших и намеренных работать и в будущем много и сообща. Со Щелкиным, например, Фишман впервые познакомился в Москве, в столичном представительстве «Объекта» на Цветном бульваре, 12, а потом только в полетах в общие командировки они налетали вместе не один десяток тысяч километров. И уж точно съели вместе не один пуд соли как и с Духовым, с Харитоном.

С Давидом Альбертовичем Франк-Каменецким — одним из ведущих тогда теоретиков, Давид Абрамович гулял на лыжах, с порывистым Георгием Флеровым сражался на теннисном корте. И все это вместе: работа, отдых, споры и конфликты, общие удачи и общая ответственность сплавлялись в единый стиль жизни. Единый тем более, что основную часть суток занимала, все же, работа. И уж она-то объединяла крепче и теснее, чем любое общее «хобби».

В работе над РДС-6с это единение проявлялось в полной мере, в том числе, наверное, и потому, что главный «хозяин» физической схемы — Андрей Дмитриевич Сахаров — был абсолютно чужд официальщины и склонности к формальной стороне взаимоотношений. По всем проблемам шли откровенные и подробные обсуждения с участием Харитона, Щелкина, Сахарова, причем очень молодого тогда Геннадия Соснина удивляло — как он позднее признавался — «с какой детализацией на таком высоком уровне рассматривались все вопросы. и принимались конкретные решения по конструкции».

А лауреат Ленинской премии Виктор Михайлович Воронов, один из учеников Фишмана, напишет о тех же днях так:

«К нам часто захаживали по вопросам конструирования узлов заряда К.И. Щелкин, Я.Б. Зельдович, Е.И. Забабахин, В.А. Давиденко и другие. Рабочим местом их был письменный стол Давида Абрамовича, за которым они тихо, так, чтобы не мешать конструкторам, решали возникающие проблемы.

Частыми гостями также были А.Д. Сахаров и молодые сотрудники теоретического отдела, технологи завода. Это было время, когда КБ-11 приступило к разработке первой термоядерной (водородной) бомбы РДС-6.

Запомнился такой курьезный эпизод. Телефонный звонок. Трубку берет чертежница Роза Скорочкина. Она работает в нашей группе недавно — месяц, другой. Спрашивают Давида Абрамовича. Роза отвечает: его нет. На другом конце провода просят, чтобы он позвонил Харитону. Роза спрашивает: «А как ваша фамилия?» Ответ: «Харитон». Роза: «Я понимаю, что Вы Харитон, а фамилия ваша?».

Мы потом долго все смеялись.

А Розе объяснили, что Харитон — это не имя, а фамилия».

Да, фамилия Харитона тогда мало что говорила кому-либо даже на «Объекте» за пределами ограниченного круга посвященных. В его удостоверении Героя Социалистического Труда не было даже фото — фотографию заменял штамп: «Действительно без фотографии». Позднее такое же — без фото — удостоверение Героя Труда получит и сам Фишман.

Харитон был тщателен и точен, и тон задавал он — «ЮБ». Однако общий психологический и профессиональный фон обеспечивался всеми — уж очень интересным и увлекательным делом занимались они тогда. Возникал местный профессиональный «сленг», формировались понятие «Зоны». «Зона» — это то место, где мы работаем, а все остальное — «Большая Земля».

И хотя жили они не на острове, выражение «Большая Земля» возникло не случайно — высшая секретность отделяла их работу от остальной жизни страны не менее заметно, чем водная гладь отделяет остров от материка. Но это не было некой разновидностью комфортного заключения. Да и вообще тогда далеко не все происходило так, как это пытаются сейчас иногда изображать. А точнее — все тогда происходило не так — даже с пресловутым «использованием труда заключенных» или с якобы «гонениями на кибернетику». Скажем, в еще «сталинско-бериевском» 1953 году в СССР начала работать первая отечественная ЭВМ «Стрела», на которой выполнялись расчеты по РДС-6с. И ничего удивительного в том не было — кибернетика отвергалась в СССР как принцип управления социальными, а не вычислительными процессами.

1953 год для КБ-11 вообще планировался очень насыщенным — кроме испытаний «водородной» бомбы необходимо было обеспечить три испытания новых атомных бомб со сбросом их с самолетов-носителей. Велись работы и по баллистическому корпусу для РДС-6с. Заряд еще не был не то что испытан, а даже изготовлен, а уже готовились первые технические задания на оборудование бомбового отсека дальнего реактивного бомбардировщика Ту-16 под эту супер-бомбу.

Историческая справка

Первый одноступенчатый термоядерный (водородный) заряд РДС-6с был испытан в стационарных условиях на башне 12 августа 1953 года. Это был четвертый по счету ядерный взрыв, произведенный в СССР.

В дальнейшем по той же физической схеме и в тех же габаритах КБ -11 разработало водородный заряд для авиационной бомбы, получивший обозначение РДС-27, который был успешно испытан 6 ноября 1955 года бомбометанием с Ту-16. Авиабомба с зарядом РДС-27 была передана на вооружение ВВС и стала первым войсковым термоядерным боеприпасом.

Опыт разработки РДС-6с имел ключевое значение для дальнейших работ КБ-11. Был создан научно-технический и производственный задел, который обеспечил дальнейший прогресс в области конструирования термоядерного оружия. Большая группа разработчиков РДС-6с во главе с

A. Д. Сахаровым была удостоена звания Героя Социалистического Труда, в том числе — начальник конструкторского отдела В.Ф. Гречишников.

Лауреатами Сталинской премии стали конструкторы А.И. Братухин, Н.В. Бронников, B. Ф. Гречишников, П.А. Есин, И.И. Калашников, г. И. Матвеев, Н.А. Терлецкий, Д.А. Фишман, В.Ф. Шатилов, Б.А. Юрьев. Шестнадцать конструкторов были награждены орденами и медалями СССР.

5 марта 1953 года умер Сталин… Однако жизнь продолжалась, и 3 апреля директор Александров вместе с Харитоном, Щелкиным и Духовым подписали список сотрудников, направляемых на испытание РДС-6с. В группу сборки центральной части под руководством Терлецкого входил Гречишников, группу оборудования «ДАФ» вновь возглавил Фишман.

А в конце мая уже испытанная рекогносцировочная «группа разведки» в составе Ломинского, Негина, Фишмана и Жучихина вылетела на Полигон для выяснения состояния сооружений и зданий, закрепленных за КБ-11. Проверять надо было и площадки, где планировалось испытание «водородной» РДС-6с, и сооружения, которые построили на аэродроме полигона для сборочных работ с «атомными» «изделиями», испытываемыми при сбросе их с самолета с подрывом в воздухе. Последнее касалось аэродромных сооружений «ДАФ-1» и «ДАФ-2». Что же до расположенного на Опытном поле «ДАФа», которому предстояло «испариться» при взрыве РДС-6с, то его еще надо было построить.

Вскоре группа Ломинского вернулась в Саровские леса, но «челночные» полеты Фишмана на полигон и обратно не прекратились. Причем и на этот раз ему пришлось подстраховывать Гречишникова. Вначале Владимир Федорович должен был вылететь 21 июня из Москвы на полигон в группе Негина, где был и Фишман, но потом фамилию Гречишникова из списка вычеркнули. Его пока оставили на «Объекте» со сложным и непредвиденным заданием — срочно понадобилось разработать и изготовить защитные костюмы на случай, если сборку придется вести в токсичной среде. Курировал эти вопросы Гречишников, и он же должен был проверить костюм — еще на «Объекте». Поэтому он остался, и на какое-то время его обязанности дополнительно возложили на Фишмана.

Владимир же Федорович, испытывая костюм в каземате, чуть не задохнулся, но появился на Полигоне бодрым и веселым, с костюмом.

Фишману во всех отношениях стало легче.

ПРИ разработке РДС-6с у конструкторов и технологов было много хлопот, связанных с рядом новых материалов, и от того, как возникшая проблема будет решена, во многом зависела та реальная мощность заряда, которая на бумаге определяется лишь полнотой расчетов и точностью физических констант, а не такой «прозой», как «технология».

Кстати, о технологии. Многолетний Главный технолог ВНИИЭФ Геннадий Григорьевич Савкин в 2007 году, на юбилейном научно-техническом совете ВНИИЭФ, посвященном 90-летию со дня рождения Давида Абрамовича, вспомнил, как он, тогда молодой технолог, пришел в 1953 году к Фишману с непростой «проблемкой».

При прессовании детали РДС-6с, важной для физической схемы, прессовщица случайно уронила в смесь гирьку — совсем маленькую, трехграммовую. Выяснилось это при рентгенографическом контроле.

ЧП!

Что делать?

Огромная деталь весила десятки килограммов, но это был овеществленный элемент физической схемы важнейшего в военно-политическом отношении заряда! К тому же — заряда, еще ни разу не испытанного. Никто не мог заранее знать — скажется ли на работоспособности РДС-6с влияние нескольких граммов злосчастной, случайно попавшей в деталь, стали? Но срывались сроки, и Савкину хотелось бы оставить все, как есть. Он сидел перед Фишманом, а тот смотрел на него, а потом сказал: «Вот на этой гирьке сейчас подвешена вся твоя репутация».

Зал НТС слушал, а лауреат Ленинской и Государственной премий СССР г. Г. Савкин сделал паузу, вынул из кармана крохотный кусочек металла и закончил: «Вот эта гирька!»

Технологические проблемы были важны настолько, что 25 июня 1953 года Завенягин, Курчатов, Александров и Харитон в подробной записке на имя непосредственно Берии докладывали о ходе работ так, словно куратор Атомной Проблемы, член Политбюро, работал Главным технологом опытного завода.

Чтобы сказанное выглядело предметнее, приведу характерный для стиля и содержания записки краткий ее фрагмент (конкретные детали опущены):

«23 июня было произведено второе прессование., причем количество материала было сокращено на 5 %. При втором прессовании деталь получилась в донышке близко к допуску, а по высоте на 0,8 миллиметра выше допуска. Попытка довести деталь до чертежных размеров путем увеличения давления до. атмосфер не дала положительных результатов. На детали после распрессовки образовались трещины».

В записке от 25 июня 1953 года речь как раз — о деталях для первой советской водородной бомбы РДС-6с, и еще никто в атомном ведомстве, включая самого Лаврентия Павловича, не знал, что уже назавтра он, бывший главным «мотором» советского Атомного проекта, будет унижен и оклеветан. А вскоре и расстрелян, скорее всего — еще до того, как прошло испытание РДС-6с.

26 июня 1953 года Берия подписал распоряжение Совмина СССР № 8532-рс о проектном задании на строительство завода «СУ-3» (по обогащению урана. — С.К.) на комбинате № 813. В тот же день он был арестован и на июльском

Пленуме ЦК 1953 года вычеркнут из жизни страны. Клевета на «атомного» Берию проявилась при этом в форме трагикомической.

Первое испытание советского термоядерного оружия — «водородной» бомбы РДС-6с состоялось 12 августа 1953 года. За неделю до этого — 5 августа, Председатель Совета Министров СССР Маленков на внеочередной сессии Верховного Совета СССР горделиво заявил: «За границей сторонники войны длительное время тешили себя иллюзией насчет монополии Соединенных Штатов Америки в деле производства атомной бомбы. За последнее время заокеанские противники мира нашли себе новое утешение. Соединенные Штаты, видите ли, владеют более мощным, чем атомная бомба оружием, являются монополистами водородной бомбы. Но это не так. Правительство считает необходимым доложить Верховному Совету, что Соединенные Штаты не являются монополистами и в производстве водородной бомбы».

За месяц же до этого — 2 июля, на пленуме ЦК тот же Маленков как пример «преступных антигосударственных действий» привел решение Берии (члена Бюро Президиума ЦК КПСС и Первого заместителя Председателя Совета Министров СССР!) «без ведома ЦК и правительства. организовать взрыв водородной бомбы». Получалось, что Маленков 5 августа хвалился тем, что 2 июля осуждал.

Заботы сотрудников КБ-11 лежали, впрочем, в совсем иной плоскости, но кое-что коснулось и их — в день ареста Берии произошло крупнейшее общеотраслевое событие: на базе Первого, Второго и Третьего Главных управлений при Совете Министров СССР образовалось Министерство среднего машиностроения СССР. Первым министром был назначен Вячеслав Александрович Малышев, заместителями — Ванников и Завенягин.

Реорганизацию — сомневаться в том не приходится — подготовил еще Берия, потому что в одночасье такие важные дела не решаются. Однако о структурной перестройке в «атомных» делах «наверху» низовой слой атомщиков узнал позже, а вначале всех оглушила весть о Берии.

Когда еще в двадцатых числах июня «саровцы» летели на полигон, группа задержалась в Омске и заночевала в гостинице аэропорта. Вечером Давид Абрамович слушал по радио сообщение о каком-то торжественном собрании в Москве и обратил внимание, что при перечислении партийногосударственного руководства не упомянули Берию. С тем Фишман и уснул — вылет был назначен на раннее утро.

На полигоне все сразу втянулись в работу. Прошло с полмесяца. Однажды в полдень Фишман устанавливал на башне лампу — в том месте, где предполагался центр РДС-6с при ее закреплении на башне перед подрывом. По этой подсветке настраивали оптическую аппаратуру для измерений. Вдруг раздался звонок полевого телефона. Звонил Александр Дмитриевич Захаренков (впоследствии — Герой Социалистического Труда, Главный конструктор «нового объекта» на Урале, заместитель Министра среднего машиностроения СССР). И произошел примерно следующий разговор:

— Давид! Есть новость, от которой можно на ровном месте упасть, а ты — на высоте. Так что лучше спускайся.

— Саша, нет времени! Взялся двумя руками за поручни стремянки, говори.

— Только что передали правительственное сообщение — арестован Берия.

По словам самого Давида Абрамовича, новость была действительно сногсшибательной для всех, а особенно — для «уполномоченных Совмина». Эти представители Совета Министров, как и представители МГБ и МВД, курировали вопросы режима и безопасности и вели себя весьма властно и жестко. Теперь они молча стояли у репродукторов и вслушивались в сообщения по радио.

Но, несмотря на растерянность «уполномоченных», работы не замедлялись, строгая собранность сохранялась, как и напряженный темп подготовки к испытаниям. В особом понукании никто не нуждался.

ЗАТРОНУВ здесь тему Берии, надо сказать следующее. Объективное изучение рассекреченных документов и знакомство со свидетельствами тех из атомщиков, кто имел дело с Берией прямо и регулярно, приводит к однозначному выводу о том, что роль Лаврентия Павловича Берии в советском Атомном проекте была выдающейся. И руководил он не методами репрессий.

Приведу пример.

Ноябрь 1949 года. С момента успешного взрыва РДС-1 прошло два месяца. Производство даже единичных атомных бомб — вопрос для СССР жизненной важности. И вот, подписанный лично Берией протокол заседания Спецкомитета № 88а, констатирует, что «хранение деталей РДС-1 из аметила (кодовое наименование плутония. — С.К.) на комбинате № 817 поставлено неудовлетворительно». Плутониевые детали для РДС-1 были помещены в сырые подземные помещения, не обеспечивающие их поверхность от коррозии.

Казалось бы, комментарии излишни! Руководство комбината можно легко (и, увы, не без оснований) обвинить чуть ли не в государственном преступлении! Ведь плутоний в то время — главный фактор, который дороже любого золота! Однако в «оргвыводах» Берии и близко нет «расстрельного» оттенка.

Виза его выглядит так:

«Начальнику комбината № 817 т. Музрукову (будущему многолетнему директору ВНИИЭФ. — С.К.) и главному инженеру т. Славскому (будущему «атомному» министру. — С.К.) — указать на недопустимость такого отношения к хранению… Заместителю директора т. Рыжову, ответственному за хранение — выговор».

Как видим, никаких угроз и разносов! И такой подход — не случайная «блажь», а стиль! Это доказывают не чьи-либо воспоминания, а документы. Тысячи документов Атомного проекта!

Хотя и честные воспоминания доказывают то же! Скажем, Юлий Борисович Харитон писал о компетентности Берии, его организационных способностях, уважительном тоне и умении понять проблемы оружейников.

Вот еще один любопытный эпизод, рассказанный крупным оружейником Александром Ивановичем Веретенниковым со слов его тогдашнего шефа — Георгия Николаевича Флерова. Было это во время испытания РДС-1. Нейтронный фон от «нейтронного запала» (НЗ) заряда регистрировался механическим счетчиком, установленным на командном пункте испытаний, где был и Берия. Постоянство фона (работа счетчика с частотой 2–3 импульса в минуту) доказывало сохранность НЗ до момента взрыва.

Веретенников писал:

«Когда произошел взрыв, никто уже не обращал внимания на счетчик, а Берия посмотрел на его показания и обнаружил, что последний раз он вместо одного зарегистрировал в обоих каналах сразу по 3–4 импульса. Немедленно он потребовал объяснений, что же случилось с НЗ? ГН (Флеров. — С.К.) ответил, что это, видимо, наводки на аппаратуру. И не ведал в тот момент никто из присутствующих, что здесь неожиданно произошла одна из первых регистраций электромагнитных явлений, сопровождающих ядерный взрыв».

То есть внимательным наблюдателем-экспериментатором, впервые в СССР зафиксировавшим явление электромагнитного импульса, оказался, как ни крути, Берия. И его наблюдение не пропало впустую — ученые факт запомнили. А пытливость их главного Куратора впоследствии помогла понять — мы имеем дело с новым явлением.

Но с конца июня 1953 года Берия уже на атомные дела — как и на любые другие в стране— не влиял. Да и на полигоне было не до того, чтобы много размышлять на этот счет, хотя и совсем не думать — не получалось.

Впрочем — работа действительно отвлекала, что было вполне понятно.

В ХЛОПОТАХ по подготовке к испытаниям РДС-6с летели недели июля и августа. Фишман в числе немногих имел в своем распоряжении надежный вездеход-«козлик» ГАЗ-67 (только у Александрова, Харитона, Щелкина и Духова были на Полигоне «Победы»). И колесить по степи пришлось немало.

Возникла проблема в «ДАФе», ранее никого не тревожившая. Точнее — раньше ее не было, а сейчас за другими заботами ей не придали должного значения. И вдруг, при проверке готовности заряда, Курчатов потребовал срочно разработать и изготовить дополнительное оборудование для обеспечения более безопасной сборки. Из-за повышенной радиоактивности так называемой «тройчатки», пришлось в авральном порядке организовать «вытяжку» — специальную вентиляцию для отсоса воздуха из канала снаряжения «изделия». Кроме того на всякий случай монтировалась система индивидуальных противогазов со шлангами, выводимыми за пределы здания в вытяжную трубу.

Заранее предусмотреть эти меры безопасности забыли и, как впоследствии вспоминал Давид Абрамович, «проектирование и изготовление вентиляционной системы было осуществлено аккордным способом за неделю». Позднее Курчатов заявил, что не ожидал, что такую работу можно сделать так быстро.

Наконец наступил день 12 августа 1953 года…

Напомню, что за неделю до этого дня Маленков на внеочередной сессии Верховного Совета СССР высказался в том смысле, что мол, американские империалисты пугают нас сверх-оружием, но мы не только знаем секрет водородной бомбы, но и создали ее.

Как писал в своих воспоминаниях Андрей Дмитриевич Сахаров, это заявление должно было бы подбавить тем, кто собрался на полигоне, еще больше волнения, но не подбавило. Все и так уже были как натянутая струна. Сахаров признавался: «Мы находились у последней черты». Больше чем есть, волноваться уже не получалось.

На Опытном поле, центром которого была 40-метровая Башня с зарядом, возвышались (или — напротив, были заглублены в землю) 308 сооружений. Здания, мосты, блиндажи.

1 300 измерительных, фото- и киносъемочных приборов, 1 700 индикаторов — все, как и ранее. И все, тем не менее, — впервые, потому что политическая цена успеха или неуспеха «водородного» взрыва в 1953 году была чуть ли не такой же, как и взрыва «атомного» в году 1949-м.

Государственную комиссию по проведению испытания первой в СССР термоядерной бомбы возглавил Министр среднего машиностроения СССР Вячеслав Александрович Малышев, однако на это небывалое событие — ожидаемая мощность взрыва должна была иметь тротиловый эквивалент в 400 тысяч тонн тринитротолуола (!) — собралось кроме министра немало крупных и ответственных лиц. Достаточно привести ряд фамилий из утвержденного Курчатовым списка лиц, «представляющих личные наблюдения» о взрыве. В нем значились: два академика — Мстислав Всеволодович Келдыш и Михаил Алексеевич Лаврентьев, без пяти минут академик Андрей Дмитриевич Сахаров (он получил звание академика за РДС-6с), будущий академик Михаил Александрович Садовский и будущие «член-корры» Д.И. Блохинцев и Л.А. Галин, В.П. Джелепов, Б.С. Джелепов, генерал-лейтенанты И.Ф. Чухнов, С.В. Рогинский, И.С. Глебов, Рождественский, генерал-майоры М.Н. Кочергин и Воскресенский.

Их впечатления, хотя и изложены в суховатом стиле людей, привыкших к сдержанности чувств (особенно — в документах), сходятся в одном: в грандиозности впечатления.

Час «Ч» настал в 7 часов 30 минут по местному (в 4.30 по московскому) времени. Не буду приводить те или иные «личные наблюдения» тех или иных участников испытания, а просто сообщу: определенная по методике «огненного шара» температура светящейся зоны взрыва значительно превышала солнечную. Иными словами, людей с расстояния всего в несколько километров какие-то мгновения опаляла маленькая рукотворная звезда.

Огромное зарево красно-оранжевого цвета было видно с расстояния в 170 километров. Размер облака взрыва составил по высоте 15–16 километров, а по горизонтали — 15–17 километров. Полный тротиловый эквивалент оценивался в 400 ± 50 килотонн. Причем схема заряда позволяла получить уже и мощность в одну мегатонну, то есть — миллион тонн тротилового эквивалента…

Это был успех! И какой успех! 20 августа «Правда» опубликовала «Правительственное сообщение об испытаниях водородной бомбы в Советском Союзе». У Сахарова и многих его коллег-физиков напряжение спало — они заслуженно чувствовали себя триумфаторами.

Пройдет какое-то время, и руководитель конструкторской группы КБ-11 Д.А. Фишман попадет сразу в три наградных списка: на награждение орденом Трудового Красного Знамени, на представление к Сталинской премии II степени и на награждение пожизненными льготами.

Гречишников станет Героем Социалистического Труда, а кроме него звезды Героев за РДС-6с получили в КБ-11 еще девять человек: Ю.Б. Харитон, Н.Л. Духов, К.И. Щелкин, Я.Б. Зельдович, В.К. Боболев, В.А. Давиденко, Е.И. Забабахин, А.Д. Сахаров и И.Е. Тамм.

Так будет позднее, а пока у Давида Абрамовича, как и у других подчиненных Духова и у самого Николая Леонидовича, особых возможностей для проявления ликования не было — их, как и ряд теоретиков, напряжение отпустило лишь частично. Успех РДС-6с означал для них выполнение лишь одной из задач на полигоне, потому что предстояли еще четыре (!) новых испытания при сбросе» экспериментальных атомных бомб с самолетов-носителей.

Психологически все было непросто — выдержать после эйфории 12 августа тот же деловой стиль, что и до 12 августа, не давая воли естественным эмоциям. Через много лет А.Д. Сахаров напишет: «В первых числах августа (1953 года. — С.К.) было проведено испытание обычного (атомного) изделия. В другое время это стало бы для меня событием, но в тот момент я его почти не заметил, поглощенный ожиданием термоядерного взрыва».

Однако тут память Сахарова подвела: до испытания РДС-6с никаких «обычных» атомных испытаний не было! И первый — после 12 августа — взрыв «обычной» (теперь уже и «обычной»!) атомной тактической авиабомбы РДС-4Т («Татьяны») прогремел на Полигоне лишь через одиннадцать дней — 23 августа 1953 года.

Чем же объясняется такая странная аберрация памяти, такое смещение хронологии и порядка событий? Возможно, дело в том, что для Сахарова все сконцентрировалось на термоядерном «первенце», и остального он просто не замечал — «до.» или «после.» была испытана какая-то там «атомная мелочевка».

Да вот, теперь уже и мелочевка — «какие-то» 20 килотонн против двадцать раз по двадцать при возможности иметь пятьдесят раз по двадцать килотонн.

Радость от Большого Успеха смещала все временные ориентиры — смещала для физика Сахарова. А вот конструкторы КБ-11 так расслабиться не могли. Они по-прежнему пребывали в рабочем напряжении, готовясь к новым работам — воздушным испытаниям

РДС-4Т и РДС-5. Причем опыты с РДС-5 готовились в трех различных «редакциях» (решалась поставленная еще Сталиным проблема минимизации закладки плутония). Выходило — за одну неделю надо было подготовить к испытаниям и взорвать три заряда.

РДС-4Т — ЭТО заряд для первой советской серийной атомной авиационной бомбы, поступившей на вооружение непосредственно в войска. Бомба с этим зарядом была на треть меньше по калибру и в три раза легче бомбы с зарядом РДС-3 (1,2 тонны вместо 3,1 тонны).

Буква «Т» в официальном названии означала «тактическая», но в КБ-11, а потом и в войсках, РДС-4Т назвали «Татьяной»…

Почему так, а не иначе?

«Кодовые» наименования — официальные и неофициальные, были популярны у оружейников всегда — прежде всего потому, что они удобны при телефонных разговорах. Кому надо — поймет все, кому не надо — не поймет ничего.

Неофициальные названия первых наших зарядов: «Россия делает сама», «Дурак», и т. д., появлялись, естественно, неофициально, так что установить как авторство, так и происхождение того или иного жаргонного названия сегодня чаще всего невозможно. Относительно «Татьяны» уже известный нам Геннадий Александрович Соснин считает, что так назвал ее Гречишников по имени своей приемной дочери Татьяны, что вполне возможно. При этом тот же Соснин замечает, что еще одна «кандидатка» — Татьяна Геналиева, появилась в 5-м секторе уже после того, как название «Татьяна» было в ходу.

Так или иначе, у легендарной «Катюши» времен войны появилась младшая богатырская «сестрица» «Татьяна». Однако известность ее была ограничена строгими режимными рамками, и об этой русской «Татьяне» знал мало кто даже из советских людей, не говоря уже о врагах.

Поскольку РДС-4Т предназначалась для использования в качестве могучего тактического средства, носителем для нее был выбран фронтовой бомбардировщик Ил-28. И 23 августа 1953 года РДС-4 была сброшена с него на высоте 11 километров. На высоте чуть более 600 метров в 8.00 по местному времени произошел взрыв, мощность которого оценивалась до 20 килотонн.

Но подобное уже не впечатляло — особенно после сотен килотонн РДС-6с. Отчет Научного руководителя Учебного Полигона № 2 Министерства обороны СССР Михаила Александровича Садовского о личных впечатлениях об испытании РДС-4Т был весьма краток и начинался так:

«Наблюдения (не по программе испытаний, естественно, а личные наблюдения Садовского. — С.К.) велись из окна моей квартиры на пункте «М» примерно в 65 км от места взрыва. В 8 часов по местному времени вспыхнуло яркое свечение на высоте более 1 км, что меня сильно удивило («штатная» высота срабатывания была определена в 400 метров. — С.К.).

Однако, как оказалось, я видел не само явление, а лишь отблеск его. Звук слышен не был, в момент прихода волны слегка стукнули прикрытые двери (окно в комнате, из которой я наблюдал, было открыто)».

Пункт «М», «площадка М» — это официальное кодовое наименование военного городка испытателей на берегу Иртыша. Позднее он назывался «Семипалатинск №.», в итоге получил имя собственное «Курчатов», но было это уже в «перестроечные» годы, когда не только полигон, но и вся ядерная оружейная работа начинала деградировать. Впрочем, я забежал очень уж далеко, вернемся к первому испытанию «Татьяны» в августе 1953 года.

Как все изменилось, и как быстро! Через четыре года после эпохального события — первого советского атомного взрыва — Научный руководитель полигона наблюдал очередное испытание примерно той же мощности чуть ли не в домашних тапочках. И эта мелкая, почти бытовая деталь показывала, что Атомная проблема все более переходит в деловое русло.

Весьма конкретным был и совместный отчет по РДС-4 Т того же Садовского и начальника ядерного управления Министерства обороны генерала Виктора Анисимовича Болятко (ниже приводится фрагмент этого отчета):

«При применении изделия РДС-4 по войскам в различных условиях боевой обстановки от каждого взрыва возможен вывод из строя:

— до полутора-двух стрелковых полков со средствами усиления, находящихся в исходном положении для наступления;

— до полутора-двух полков стрелковой (механизированной) дивизии, находящихся в районе сосредоточения (выжидательном районе);

— до полутора-двух стрелковых батальонов, находящихся в обороне;

— до двух-трех батальонов, совершающих марш;

— всех самолетов, находящихся на одном аэродроме.

Для уничтожения и подавления обороны противника на площади, поражаемой одним взрывом изделия РДС-4, потребуется 400–500 самолетов Ил-28, при плотностях бомбометания 100 тонн на кв. километр или 800–900 орудий и минометов с плотностью 250 стволов на 1 км фронта».

Такая деловитость показывала, что ядерные заряды вскоре станут оружием в полном смысле этого слова. А это значило, что эксплуатационные требования к ним должны быть все более высокими — в армии ценится то оружие, которое не только эффективно, но еще и неприхотливо. А это предвещало заботы не столько физикам-теоретикам, сколько конструкторам зарядов.

«Под занавес» испытательной «сессии» (так стали называть годичную серию испытаний) 1953 года были испытаны три различных варианта экспериментальных авиационных бомб с обозначениями РДС-5-1, РДС-5-Н и РДС-5-Ш.

Испытания прошли 3-го, 8-го и 10-го сентября. Первые два — в 9.00, а третье — в 11.20 по местному времени. Все три бомбы были сброшены с самолета-носителя Ту-4 и подорваны на высотах менее 300 метров. Заряды, как и ранее, готовились к испытаниям с участием неизменного «хозяина» здания «ДАФ».

И это были для Д.А. Фишмана последние волнения 1953 года.

Глава 3

Первый «отказ» и «новый объект» — НИИ-1011

НАЧАЛСЯ 1954 год. Впереди были новые большие работы. В апреле 1954-го в научноконструкторском секторе КБ-11 произошли очередные немаловажные структурные изменения. Отдел Владимира Федоровича Гречишникова — основной отдел-разработчик конструкций зарядов № 43 — был разделен на три отдела.

Владимир Федорович был назначен заместителем начальника НКС по научной части и оставил за собой — по совместительству — отдел по разработке общей сборки заряда и перспективным разработкам № 16.

Отдел № 15 по разработке деталей из химического взрывчатого состава и общей сборке зарядов возглавил Павел Алексеевич Есин.

Давид же Абрамович становится начальником конструкторского отдела № 43 по разработке механических узлов заряда.

Механические узлы современного заряда — это вообще-то и есть во многом конструкция заряда. Однако и в 50-е годы под понятием «механические узлы заряда» понималось примерно то же самое, потому что начинались работы по так называемым «двухступенчатым» зарядам, где вторичная ступень взрывчатки не содержала. То есть, отдел Фишмана по самой логике вещей и характеру работ становился ведущим. А это означало, что некоторый спад общего напряжения (теперь уже всем было ясно, что КБ-11 — это всерьез и надолго) «компенсировался» для Давида Абрамовича возрастанием ответственности и хлопотами по новой должности. Жизнь шла по-прежнему беспокойно, но интересно.

На одном из фото того времени — скорее всего, как раз 1954 года, снята на фоне березок компания в прекрасном настроении: супруги Гречишниковы, супруги Васильевы (Михаил Яковлевич Васильев к тому времени трижды удостаивался Сталинской премии II степени) и супруги Дубицкие (полковник Валентин Викентьевич Дубицкий был директором завода № 3). Есть на фото и Евгения Николаевна Буланова-Фишман, но — одна, потому что фотографировал друзей сам Давид Абрамович.

Потехам, однако, выделялись лишь немногие часы — почти все время суток уходило на дело.

В 1954 году КБ-11 ждал первый отказ на испытаниях… 19 октября на Семипалатинском полигоне неожиданно не сработало «изделие» РДС-9 для торпеды Т-5. Вместо уже привычного огненного шара и могучего грома с вершины 15-метровой башни послышался приглушенный расстоянием хлопок взрыва химического ВВ и появилось небольшое облако.

Историческая справка

В 1954 году началась разработка атомного заряда РДС-9 для торпеды Т-5. Торпеда Т-5 имела стандартный калибр 533 мм, поэтому требовалось существенно— по сравнению с предыдущей разработкой заряда минимального калибра РДС-4 — уменьшить диаметр нового заряда.

Теоретическая разработка заряда велась Е.И.Забабахиным, М.Н. Нечаевым, конструкторская вначале — в отделе № 43 В.Ф. Гречишникова, а затем в отделах, возглавляемых Д.А. Фишманом и Л.А. Есиным. Газодинамическая отработка проводилась под общим руководством В.К. Боболева.

До проведения полигонных испытаний первоначальный вариант заряда прошел полный цикл газодинамической и конструкторской отработки и был допущен к полномасштабному опыту. Испытание состоялось 19 октября 1954 года на Семипалатинском полигоне. Однако оно оказалось неудачным: атомного взрыва не произошло. Это был первый отказ с начала разработок ядерных зарядов.

По распоряжению Министра среднего машиностроения В.А. Малышева для расследования причин отказа заряда была создана специальная комиссия под председательством И.В. Курчатова. В результате ее работы был сделан вывод о том, что причину отказа атомного взрыва с достаточной степенью достоверности установить не представляется возможным. Было записано так: «Прямых данных, указывающих на грубые нарушения процесса работы заряда, не обнаружено».

Таким образом, причина неудачи полигонного испытания первоначального варианта заряда для торпеды не отыскалась. Выдвигался ряд версий, и в лабораторных условиях были проведены соответствующие исследования.

Они также не дали прямого ответа, однако результаты исследований, которые могли способствовать повышению общей надежности работы, использовались при разработке последующих вариантов зарядов.

На основе заряда РДС-9 была также впервые создана боевая часть зенитной управляемой ракеты ЗУР-215. После успешных испытаний на зенитном полигоне 19.01.57 г. боевая часть была передана на вооружение.

Пуск этой ракеты и активный взрыв ядерного заряда явились заключительным этапом государственных летных испытаний. В результате два управляемые по радио самолета-мишени Ил-28, находящиеся на расстоянии примерно 600-1000 м от эпицентра, были уничтожены.

Заряд типа РДС-9 находился также на вооружении тактических пороховых ракет «Марс» и «Луна».

Отказ первого варианта РДС-9 доставил, конечно, много дополнительной нервотрепки. Однако после ряда доработок заряд был успешно испытан в составе торпеды через год -21 сентября 1955 года. Испытание прошло на новом ядерном полигоне «700» на Новой Земле, и это был первый с СССР подводный ядерный взрыв.

Что ж, неудачи — одна из составляющих любой напряженной работы. Верно оцененные неудачи тоже могут давать положительный эффект: они заставляют «подчищать» огрехи, повышать требовательность и искать резервы улучшения дел. Тем временем, вне зависимости от текущих удач или неудач, в образе жизни начальника отдела № 43 назревали серьезные перемены. Иными словами, жизнь Фишмана становится оседлой — с середины 50-х годов он постепенно отходит от забот по полигонным испытаниям. Если ранее он месяцами жил на полигоне, то теперь в экспедиции отправлялся Евгений

Аркадьевич Негин, а Давид Абрамович все более был занят руководством непосредственно конструирования новых зарядов.

Причина была, конечно же, не в усталости и не в том, что почти сорокалетнего Фишмана «укатали крутые горки». С одной стороны, вопросы конструкции росли то ли как снежный ком, то ли — как груды грунта рядом с уже глубоко вырытым котлованом, а на полигоне все шло в отработанном режиме. С другой стороны, все важные конструкторские вопросы «повисали» в КБ-11 теперь не на Гречишникове, а на Фишмане. Объяснялось это тем, что в ядерной оружейной работе возникла принципиально новая ситуация: в апреле 1955 года у КБ-11 появился дублер, НИИ-1011. Так стал называться образованный по постановлению Правительства второй ядерный центр. Дислоцироваться он должен был на Урале, в создаваемом на голом месте «Челябинске»-70 (ныне известен как Снежинск). Позднее НИИ-1011 был преобразован во Всесоюзный ВНИИ приборостроения, а во второй половине 80-х годов переименован во Всесоюзный НИИ технической физики, ВНИИТФ.

Возглавил НИИ-1011 крупный инженер Д.Е. Васильев. Главным конструктором и Научным руководителем «Нового объекта» — как сразу стали называть НИИ-1011, был назначен Кирилл Иванович Щелкин, а вот единственным заместителем Главного конструктора стал с мая 1955 года Гречишников. Саров для свежеиспеченного зам Главного оказывался, естественно, «отрезанным ломтем» — друг Фишмана «Греча» жил уже уральскими заботами. А «разруливать» конструкторские проблемы КБ-11 теперь предстояло Фишману.

Есин тоже переходил к Щелкину, а всего из зарядного конструкторского сектора уходили более двадцати человек. Немало — ведь это были сильные, сложившиеся специалисты, потому что Щелкину и Гречишникову дали право отбора. Полностью оголять «альма матер» Владимир Федорович не мог, но и удержаться от соблазна взять крепких работников сил, конечно же, не было.

О переводе Фишмана речь не шла — он однозначно оставался на старом месте именно потому, что являлся наиболее значительной и сильной конструкторской фигурой КБ-11 после Гречишникова, и нужен был здесь. Однако ряда испытанных, надежных «бойцов» Фишман в одночасье лишался.

Спору нет, организацию-дублера можно было комплектовать специалистами только из КБ-11, потому что кроме как в КБ-11 готовых разработчиков ядерного оружия в СССР более нигде не имелось. Поэтому НИИ-1011 «укрепили» специалистами из КБ-11 — на Урал предстояло уехать тремстам семидесяти опытным научным работникам, экспериментаторам, конструкторам, испытателям, технологам и высококвалифицированным рабочим. Это, конечно, сразу создало кадровые проблемы для «родительского» коллектива КБ-11 и его руководства, к тому же первое время НИИ-1011 работало во все том же Сарове, на «площадях» КБ-11 — пока на Урале строились производственные здания, жилье и т. д.

ХЛОПОТ у Фишмана прибавлялось — с мая 55-го года он назначается заместителем начальника сектора № 5 по научной части вместо Гречишникова. И этот пост Давид Абрамович занимал по май 1958-го года, когда он сменил В.Ф. Шатилова и сам возглавил разрастающийся «пятый сектор».

Заместителем же Шатилова по конструкторской части оставался Терлецкий. То есть то место, куда Фишман по своему «профилю» подходил, вроде бы, больше, было занято. Но переключение на научную сторону проблем конструирования оказалось для Давида Абрамовича весьма удачным и плодотворным. От конструкторских забот он, естественно, так и не отошел, зато появилась возможность посмотреть более спокойно и неспешно на ряд других деликатных вопросов. Фактически назначение на новый пост завершало его формирование как не только высококвалифицированного специалиста, но и как перспективной уже в ближайшем будущем, одной из ведущих фигур зарядостроения.

У Фишмана сложился свой стиль. Геннадий Александрович Соснин — многолетний помощник и соратник Давида Абрамовича — сказал об этом так:

«… Начинает складываться подход Давида Абрамовича к решению специфических конструкторских задач (так, во всяком случае, воспринимались творческие дискуссии Давида Абрамовича с Владимиром Федоровичем Гречишниковым).

Владимир Федорович стремился к конструкции, наиболее точно соответствующей теоретической схеме и отвечающей требованиям газодинамиков, ставя интересы производства в зависимость от них. А Давид Абрамович стремился к конструкции, технологичной и удобной в эксплуатации и отвечающей требованиям теоретиков и газодинамиков в обоснованных пределах. Такая позиция требовала более тщательного анализа технического задания и экспериментальной отработки конструкции».

Подобный подход у Фишмана сохранился на всю жизнь при четко заявляемой им готовности отстаивать свою точку зрения и доводить дело до результата. Это была позиция борца — не всем нравящаяся, не для всех удобная и приемлемая, но всем известная.

В 1955 году эти качества Фишмана пригодились в очередной раз и ему, и всему КБ-11. Речь — об истории со знаменитым зарядом РДС-37, определившим облик современных термоядерных зарядов.

Историческая справка

22 ноября 1955 года ознаменовалось блестящим достижением советской термоядерной программы. Впервые был успешно испытан экспериментальный двухступенчатый термоядерный заряд РДС-37.

Разработка первого двухступенчатого термоядерного заряда на принципе радиационной имплозии явилась ключевым этапом развития ядерной оружейной программы СССР. Героем Социалистического Труда стал тогда Е.А. Негин. Д.А. Фишман был награжден орденом Ленина.

Успех схемы РДС-37 позволил развернуть широкие работы по оснащению ядерными зарядами первого поколения новейших стратегических носителей.

Физическая схема заряда РДС-37 легла в основу разработки серии термоядерных зарядов первого поколения для боевого оснащения нашей первой межконтинентальной баллистической ракеты (МБР) Р-7, стратегической ракеты среднего радиуса Р-12, морской ракеты Р-13 (заряд разработки НИИ-1011), тяжелых бомбардировщиков Ту-16, Ил-28, межконтинентальных крылатых ракет (МКР) «Буран», «Буря».

Уже первые летно-конструкторские испытания ракеты Р-7 выявили ряд серьезных проблем по головной части (ГЧ). Не все было гладко и в создании собственно заряда этой ГЧ. После успешного испытания РДС-37, в 1956 году последовало три неудачных испытания, а в начале 1957 года — еще два. Только после анализа расчетов и результатов успешного испытания в начале 1957 года аналогичного заряда НИИ-1011, в октябре 1957 года был успешно испытан заряд КБ-11 для королевской «семерки».

В соответствии с Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 20 мая 1954 года ОКБ-301 Генерального конструктора С.А. Лавочкина была поручена разработка МКР «Буря», а ОКБ-23 Главного конструктора В.М. Мясищева — МКР «Буран».

Летно-конструкторские испытания ракеты «Буря» начались в июле 1957 года на Государственном центральном полигоне под Капустиным Яром. Было проведено 18 пусков, из которых 8 были аварийными. Последний пуск, при котором ракета пролетела 6500 км, состоялся 16 декабря 1960 года.

Заряд для межконтинентальной крылатой ракеты (МКР) «Буря» разрабатывался по двухступенчатой схеме, аналогичной РДС-37. Конструктивно заряд, в отличие от заряда для ракеты Р-7, выполнялся в виде автономной ампулы, имеющей посадочные места для закрепления в боевом отсеке ракеты. Масса заряда была ограничена 2,35 тонны. Заряд прошел полигонные испытания в 1958 году.

В дальнейшем работы по МКР «Буря» были прекращены в соответствии с Постановлением Совета Министров (СМ) СССР в связи с успешным испытанием ракеты Р-7.

В соответствии с Постановлением СМ СССР от 10 апреля 1954 года в г. Днепропетровске создается особое конструкторское бюро № 586 (ОКБ-586, с 1966 года — КБ «Южное») во главе с Главным конструктором и начальником КБ М.К. Янгелем. Михаил Кузьмич сразу активизировал проектно-конструкторские работы по новой жидкостной ракете среднего радиуса действия Р-12. Ракета Р-12 имела проектную дальность 2 000 км, что превосходило дальность ракеты Р-5М на 800 км. Предполагалось оснастить ракету термоядерным зарядом мегатонного класса.

В конце 1955 года в КБ-11 начались предварительные расчетнотеоретические работы по термоядерному заряду для ракеты Р -12. За основу была принята физическая схема двухступенчатого заряда по аналогии с РДС-37.

27 февраля 1958 года состоялось успешное испытание термоядерного заряда на схеме РДС-37 для ракеты Р-12. Однако несколько раньше, 23 февраля, был также успешно испытан экспериментальный двухступенчатый заряд с новой физической схемой термоядерного узла этого же класса мощности. Этот заряд выгодно отличался от старой схемы своей компактностью (меньший вес при значительно меньших габаритах). Он и стал эталоном для термоядерных зарядов второго поколения. Поэтому в дальнейшем работы по оснащению ракеты Р-12 велись с новым зарядом, дополнительно испытанным 21 марта 1958 года.

В выше приведенной исторической справке кратко охвачен весь период от первого испытания термоядерного заряда РДС-37, который стал для советских зарядчиков рубежным, до принятия на вооружение Вооруженных Сил СССР нашей первой межконтинентальной баллистической ракеты Р-7.

Но история оснащения ядерным зарядом первой советской МБР заслуживает отдельной главы…

Глава 4

Гибель капитализму: «двухступенчатый» заряд для «трансатлантической» р-7

ВСКОРЕ после успешного испытания РДС-6с вышло два Постановления правительства — по термоядерному заряду с мощностью примерно в пять раз большей, чем у РДС-6с, и по ракете с дальностью 8 тысяч километров под этот заряд. Ракета получила наименование Р7 и разрабатывалась в КБ Сергея Павловича Королева. То есть, надо было сверхдальнюю баллистическую ракету оснастить зарядом с мощностью в 2 Мегатонны. О работах в этом направлении писал в своих «Воспоминаниях» Андрей Дмитриевич Сахаров, где кратко рассказана история РДС-37 и затронут вопрос о приоритетах.

Конструкторская разработка РДС-37 (потом она получила развитие как так называемая «сороковка») велась еще в отделе Гречишникова, а компоновал ее Петр Иванович Коблов, позднее — Первый заместитель Главного конструктора в уральском центре. После образования НИИ-1011 эта важнейшая разработка перешла под руководство Давида Абрамовича.

Еще в 1952 году физик-экспериментатор Виктор Александрович Давиденко (тогда даже не кандидат физико-математических наук — он станет им в 1953-м, а через год — и доктором) высказал плодотворную мысль о возможности создания «двухступенчатого» термоядерного заряда по схеме намного более перспективной и мощной, чем у РДС-6с. В таком заряде вторичный термоядерный узел должен был обжиматься не взрывом химического взрывчатого вещества, а энергией взрыва первичного атомного заряда (принцип «атомного обжатия», или «радиационной имплозии»).

Эта же идея возникала (очевидно — еще ранее) у А.Д. Сахарова и была развита Я.Б. Зельдовичем и А.Д. Сахаровым. В своих «Воспоминаниях» Андрей Дмитриевич, в частности, писал: «По-видимому, к «третьей идее» одновременно пришли несколько сотрудников наших теоретических отделов. Одним из них был я. Но также, несомненно, очень велика была роль Зельдовича, Трутнева (Юрий Алексеевич Трутнев впоследствии стал академиком, Героем Социалистического Труда, лауреатом Ленинской премии, Первым заместителем Научного руководителя. — С.К.) и некоторых других и, может быть, они понимали и предугадывали перспективы и трудности «третьей идеи» не меньше, чем я.»

Весной 1954 года в КБ-11 начались активные расчетно-теоретические, экспериментальные и конструкторские работы по новой схеме, которая вскоре стала прототипом для всего перспективного термоядерного оружия.

В РДС-37 физики насчитывали три ведущие идеи: «слойка Сахарова» — чередующиеся слои урана и дейтерида лития; само использование дейтерида лития, предложенное В.Л. Гинзбургом; и — идея Давиденко… Более того! Наряду с теоретиками соавтором идеи «атомной имплозии» можно в определенной мере считать Авраамия Павловича Завенягина — человека, от научной деятельности, вообще-то, очень далекого. Завенягин предлагал схему, тут же окрещенную физиками «канделябром» — мол, так же, как ядро из плутония обжимают химической взрывчаткой, можно обжать и «зажечь» термоядерный узел двенадцатью или шестнадцатью атомными зарядами, одновременно подрываемыми вокруг центрального узла. При всей наивности (как оценивали идею некоторые), эта мысль подталкивала физиков в верном направлении поисков — к использованию энергии атомного взрыва.

А в целом о «приоритетах» трудно высказаться лучше, чем это было сделано в официальном документе — итоговом теоретическом отчете по «изделию» 37. Во введении к нему, написанном Сахаровым и Зельдовичем, говорилось:

«Разработка принципа окружения (так тут назван принцип атомного обжатия. — С.К.) является одним из ярких примеров коллективного творчества. Одни давали идеи (идей потребовалось много, и некоторые из них независимо выдвигались несколькими авторами). Другие более отличились в выработке методов расчета и выяснении значения различных физических процессов. В длинном списке участников разработки, приводимом на титульном листе, существенной оказалась роль каждого».

Всего в списке были указаны 32 теоретика КБ-11, и добрая треть из них была или стала впоследствии академиками и членами-корреспондентами Академии наук СССР, Героями Социалистического Труда. Но были же и остальные две трети! Менее известные и заслуженные, но — не менее необходимые.

Среди математиков, проводивших расчеты по РДС-37 «на стороне», вне КБ-11, фигурировали такие величины из Математического института АН СССР как М.В. Келдыш, А.Н. Тихонов, И.М. Гельфанд.

А в тоже немалом — на 21 фамилию — списке тех, кто был в итоговом отчете упомянут как внесший «наиболее существенный вклад в конструирование, эксперимент и технологию», сразу за Харитоном — вторым, стоял Фишман. Затем уже шли В.Ф. Гречишников, П.И. Коблов, Н.В. Бронников, П.А. Есин. Этого говорило о многом, но прежде всего о том, что Фишман уже вырос в КБ-11 в очень значительную фигуру.

Руководящий конструкторский «расклад» КБ-11 теперь выглядел, собственно, так. Щелкин, Гречишников и ряд серьезных конструкторов, переведенных в НИИ-1011, мыслями были уже на Урале (Щелкин, к тому же, начинал сильно прихварывать). Шатилов серьезно вникать в конструкцию не мог, не говоря уже о новых идеях. Москвич Терлецкий психологически тоже сидел «на чемоданах» — в 1958 году он был окончательно откомандирован в Москву в КБ-25 (ВНИИАвтоматики).

В первый ряд, соответственно, выдвигался Фишман. И вклад Давида Абрамовича в конструкцию РДС-37 был действительно велик. Это выразилось не только в почетном втором месте в списке конструкторов и экспериментаторов по «37-ой», но и в той «полигонной» истории, некоторые детали которой рассказал впоследствии сам Давид Абрамович. Чуть позже читатель об этой истории узнает.

А пока замечу, что период выделения из КБ-11 нового НИИ-1011 знаменовался для КБ-11 не только отрицательными проблемами, связанными с потерей части опытных кадров. Он стал — с другой стороны — периодом мощного кадрового обновления КБ-11. В 1954-55 годах на «Объект» начали прибывать новые группы молодых специалистов, и среди них — будущий Главный конструктор КБ-1 ВНИИЭФ С.Н. Воронин. Воспитывал их уже Давид Абрамович, а работа над РДС-37 стала для молодых инженеров лучшей школой.

ИСПЫТАНИЕ РДС-37 было назначено на конец ноября 1955 года. Причем условия испытания этого выдающегося заряда были выбраны, на первый взгляд, до странного удивительно — его сразу должны были испытывать при сбросе с самолета-носителя! То есть экспериментальный заряд, от успеха испытания которого зависело очень многое не только в судьбе его разработчиков, но и в обороне страны, в первом же испытании испытывался далеко не в тепличных условиях — не в статичных условиях привычной башни в центре опытного поля, а после неизбежных «сбросовых» нагрузок в воздухе! Воистину удивительный риск!

Объяснялся он рядом причин, а одной из них была следующая… Мощность (точнее говорить «энерговыделение», но прижилось «мощность») уже первых термоядерных взрывов оказалась такой, что было ясно: при наземном взрыве РДС-37 в воздух поднимутся огромные массы радиоактивного грунта, и нагрузка на окружающую среду сразу резко возрастет. Поэтому контакта огненного шара с поверхностью

Земли следовало гарантированно избегать, а это становилось возможным только при воздушном подрыве. В США, между прочим, заряды испытывали в стационарных условиях у Земли, но — вне территории США, на океанических атоллах, не заботясь о том, что где-то там у «цветных» выпадут потом радиоактивные осадки.

Все волновались, но и у физиков, и конструкторов были основания рассчитывать на успех, потому что создание РДС-37 стало, как написал потом А.Д. Сахаров, «завершением многолетних усилий». Тем не менее, у РДС-37 был «дублер», РДС-36 — «одноступенчатый» термоядерный заряд типа РДС-6с, но с большим расходом активных материалов.

Однако прорывом мог быть только успех РДС-37!

Давид Абрамович в конце 80-х годов написал: «Испытание РДС-37 в сентябре 1955 года — отправная точка конструирования зарядов по новому физическому принципу, который позволил приступить к созданию первого поколения бинарных зарядов».

А чтобы еще лучше понять, какое значение для будущего имел этот заряд, приведу позднейшее (2005 года) мнение на этот счет опытного оружейника, академика Радия Ивановича Илькаева:

«Хотя в 1953 г. мы создали первый термоядерный заряд РДС-6с, его боевые возможности были достаточно ограничены. И вот в 1955 году был совершен гигантский научнотехнический прорыв — создан термоядерный заряд РДС-37 принципиально нового типа, который позволил дать эффективный ответ на термоядерный вызов США.

История создания РДС-37 — яркий пример того, как в труднейшей ситуации нужно решать масштабные научно-технические проблемы, способные повлиять на развитие цивилизации и обеспечить безопасность страны».

Вот каким было значение этого удивительного заряда. Он был оригинален и самобытен по своим физическим идеям, но он же был оригинален и по своим конструкторским идеям и решениям. Сошлюсь опять на г. А. Соснина: «Разработка (РДС-37. — С.К.) потребовала от конструкторов создания новых конструкций почти всех элементов нового изделия. Работы шли с исключительным напряжением всех сил в обстановке творческого подъема.

Физическая схема заряда предусматривала много новых конструкционных элементов, применение новых материалов, создание новых блоков, составляющих заряд. Создание конструкции новых блоков и элементов потребовало проведения большой газодинамической их отработки и разработки новых технологий их изготовления».

Начиналась работа по РДС-37 до разделения единого «Объекта» на «старый» и «новый», так что проектно-компоновочные работы велись в отделе № 16, начальником которого был еще Гречишников… Один из новых основных узлов заряда получил кодовое наименование «главный керн» — «ГК», быстро трансформированное в жаргонное прозвище «Гибель капитализму». В разное время изустный «объектовый» фольклор приписывал честь изобретения этого арготизма разным «записным» острякам «Объекта», и лишь знакомство — уже после смерти Давида Абрамовича, с его записями, позволило установить, что его придумали совместно Фишман и Гречишников. Конечно, за этим шутливым названием не было ничего «людоедского», злобного по отношению к людям «по ту сторону» «железного занавеса»… В таком названии ярко выявился социальный оптимизм коммуниста Гречишникова и тогда еще беспартийного Фишмана, их уверенность в том, что будущее — за строем, где править будет не Капитал, а Труд.

Поздней осенью 1955 года работы по РДС-37 были закончены, и к середине ноября изделие уже было на «Двойке» — полигоне № 2 под Семипалатинском. К началу испытаний там уже собралось немало фигур первого ряда. На полигон прибыли Александр Михайлович Василевский — тогда первый заместитель министра обороны СССР, заместитель министра обороны маршал Митрофан Иванович Неделин (с 1959 года он стал первым Главнокомандующим Ракетными войсками стратегического назначения), заместитель министра среднего машиностроения Борис Львович Ванников, непосредственно курировавший ядерный оружейный комплекс, новый директор КБ-11 Борис Глебович Музруков.

Был Завенягин, было много ученых во главе с Курчатовым и Харитоном, в том числе Евгений Аркадьевич Негин. В число руководителей испытаний входил и академик Николай Николаевич Семенов — тогда директор Института химической физики АН СССР.

Фишман остался в Сарове — замещать Харитона. И тут комментарии, пожалуй, излишни — даже с учетом того, что почти «весь Объект» отбыл на испытания, в таком факте отразился растущий вес Фишмана в оружейном деле.

Однако Давиду Абрамовичу пришлось все же — в последний раз — войти в знакомый «ДАФ» на аэродроме Жана-Семей.

И вышло это так.

ДО ИСПЫТАНИЙ РДС-37 на «Двойке» были проведены первые — предпраздничные, так сказать, испытания «водородной» авиабомбы на основе конструкции РДС-6с — менее мощной, но более удобной по ряду параметров для эксплуатации в войсках. По этому «изделию» (РДС-27) много поработал теоретик Михаил Петрович Шумаев (он стал Героем Социалистического Труда в 1975 году уже на Урале), и неофициально коллеги называли бомбу «Шумаевкой»…

На испытания ездил с эшелоном Виктор Михайлович Воронов — тогда совсем еще молодой. Смеясь, он вспоминал, как эшелон сделал остановку в Первоуральске, и членам экспедиции разрешили размять ноги на перроне. Всех удивила полная пустынность перрона — ни одного человека! Впрочем, причина такого странного равнодушия аборигенов к выгодам железнодорожного транспорта выяснилась скоро. Дойдя до края перрона, откуда был виден краешек привокзальной площади, Воронов обнаружил, что она забита народом! Увы, это был вариант «бдительности» по сюжету то ли басни Крылова «Демьянова уха», то ли басни Крылова же «Пустынник и медведь».

Испытание РДС-27, приуроченное к годовщине Октября, состоялось 6 ноября 1955 года. На высоте 12 тысяч метров экипаж нового, принятого на вооружение в 1954 году, реактивного самолета-носителя Ту-16, командиром которого был Владимир Федорович Мартыненко (впоследствии — Герой Советского Союза) начал приготовления к боевой работе. Летчики разгерметизировали кабину (чтобы не вылетели стекла от ударной волны взрыва), зашторили иллюминаторы, предохраняясь от светового излучения, и произвели сброс.

Взрыв был подстать фамилии Шумаева — звуковая волна от него была слышна на расстояниях до 350 километров!

Итак, все прошло успешно, и началась подготовка к главному — испытаниям РДС-37. И вот тут, за считанные дни до назначенного срока — примерно 17–18 ноября, Фишману позвонил из Москвы Николай Иванович Павлов. Павлов — тогда начальник Главного управления проектирования и испытания ядерных боеприпасов Минсредмаша, передал срочное приказание Курчатова вылететь на полигон в связи с неожиданной болезнью Харитона (у того в носу образовался большой нарыв).

Вообще-то, раз уж на «Двойке» были «все», можно было, казалось бы, обойтись и наличными на полигоне силами. Но — вот же, Курчатов требовал Фишмана. И Давиду Абрамовичу пришлось вылететь в Москву, где его ожидал последний самолет, отправляющийся на полигон с Н.И. Павловым, заведующим оборонным отделом ЦК КПСС Н.Д. Сербиным и группой приглашенных на испытания Главных конструкторов оборонной техники, среди которых был и ракетчик Сергей Павлович Королев.

Присутствие Королева было отнюдь не случайным и не парадным: постановлением Правительства конструкторскому бюро Королева поручалась разработка первой советской межконтинентальной баллистической ракеты (МБР) Р-7 с ядерным боевым оснащением — термоядерным зарядом мегатонного класса. И вопрос этот становился очень острым — к тому времени для сдерживания США одного факта наличия у СССР термоядерного заряда оказывалось недостаточно. Нас все плотнее и гуще окружали авиационные базы США, размещенные в соседних с СССР или близких к нам странах Европы и Азии.

Геополитическое положение России принципиально отличается от положения США: мы — держава континентальная, Америка — океанская. А тут еще и сеть зарубежных баз США вокруг СССР. Поэтому Америка даже в конце пятидесятых годов полагалась на свои евро-бомбардировщики. Россия же лишь после принятия на вооружение межконтинентальной ракеты могла бы по-настоящему избавиться от угрозы эффективного ядерного шантажа. Сказанное — не домысел и не пропаганда, а факт мировой истории.

Советская ракетно-ядерная система с межконтинентальной досягаемостью отрезвляла бы агрессивные головы в Америке надежнее любых грозных слов, и разработка Р-7 мыслилась как ответ на недвусмысленную опасность со стороны именно Соединенных Штатов. Сам термин «межконтинентальная» появился позже, а тогда в профессиональной среде чаще говорили «трансатлантическая». Независимо от реальной траектории ракеты — через Тихий или Атлантический океаны, в таком названии сразу был обозначен «американский» оттенок, поскольку термин «трансатлантический» всегда подразумевал путь из Европы в Америку.

Формирование общего облика заряда для Р-7 шло совместно в КБ-11 и ОКБ-1 Королева. Главным моментом тут были жесткие габаритно-массовые ограничения на заряд, обусловленные энергетическими возможностями баллистической ракеты-носителя. МБР выводила заряд фактически в космос, а уж оттуда он — не имея нужной скорости для того, чтобы стать искусственным спутником Земли — падал обратно на Землю как камень. Но падал в точке, отстоящей от места старта на многие тысячи километров и находящейся на территории Америки.

Заряд РДС-37 заранее рассматривался как прототип заряда для головной части (ГЧ) Р-7, и Главный конструктор ракет Королев был на ядерном полигоне отнюдь не лишним.

Историческая справка

Разработка заряда для первой МБР Р-7 была задана Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР. Технический облик конструкции заряда определялся совместно с ОКБ-1, возглавляемым Главным конструктором Сергеем Павловичем Королевым.

После успешного испытания экспериментального заряда РДС-37 началась подготовка к встрече специалистов КБ-11 с С.П. Королевым. По исходным данным ракетчиков, полученным из ОКБ-1, были проведены компоновки и расчеты по новому заряду на схеме РДС-37. К тому времени Д.А. Фишман уже был заместителем начальника сектора 5 по научной части, и им персонально осуществлялось руководство всеми работами по проблеме. Проектные проработки показали, что для обеспечения ранее согласованной массы головной части (ГЧ) требуется уменьшить массу заряда по сравнению с РДС-37 на 600–700 кг. Совещание в ОКБ-1 состоялось в начале 1956 года. На нем были обсуждены принципиальные вопросы разработки головной части ракеты Р-7. В совещании участвовали:

— от ОКБ-1 С.П. Королев, К.Д. Бушуев, И.С. Прудников, B. Ф. Садовый;

— от КБ-11 Ю.Б. Харитон, А.Д. Сахаров, Д.А. Фишман, C. Н. Воронин, Е.Г. Малыхин;

— от КБ-25 Н.Л. Духов, В.А. Зуевский, С.Г. Перерушев, Г.А. Софронов;

— от ГУ-5 МСМ Н.И. Павлов, С.Н. Шишкин, Н.И. Бахчевников.

Договаривающие стороны установили оперативный режим постоянных контактов ведущих специалистов ОКБ-1, КБ-11 и КБ-25 с докладами С.П. Королеву о результатах совместных работ. Практически это означало: вначале — работа и совещание в ОКБ-1, затем — протокол с взаимными обязательствами на одну-две недели цикла.

На этом совещании была одобрена предложенная КБ-11 схема крепления узлов заряда в ГЧ, высказаны пожелания по более плавному распределению нагрузки на корпус от тяжелого вторичного узла, записаны задания на две недели всем участникам работы, назначена очередная рабочая встреча.

Работы в ОКБ-1 проводились в атмосфере уважительности и доброжелательности. С.П. Королев охотно делился своими замыслами по перспективам развития ракетно-ядерного оружия и по космическим программам.

Компоновка заряда в корпусе ГЧ ракеты Р-7 велась с учетом следующих основных требований:

— получение минимального веса ГЧ с зарядом и автоматикой при максимально передней центровке;

— минимально возможное искажение физической схемы испытанного заряда с сохранением основных конструктивных решений и параметров экспериментального варианта;

— обеспечение прочности подвески тяжелых узлов заряда в ГЧ и т. д.

Совместная проработка конструкции позволила найти технические решения, обеспечивающие выполнение этих требований. Фактом, подтверждающим тесное взаимодействие ОКБ-1, КБ-11 и КБ-25 при разработке головной части ракеты Р-7, стала собственно ее конструкция, выполненная по принципу «совмещения» элементов корпуса ГЧ и заряда с целью максимального снижения массы ГЧ. Непростые решения по компоновке заряда в ГЧ и обеспечению межведомственной ответственности принимались Д.А. Фишманом. Впоследствии опыт работ по заряду для Р-7 был учтен в более современных проектах.

ПРОМЕЖУТОЧНУЮ остановку самолет, летевший на полигон, сделал на свердловском аэродроме Кольцово — из-за позднего времени летчики не решились лететь дальше, на Омск. Заночевали в наспех освобожденном под неожиданных гостей помещении летного состава. Сменили белье на постелях. Кое-как поужинали и улеглись спать — вылет был назначен на раннее утро. Вдруг посреди ночи раздался страшный мат — ругался Сербин. Он же зажег свет — оказывается, заведующего отделом ЦК заели клопы. «Словом, ночь была сломана, — вспоминал потом Фишман, — а ведь завтра — напряженный день».

День выдался для Фишмана действительно непростым — сразу после прилета на место его повезли в аэродромный «ДАФ» к Курчатову. И тут выяснилось, что дело-то, пожалуй, не в болезни Харитона, а в сомнениях Курчатова, разрешить которые мог, оказывается, только Фишман.

В этой «полигонной» истории, обстоятельства и происхождение которой мы знаем лишь из блокнотных записей Давида Абрамовича, возрастающая роль конструктора в атомных работах высветилась очень ярко (хотя даже тогда этот случай был известен немногим)!

Суть же была в том, что Курчатов усомнился в прочности и надежности конструкции заряда — очень уж непривычно ажурной выглядела вся система подвески массивных узлов заряда. Одним из авторов системы подвески был Фишман — вот почему Курчатов затребовал его из дальней Саровской дали. Тем более, что и Харитон заявил Игорю Васильевичу, что доверяет сборку столь необычной конструкции лишь Фишману (Негин в таких случаях в расчет не принимался — как «чистый» газодинамик, а не конструктор).

Научного руководителя Атомной проблемы волновало также, выдержит ли подвеска воздействие полета и сброса? И Давид Абрамович сомнения рассеял: расчеты и лабораторные вибрационные испытания доказали вполне достаточную прочность конструкции.

Курчатов успокоился, началась сборка, прошедшая нормально. А после Фишман поработал еще и экскурсоводом — поводил Королева по соседнему «ДАФу» и познакомил его с внешним обликом РДС-37 (надо полагать — по габаритновесовому макету) и с основными характеристиками заряда.

С Королевым они были знакомы по прежним встречам в КБ Королева, когда обсуждалась возможность размещения РДС-6с в ракете Р-7. Но тогда Сергей Павлович был хозяином, а сейчас — гостем. И все вокруг вызывало его естественный интерес, хотя главные впечатления ждали его впереди…

ВЕЧЕРОМ, добравшись до гостиницы, усталый Фишман навестил Харитона, лежавшего в постели с распухшим носом, и сообщил ему, что все прошло хорошо.

Хорошо-то хорошо, но уже назавтра погода и случай готовили участникам испытания очень неприятный сюрприз.

Ранним утром 20 ноября 1955 года на аэродроме Жана-Семей были закончены последние регламентные работы, бомба — подвешена, и в 9.30 по местному времени Ту-16 с экипажем во главе с майором Федором Павловичем Головашко (через год он станет Героем Советского Союза) оторвался от взлетной полосы.

Самолет набрал заданную высоту 12 километров и лег на рабочий курс. К этому времени, вопреки благоприятному прогнозу синоптиков (зато — в полном соответствии с характером науки метеорологии), полигон полностью закрыло облачностью. В довершение всех «радостей» еще при выполнении холостого подготовительного захода отказал радиолокационный прицел. Выполнение задания на прицельный сброс стало невозможным.

Ветеран воздушных испытаний полковник Серафим Михайлович Куликов описал возникшую ситуацию так:

«Впервые в практике ядерных испытаний встал вопрос о вынужденной посадке самолета с термоядерной экспериментальной бомбой громадной мощности взрыва. На запросы экипажа о его действиях с Центрального командного пункта следовал ответ: «Ждите».

Необходимо было обсудить рекомендации.

В связи со сложившейся ситуацией на ЦКП было утрачено спокойствие, последовала серия советов, вопросов и предложений».

Несложно догадаться, что за внешне мало эмоциональной констатацией: «было утрачено спокойствие», стояла драматичнейшая ситуация, чреватая трагедией. Вынужденная посадка с реальной мегатонной бомбой на борту!

При всем кажущемся обширном спектре «советов и предложений», реальных вариантов было всего два: сбрасывать бомбу в неактивном режиме, куда бог пошлет, или сажать самолет-носитель вместе с бомбой.

Тот же Куликов подробно описывает волнение и тревогу Курчатова, его «пристрастный допрос» Харитона: не сработают ли при посадке капсюли-детонаторы, не выдадут ли команду на подрыв барометрические датчики высоты, и прочее… Но лишь считанные люди на Центральном командном пункте, знающие РДС-37 как свои пять пальцев, понимали, что острые вопросы этим не ограничиваются — посадка-то оказывалась нерасчетной.

Капсюли действительно были тогда самым слабым, пожалуй, элементом заряда с точки зрения обеспечения его аварийной безопасности. Тогдашние капсюли содержали азид свинца, а это инициирующее взрывчатое вещество весьма чувствительно к удару. Но капсюли — элемент маленький, массовый и уже поэтому — хорошо отработанный, с большой статистикой по срабатыванию в различных условиях.

Бародатчики тоже были не так глупо устроены, чтобы сработать «за здорово живешь» при посадке. Что же до самой вынужденной посадки, то она — с габаритно-весовыми макетами атомных бомб — отрабатывалась всеми летчиками особого Багеровского полигона № 71 под Керчью многократно. Так что методически экипаж Головашко был вполне подготовлен.

А психологически?

Вроде бы — тоже.

Хотя.

Одно дело — инертный макет, который не может взорваться никак, и другое дело — бомба, которая взорваться может.

Да еще и как!!!

Экипажу носителя не положено волноваться «по уставу». Однако ученые — не летчики, и они волновались без меры.

А Фишман?

Уж он-то имел все основания волноваться вдвойне. Во-первых, он тут был главной конструкторской фигурой — по фактическому положению дел. Во-вторых, он был автором основной конструкторской идеи, и в случае неудачи легко мог стать «стрелочником» независимо от конкретной меры вины. Тем более, что психологический прецедент уже был: Харитон заколебался при сомнениях Курчатова и всю ответственность за сборку возложил на Давида Абрамовича, почему Фишман и оказался на полигоне. А мысль, что если уж грохнет, то отвечать Фишману перед кем бы то ни было вряд ли придется, грела не очень…

Надо было принимать решение всем вместе. Курчатов, Харитон (тоже присутствовавший на ЦКП), вызванные на командный пункт Сахаров и Зельдович нервно совещались. А рядом были Сербин, Неделин, Василевский, Завенягин, Ванников.

Особый крест нес, конечно, Курчатов — последнее слово принадлежало ему. Авиаторы доложили руководству, что вынужденная посадка самолета-носителя с несброшенной термоядерной бомбой возможна. Но как сообщает С.М. Куликов:

«При этом было отмечено, что оценка поведения заряда в условиях вынужденной посадки при неизбежном воздействии перегрузок (посадочный вес самолета теперь был существенно выше, чем при «штатной» посадке. — С.К.) может и должна быть дана его разработчиками с учетом особенностей физической схемы и конструктивного исполнения».

Круг замкнулся: сажать самолет авиаторы брались, а брать на себя ответственность за последствия — нет. Впрочем, их можно было понять — бомба для них была, конечно же, «черным ящиком».

Но все обошлось благополучно.

ВЫНУЖДЕННАЯ и потрепавшая нервы «репетиция» отложила новую попытку всего на сутки с небольшим, и уже 22 ноября тот же носитель с тем же экипажем в 8.34 ушел на выполнение боевого задания. На этот раз оно было выполнено и увенчалось полным и громким — во всех отношениях — успехом.

Фишман находился на смотровой площадке. Это был небольшой помост рядом со штабом испытания, расположившимся в одном из лабораторных корпусов на «М» (городке испытателей на берегу Иртыша). Тут же были Сахаров, Зельдович, математик Гельфант и другие. Все напряженно ожидали часа «Ч».

Из репродуктора доносился голос диспетчера, проводившего отсчет времени.

— Самолет на боевом заходе. До сброса осталось пять минут.

— Четыре минуты.

— Три.

— Две.

— Одна.

— Ноль! Бомба сброшена.

— Парашют.

Бомба была сброшена на парашюте на высоте 12 километров и подорвана на высоте 1550 метров. А.Д. Сахаров наблюдал взрыв не по инструкции — как только здания и горизонт осветились отблеском вспышки, он развернулся к точке взрыва:

«Я увидел, — писал он потом, — быстро расширяющийся над горизонтом ослепительный бело-желтый круг, в какие-то доли секунды он стал оранжевым, потом ярко-красным; коснувшись линии горизонта, круг сплющился снизу.

Затем все заволокли поднявшиеся клубы пыли, из которых стало подниматься огромное клубящееся серо-белое облако с багровыми огненными проблесками по всей его поверхности. Между облаком и клубящейся пылью стала образовываться ножка атомнотермоядерного «гриба»…

Вся эта феерия развертывалась при полной тишине».

Затем пришла ударная волна, и во всем прииртышском поселке военных испытателей начали со звоном вылетать оконные стекла.

Все стали кричать и обниматься.

Энерговыделение заряда составило 1,6 мегатонны при точности оценочных расчетов 10 %. В таком деле десять процентов — почти попадание в «яблочко». Однако часть этих, лестных для любого разработчика, процентов совпадения теории и эксперимента физики должны были, пожалуй, уступить конструкторам и лично Давиду Абрамовичу. Это он рискнул выпустить в свет такую конструкцию, которая минимально затеняла бы «свет» излучения и вносила минимальные конструкторские возмущения в идеальную физическую схему!

РДС-37 имела и хороший запас по мощности, потому что испытывалась на неполное энерговыделение при максимальном расчетном значении в 3 мегатонны. Все это создавало прекрасные перспективы для ядерного боевого оснащения королевской «семерки».

КОРОЛЕВА и других Главных конструкторов различных систем оружия отвезли на «половинку» — площадку на 40-м километре от эпицентра взрыва. Неподалеку от того места, где они стояли (точнее — лежали) во время взрыва, в траншее находился взвод солдат, и траншею завалило землей. Один молодой солдат погиб от удушья — его не успели быстро откопать.

На Сергея Павловича, уже насмотревшегося и на удачные пуски мощных ракет, и на неудачные пуски этих же ракет с взрывом на старте, все увиденное и почувствованное произвело, тем не менее, сильное впечатление, в чем он потом Фишману и признался.

Трудно сказать, верна ли моя личная догадка, но возможно, «чужих» конструкторов руководство КБ-11 не взяло с собой на «М», а положило на передовых, так сказать, позициях не без умысла. Ракетчики порой смотрели на зарядчиков не без оттенка снисходительности, и встряхнуть их — в прямом смысле слова — не мешало.

Эффект превзошел все ожидания: по словам самого Давида Абрамовича отношение Королева к визитерам из КБ-11 после опыта с РДС-37 заметно изменилось.

Фишман писал:

«Появилось уважение и понимание наших требований. Исчезло высокомерие, и это передалось его ближайшим сотрудникам. А перед этим каждая встреча начиналась с негласной, а подчас— и гласной конфронтации… Иногда бесконечные многодневные споры, без достаточной аргументации, а больше пропитанные упрямством… заставляли меня идти напрямую к Королеву, и, надо сказать, в подавляющем числе случаев он решал вопросы в нашу пользу, а вернее сказать — в интересах дела».

А дел по термоядерному заряду для Р-7 предстояло сделать еще много, и шли они вначале с переменным успехом. После триумфа «двухступенчатой» схемы в ноябре 1955 года, в последующих испытаниях 1956 года произошел ряд отказов. Зато в уральском НИИ-1011 на базе схемы РДС-37 были сделаны два экспериментальных заряда. Они были успешно испытаны 10 и 16 апреля 1957 года.

Однако при всех этих коллизиях можно было сказать, что первый период «бури и натиска» заканчивался. Ядерная оружейная работа если и не входила еще в полностью накатанную колею, то переходила в новое качество. Наступал достаточно благоприятный, в целом, период, когда, несмотря на любые временные неудачи, можно было вполне обоснованно верить в неизбежность конечного успеха.

Глава 5

Супер-торпеда, супер-глобус и «черепная коробка бабушки»

СОВЕТСКАЯ межконтинентальная баллистическая ракета (МБР) сухопутного, наземного базирования должна была заложить основу ракетно-ядерной мощи СССР. Но было уже понятно, что в перспективе стратегические ядерные вооружения будут иметь тройственный характер:

— наземные МБР, да еще и размещаемые в особых ракетных шахтах;

— стратегическая авиация с тяжелыми бомбардировщиками, оснащенными, в том числе, стратегическими крылатыми ракетами;

— морская компонента с флотом атомных ракетных подводных лодок.

В США появился и соответствующий термин — «триада». В СССР этот термин не прижился, вместо него мы использовали понятие «Стратегические ядерные силы (СЯС)». Однако суть была не в названии, а в том, что направления развития стратегических ядерных вооружений в США и в СССР были в военно-техническом отношении системно схожими. Принципиально различались военно-политические установки двух ядерных держав.

Америка стремилась к ядерному превосходству или для шантажа СССР, или для массированной ядерной агрессии против нас. Советский Союз должен был парировать и нейтрализовать эту потенциальную угрозу за счет массирования собственных ракетноядерных средств.

Английский военный теоретик Лиддел Гарт публично утверждал, что ядерное оружие — плохой-де полицейский или пожарный, но как раз тогда, когда он это заявил, разразился Карибский ракетный кризис 1962 года. И стало ясно, что ядерная «дубинка» в руках миролюбивой державы, то есть СССР, мгновенно превращает потенциального громилу, то есть США, если и не в праведника, то, во всяком случае, в человека, вынужденного вести себя более-менее цивилизовано.

Однако я забежал вперед — пока что на дворе середина 50-х годов, и многие проекты, реализованные позднее, только начинались…

Появление такого могучего источника энергии как атомный реактор естественным образом заставляло задумываться о возможности его использования в качестве судовой силовой установки, например, — для стратегических подводных лодок дальнего плавания. Подобные планы имели и США, и именно они вскоре отправили в первое подводное плавание первую в мире атомную подводную лодку (АПЛ) «Наутилус».

Начало отечественных поисковых работ по исследованию технического облика атомной подводной лодки относится к 1949 году, а 9 сентября 1952 года Сталин подписал Постановление Совета Министров СССР «О проектировании и строительстве объекта 627». Работы имели высший гриф секретности и велись двумя группами — под руководством В.Н. Перегудова по кораблю, и Н.А. Доллежаля — по корабельной ядерной энергетической установке. Научным руководителем работ был назначен будущий директор Института атомной энергии АН СССР академик А.П. Александров, общую координацию осуществлял заместитель Председателя Совмина СССР В.А. Малышев, будущий «атомный» министр.

Для принципиально нового боевого корабля требовалось и новейшее оружие, то есть — торпеда с ядерным зарядом. И первая советская АПЛ задумывалась как средство для нанесения ядерных ударов по военно-морским базам и другим стратегическим целям, расположенным на территории вероятного противника. Для этого лодку предполагалось вооружить сверхмощной парогазовой торпедой Т-15 (диаметр 1550 мм, длина 24 м, дальность хода 40–50 км). Оснащение ядерной боевой части — на базе единственного имевшегося тогда термоядерного заряда РДС-6с, чем и определились габариты торпеды.

Относительно габаритов — прежде всего калибра, то есть диаметра торпеды, я выскажусь чуть позднее, а пока сообщу, что только в 1954 году, когда работа над техническим проектом АПЛ и супер-торпеды Т-15 уже заканчивалась, к рассмотрению проекта были привлечены военно-морские специалисты. Странно — с этого, казалось бы, надо было начинать, но — факт: сразу к морякам не обращались. Неудивительно, что их заключение по проекту АПЛ с супер-торпедой было более чем сдержанным. Эксперты отметили проблематичность использования АПЛ предлагаемого облика по своему основному назначению — для нанесения ядерных ударов по прибрежным объектам.

Главное же, что было отмечено, это то, что подводный пуск торпеды таких огромных размеров — диаметр полтора метра! — был технически мало осуществимым. После быстрого выхода супер-торпеды из корпуса АПЛ резко возрастала плавучесть, и лодку должно было выбрасывать на поверхность. Корабль мог встать в воде чуть ли не вертикально, и тогда картина происходящего внутри АПЛ была бы достойна голливудского триллера!

Но и это было не все. Мало того, что РДС-6с был огромен, он был еще в условиях подводного плавания опасен! Его использование в супер-торпеде оказывалось чревато выходом радиоактивных продуктов распада трития в отсеки АПЛ.

В итоге в 627-й проект был внесен ряд радикальных изменений: АПЛ лишилась суперторпеды Т-15, получила восемь торпедных аппаратов с 20-ю торпедами со стандартным калибром 533 мм и была переориентирована на борьбу с боевыми кораблями и поражение транспортов противника.

АПЛ была переработана и спущена на воду. К концу 1957 года завершились ее ходовые испытания, и она получила наименование «Ленинский комсомол». Работы по заряду для торпеды Т-15 еще некоторое время продолжались, а затем были прекращены, но сама по себе задача создания ядерного боевого оснащения для торпед осталась, и решать ее должны были в КБ-11.

К ПОЛИГОННЫМ испытаниям 1955 года был подготовлен новый вариант заряда РДС-9. И в составе боевого зарядного отсека (БЗО) торпеды Т-5 он был испытан в подводном положении на глубине примерно 12 метров в районе архипелага Новая Земля 21 сентября 1955 года. Такая редакция опыта — подводный взрыв, позволяла исследовать воздействия атомного подводного взрыва на объекты Военно-Морского Флота и начать разработку теории подводного применения атомного оружия. США к тому времени уже провели подводный атомный взрыв в районе атолла Бикини, и это было впечатляющее зрелище.

Для испытаний строительные организации ВМФ спроектировали и построили в неосвоенных местах Новой Земли военно-морскую базу, аэродром, три жилых поселка и комплекс спецсооружений. Так было положено начало второму ядерному полигону СССР — «Полигону 700». Впоследствии именно здесь был произведен самый мощный в мире 50-мегатонный ядерный взрыв термоядерного супер-заряда разработки КБ-11, и в этом успехе была доля и Фишмана.

При проведении первого подводного испытания корабли, расположенные на различных расстояниях от подрываемой торпеды, были в той или иной степени повреждены, а эскадренный миноносец «Реут», отстоявший от эпицентра взрыва на 250 метров, получил большое разрушение корпуса в средней части и затонул.

Первый успех надо было развивать, и в 1955-56 годах прошли ходовые испытания торпеды Т-5 с макетами заряда на озере Иссык-Куль в Киргизии и на полигоне на Ладожском озере. Фишман на эти испытания не ездил — его рабочее время уже ценилось очень высоко. Да и новая смена зарядчиков подросла, так что членом комиссии по проведению испытания от КБ-11 назначили будущего — с 1991 по 2001 годы — Главного конструктора зарядов молодого Станислава Воронина. Все испытания прошли успешно, и в 1957 году первая торпеда с атомным зарядом разработки КБ-11 была принята на вооружение ВМФ.

Впрочем, это было только начало…

Боевое зарядное отделение (БЗО) с ядерным зарядом стыковалась только к торпеде Т-5, которая могла подрываться лишь на глубинах до 50 метров. С точки зрения унификации БЗО это был существенный недостаток — в ВМФ имелась большая номенклатура других торпед калибром 533 мм, в том числе и с глубиной подрыва до 110–150 метров. Поэтому саровское КБ-11 в 1956 году совместно с московским КБ-25 Духова приступило к созданию автономного специального боевого зарядного отделения (АСБЗО) калибром 553 мм, которое могло бы использоваться в любой торпеде такого же калибра. В АСБЗО устанавливался вновь разработанный, облегченный на 30 килограммов, атомный заряд в габарите РДС-9. В заряде применялся новый взрывчатый состав (ВВ) и предусматривалось существенное расширение температурного диапазона эксплуатации, а это потребовало многих исследований температурной прочности и стабильности взрывчатого состава в деталях из ВВ в широком диапазоне температур, вибрационной устойчивости и вибрационной прочности конструкции заряда.

На непрофессиональный слух все здесь звучит сухо и неэффектно. Однако профессионалы знают, что реальная жизнь конструктора часто и состоит из таких вот проблем и проблемок. Но это не лишает повседневность романтики — ведь каждый день (ну, пусть и не каждый!) ты отправляешься в поход за незнаемым, и в какой-то момент незнаемое сдается, и ты узнаешь о своей конструкции что-то новое.

В итоге она становится совершеннее и лучше приспособлена к перипетиям эксплуатации и боевого применения.

В 1955-М году у Фишманов родился сын — Николай, а в 1956 году Давид Абрамович за участие в создании первого межконтинентального ракетно-ядерного комплекса Р-7 был награжден своим первым орденом Ленина.

Положение Фишмана в КБ-11 укреплялось как формально, так и — в еще, пожалуй, большей мере, — неформально. А дела «ракетные» и «торпедные» шли параллельно, одно переплеталось с другим…

Скажем, хотя работы по королевской «семерке» велись интенсивно, не все было так, как желалось. И ближе к концу 1956 года Королев пригласил представителей КБ-11 к себе в ОКБ-1 в Подлипки для обсуждения важного вопроса. Делегация КБ-11 выехала в ОКБ-1 в следующем составе: А.Д. Сахаров, Д.А. Фишман, С.Н. Воронин, Е.Г. Малыхин, Ф.А. Соколов.

Оказалось, что ракета Р-7 не обеспечивает дальность 8000 километров, а выход был один: уменьшать «полезную нагрузку», то есть, вес заряда и ГЧ в целом. Иначе требуемой дальности не было.

Сахаров и Фишман пояснили ситуацию с разработкой заряда: проведено три испытания, которые ожидаемых результатов не дали, а снижение веса заряда для КБ-11 сейчас неприемлемо — готовится очередное испытание, и любая переделка заряда снизит вероятность получения заданной цифры мощности.

Королев внимательно выслушал выступления Сахарова и Фишмана, а потом пригласил в кабинет своего заместителя, отвечающего за общую компоновку ракеты, С.О. Охапкина. Кратко изложив ситуацию с разработкой заряда, с его испытанием и проблемой обеспечения дальности ракеты, Королев поставил перед Охапкиным задачу увеличить стартовый вес ракеты Р-7 с примерно 230 тонн до примерно 280 тонн с переработкой документации на вторую ступень МБР за срок не более полугода. Это позволяло в установленные сроки провести пуск с обеспечением дальности более 8 тысяч километров.

Как говаривал порой Харитон — хорошенькое дельце! Новая стартовая масса МБР, заданная Главным конструктором ракеты, означала для его КБ очередные бессонные ночи в режиме перегрузки. Да и работы, выброшенной, получается, «коту под хвост», было жалко. Поэтому понятно, что Охапкин начал протестовать. Королев же на все такие попытки заметил, что это — его указание, а способы переделки ракеты — это, мол, отдельный вопрос, и его можно обсудить завтра в своем ракетном кругу, если потребуется.

На том совещание было закрыто, но Королев попросил гостей остаться и подробнее рассказать о разработке заряда, о возможных сроках и прочем подобном. Андрей Дмитриевич Сахаров осветил основные проблемы в тех пределах, в которых мог, а закончил заявлением, что, по его мнению, в 1957 году эти проблемы будут решены.

Сергей Павлович слушал внимательно, потом подошел к стоявшему в кабинете огромному глобусу с подвижными сферическими линейками и показал гостям на этом супер-глобусе, какая часть территории США будет поражаться ракетой Р-7 с дальностью 8000 километров при стрельбе из Плесецка. Вид имел при этом вполне бодрый, не огорченный.

Поведение Королева было, на первый взгляд, не очень понятным. Зарядчики из ядерного КБ его просьбу не удовлетворили, королевскому КБ предстоит огромная работа по увеличению стартовой массы ракеты, а Главный, вроде бы, даже доволен… В чем дело?

Долго гадать гостям, чем объясняется эйфория Королева, не пришлось. Хозяин кабинета перевел разговор на свои космические программы, рассказал о планируемых запусках спутников, о полете к Луне, сообщил какие при этом надо обеспечить полезные нагрузки ракеты-носителя, какие потребуются скорости разгона при запуске носителя с полигона Байконур. И сразу стало понятно, почему Королева устраивает отказ атомщиков уменьшить вес заряда и головной части и не огорчает необходимость увеличения стартовой массы Р-7.

Более мощный носитель был нужен Сергею Павловичу для реализации его космических планов, и сам для себя он вопрос о доработке ракеты давно решил. А жесткая позиция КБ-11 и необходимость при прежней массе ядерного заряда обеспечивать заданную в тактико-техническом задании на МБР дальность стрельбы (ТТЗ) оказывались надежным «прикрытием» стремления самого Главного к увеличению стартовой массы ракеты сверх предела, обусловленного ТТЗ.

Конечно, королевцам пришлось много поработать, но игра стоила свеч! После первых четырех неудачных пусков более тяжелой ракеты Р-7 А, 21 августа 1957 года состоялся первый удачный ее пуск. Не прошло и полутора месяцев, и 4 октября 1957 года в космос был выведен Первый искусственный спутник Земли. Так неуступчивость КБ-11, пусть и косвенно, но поспособствовала нашему первому и сразу эпохальному космическому успеху.

У САМОГО же КБ-11 дела тогда не заладились.

Головную часть для Р-7 официально разрабатывало КБ-11, однако в разработке термоядерного узла уральский «Новый объект» был, если читатель помнит, более удачлив. Зато в Сарове успешно отрабатывали новый атомный заряд на базе испытанного заряда РДС-4. Сроки поджимали, и в конце 1956 года Михаил Георгиевич Первухин, исполнявший тогда обязанности министра среднего машиностроения, созвал в Москве совещание по выбору заряда для Р-7.

Основными докладчиками были Е.А. Негин от КБ-11 и В.Ф. Гречишников от НИИ-1011, а в итоге было принято «соломоново» решение: «Принять для носителя Р-7 заряд КБ-11, состоящий из термоядерного узла НИИ-1011 и первичного атомного заряда на базе РДС-4». Было также решено провести испытание заряда на полную мощность.

6 октября 1957 года на полигоне на Новой Земле сбросом с носителя Ту-16 «кооперативный» заряд был успешно испытан в корпусе авиабомбы. За два дня до этого та ракета, которую предстояло оснастить новым зарядом, вывела в космос Первый искусственный спутник Земли.

Но «пересадить» даже успешный заряд даже в успешно летающую ракету не так-то просто — необходимо было провести весьма объемные летно-конструкторские испытания заряда, а точнее — его летного «макета», в составе носителя.

Резко изменился и возрос объем также наземной лабораторно-конструкторской отработки. И все надо было делать впервые: продумывать — как организовать новое дело, какие параметры принимать за определяющие, какие иметь при этом методики испытаний.

Такая работа — по созданию инженерных методик отработки заряда — шла весь год, параллельно с работой по непосредственно заряду. Но результат стоит труда: в конце 1957 года первая советская межконтинентальная ракета Р-7 с термоядерной головной частью была передана на вооружение Советской Армии. Эта ракета имела дальность примерно 8 тысяч километров, но была еще громоздкой, с низким уровнем боевой готовности из-за такого специфического окислителя в топливной паре как жидкий кислород.

Всего было развернуто четыре ракетных комплекса, и это было только начало пути к подлинному взаимному паритету, хотя подарок страна получила к своему 40-летнему юбилею отменный.

КОГДА саровское КБ-11 стало тесно сотрудничать с подмосковным КБ Королева и с новым днепропетровским ракетным КБ Михаила Кузьмича Янгеля, зарядчики КБ-11 начали ездить в командировки, и нередко — длительные, на ракетные полигоны. Ездили на Тюра-Там, позднее ставший известным как Байконур, ездили и в Капустин Яр. С «Кап-яра» производили пуски, в частности, ракет средней дальности Р-12 с различными так называемыми «макетами» зарядов.

«Макеты» — это исследовательские полномасштабные модели зарядов с установленными на них датчиками. В макетах «штатные» делящиеся материалы — плутоний и оружейный уран, заменены на «инертные» материалы. Чаще всего, на «инерт» заменяют и химическую взрывчатку. Бывают макеты для тепловых испытаний, для вибрационных, ударных и так далее. В 50-е годы окончательная сборка их на ракетных полигонах велась, как и на ядерных полигонах, в отдельных, особо охраняемых зданиях Минсредмаша. И, как и на ядерных полигонах, эти сборочные здания назывались «ДАФ».

Давид Абрамович и на ядерных-то полигонах появлялся тогда уже редко, а на ракетных вообще не бывал — не до того. Конечно, интересно было бы посмотреть на пуск ракеты, особенно — межконтинентальной, но цейтноты.

Тем не менее, в виде здания его имени, он, так сказать, «присутствовал» и на ракетных полигонах.

Почтовый адрес Капустина Яра был «Москва-Центр, 400», а Сарова — «Москва-Центр, 300». И то, вроде бы, «Москва-Центр», и это — «Москва-Центр». Однако писать личные письма домой — из одной «Москвы» в другую, членам экспедиции КБ-11 не разрешалось. Были проблемы и с ВЧ-связью, и, как позднее смеялись ветераны, иногда приходилось через обычную почту отправлять в «Москву-Центр, 3 00» несекретные служебные телеграммы буквально следующего содержания:

«Бабушка скончалась при падении. Лопнула черепная коробка. Здесь лечению не подлежит. Отправляю домой с сопровождением».

В секретном «переводе» открытым текстом это означало:

«При испытаниях на сброс и удар о бетонку в заряде лопнул корпус. Восстановлению не подлежит. Отправлен домой со спецохраной»…

Такие вот случались, порой, «шпионские страсти», когда «скончавшаяся бабушка» «лечению» не подлежала.

Впрочем, не такой уж перестраховкой все это было. Валентин Иванович Ткачев, работавший в зарядном секторе 05 КБ-11 с 1956 года, вспоминал, что в 1957 году Михаил Кузьмич Янгель показывал «смежникам» из КБ-11 цех сборки ракет и доверительно сообщил, что бывали случаи, когда уже после окончательной сборки и приемки ракет на баках топлива обнаруживались пробоины в потаенных местах.

В истории КБ-11 и вообще в истории ядерного оружейного комплекса ничего подобного никогда зафиксировано не было. И, весьма вероятно, как раз благодаря предельно строгому режиму. В 60-е годы молодой представитель КБ-11 Владимир Белугин — будущий директор ВНИИЭФ, не пустил в «черноморский» «ДАФ» командира той части, где должны были пройти испытания носителя, в состав которого входил «макет» заряда КБ-11. Контр-адмирал, пытаясь пройти со свитой, был остановлен решительно и жестко, и хотя потом возмущался, кончилось все тем, что его от участия в испытаниях отстранило его же начальство!

Жесткий режим так дальше и выдерживался! Я вспоминаю, как уже в начале 80-х годов мой паспорт в считанные три дня приобрел весьма засаленный вид по единственной причине: из-за «глюка» фельдсвязи где-то в пути на Семипалатинский полигон задержался мой пропуск.

Лето, жара, сборочно-лабораторный корпус «штольневой» площадки «Дегелен». Проходил я в САК и обратно по временному пропуску, а удостоверял мою личность паспорт. Охранял САК воинский караул — молодые ребята срочной службы, паспорт листают каждый раз тщательно. А «разов» этих было ох как много! В САК идут контрольные проверки, мы часто выходим из здания: все покурить, а я — «за компанию», потому что оставаться в здании одному по инструкции не положено. Выходишь — проверка пропусков. Входишь — опять проверка, хотя нас всего-то восемь-девять человек и все, пока находились вне здания, не исчезали из поля зрения часового.

Жарко, пальцы у солдат потные, вот паспорт за три дня и засалили. Но никому, и мне в том числе, даже в голову не приходило сказать часовому: мол, парень, человек три минуты назад выходил уже в который раз, и стоял под стенкой в трех метрах у тебя на глазах, так что ж ты опять его паспорт мусолишь? Тем более, что САК стоит внутри тоже тщательно охраняемого периметра.

Нет — «режим» есть «режим»! Это в советском ядерном оружейном комплексе все знали твердо и неформально. Пылкой любви к соответствующим инструкциям и порядкам никто не испытывал, но выполнять их выполняли и привыкали к этому так, что это становилось второй натурой. Скажем, проход в какое-то учреждение оказывался привычным только по пропуску — ведь почти все командировки из Сарова были тоже в «почтовые ящики». И если куда-то проходишь «просто так», то как-то даже дискомфортно себя чувствуешь.

Порой рука тянулась к нагрудному карману пиджака за пропуском даже перед турникетом метро!

В своей среде смеялись: если нарисовал на бумаге окружность — это гриф «секретно», а если две — «совершенно секретно». Но пусть никто не подумает, что привычка к «режимным» ограничениям порождала угрюмость, недоверие и т. п. Наоборот — смеялись оружейники часто, всегда были горазды на умное, острое словцо, на изобретательную шутку. Шло это не от необходимости нервной разрядки, а от духовного здоровья, от высокой внутренней стабильности людей, сообща делающих важное государственное дело.

Глава 6

Состоявшиеся моратории и несостоявшийся Главный

СЕДЬМОГО ноября 1957 года исполнялось 40 лет со дня Великой Октябрьской социалистической революции. И коль Давид Абрамович был ровесником Октября, годы его личных юбилеев совпадали с годом государственного юбилея. Тогда таким совпадением гордились, да и было чем! Тому, кто родился в 1917 году, выпала на долю хотя и непростая, нелегкая, но мощная и увлекательная по своему нравственному и историческому наполнению эпоха.

Итак, в 1957 году не только Октябрьской революции, но и Фишману исполнилось 40 лет. Конечно, это событие было отмечено соответственно. Было застолье, были гости, были поздравления.

А кто сидел за столом в коттедже Фишмана? Кто делил с ним праздничные хлеб и соль?

В его старых бумагах сохранился загадочный обветшавший серый листик — последняя обложка обычной ученической тетради, выпущенной в III квартале 1957 года, то есть — не ранее июля, уже после личного 40-летнего юбилея Фишмана, прошедшего в феврале.

На листике — только список фамилий, записанный, к слову, рукой не Давида Абрамовича. Но это — явно список гостей семьи Фишманов, собранных по какому-то весьма не рядовому случаю (против некоторых фамилий стоит цифра «1», против некоторых — «2», что надо понимать так: один гость придет, или — вместе с женой). Правда, общее количество гостей (с женами — около сорока) позволяет предполагать, что застолье организовывалось не дома, а «на стороне», потому что в зале коттеджа Фишманов все вряд ли поместились бы.

Хотя.

Хотя тогда умели — при необходимости — тесниться, не стесняя друг друга. Недаром в русском народе есть пословица: «В тесноте, да не в обиде».

Точно датировать этот список сейчас невозможно, однако по косвенным данным он составлен не ранее сентября 1958 года и не позднее конца 1959 года. Дело в том, что в списке нет Валентина Викентьевича Дубицкого, доброго друга и соседа Фишманов, переведенного в августе 1958 года на Урал в НИИ-1011, зато присутствует Борис Акимович Юрьев, откомандированный в 1959 году в главк министерства.

В 1959 году Давид Абрамович стал лауреатом Ленинской премии. И, возможно, это список пригашаемых лично Фишманом на общий банкет, включая соседей — Сахарова, Зельдовича, Козыревых, Зысиных… Но точно повод сейчас не устанавливается — даже Станислав Николаевич Воронин и Геннадий Александрович Соснин, присутствующие в списке (и оба ныне уже покойные), ничего на сей счет вспомнить не смогли.

Однако список заслуживает того, чтобы его в книге привести. На тетрадной обложке он составлен в «столбик», но здесь я привожу его в строчку. Вначале шли три фамилии: «Харитон, Музруков, Силкин»….

Имя академика Юлия Борисовича Харитона в дополнительной аттестации не нуждается, как и фамилия директора КБ-11 Бориса Глебовича Музрукова.

Александр же Степанович Силкин до середины 50-х годов был начальником политотдела Объекта — аналог в Сарове первого секретаря горкома. Позднее Силкин, не уезжая с «Объекта», стал первым секретарем Кремлевского горкома КПСС («Кремлевского» потому, что он так именовался в партийных документах — по закрытому названию города «Кремлев»; на печатях горкомов партии и комсомола даже в 80-е годы стояло «Кремлевский горком.»).

Итак, первые три — особо почетные гости.

А далее идут: «Соснин — 2; Абрамов — 2; Юрьев — 2; Быструев — 2; Карпов — 2; Галин — 1; Соколов — 1; Воронин — 1; Никитин — 1; Хайненко — 2; Белокуровы — 2; Южаков — 1; Малыхин — 2; Козыревы — 2; Зысины — 2; Зельдович; Сахаров; Григорьев; Петров.»

Без дополнительных пояснений этот список постороннему глазу ничего не говорит, исключая, конечно, имена академиков Сахарова и Зельдовича. Но с соответствующими пояснениями он не только, на мой взгляд, интересен, но и становится документом эпохи!

Лев Александрович Галин — выдающийся ученый-механик (с 1953 года — член-корреспондент АН СССР), переведенный в 1960 году в Институт механики АН СССР. В КБ-11 он работал начальником отдела.

Юрий Аронович Зысин — физик-экспериментатор, доктор физ. — мат. наук (1956 год, в 39 лет), профессор (1958 г.), лауреат Сталинской премии 1953 года и Ленинской 1963 года.

Анатолий Иванович Абрамов, умерший 16 мая 1960 года — в 47 лет, лауреат Сталинской премии 1951 года и Ленинской премии 1958 года, соратник академика М.А. Лаврентьева, одно время работавшего в КБ-11 по совершенно отдельному направлению атомного артиллерийского снаряда. Абрамов, как и Галин, был давним коллегой Фишмана еще со времен РДС-1.

Супруги Козыревы — известные во ВНИИЭФ ученые (Александр Сергеевич — газодинамик, лауреат Государственной премии 1955 года и Ленинской 1966 года, за участие в работах по РДС-1 удостоенный в 1949 году ордена Ленина; Элеонора Анатольевна — химик, лауреат Государственной премии 1978 года).

Хайченко — очевидно, сотрудник научно-испытательного комплекса; Григорьев и Петров — возможно, заводчане.

Есть в списках и молодые тогда конструкторы КБ-11, впоследствии тоже ставшие лауреатами, орденоносцами и вошедшие в руководство КБ-1: С.Н. Воронин, г. А. Соснин, И.М. Быструев, В.Н. Южаков, Ю.Г. Карпов, Е.Г. Малыхин…

Если это — список приглашенных на «лауреатский» банкет, то объясняется и отсутствие в нем Евгения Аркадьевича Негина — он сам получил в тот год Ленинскую премию и сам приглашал гостей.

Собрать такую «разноуровневую» компанию мог только Давид Абрамович, являясь для всех естественным «передаточным звеном» — ведь список вобрал в себя весьма разных людей. За общим столом собрались и выдающиеся ученые, личности очень крупного масштаба — одних Золотых Звезд в застолье блистало ровно десять!.. Это — не считая будущей Геройской Звезды самого Давида Абрамовича и третьей Звезды Сахарова, которую ему предстояло получить в 1962 году. Были тут люди, хотя и менее известные, но тоже заслуженные и незаурядные.

Были и совсем молодые талантливые ребята, приехавшие в КБ-11 пять-шесть лет назад, но уже заслужившие своим трудом и успехами право сесть за один праздничный стол с корифеями.

Можно ли представить себе нечто подобное сегодня, когда уже оформилось отвратительное, пахнущее гнилью и вонью царского «старого режима» социальное расслоение общества? А тогда динамичный 29-летний выпускник Ленинградской «корабелки» Станислав Воронин, имевший «бомбодельный» стаж всего в пять — но, зато каких! — лет, не испытывал никаких неудобств от соседства с трижды Героями Социалистического Труда Харитоном и Зельдовичем, дважды Героем Сахаровым и самим директором КБ-11 — легендарным Музруковым.

А они, соответственно, не считали для себя зазорным, «не статусным», делом выпить рюмку с хотя и перспективными, но рядовыми пока инженерами. Да что там — рюмку! Всем им — без различия чинов и орденов — было о чем поговорить друг с другом!

Дело-то у них было общее, одно на всех.

Никто из сидевших тогда за столом у Фишмана еще не знал, что принесет им будущее, хотя будущее у практически всех них оказалось вполне достойным их достойного прошлого, разве что Сахаров потом выбился из общего строя. Но нет сомнений — они были веселы и радостны. Крепла и мужала страна, крепло и мужало их оружейное дело.

Листик простой тетрадной обложки. И в то же время — документ эпохи. Недаром ведь Давид Абрамович его и сохранил.

В МАЕ 1958 года Фишман становится, наконец, официальным начальником пятого сектора КБ-11 и остается им по июнь 1959 года. В июне же 59-го он назначается Первым заместителем Главного конструктора. Но стал Давид Абрамович таковым не в качестве заместителя Главного конструктора КБ-11 Ю.Б. Харитона, а вышло так постольку, поскольку в 1959 году в КБ-11 образовались два конструкторских бюро. Разделение конструкторского «куста» КБ-11 на два КБ было произведено в соответствии с Постановлением ЦК КПСС и

Совета Министров СССР о перестройке в научном руководстве КБ-11. Юлий Борисович Харитон освобождался от обязанностей Главного конструктора, оставаясь Научным руководителем КБ-11.

Главным конструктором КБ-2 по разработке боевых частей назначался Самвел Григорьевич Кочарянц. А Главным конструктором КБ-1 по зарядам был назначен 38-летний Евгений Аркадьевич Негин, и вот его-то Первым заместителем по КБ-1 стал Фишман.

Попав в Саров, Негин вернулся почти в родные места — он родился в городе Бор на Нижегородщине 16 февраля 1921 года. После трех курсов мехмата Горьковского университета его перевели в Военно-воздушную академию имени Н.Е. Жуковского, где в 1948 году он окончил адъюнктуру. В 1948 году капитан Негин был откомандирован из Вооруженных Сил СССР в КБ-11 младшим научным сотрудником газодинамического отдела теоретического сектора со статусом «военнослужащего, откомандированного в промышленность». Так и служил всю жизнь в КБ-11, а потом — во ВНИИЭФ, дослужившись до звания «генерал-лейтенант».

В 1951 году Негин получил свою первую Сталинскую премию, а в 1952 году стал заместителем начальника сектора экспериментальной газовой динамики по научной части и с 1953 года постоянно принимал участие в полигонных испытаниях.

В мае 1955 года Евгений Аркадьевич назначается заместителем Главного конструктора и Научного руководителя КБ-11, в 1956 году удостаивается звания Героя Социалистического Труда.

Однако при всех его несомненных достоинствах и заслугах, Евгений Аркадьевич был, как уже не раз подчеркивалось, ученым-газодинамиком, к делам непосредственно конструирования мало причастным. Тем не менее, было решено, что интересам дела наиболее отвечает руководящая «связка» зарядного КБ-1 из газодинамика, тесно связанного с экспериментальной отработкой принятых конструкторских решений, и «чистого» конструктора. Приоритет оставили при этом за газодинамиком Негиным.

Негин выделялся среди других ученых не только способностями, но и пониманием многих конструкторских проблем. Но хотя за «чистым», «природным» конструктором Фишманом формально оставили «вторую скрипку», с учетом реального положения вещей все вопросы конструирования вел Давид Абрамович. И несколько десятилетий развития зарядного КБ-1 ВНИИЭФ можно без особых преувеличений назвать «конструкторской эпохой Фишмана».

Ни скрытого антагонизма, ни соперничества, ни неприязни между Главным и его Первым заместителем не замечалось — это надо сказать со всей определенностью. В разное время поговаривали, правда, разное, и после смерти обоих обращали внимание на то, что на мемориальных досках на стене внииэфовского «Белого дома» — здания № 87/1, где размещается конструкторский комплекс КБ-1, Негин и Фишман смотрят в разные стороны. Но это уже — скорее из сферы небывавшего, выдаваемого за действительное…

Во-первых, обоих связывала не только общность дела, но и та героическая, без преувеличений, и историческая — опять-таки, без преувеличений — эпоха первых атомных работ, среди творцов которой были и Негин, и Фишман.

Во-вторых, оба были крупными, нестандартными и не всякому открывающимися личностями, а друг друга знали хорошо и поэтому высоко друг друга ценили.

И, наконец, Негин не мог не понимать всю ценность Фишмана во главе непосредственно конструкторского коллектива. Поэтому жили и работали они вполне слаженно, семьями выезжали в лес по грибы или просто на отдых. Друг к другу относились уважительно и даже с почтением.

Крупный оружейник-газодинамик Леонид Михайлович Тимонин приехал на «Объект» осенью 1950 года. Это было время первопроходцев, пионеров — всего год назад в Казахстане испытали РДС-1. Тимонин был зачислен в группу одного из участников того исторического испытания В.И. Жучихина и довольно скоро услышал фамилию Фишмана как одного из ведущих конструкторов — разработчиков ядерных зарядов.

Через много лет Тимонин напишет:

«…когда летом 1953 года я приехал на полигон в Семипалатинск и узнал там названия некоторых производственных зданий и их расшифровку: ВИА— Владимир Иванович Алферов, МАЯ — Мальский Анатолий Яковлевич, ДАФ— Давид Абрамович Фишман, я понял, что Фишман завоевал себе уже весьма громкое имя.

В 1959 году были созданы КБ-1 и КБ-2. Главным конструктором по разработке зарядов стал Евгений Аркадьевич Негин, а его 1-м заместителем — Давид Абрамович.

Это был великолепный дуэт руководителей: с одной стороны Негин — теоретик, газодинамик, досконально знающий физику и газодинамику зарядов, с другой — Фишман, блестящий конструктор, имеющий свою принципиальную позицию по вопросам конструирования зарядов.

Именно на этой должности в полной мере раскрылся талант «ДАФ» как крупного ученого, возглавившего свою школу конструкторов, разработки которой были оптимальными с точки зрения теоретиков, газодинамиков, технологов, производства и заказчика.

У нас, газодинамиков, всегда были очень тесные контакты с конструкторами, поскольку результаты всех наших новых разработок и исследований внедрялись в заряды усилиями конструкторов. «ДАФ» был тем началом, которое объединяло нас. У него мы искали решения на многие возникающие вопросы.

За глаза мы его ласково называли «Папа Фишман»…»

Что ж, в таком прозвище был резон — Фишман стал фактическим прародителем того зарядного КБ-1, которое быстро превратилось в мощный научно-инженерный «комбинат». При Фишмане из сектора 05 выделились в самостоятельные подразделения научно-исследовательский комплекс, НИК — сектор 15 под руководством Ю.Г. Карпова и технологический сектор 07 под руководством г. Г. Савкина. Еще позднее от сектора 05 «отпочковался» 17-й сектор С.Н. Воронина, за которым были закреплены конструкторские работы по термоядерным зарядам.

Наконец, развитие направления по газовым источникам привело к образованию 19-го сектора, в судьбе которого особую роль сыграл именно Фишман. Был создан самостоятельный отдел 34, курирующий вопросы войсковой эксплуатации и серийного производства зарядов.

За Фишманом также оставались связи как с КБ-2, так и с внешними смежниками: разработчиками носителей и головных частей, «серийщиками», материаловедами, военными…

НЕСМОТРЯ на серьезную реорганизацию КБ-11, казалось бы, предвещающую новый качественный рывок, рубеж 50-х — 60-х годов характеризовался временным спадом ядерной оружейной работы. И — прежде всего — в ее испытательной части. Политические амбиции Хрущева, намного превышающие его способность мыслить здраво и системно, привели к попыткам Советского Союза снизить роль ядерного оружия в мировой политике, хотя было ясно — ведущие державы Запада от него не откажутся.

С другой стороны, уже тогда можно было понять, что мощный ядерный статус СССР окажет огромное сдерживающее влияние на потенциальную агрессивность Запада. Советский Союз дальновидно выдвигал идеи мирного сосуществования, но именно ракетно-ядерные вооружения СССР наилучшим образом обеспечили бы этот режим в военно-политическом отношении. Можно было бы сократить расходы и на обычные Вооруженные Силы.

К сожалению, политика тех лет оказалась непоследовательной. Исследования и опытные работы по ракетным носителям — в том числе и межконтинентальным — возрастали, а в ядерных работах произошло иное.

23 февраля 1958 года на полигоне Военно-морского флота «700» на Новой Земле был испытан перспективный термоядерный заряд второго поколения, а 21 марта — боевой заряд для ракеты Р-12 и крылатых ракет П-5 и П-6. Но уже 31 марта 1958 года Советский Союз объявил о введении одностороннего моратория на ядерные испытания.

Если бы США, Англия и Франция поддержали советскую инициативу, то это вряд ли привело бы к отказу от ядерного оружия, но могло бы обеспечить минимизацию ядерных вооружений и, главное, сдержанность в их совершенствовании.

Задним числом можно сказать, что к весне 1958 года мы имели, собственно, лишь один экспериментальный термоядерный заряд крупного мегатонного класса — изделие «49». И советский мораторий 1958 года сегодня нельзя оценивать как лишь положительную инициативу! Тут далеко не все было продумано, но высшее военно-политическое руководство целесообразность моратория с ядерщиками не обсуждало. А зря!

Так или иначе, реальная «ядерная» хронология 1958 года была следующей.

31 марта начался односторонний мораторий СССР.

Апрель. США и Англия приступили к выполнению программ по совершенствованию своего оружия, предусматривающих крупную серию испытаний. До конца 1958 года США довели суммарное количество своих испытаний до 194, а Англия до пяти. (Для сравнения: СССР до конца марта 1958 года провел 62 испытания).

Октябрь. СССР, не нашедший поддержку со стороны США и Англии, выходит из моратория, заявив о своем праве на проведение испытаний в количестве, равном общей программе США и Англии.

Октябрь-ноябрь… В СССР начата серия собственных испытаний. В октябре только на Северном полигоне было поведено 17 испытаний в интересах ядерного боевого оснащения баллистических ракет.

Ноябрь 1958 года. Вновь объявлен советский мораторий, длившийся до сентября 1961 года и поддержанный на этот раз США и Англией.

Срыв Парижской встречи в верхах, спровоцированный разведывательным полетом Фрэнсиса Пауэрса над территорией СССР на стратегическом высотном самолете-разведчике Ц-2, и резкий дисбаланс в ядерных вооружениях США и СССР привели к возобновлению натурных полигонных опытов в СССР.

ВРЕМЕННАЯ «испытательная» заминка имела, впрочем, и свои положительные стороны, несмотря на то, что для теоретиков она означала утрату главного способа аттестации их теоретических расчетов. Тем не менее, за время моратория теоретики смогли даже повысить качество своего понимания физических основ работы зарядов. Юлий Борисович Харитон говорил, что иногда полезно остановиться, оглянуться назад и уж затем более уверенно идти вперед.

Но и для конструкторов временная заминка оказалась полезной. Во-первых, до моратория было испытано немало экспериментальных зарядов, и те из них, которые подтвердили ожидания разработчиков, надо было делать серийно способными. Накопились проблемы, связанные с безопасностью зарядов, улучшением их эксплуатационных качеств, повышением устойчивости к траекторным воздействиям, когда заряд испытывает перегрузки и вибрации при полете носителя. Много времени и сил занимали новые системы зарядов — так называемые «бустеры».

Во-вторых, в период моратория шла работа по компоновке зарядов в боевых отсеках и головных частях новых ракет-носителей. И теперь, когда экспериментальные варианты зарядов разрабатывать «для полигона» не требовалось, появилась возможность перенести центр тяжести конструкторских усилий на это направление, тем более, что в 1959 году завершались летно-конструкторские испытания ракеты Р-7. Для «атомных» конструкторов во главе с Фишманом здесь тоже было много дел и интересных задач.

Последний пуск «семерки» с измерительным «макетом» заряда КБ-11 состоялся в ноябре 1959 года — головная часть достигла Камчатки. А 20 января 1960 года Р-7 была принята на вооружение только что созданных Ракетных войск стратегического назначения, Главкомом которых стал Главный маршал артиллерии Неделин. При этом форсировались работы по ракете Р-7А и по ее оснащению более совершенным зарядом второго поколения. Общими усилиями ракетчиков и ядерщиков (сумевших сохранить мощность заряда при уменьшении его веса) дальность стрельбы у Р-7 А увеличивалась до 10 тысяч километров!

Ядерный статус СССР укреплялся, хотя ядерные испытания и были приостановлены. Выручал задел, созданный испытаниями 1958 и более ранних годов. И в период моратория конструкторы, как и физики, получили возможность критически осмыслить прошлое в интересах будущего. Кроме того, отсутствие жесткого «полигонного» прессинга позволяло имеющийся задел расширить и подкрепить сотрудничеством с теоретиками.

То есть, никакой «деморализации» в конструкторском «кусте» КБ-1 с началом моратория не произошло. И тут можно говорить о заслуге Давида Абрамовича, умевшего создать и поддержать должный деловой настрой… В это неоднозначное время коллектив КБ-1 очень выручало и то новое пополнение, которое создавало атмосферу веселого и неистребимого оптимизма, свойственного молодости, уверовавшей в свои возможности.

К началу 60-х годов в разных отделах КБ-1 работали многие десятки инженеров, каждому их которых не было и тридцати, но которые имели по несколько лет «бомбодельного» стажа. Для работы мысли — если она молода и пытлива — мораториев не существует. Поэтому новые идеи появлялись и у физиков, и у конструкторов. В итоге рос хороший интеллектуальный «задел» для будущих — фактически неизбежных — работ.

И тут роль Фишмана тоже была велика и очевидна.

Временная передышка позволила впервые задуматься также о перспективах мирных ядерных взрывов в интересах народного хозяйства. Тогда это направление лишь возникало, но впоследствии в СССР была реализована масштабная и разнообразная мирная ядерная программа. Рассказать о ней стоило бы отдельно, хотя такой рассказ очень уж выйдет за рамки темы. Однако в своем месте я о ней скажу.

В период моратория у теоретиков КБ-11 появились и первые мысли о чуть ли не фантастических, но технически реализуемых грандиозных проектах типа «взрыволета» Сахарова — космического летательного аппарата со стартовой массой 5000 тонн и полезной нагрузкой в 1000 тонн.

Прикидывали возможности создания атомных взрывных электростанций, взрывомагнитных генераторов и т. п. К проектной проработке всех подобных идей привлекались и конструкторы — чего без согласия и поддержки Давида Абрамовича, конечно же, быть не могло. Евгений Георгиевич Малыхин — на него я еще буду ссылаться, в 2000-е годы писал:

«Когда вопрос о моратории на воздушные испытания стал реальностью, видимо, впервые возник вопрос о конверсионной тематике института. Я и еще один сотрудник были приглашены к Д.А. Фишману. И там в присутствии А.Д. Сахарова нам было объявлено следующее: мы немедленно с чертежными досками переселяемся на 21 площадку в кабинет Андрея Дмитриевича Сахарова, где в течение 1–2 месяцев, основываясь на накопленном опыте, занимаемся предэскизной проработкой ряда проектов, адекватных по возможности тем, что уже созданы в институте, но — для использования их в мирных целях.»

Одним из таких проектов, который прорабатывал Малыхин, как раз и был «взрыволет». Так что и в годы моратория зарядное КБ развивалось, как и весь саровско-«кремлевский» ядерный центр.

Рос и город.

В ПЕРВЫЕ годы существования «Объекта» на месте лесного поселка Сарова возникла одна большая стройка — размещаться КБ-11 на первых порах, кроме зданий бывшей Саровской пустыни, было негде, а их катастрофически не хватало.

Правда, в 1903 году во время торжеств по канонизации преподобного Серафима Саровского сюда приезжала последняя императорская чета, и от тех времен остались не только новые храмы, монастырские постройки и административные здания пустыни, но и изящный царский дворец. Однако дополнительно требовались «площади» под производственные нужды, не говоря уже о жилье для новых жителей поселка.

После гражданской войны в бывшем монастыре организовали детскую колонию, на ее базе возник завод спортивного инвентаря, а перед войной он, как уже говорилось в своем месте, был преобразован в завод № 550 Наркомтяжпрома и позднее передан в Наркомат боеприпасов. Во время войны здесь изготавливались вначале корпуса 152-миллиметровых артиллерийских снарядов для тяжелой артиллерии, а потом — комплекты деталей для снарядов знаменитой «Катюши».

Выбрали это место под ядерный Объект Харитон и Зернов, причем Харитон вспоминал:

«Павел Михайлович совершенно поразил меня… пониманием организационных вопросов… Вот стоим мы с Павлом Михайловичем, он оглядывается и говорит: «Так, вон там мы построим поселок для инженерно-технических работников, вон там — расширим завод, там пристроим, там переделаем.» Для него сразу стало ясно, как все должно быть распланировано и сделано.»

Теперь эти планы материализовались, в том числе — в их «социальной», так сказать, части. А красивый бывший монастырский комплекс, расположившийся на плоской возвышенности, создавал своеобразие облика возникающего городка, одно время не имевшего даже единственного названия: «Приволжская контора Главстроя СССР», «Объект 550», «База №…» и т. п.

В 1954 году по закрытому постановлению Совета Министров РСФСР город получил, правда, закрытое имя «Кремлев», но в открытом обиходе потом фигурировало название «Арзмас-75». Настоящий город Арзамас находится примерно в 75 километрах от поселка Сарова, отсюда — «75». А условное наименование города-«Объекта» означало, что он расположен на территории Арзамасской области, существовавшей до 1954 года.

Этот принцип стал традиционным для названий и остальных закрытых городов, не отмеченных на картах. Так возникли города — официальные «фантомы»: «Челябинск-65» и «Челябинск-70», «Свердловск»-44» и «Свердловск-45», «Красноярск»-26», «Томск»-7» и т. д.

Позднее цифра «75» в названии сменилась более скромной цифрой «16» — кто-то спохватился что «75», означавшее в обычном почтовом адресе номер соответствующего почтового отделения, для небольшого города Арзамаса выглядит странно и может вызвать не только нездоровый обывательский, но и разведывательный интерес.

Да, советский «Лос-Арзамас» — как его прозвали быстрые на прозвища местные острословы — в разное время назывался по-разному. Однако наиболее точным было имя «Кремлев». Кремль — основа оборонной мощи любого старорусского города, а «ядерный» Кремлев стал тем местом, где развернулась наиболее эффектная и эффективная часть первопроходческой «атомной» работы страны.

Впрочем, к концу пятидесятых годов эра пионеров завершалась, хотя не прерывалась эра энтузиастов. Вот как вспоминает те годы Валентин Матвеевич Горбачев — начальник отдела физических исследований, заместитель начальника отделения Института ядерной и радиационной физики РФЯЦ-ВНИИЭФ, лауреат Ленинской и Государственной премий СССР:

«Мои первые встречи с Д.А. Фишманом относятся к середине 1950-х годов. Одной из важных задач, решавшихся в то время, была проблема газодинамического синтеза — ГДТС, инициатором и вдохновителем которой являлся А.С. Козырев. К проблеме были привлечены газодинамики, теоретики, конструкторы, физики.

На одном из совещаний по ГДТС, состоявшемся в кабинете начальника газодинамического отдела майора Е.А. Нетина собрались человек 10–15 из заинтересованных подразделений. Обсуждался вопрос конструкции и крепления в изделии термоядерной мишени. Мне, как самому молодому из участников, поручили вести протокол совещания. Обсуждение было бурным. Особенно горячо спорили два человека.

Один, по-видимому, конструктор — невысокого роста, среднего телосложения, в широченных брюках (дань тогдашней моде), в рубашке с короткими рукавами. И — что особенно бросалось в глаза — в тюбетейке.

Другой — высоченный человек-гора с массой тяжеловеса. Помогавший мне разбираться и «идентифицировать» присутствовавших Ю.С. Замятнин, шепнул, что конструктор — это Д.А. Фишман, один из главных «бомбоделов», а другой — начальник технологического отдела, Виталий Александрович Александрович или в просторечии — «Батя».

Давид Абрамович наседал, предлагал разные варианты мишени, Виталий Александрович отбивался (ведь делать-то мишень предстояло ему) и выискивал контраргументы.

«Вы хотите, чтобы я из… ничего сделал конфетку», — в конце концов сдался Батя.

Решение было принято и выбранная, по предложению Д.А. Фишмана, конструкция мишени легла в основу многих дальнейших работ.

Уже первая встреча показала твердость Фишмана в отстаивании перспективных предложений и их реализации. А любимая им тюбетейка долгие годы являлась для меня необходимейшим атрибутом образа Давида Абрамовича».

Валентин Матвеевич — сам человек интересный, тонкий, деликатный и интеллигентный, оценил Фишмана сразу, а позднее это уважение лишь укреплялось — по мере того, как Горбачев все глубже осваивал ремесло и входил в курс дела. Позднее он написал:

«Испытания зарядов проводились на Семипалатинском испытательном полигоне, называемом Учебным полигоном Минобороны (УП-2 МО СССР).

В историческом плане названия зданий и сооружений увековечили память о многих руководителях и ответственных работниках, участвовавших в первых ядерных испытаниях. В их числе — и Давид Абрамович.

Сооружения назывались по именам руководителей групп, проводивших в них работы. Так здание, связанное с подготовкой системы автоматики опыта, называлось «ВИА» (от Владимир Иванович Алферов), сооружения «МАЯ-1» и «МАЯ-2» (от Анатолий Яковлевич Мальский), физический корпус «ФАС» (от Флеров, Апин, спецотдел). Группа Давида Абрамовича Фишмана, занимавшаяся сборкой основной части заряда, размещалась в здании «ДАФ»

Для полноты картины следует отметить, что в здании «12П» на площадке «Н» размещался командный пункт проводившихся взрывов. В первом опыте на командном пункте «12П» находились многие руководители атомного проекта — И.В. Курчатов, Ю.Б. Харитон и др., включая Л.П. Берия.

Мне эти исторические факты стали известны в 1959–1961 гг., когда наши экспериментальные группы проводили на УП-2 МО СССР исследования по так называемым «невзрывным цепным реакциям» (НЦР). (Это название укоренилось с легкой руки Ю.Б. Харитона.)

В помещениях ВИА, ДАФ, ФАС в те годы велась подготовка работ по НЦР: монтаж и калибровки измерительной аппаратуры, подготовка изделий, первичная обработка экспериментальных данных и т. д.

Имена первопроходцев-бомбоделов витали над нами во время наших работ».

Что ж, к тому времени, когда молодые оружейники вроде Горбачева только начинали работать на «Объекте», имя Фишмана уже и впрямь становилось принадлежащим истории. Правда — истории очень «закрытой», и поэтому далеко не всегда зафиксированной на бумаге, а запечатленной лишь в памяти тех, кто ее делал.

ДЛЯ Фишмана 50-е годы были годами непрерывного роста и — если посмотреть со стороны — возрастающего успеха и признания. В 1956 году за участие в создании ядерного боевого оснащения для первой межконтинентальной ракеты он получает свой первый орден Ленина. В 1958 году становится кандидатом технических наук. В 1959 году удостаивается звания лауреата недавно восстановленной Ленинской премии. И в этом же году фактически возглавляет зарядную конструкторскую работу в КБ-11, закладывая основы отечественной инженерной и конструкторской школы зарядостроения.

Все это было хорошо и прекрасно, однако…

Однако в конце 50-х годов положение Фишмана в отрасли могло измениться в сторону подлинного взлета — появилась возможность получить свое КБ. И, чего греха таить, — это была очень соблазнительная возможность. Все же, официальным Главным конструктором заряда был в КБ-11 Евгений Аркадьевич Негин, а зам. Зама очень часто и воспринимают, как зама, даже если он — Первый зам. Встречают-то по «одежке», особенно — в высоких руководящих кабинетах.

Писаная история ядерных оружейных работ в СССР далеко не всегда полна, и возникшую ситуацию мы знаем, в основном, со слов Аркадия Адамовича Бриша, Главного конструктора московского НИИ автоматики, разрабатывавшего ядерные боевые части. Итак, на рубеже 50-х-60-х годов на Урале, в НИИ-1011, возник кризис: сложилась тяжелое положение в высшем руководстве. Неожиданно, в одночасье, умер заместитель Главного конструктора В.Ф. Гречишников, умер способный директор института Д.Е. Васильев, ушел из активной деятельности тяжело болеющий К.И. Щелкин.

Все трое были, в общем-то, весьма молоды. Об их подчиненных и вообще говорить не приходилось — на Урал старались отбирать людей хотя и с опытом, но помоложе. И вот, после смерти в 1958 году Гречишникова и ухода в 1960 году Щелкина с поста Главного конструктора и Научного руководителя НИИ-1011, Фишману было предложено перейти на работу в «Челябинск-70» (ныне Снежинск) на должность Главного конструктора. Эта деталь биографии Давида Абрамовича, неизвестная даже многим седым «бомбоделам»-ветеранам, заставляет посмотреть на него, на его положение и на его судьбу совершенно иными глазами.

Перемещение Фишмана в НИИ-1011 было бы надежным выходом из кризиса, однако переводу резко воспротивился «ЮБ» — Юлий Борисович Харитон. Он заявил, что категорически не согласен с переводом Давида Абрамовича на другое предприятие, поскольку Давид Абрамович, как разработчик ядерных зарядов, в данный момент наиболее нужен в КБ-11. Мнение же Харитона весило в отрасли очень много, чуть ли — не все!

Во всяком случае — в данном конкретном случае.

Фишман только-только «разменял» четвертый десяток. Стать Главным конструктором в такой возрасте — уже зрелом, но еще не почтенном, было не просто лестно… Это было хорошей заявкой на перспективу, на дальнейший рост. Однако Давид Абрамович остался, пусть и не по своей воле, «в нужное время на нужном месте». Обычно последнюю формулу употребляют тогда, когда имеют в виду удачу, но у Фишмана вышло, пожалуй, наоборот. Место, на котором он оказался (точнее — остался) после отказа ему в переезде на Урал, было нужным делу, но так ли уж оно было нужно возмужавшему Фишману?

К СЛОВУ, будь сказано, дела на Урале закончились тем, что Главным конструктором и затем директором предприятия в 1960 году был назначен 40-летний газодинамик Борис Николаевич Леденев. С 1958 по 1960 год он находился в Китае, будучи одним из советских советников в ядерной программе КНР — страница истории, ныне почти забытая.

Леденев работал в КБ-11 с 1947 года, был участником разработки РДС-1, получил за это в октябре 1949 года свой первый орден Ленина (второй — в 1956 году), и тогда же впервые стал лауреатом Сталинской премии (второй раз — в 1953 году). С должности начальника газодинамического сектора КБ-11 он уехал в Китай, а, вернувшись, попал почти сразу «с корабля» если и не «на бал», то — в руководящее кресло.

Леденев — спокойный красавец с ранней сединой в густом волнистом чубе, был родом из станицы Урюпинской Войска Донского и норов имел. И на Урале, как сообщает изустная история, у него возникли нелады с физиками, в частности — с их лидером Евгением Забабахиным, Героем Социалистического Труда, трижды лауреатом Сталинской премии 1949, 1951 и 1953 годов, будущим академиком, а тогда — членом-корреспондентом АН СССР.

С августа 1960 года Евгений Иванович — бывший однокашник Евгения Аркадьевича Негина по Военно-Воздушной инженерной академии имени Н.Е. Жуковского — стал Научным руководителем НИИ-1011. И, похоже, нашла коса на камень.

Карьера Леденева на Урале не заладилась, он был переведен в заместители Научного руководителя по испытаниям, а Главным конструктором уральского КБ-1 назначили молодого — только-только за тридцать, физика Бориса Васильевича Литвинова, будущего Героя Социалистического Труда и лауреата Ленинской премии 1966 года. Судя по всему, Забабахина в Главных конструкторах заряда больше устраивал даже не газодинамик, а вообще теоретик! Подход это был неоднозначный, весьма сомнительный, однако на Урале победивший.

Я это все к тому, что, может быть, судьба и «ЮБ» распорядились и правильно? Несмотря на всю неконфликтность Фишмана, на Урале и у него все могло пойти далеко не самым благополучным образом… Взгляды на конструирование зарядов на Урале начали устанавливаться тогда несколько авантюрные, а уж чего-чего, а авантюризма — ни житейского, ни технического, Фишман на дух не переносил.

Леденев, между прочим, в 1965 году вернулся в КБ-11, но в бывшем родном «дому» высоко уже не поднялся, и в 1969 году — пятидесяти лет от роду, умер.

Так или иначе, Фишман вошел в историю развития советского ядерного оружия Первым заместителем Главного конструктора на родном «Объекте». Но вошел он в отечественную «атомную» историю фигурой не меньшего — как минимум — масштаба, чем любой из его «Главных» коллег.

Скажем, Аркадий Адамович Бриш, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премии СССР, Заслуженный деятель науки, начал карьеру ядерного оружейника на год раньше Фишмана — с 1947 года, и работал в КБ-11 до 1955 года, а затем был переведен в Москву. Бриш — фигура яркая, в юности партизанил в Белоруссии, видел многое и многих, особенно после того, как был взят в столицу и вошел в советскую «секретно знаменитую» элиту. Тем не менее, о Фишмане он отозвался так:

«Ту роль, которую сыграл Давид Абрамович Фишман, трудно переоценить. Он был очень динамичным, грамотным человеком, который заботился о прогрессе ядерного оружия, о создании на основе новых достижений науки и техники новых, более совершенных зарядов, являвшихся основой ядерных боеприпасов, основой ядерного щита нашей Родины.

Это ему, вместе с коллективом, безусловно, удавалось. Фишман был не просто конструктор, он был хороший ученый, хороший физик, и все вопросы с ним можно было решать на принципиальной основе. Нужно сказать, что нам очень повезло, что Давид Абрамович существовал, мы многому у него научились, и мы вместе смогли найти решение сложных, неоднозначных вопросов.

Когда я вспоминаю Давида Абрамовича Фишмана, я вспоминаю великолепного специалиста, который занимался не только узкой проблемой разработки ядерного заряда, но и в целом вопросами ядерного оружия, вопросами надежности и безопасности. Он был прекрасным руководителем, отчетливо сознававшим перспективы развития ядерного оружия и уделявшим этому вопросу большое внимание. И, конечно же, я храню в сердце образ прекрасного, многопланового, душевного, исключительно интересного человека, общение с которым приносило мне радость.

На моем жизненном пути встретились уникальные люди — Ю.Б. Харитон, И.Е. Тамм, Е.П. Славский, Я.Б. Зельдович, Н.Л. Духов, С.Г. Кочарянц, К.И. Щелкин, и многие, многие другие. Давид Абрамович Фишман был одним из таких великанов духа.»

В списке, который привел Бриш, три академика АН СССР, один член-корреспондент, пять трижды Героев Социалистического Труда, один дважды Герой — Самвел Григорьевич Кочарянц, и один Герой Социалистического Труда — академик Тамм. Неформально попасть в такую «обойму» — это.

Ах, да понятно, что это — более чем лестно.

Как и остальные лица из «списка Бриша», Фишман не был обойден в своей жизни государственным наградным «золотом», но если посмотреть на его жизнь и судьбу не через призму наград и должностей, а по существу, то надо сказать, что конец 50-х и начало 60-х годов стали для Давида Абрамовича прежде всего годами непрерывно возрастающей ответственности и нагрузки.

Награды были лишь производными от этой нагрузки, естественным результатом огромных усилий. Причем усилия, затрачиваемые на реализацию крупных научнотехнических проектов, всегда имеют двоякий характер: если во главе проекта стоит сильная инженерная фигура, то она накладывает свои личные усилия на коллективные усилия многих. Если одно не конфликтует с другим, мы имеем в итоге плодотворный синтез личностного и коллективного. Примеров тут можно привести много: тот же Туполев в авиации, Королев — в ракетном деле…

Фишман был неординарной фигурой, но можно ли его назвать «атомным Туполевым»? Или, более того — советским «атомным Эдисоном»?

Нет, конечно! Но дело не в масштабе личности, а в специфике деятельности. Современный самолет — это даже не сложнейшая конструкция, это — сложнейший комплекс сложнейших конструкций! Охватить все проблемы одному человеку здесь невозможно. И Туполев был скорее инженерным дирижером, который сам на инструментах не играет и в технику исполнения каждой отдельной партии того или иного инструмента не вдается. При этом отслеживал Туполев вряд ли более пяти-семи проектов одновременно, включая перспективные.

Фишману приходилось отслеживать многие десятки проектов — какие на бумаге, какие — «в железе», и, хотя сам по себе ядерный или термоядерный заряд — конструкция в инженерном отношении неизмеримо более простая, чем стратегический бомбардировщик или МБР, это — очень специфическая конструкция. К тому же, все инженерные новинки в ней сами по себе значат мало без всесторонней апробации, во-первых. Во-вторых же, все они сразу оказываются на крайне секретном «листе». Это — не лампочка Эдисона или его же фонограф.

И масштаб Главного конструктора зарядов определяется, пожалуй, тем, как он ставит себя по отношению к физикам и к высшему, говоря языком современным, менеджменту.

С Фишманом считались и ученые, и руководство, а это было немало.

Глава 7

Смерть Курчатова, новые работы и путь к паритету

В 1960 году атомная отрасль потеряла свою живую легенду — Курчатова. Игорь Васильевич мгновенно скончался 7 февраля в Барвихе, во время спокойного разговора на лавочке один на один с Юлием Борисовичем Харитоном.

Всего лишь 12 января они вместе отмечали пятьдесят седьмой день рождения Курчатова, а менее чем через месяц его не стало. Редкий случай: есть фотография, которая фактически воспроизводит ситуацию смерти Курчатова — незадолго до нее Игорь Васильевич и Юлий Борисович сфотографировались в такой же ясный зимний день, в тех же пальто и шапках, на той самой садовой скамье.

В последний день Курчатова — уже февральский, они сидели и беседовали так же спокойно и о том же. И вдруг Харитон задал вопрос и не получил на него ответа.

Харитон вопрос повторил и опять не получил ответа. Он повернулся к Курчатову, а тот уже скончался — мгновенно и беззвучно.

В 1959 году Курчатов выступил на XXI съезде КПСС и, как бы подводя итоги испытательной «сессии» 1958 года, сказал: «Советская Армия получила еще более мощное, более совершенное, более надежное, более компактное и более дешевое атомное и водородное оружие».

За многими из этих «более.» стояла работа Фишмана и его конструкторов-зарядчиков, а какие-то «более.» были достижениями Курчатова и его коллег-физиков. При этом у каждого курчатовского «более.» были резервы совершенствования. Увы, отныне Игорь Васильевич уже не мог реализовать свои замыслы, и не только в сфере обороны. Это была огромная утрата для ядерщиков — не только профессиональная, но, для очень многих, и личная.

В том числе — и для Давида Абрамовича.

Летом 1961 года Хрущев провел в Кремле большое совещание по проблемам стратегического ядерного оружия, куда от Министерства среднего машиностроения были приглашены министр Ефим Павлович Славский, его заместитель Зернов, Научные руководители КБ-11 и НИИ-1011 Харитон и Забабахин, ряд Главных конструкторов (в том числе — Кочарянц), а также Сахаров.

Обсуждались перспективы ядерных вооружений, и оружейникам было сказано, что им надо готовиться к новым испытаниям. Собственно, подготовка к ним велась в КБ-11 с конца 1960 года — внешнеполитическая обстановка подталкивала к такому решению и без высоких совещаний. Официально же о выходе СССР из моратория было объявлено 31 августа 1961 года, а 1 сентября был проведен первый взрыв из большой серии воздушных испытаний.

1961-й год вошел в историю планеты как год Гагарина. Но он же стал важным, рубежным годом и в процессе продвижения России к ядерному паритету с Соединенными Штатами — в 1961 и 1962 годах завершилась разработка широкого класса ядерных боеприпасов для боевого оснащения различных систем вооружения Советской Армии.

Чтобы понять — насколько напряженными оказались два первых года после моратория, сообщу, что после первого испытания 1 сентября до 4 ноября 1961 года было проведено 37 испытаний, и еще 44 — с начала августа до конца декабря 1962 года. Всего же за два года было произведено 137 ядерных взрывов. Доля КБ-11 составила 81 испытание. Саров испытал тогда около 30 типов термоядерных зарядов, всех типов термоядерных и 9 типов атомных зарядов прошли полномасштабную отработку и в составе 20 типов боеприпасов были переданы на вооружение различных видов войск.

Таким стал итог огромной комплексной работы всех оружейников — физиков, инженеров, рабочих. И всегда между «взрывом» новых идей теоретиков и полигонным взрывом заряда стояли конструкторы, призванные привести к «общему знаменателю» задумки физиков, результаты экспериментов и опытной отработки, возможности технологов и потребности военного «заказчика», эксплуатирующего боеприпасы в войсках и на объектах Министерства обороны.

Вооруженные Силы СССР становились в полном смысле этого слово ракетно-ядерными. И в 1962 году Давиду Абрамовичу присваивается звание Героя Социалистического Труда.

В 1963 году Фишман становится доктором технических наук. Его авторитет среди коллег — и конструкторов, и физиков, непререкаем. И это — честный, абсолютно трудовой и полностью заслуженный авторитет. О некоторых руководителях говорят: «Осуществляет общее вмешательство в дела подчиненных». Применительно к Давиду Абрамовичу эту полупрезрительную, полунасмешливую характеристику можно было переформулировать уважительно, так: «Осуществляет конкретное и положительное влияние на дела подчиненных, и — не только их».

Да, Фишман имел уже несомненный «общеобъектовый» вес. И поэтому, например, весьма молодой (тогда все были молодыми), но уже заслуженный, теоретик имярек мог — получив руководящее назначение — тут же пойти за советом к Давиду Абрамовичу: как лучше управляться с не очень-то организованной и не очень-то склонной к руководству ей «теоретической массой» подчиненных. И Фишман советовал — мягко, мудро, а, главное — результативно.

Андрей Дмитриевич Сахаров, пик активной оружейной работы которого тоже пришелся на годы укрепления роли Фишмана в ядерном оружейном деле, написал о Фишмане в отзыве от 7 мая 1962 года так:

«Давид Абрамович Фишман с 1948 года по настоящее время является одним из основных работников в области конструирования атомных и термоядерных зарядов…

В 1948.51 г.г. Давид Абрамович Фишман принимал участие в конструировании первых советских атомных зарядов, в подготовке их к испытаниям и [в] проведении испытаний в наземном и летном вариантах.

В этот период, в значительной части при личном творческом участии Давида Абрамовича Фишмана, были выработаны основные принципы конструирования и сборки атомных зарядов, были разработаны приборы и аппараты для сборки 03 {основного заряда. — С.К.), требовавшей высокой тщательности и надежности.

В 1950-53 г.г. Давид Абрамович Фишман принимал участие в конструировании и подготовке к испытаниям РДС-6с. Начиная с этого момента конструкторской биографин Давида Абрамовича, автор отзыва имеет возможность на основании личных впечатлений оценить творческую активность, деловитость, конструкторское чутье и опыт, здравый смысл, трезвость, объективность, организаторские способности Давида Абрамовича.

Начиная с 1955 года, Давид Абрамович Фишман является одним из основных творческих участников и руководителей работ по конструированию зарядов бинарного типа. В рекордно короткий срок были выполнены с участием Давида Абрамовича очень сложные и необходимые с конструкторской точки зрения, работы по созданию РДС-37.

В лице Фишмана Давида Абрамовича мы имеем крупнейшего представителя в области конструирования специальных изделий— в этой тонкой, многообразной и необычной, с точки зрения обычного машиностроения, области. Опыт, чутье, инициатива, специальные знания — таковы четыре главные качества инженера, которые полностью подтверждены научно-технической деятельностью Давида Абрамовича, являющегося также прекрасным организатором работы большого коллектива конструкторов и исследователей».

Такая — совершенно искренняя — оценка тоже была своего рода наградой, как и прозвище, данное Фишману еще незабвенным Игорем Васильевичем Курчатовым: «Давид». Впрочем, к этому прозвищу теперь все чаще присоединяли еще и эпитет «мудрый»…

КОНЕЦ 50-х годов и начало 60-х годов, несмотря на моратории, — это период активного освоения Вооруженными Силами СССР самых различных видов ядерного боевого оснащения. Разрабатывались и испытывались новые авиационные бомбы, артиллерийские атомные системы, ядерные крылатые ракеты и торпеды. Ядерными зарядами оснащалось принципиально новое ракетное оружие — вначале системы ближнего, среднего радиуса действия, а затем и стратегические межконтинентальные баллистические ракеты.

Интересной была, например, история создания первых советских морских ядерных крылатых ракет и противолодочного ядерного оружия. Уже в ходе разработки первой отечественной АПЛ проекта 627 руководство Военно-Морского флота высказывало пожелание иметь на борту лодки носитель, способный наносить ядерные удары по объектам противника, расположенным как на побережье, так и в глубине его территории. В 1956 г. было принято решение о создании на базе многоцелевой АПЛ проекта 627 атомной лодки проекта П-627А, на которой предполагалось разместить крылатую ракету (КР) П-20, разрабатываемую в КБ С.В. Ильюшина, с термоядерным зарядом типа РДС-37.

Крылатые ракеты (по терминологии того времени — самолет-снаряд) с дальностью стрельбы 3 500 км предполагалось размещать в контейнере диаметром 4,6 м и длиной 25 м, расположенном на палубе непосредственно за ограждением боевой рубки. Стартовый вес ракеты составлял 30 тонн, пуск — из надводного положения.

Для согласования размещения заряда в отсеке П-20 в конструкторское бюро Ильюшина тогда выехали конструкторы-зарядчики КБ-11 во главе с Фишманом. Позднее один из участников той поездки — Станислав Воронин — вспоминал:

«Встречали нашу делегацию С.В. Ильюшин и г. В. Новожилов (заместитель Ильюшина и впоследствии его преемник. — С.К.). Состоялся интересный разговор о самолетостроении и о крылатой ракете П-20. Сергей Владимирович был уже в преклонных годах, но очень живой человек, а Г енрих Васильевич был его молодым заместителем и руководил комплексом прочности. Сергей Владимирович рассказал о структуре Министерства авиационной промышленности и своем КБ, обо всех КБ Министерства и их исторически сложившейся тематической направленности.

Рассказывая о П-20, Сергей Владимирович, отметил, что эта ракета имеет максимальную среди аналогичных ракет дальность, ее полет происходит на высоте 13–15 км со скоростью около 2 000 км/час, поэтому имеется достаточно сильный нагрев корпуса ракеты.

Потом мы прошли в кабинет Генриха Васильевича и продолжили разговор о размещении заряда в боевом отсеке П-20. Обсудили нагрузки при старте и маневрировании ракеты, виброрежимы в полете, температуры разогрева, способы крепления заряда в отсеке ракеты и согласовали компоновку.

Договорились об обмене исходными данными, необходимыми для дальнейшей работы. Потом были поездки в Управление ВМФ и в ленинградские военные институты флота, где мы уточняли порядок эксплуатации».

Кроме ильюшинского КБ над проектом крылатой ракеты для АПЛ работали в ОКБ С.А. Лавочкина (крылатая ракета П-40) и в таганрогском КБ г. М. Бериева (П-10). Однако все эти крылатые ракеты были достаточно громоздки, и боезапас АПЛ состоял из 1.. 2 ракет, что оказывалось существенным недостатком. В итоге к постройке АПЛ так и не приступили, программа по таким комплексам была закрыта в 1960 году, когда Хрущев закрыл много проектов, ориентируясь главным образом на баллистическое ракетное оружие. Однако сама идея КР для подлодок не была забыта.

Иной путь избрал В.Н. Челомей, предложивший разместить относительно легкую КР со складывающимися крыльями в пусковом контейнере. Экспертиза, проведенная с участием академиков М.В. Келдыша, А.А. Дородницына и А.Ю. Ишлинского, дала положительную оценку проекту крылатой ракеты П-5 с дальностью до 350 километров. Первоначально комплекс П-5 предназначался для оснащения дизель-электрических подводных лодок, конкурируя с разработанным г. М. Бериевым комплексом П-10 — аналогом американского комплекса «Регулус», принятого на вооружение флота США в 1956 году. Ракета несла термоядерный заряд второго поколения, испытанный в 1958 году. Боевая часть с зарядом КБ-11 разрабатывалась в Москве, в НИИАвтоматики у Н.Л. Духова.

Забегая вперед, сообщу, что в 1964 году появились новые противокорабельные ракеты П6, созданные на базе П-5 также в ОКБ Челомея. В них учитывались все новые, внедренные в П-5, технические решения. В состав боевого оснащения тоже входили термоядерные заряды разработки Саровского КБ-11.

В начале 60-х годов появились пусковые установки для этих ракет на надводных крейсерах типа «Грозный» и «Владивосток». На них применялись ракеты П-35 (вариант П-6).

СТАНОВИЛИСЬ актуальными и вопросы противолодочной обороны — ПЛО. К концу 50-х годов атомный подводный флот США начал представлять реальную угрозу для СССР, и руководство ВМФ приступило к программе ПЛО. Проектировались противолодочные крейсеры «Москва» и «Ленинград», а несколько позже — более крупные корабли «Киев», «Минск» и «Новороссийск». Для их вооружения флот заказал противолодочную пороховую ракету «Вихрь» с ядерной головной частью. Ракета имела дальность 25 километров, после приводнения должна была заглубиться под воду до глубины 200 метров и там подорваться.

КБ-11 приступило к разработке атомного заряда для этой ракеты в 1960 году. Проблемы были связаны с приводнением ракеты: головная часть в этот момент испытывала удар с перегрузкой до 800 g в осевом направлении (т. е. ее вес кратковременно возрастал в 800 раз!), а при движении в каверне (воздушном пузыре) могли возникнуть поперечные нагрузки ~ 150g.

То есть, КБ-11 предстояло решить ряд принципиально новых задач, связанных с обеспечением динамической прочности конструкции атомного заряда — надо было «срезать» пик нагрузки 800g до хотя бы 400g. Вел эту работу — как ответственный научнотехнический руководитель, сам Фишман. Программа летно-конструкторской отработки ударопрочного заряда была сложной и предусматривала имитационные сбросы ракеты с самолета, а также прямые пуски в акватории морского полигона — примерно 40 испытаний.

Завершилась программа зачетными пусками ракет «Вихрь» с противолодочного крейсера «Москва» в 1965 году, причем ударостойкая конструкция атомного заряда была настолько универсальной, что с помощью подбора крешерных систем этот же заряд был применен в первой авиационной глубинной бомбе, а также — в противолодочной ракете «Вьюга» с подводным стартом из торпедного аппарата погруженной подводной лодки. Все сбросы «изделий» проводились в основном в акваториях полигонов вблизи Феодосии и Севастополя.

К слову…

Съездить под благовидным предлогом на теплое море Фишман мог бы без проблем — своя рука владыка, и такая поездка при всем ее деловом значении была бы разрядкой, отдыхом. Но Давид Абрамович, даже если бы хотел, не мог уже надолго отлучиться от ежедневного потока дел, хотя. Хотя как часто мы имеем прямо противоположную руководящую ситуацию: если нельзя, но очень хочется, то — можно.

Хороший замах зря не пропадает, и работы, берущие исток в начале 60-х годов, имели продуктивное продолжение: за девять лет удалось создать и отработать универсальную для трех типов носителей («Вихрь», бомба РЮ-2 и «Вьюга») ударостойкую конструкцию заряда. Зачетные полигонные испытания универсального ударостойкого заряда были проведены 9 октября 1971 года.

Девять лет работы. Как порой непросто что-то «довести» до ума, но если все делается «с умом», то и результат оказывается долговременным, прочным. А в описанном выше случае — даже ударопрочным. Собственно, то же самое можно было сказать и о сформировавшемся стиле Фишмана — разработанные под его руководством изделия всегда «держали удар».

В НАЧАЛЕ 50-х годов получило развитие и ядерное боевое оснащение систем оружия Сухопутных Войск. Тактические ядерные ракетные системы «Филин» (на ходовой части танка ИС-2) и «Марс» (на ходовой части танка ПТ-76) с неуправляемыми пороховыми турбореактивными надкалиберными снарядами были приняты на вооружение в 1958 году. Однако малая их дальность и слабая кучность стрельбы обусловили появление проекта новой системы «Луна» (на автомобильном шасси), которая была принята на вооружение в 1961 году с ядерным боевым оснащением на основе РДС-9.

В 1963 году по инициативе Главкома Сухопутных войск маршала Гречко было решено создать ракетный комплекс батальонного звена, оснащенный ядерным боеприпасом. Комплекс, получивший название «Резеда», предназначался для поражения живой силы и бронетехники противника непосредственно перед передним краем обороны. Согласно расчетам, для эффективного поражения противника перед передним краем войск и обеспечения безопасности собственных войск необходим был заряд весьма малой мощности. Большая часть его отработки велась в составе ракеты — стрельбовыми испытаниями на полигоне Главного Ракетно-артиллерийского управления (ГРАУ) «Ржевка» под Ленинградом. В общей сложности в процессе многомесячных исследований провели около 35 стрельбовых испытаний с макетами заряда.

Успехи в создании ядерных зарядов малой мощности позволили разработать модификации ядерных авиабомб, а достигнутые в заряде характеристики открывали хорошую перспективу для этого типа оружия как оружия «поля боя». Заряд позволял осуществлять бомбометание с предельно малых высот с режимом «вылеживания», чем достигалась высокая точность поражения цели и малая уязвимость самолета для средств ПВО.

ТОГДА все было внове, в том числе — и принципы так называемой лабораторноконструкторской отработки изделий, то есть отработки конструкции зарядов на макетах, которые на специальных стендах трясли, били, «поджаривали», морозили, и т. д.

Занимался этим вынесенный в лесной массив Научно-исследовательский испытательный комплекс (НИИК). Один из первых его руководителей, заместитель начальника НИИК с 1960 по 1996 год, лауреат Государственных премий СССР Марат Абидинович Ерзин приехал в Саров в пятидесятые годы, и, как он вспоминал, первой крупной научноисследовательской работой НИИКа, инициированной Фишманом, стало создание методики испытаний на транспортные нагрузки. Работа эта оказалась — как, впрочем, и всегда — сложной и масштабной.

Был сформирован специальный железнодорожный эшелон, который возил транспортные макеты зарядов по всему Советскому Союзу. Маршрут экспедиции протянулся от западных границ СССР через Среднюю Азию до Владивостока. Вот как это делалось когда-то — в Советском Союзе. Причем — без единого ЧП, без утечек информации, без шумихи… Был получен богатейший материал для разработки методики уже лабораторных испытаний у себя дома, на месте. Параллельно было убедительно доказано, что изделия спроектированы надежно.

Возникало и понятие «климатика», и ее проблемы тоже никак не могли пройти мимо внимания Фишмана. Надо было понять — в каком температурном диапазоне допустима эксплуатация зарядов. Был создан комплекс тепловых камер для проверки термической прочности изделий в диапазоне от +100 °C до-70 °C.

При этом Давид Абрамович постоянно подчеркивал, что испытания необходимо проводить на предельно возможные температуры, а не под требования конкретного носителя, с тем, чтобы отработать универсальный заряд, который можно устанавливать на несколько носителей. Впрочем, требование универсальности распространялось и на другие виды нагрузок, что говорит о системном подходе Давида Абрамовича к технической политике создания зарядов.

«В зоне его особых интересов, — вспоминал Ерзин, — были и вопросы назначения и обоснования гарантийных сроков эксплуатации. Началось целевое изучение климата на территории СССР и в странах с тропическим климатом с расчетом на создание методик ускоренных испытаний. В результате был создан климатический справочник, которым стали руководствоваться при определении допустимого диапазона температур эксплуатации зарядов, и внедрена методика искусственного старения»

Сейчас это все — рутина, а тогда спецпоезд с экспедицией КБ-11 ехал по большой стране в незнаемое. И ежедневная встреча с разного рода незнаемым была если не рутиной (какая тут может быть рутина!), то — нормой.

ПРОЦЕСС широкого оснащения советских Вооруженных Сил разнообразными системами оружия с ядерным боевым оснащением носил, как правило, характер отслеживания усилий США в сфере ядерных вооружений. Однако для того времени у «ядерного» преображения Советской Армии и Военно-Морского Фота была и серьезная объективная основа — «холодная война» и явная агрессивность США. Тогда ядерное оружие рассматривалось обеими основными противостоящими сторонами — США и СССР — как средство ведения реальной победоносной войны. Как последнее, используемое лишь в крайнем случае, однако реальное оружие.

Впрочем, концептуальный приоритет и здесь был всегда за США — они открыто исповедовали ставку на первый удар и в своих политических заявлениях были весьма агрессивны — в отличие от публичных заявлений советского руководства. С такими воззрениями потенциального противника приходилось не только считаться, было необходимо иметь ответные весомые аргументы.

Три ключевых обстоятельства принципиально изменили подходы к направлениям и характеру ядерной оружейной работы.

Наиболее зримым стал Карибский кризис 1962 года. В числе его причин часто забывают указать на размещение ядерных ракет США, нацеленных на СССР, на территории Италии и Турции, однако потенциальный катастрофический результат кризиса явно не отвечал действительному уровню противоречий во взаимоотношениях СССР и США. Тем не менее, мир оказался на грани ядерного конфликта двух сверхдержав. И взгляд в ядерную пропасть резко изменил эйфорические воззрения политиков обеих сторон. Впервые стало ясно, что ядерным оружием можно предотвращать войны, но им нельзя их вести.

Впрочем, вряд ли отрезвляющий шок Карибского кризиса был бы таким эффективным, если бы не второе обстоятельство. Примерно за год до кризиса на Северном испытательном полигоне (СИПе) на Новой Земле был взорван самый мощный в мире советский термоядерный заряд. Даже его демонстрационный макет, ныне выставленный в Музее ядерного оружия Федерального ядерного центра — ВНИИ экспериментальной физики в «Арзамасе-16», не выглядит старомодным ядерным мастодонтом, а производит впечатление колоссальной мощи.

Испытанный на половинную мощность, он выделил в атмосферу Земли энергию, эквивалентную выделяющейся при подрыве 50 миллионов тонн тринитротолуола (тротила). Ударная волна взрыва обогнула земной шар несколько раз. И с этим обстоятельством Америка не могла не считаться.

Мегатонные заряды стали тем психологическим пиком, подниматься выше которого было неразумно и опасно. Одновременно с пониманием этого нарастало осознание невозможности продолжения многочисленных серий атмосферных ядерных испытаний. Глобальное загрязнение природной среды радиоактивными продуктами ядерных взрывов уже в ближайшем будущем могло создать значимую угрозу существованию живущих и будущих поколений. По данным американской прессы, до 1963 года в атмосферу было выброшено около 200 миллионов тонн земли, зараженной радионуклидами.

Осознание губительности такого рода действий породило и третье обстоятельство: 5 августа 1963 года в Москве представители СССР, США и Великобритании подписали Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, в космическом пространстве и под водой. Это был первый серьезный и реальный шаг на пути ограничения гонки ядерных вооружений. Следующим шагом стал второй Московский договор между СССР и США, подписанный 3 июля 1971 года и ограничивающий мощность подземных испытаний ядерного оружия «порогом» в 150 килотонн тротилового эквивалента. Итак, условия ядерной оружейной работы изменялись, но сама работа шла по-прежнему интенсивно. И 1966 год для Всесоюзного НИИ экспериментальной физики — как теперь называлось бывшее КБ-11 — оказался своего рода знаковым. Был успешно испытан современный заряд, стойкий к поражающим факторам ядерного взрыва, а в еще одном заряде удалось повысить удельное энерговыделение примерно в два раза. Этим закладывалась база для будущих зарядов уже третьего поколения. Усилия США в области противоракетной обороны также вынуждали искать ответ, повышать «прорывные» качества ракетно-ядерного оружия. И ответ находился… Ядерный паритет между СССР и США постепенно становился фактом. Он пока не стал устоявшимся, прочно закрепленным, но он уже существовал, этот стратегический факт нашего исторического бытия.

Конечно, количественный паритет по числу носителей и ядерных зарядов был еще делом будущего — даже на момент Карибского кризиса Соединенные Штаты Америки обладали более чем десятикратным ядерным превосходством над Советским Союзом.

Однако системный паритет был в начале 60-х годов уже обеспечен. То есть Америка осознала, что она теперь не в состоянии вести против России успешную ядерную войну, что война — не только ядерная, но и обычная, против СССР уже невозможна.

Системная суть и значение такого достижения советских ядерных оружейников были сравнимы с ликвидацией атомной монополии США в 1949 году. Тем не менее, впереди была большая работа по обеспечению полноценного, прочного количественного и качественного ядерного паритета — нужны были новые заряды для новых носителей, и удельные показатели их можно и нужно было повышать.

Хватало и чисто конструкторских проблем. И ВНИИ-ЭФ к концу 60-х годов окончательно оформился как крупнейший многопрофильный научно-исследовательский «комбинат», конструкторским системным ядром которого оставалось зарядное КБ-1.

Часть третья

«Каминчане» и «коловертцы»

Пролог третьей части

НАЗВАНИЕ этой части без комментариев будет понятно лишь тем, кто знаком с небольшой повестью писателя Александра Евгеньевича Русова «Самолеты на земле — самолеты в небе». Написанная в 1973 году, она оказалась удивительно интересной именно для оружейников «Арзамаса-16»-Сарова-Кремлева, а начиналась так:

«Почему бы не сказать: «Инженерия — это земля, на которой растет хлеб, где имеются тучные пастбища, пасутся отары овец, строятся птице- и свинофермы. Инженерия — земля техники, тогда как наука — ее небо».

Можно выразиться по-другому: «Когда нужно накормить стадо, не приходится любоваться небом— трава ведь растет на земле». Подобный образ мысли более свойственен. инженерам, вообще людям практических профессий. И они по-своему правы».

Уже по началу видно, что книга Русова — это, в некотором смысле, повествование о сути инженерной и научной работы, об их различиях и взаимосвязях. Однако в то же время это — и художественное произведение, где выведен некий город Каминск, в единственном супер-НИИ которого проходит ежедневная и плохо понятная непосвященным «борьба единства» этих «противоположностей» — инженерии и науки.

Книжный Каминск Русова поразительно напоминает реальный Саров. Напоминает так, что создается впечатление — Русов или бывал здесь, или очень хорошо был знаком с кем-то из оружейников.

Впрочем, возможно в книге описаны и не Саров, не ВНИИЭФ, а сходство объясняется объективной общностью системных задач, стоящих перед всеми крупными научноинженерными комплексами — в названии-то повести присутствуют самолеты, а не заряды.

Хотя, в скобках будь сказано, никто в городе Каминске этих самых якобы «самолетов» никогда не видал, а сам А. Русов признается: «К сожалению, не представляется возможным раскрыть в деталях специфику производственной деятельности каминчан и коловертцев, которая помогла бы читателю более полно и отчетливо представить жизнь Каминска». Нет, это, все же, сказано точка в точку о Сарове 40-х—80-х годов! Очень уж странные «самолеты», которых никто никогда не видал, делают в русовском Каминске.

Не исключено, правда, что Русов имел в виду подмосковный НИИ химических технологий академика Жукова — один из наших крупнейших ракетных центров. Но, как бы там ни было, поскольку в моей собственной книге одной из тем является роль инженера в Атомной проблеме, уместно сказать здесь и о повести Русова. Уместно и процитировать ее, и взять оттуда название одной из частей книги о Давиде Абрамовиче.

«Что такое Каминск? — пишет Русов. — Населенный пункт с десятью тысячами жителей, расположенный в центральной полосе России.

Каминск связан с остальным миром телефоном, телеграфом, системой энергоснабжения, шоссейной дорогой, производственным планом и административно-хозяйственной подчиненностью Центру. Каминск — это институт Крюкова, где работает около пяти тысяч сотрудников, целая страна.

Кто такой Крюков? Руководитель научно-исследовательского института, сухощавый человек, приближающийся к стариковскому возрасту, шестидесятилетний член Академии, в рабочем кабинете которого за двойными дверями светлого дерева решаются судьбы Каминска».

В этом портрете ветераны ВНИИЭФ сразу узнают Юлия Борисовича Харитона, а Русов и еще подбавляет «местного колорита», продолжая:

«Остатки монастырской стены отгораживают западную часть институтской территории, придавая институту сходство с крепостью… О самом монастыре, который стоял здесь, вдали от дорог, городов и селений, почти ничего не известно. Судя по одному из рукописных источников. жизнь некоего отца Григория также протекала в этом монастыре. Будто бы отцу Григорию принадлежит такое высказывание: «Церковь не в бревнах, а в ребрах». В другом месте говорится о том же Григории как жертве людской корысти и зависти святых отцов».

Для людей, знающих историю Саровы, здесь легко угадываются намеки ни Саровскую пустынь, на преподобного Серафима Саровского. Между прочим, в 60-е — 80-е годы, по отношению к «Арзамасу-16» употреблялся иногда полуофициальный эвфемизм «Средняя полоса России», а у Русова фигурирует некая «Центральная полоса». И книга Русова подобных намеков полна! Скажем, автор сообщает читателю:

«Территория института Крюкова состоит как бы из двух частей. В основной расположены конструкторский, производственный, испытательный и ряд других корпусов, а также бывший барский дом. Это и есть собственно Каминск или Каминск-1. Другая часть значительно меньше, но более живописна. Особую прелесть придает ей забегающая сюда ненадолго небольшая речка Коловерть. Здесь, в научно-исследовательской, или, как ее еще называют, коловертческой части института, расположились лаборатории физиков, химиков, биологов, а также вычислительный центр.

Часто можно услышать такой разговор:

— Ты куда, к коловертцам?

— Аты?

— К каминчанам».

Уже не в вымышленном Каминске, а в реальном «Арзамасе-16» обычны были в свое время следующие диалоги:

— Ты куда?

— На двадцать первую, к теоретикам.

И, напротив:

— А ты куда?

— К конструкторам, в «Белый дом».

При этом как раз на той же «21-й площадке» на окраине города, где расположились физики, расположен и вычислительный центр ВНИИЭФ.

НО НЕ ПОТОМУ, что многое в описаниях А. Русова напоминает Саров, я буду порой цитировать его повесть. Дело в том, что там есть прекрасные размышления и наблюдения, хорошо характеризующие отношения не только описанных писателем инженеров-«каминчан» и ученых-«коловертцев», но и реальных физиков-теоретиков ВНИИЭФ, работающих в десятиэтажном, отовсюду видном здании «21-ой площадки», и конструкторов-зарядчиков из «Белого дома», расположенного в трех четвертях часа ходьбы от «21-ой» и отделенного от нее небольшой речкой Саровкой — младшей сестрой более широкой городской реки Сатис, протекающей неподалеку от резиденции физиков.

Что же до героя моей книги, то со второй половины 60-х годов он в полную уже силу разворачивается как один из непосредственных руководителей всей ядерной оружейной работы не только в КБ-11 (в 1966 году переименованном во Всесоюзный НИИ экспериментальной физики, ВНИИЭФ), но и в отрасли. Фишман возглавил

Межведомственную комиссию по надежности, куда входили крупные специалисты Минсредмаша и Министерства обороны СССР, руководил множеством разработок и исследований и создавал новые их направления.

Теперь он — не только руководитель, но и Учитель, глава признанной и плодотворной инженерной школы — школы Фишмана, которую прошли фактически все разработчики того ядерного оружия, которое и сегодня стоит на вооружении, составляя ядерный арсенал России.

Написав «все», я не забыл о том, что на Урале жили и работали атомные конструкторы уже другой школы, уральской… Но, положа руку на сердце, опытные конструкторы даже с Урала не могут не признать, что и на них Фишман тоже оказывал влияние уже самим фактом своего присутствия в ядерной оружейной работе.

И не только, конечно, фактом присутствия, но и своей позицией, своей инженерной политикой, особенно если учесть, что под руководством Фишмана в зарядном КБ-1 ВНИИЭФ велась разработка двух таких важнейших элементов ядерных зарядов, которые на Урале не разрабатывались, а брались в уральские заряды из Сарова в готовом виде.

Итак, в третьей и последней части рассказывается о поре зрелости Фишмана, о мощном развитии ВНИИЭФ в 60-е и 70-е годы, а также — о годах восьмидесятых и «перестройке», то есть о том последнем периоде жизни Давида Абрамовича, который так неожиданно для всех его соратников и подчиненных оборвался 3 января 1991 года, незадолго до его 74-летия.

Глава 1

Школа профессора Фишмана: «Лучшее — враг хорошего»

В 1959 ГОДУ Давид Абрамович стал Первым заместителем Главного конструктора КБ-1 и оставался им до самой своей кончины. Более тридцати лет он нес фактически всю полноту ответственности за непосредственно конструкторские решения по всем зарядам — и атомным, и термоядерным, которые создавались в Сарове. Но ведь и до назначения Первым замом Главного за плечами Фишмана было выдающееся десятилетие начальной ядерной эпохи. Поэтому говорить о неких «первых шагах» свежеиспеченного высокого руководителя не приходится. И для Давида Абрамовича, и для коллектива, им руководимого, это были не первые шаги, а очередной шаг на пути к зрелости.

С окончанием в 1961 году моратория на испытания ядерная оружейная работа в КБ-11, а позднее — во ВНИИЭФ, развивалась сразу по многим направлениям. И так было до начала «перестройки» и горбачевских уже односторонних мораториев второй половины 80-х годов — абсолютно неоправданных и поэтому исключительно губительных и разрушительных для дела национальной обороны.

В свое время я еще об этих мораториях скажу, а сейчас, пожалуй, будет уместным, на время отойдя от прямого повествования о Давиде Абрамовиче, кратко окинуть взглядом предстоявшие ему и КБ-1 оружейные работы, а заодно и сказать еще раз о том, что это такое — конструктор ядерных зарядов, чем он занят и что его заботит.

НАЧАЛО 60-х годов стало и началом новой активной фазы «холодной войны» — развертывания беспрецедентной гонки вооружений.

Гонку спровоцировала Америка. В США окончательно окреп тот капиталистический военно-промышленный комплекс, об опасности и алчности которого предупредил свою страну президент Эйзенхауэр, и этому комплексу были выгодны максимально возможные в мирное время военные расходы.

Руководство Советского Союза необдуманно поддалось на эту провокацию ВПК США и невольно ей подыграло, ввязавшись в гонку вообще всех вооружений. А ведь, имея уже развитой ядерный оружейный комплекс, можно было провести вдумчивую, многофакторную оптимизацию оборонных усилий и сделать ставку прежде всего на ядерные вооружения.

Карибский кризис показал, что ядерное оружие прекрасно сдерживает войну, а ничего иного СССР и не было нужно. Под «ядерным зонтиком» над СССР и социалистическими странами можно было спокойно заниматься мирным социальным строительством, не форсируя военное строительство. Конечно, Америка вела бы себя в третьем мире намного наглее, если бы у СССР было только ядерное оружие без сопоставимых с американскими обычных Вооруженных сил. Но тем быстрее янки осточертели бы всему миру, а за это время советская Россия укрепилась бы в экономическом отношении, и уж тогда.

То есть, «ядерный зонтик» мог обеспечить России — если уж переходить к образным сравнениям — подлинный социалистический «рог изобилия». Увы, этого не поняли ни Хрущев, ни Брежнев, ни их коллеги по высшему управлению страной, и вместо того, чтобы максимально наращивать только стратегические и региональные системы ядерных вооружений — наиболее эффективные с позиций сдерживания агрессии, руководство СССР начало интенсивно наращивать все виды и роды Вооруженных сил.

Ядерные вооружения, впрочем, тоже развивались бурно и многообразно, а практически это выразилось для оружейников ВНИИЭФ в возрастании объема заказов Министерства обороны СССР на ядерное боевое оснащение для самых разных систем вооружения. Развивалась ракетная техника, и в различных ракетных КБ в разработке находился ряд перспективных межконтинентальных ракет-носителей. Рос и развивался атомный подводный флот, имеющий теперь на вооружении баллистические ракеты подводных лодок (БРГТЛ).

За ядерное боевое оснащение для «стратегии» в первую голову отвечал Саровский центр. Соответственно, в КБ-1 ВНИИЭФ шла работа над зарядами, ряд которых стал основой ядерного боевого оснащения Стратегических ядерных сил СССР на десятилетия.

Возросло и количество полигонных испытаний в интересах зарядов для стратегических носителей.

Еще до этого по инициативе Хрущева был разработан уникальный сверхмощный термоядерный заряд, о котором уже говорилось. О масштабах проекта можно судить даже по такой «мелкой» но показательной детали. Для сброса супер-заряда с самолета-носителя Ту-95 потребовались гигантские парашюты из капрона. Было изготовлено три комплекта парашютов: для сброса контрольного изделия, для штатного сброса и запасной.

Так вот, на эти три парашюта ушло почти все годовое производство капрона в СССР, и в 1961 году у модниц возникла мучительная проблема — нигде нельзя было купить капроновые чулки. Продавались только дорогие шелковые и импортные «паутинки», а кроме них — хлопчатобумажные, в которых элегантной не будешь. Лишь в 1962 году неожиданный дефицит, о причинах которого знали тогда считанные люди, был ликвидирован.

Расчетное энерговыделение супер-заряда составляло 100 мегатонн (миллионов тонн) тротилового эквивалента, но 30 октября 1961 года он был испытан на половинную мощность. Этот знаменитый эксперимент потряс весь мир в течение считанных часов трижды, потому что трижды ударная волна взрыва обошла земной шар. Такой шаг СССР вызвал в мире неоднозначную реакцию, однако вселенская «полигонная» «встряска» помогла удержать мир от настоящей войны.

Во второй половине 60-х годов возникла задача разработки стратегических термоядерных зарядов для разделяющихся головных частей (РГЧ) межконтинентальных баллистических ракет (МБР). Параллельно необходимо было заниматься и проблемой противоракетной обороны (ПРО), потому что в США возникла навязчивая идея гарантированно защититься от русских ядерных боевых блоков ответного удара за счет создания системы американских ядерных противоракет. Эта идея сразу носила не столько оборонительный, сколько агрессивный характер: в США рассчитывали, что если они станут неуязвимыми, то можно будет нанести по России первый ядерный удар, не опасаясь ответного.

Историческая справка

Прогресс США в создании межконтинентальных баллистических ракет (МБР) инициировал работы в области отечественной противоракетной обороны (ПРО). Работы развивались поэтапно, сообразуясь с соответствующим техническим уровнем средств ракетного нападения США.

Первый период характеризуется созданием противоракет, обладающих возможностью надежного поражения моноблочных головных частей агрессора. Важнейшей компонентой совершенствования ПРО в 60-е годы стало создание специализированных зарядов, вначале— для поражения моноблочных головных частей рентгеновским излучением.

Во ВНИИЭФ работы по зарядам для ПРО инициировал Е.М. Рабинович при активной поддержке Ю.Б. Харитона. Большое внимание этой проблеме уделял Д.А. Фишман, много сделавший для выработки общих идеологических подходов к ней.

Первым зарядом, разрабатывавшимся в интересах ПРО, стал рентгеновский заряд с жестким спектром рентгеновского излучения. Заряд разрабатывался под скоростную противоракету В-825 Главного конструктора П.Д.

Грушина. Экспериментальный вариант заряда испытывался на Новой Земле. Испытания оказались полностью успешными как в части работы заряда, так и в части обеспечения необходимого комплекса измерений излучения.

Оснащение стратегических баллистических носителей США разделяющимися головными частями (РГЧ) вызвало к жизни новые задачи. Теперь системы противоракетной обороны должны были с высокой вероятностью нейтрализовать боеголовки в составе сложной баллистической цели, включающей до 10 боеголовок, прикрытых дипольным отражателем, легкими и тяжелыми ложными целями.

Работы над специализированными зарядами развивались применительно к задаче создания эшелонированной системы ПРО. Для заатмосферного рубежа ПРО создавались заряды, специализированные по действию рентгеновского излучения. Для ближнего эшелона ПРО были необходимы заряды различных типов с различными специализированными характеристиками.

Появление в США крылатых ракет различных видов базирования привело к необходимости распространить работы специализированных ядерных зарядов на системы противовоздушной обороны (ПВО).

Создание и постановка на производство зарядов ПРО и ПВО — в полной мере заслуга ВНИИЭФ.

ПРИМЕРНО в то же время — к концу 60-х — было окончательно решено, что необходимо разрабатывать «неприхотливые» ядерные боеприпасы, устойчивые к различным воздействиям, способные переносить в процессе войсковой эксплуатации тропическую жару и арктический холод, возможные случайные падения на аэродромный бетон и возможные пожары.

Основой предельно надежного и безопасного, ядерного боеприпаса является, естественно, ядерный заряд. Именно от него зависят показатели безопасности и т. д. И почти весь комплекс таких проблем относится к ведению конструкторов-зарядчиков.

В 70-е годы «физический» облик зарядов стал уже настолько совершенным, что конструкторские проблемы приобретали все более тонкие оттенки. Теперь обращали внимание на нюансы, на которые ранее не хватало ни времени, ни опыта, ни знаний… Так что проблемы не отпали, не упростились, а, напротив, приобрели новую глубину, становились трехмерными в прямом и переносном смысле слова.

Восьмидесятые годы — до прихода к руководству страной «команды» Горбачева — приняли эстафету семидесятых, и тогда был задуман ряд интересных и перспективных проектов, грубо оборванных политикой «Горби» и последующим развалом страны.

Но за всеми успехами и неуспехами стояли люди. Результат обеспечивали все они совместно: физики, математики, химики, экспериментаторы, конструкторы, расчетчики-«прочнисты» и расчетчики-«тепловики», «надежники», испытатели, материаловеды, технологи, рабочие.

В общий зачет шли труды «серийщиков», смежников из организаций ядерного оружейного комплекса и внешних ведомств, труды военных коллег из научных организаций Министерства обороны.

Но весь этот мир идей и усилий — интеллектуальных, душевных, материальных — имел своим центром зарядное КБ и кабинет Фишмана. Это понимали далеко не все, но объективно это было так!

Безусловно, в разветвленной и могучей цепи ядерной оружейной работы каждый делал свою часть. И каждая часть была важна, потому что, как правило, прочность цепи не может быть выше, чем прочность самого слабого ее звена. Однако самый удачный в физическом отношении заряд вряд ли мог бы пойти на вооружение, если бы его конструкция оказалась серийно непригодной. Ведь итогом всех усилий здесь было не научное открытие или изобретение. Итогом была совершенная конструкция ядерного заряда, производство которого могли освоить серийные предприятия для последующей поставки его в войска и постановки на вооружение.

Вся «цепь» работала — в конечном счете, на реализацию идеи, но — в виде нового заряда.

Каждый вносил свое, но — в будущий заряд.

Заряд же был для большинства некой обобщенной абстракцией — даже для многих из тех, кто производил его составные части из металлов и неметаллов. Разработчик взрывчатого состава видел только свой состав. Физик — свою схему. Технолог — тот станок, на котором лучше изготовить корпусную деталь. Испытатель научно-испытательного комплекса — те режимы вибрации, которые надо воспроизвести…

И лишь конструктор заряда видел заряд в целом — от идеи физика до потребностей техника из воинской части, которому важно одно — удобство доступа к винтам и шплинтам.

И дело тут было не в особой одаренности или избранности конструктора, просто у него была такая системная роль: синтезировать воедино усилия и задачи всех. Об этом уже говорилось ранее и об этом еще будет сказано ниже.

ДА, ТЕМА «Инженер в атомной проблеме» многообразна. Скажем, для физика-теоретика проблема повышения эксплуатационной безопасности ядерного заряда особого интереса не представляет — это для него даже и не проблема. Что ж, «физика» тут действительно «тривиальная». Но для конструктора эта проблема — одна из важнейших. Физики не видят и многих других «тривиальных» проблем. Это не их вина и не их беда — так уж они устроены.

Об этом хорошо сказал академик Сергей Аркадьевич Векшинский — крупный ученый в области электровакуумной техники, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственных премий. В предисловии к книге я частично цитировал его письмо Георгию Максимилиановичу Маленкову от 15.12.45 года, а сейчас приведу это письмо почти полностью, потому что оно удачно иллюстрирует проблему (жирный курсив мой):

«Для создания практических масс-сепараторов (в Атомной проблеме эту часть работы поручили лаборатории Векшинского. — С.К.) нужно решить 95 % инженерно-технических задач и 5 % — принципиально физических.

Сейчас вокруг этого дела собраны физики, и только организация физических исследований занимает внимание. И физические исследования заслоняют собой основную инженерно-техническую разработку тех узлов и деталей, без которых никакая новая техника создана быть не может.

Выходит так, что главное — это подтвердить принципиальную возможность решения, а не решать до конца, до практического осуществления. Мне совершенно ясно, что решение физических вопросов должно идти одновременно с очень большими и трудными инженерными разработками.

Физикам все это представляется пустяком, давно известным и достигнутым. Мне кажется; что физики (хотя я и сам физик, но «порченный», «фабричный») — это люди, которые слишком много знают, чтобы уметь что-нибудь хорошо делать.

Должна быть создана такая организация, где были бы слиты в один коллектив и. физики, и инженеры. Только их общий опыт может потом оплодотворить наши заводы.

Предложение академика Курчатова о срочной постройке института с сильным техническим уклоном, по-моему, является не только обоснованным, но и категорически необходимым. Без этого ничего не выйдет»…

Это — эпизод реальной истории становления атомной отрасли. Письмо Векшинского сыграло свою роль в выработке не сразу принятого решения создать вне Москвы самостоятельное ядерное КБ-11. А вот уже не история, а умная литература — цитата из повести А. Русова:

«Не все жители Каминска исповедуют официальную веру, которая гласит: «Для нас важно одно: то, что должно летать, должно летать, и летать так, как должно». Коловертцы (ученые. — С.К.). потихоньку исповедуют свои, полуофициальные взгляды. Нет, они не покушаются на основной постулат. Они лишь пропускают начало: «Для нас важно одно», — но как бы непреднамеренно, по забывчивости.

Требования официальной веры проще для понимания: если летает, значит, все хорошо, если нет — плохо. Верования коловертца сложнее, запутаннее: в них далеко не все так однозначно, как в обще институтской вере. Спросите коловертца: «Если все-таки не летает— хорошо это или плохо?» И тогда ваш собеседник ответит, немного подумав: «Хорошо, когда знаешь, почему летает и почему не летает. А вообще, — скажет коловертец, — я в этом мало что понимаю. Я ведь физик, — скажет он, пряча жесткую насмешливую улыбку, а не инженер, конструирующий и испытывающий летательные аппараты. Вы к каминчанам (инженерам. — С.К.) с такими вопросами обращайтесь».

Разница в подходах к делу ученого-теоретика и сотрудничающего с ним инженера-конструктора тут уловлена тонко и точно, с вполне уместной здесь дружеской, необидной иронией. Нечто подобное и имел в виду Фишман, когда учил своих подчиненных: «В науке нет отрицательного результата. Там и неудача дает пищу для размышлений. А мы не имеем права на неудачу после того, как заряд сдан в серию».

Ученый ошибаться может и даже должен.

Конструктор ядерного заряда — нет!

Для Фишмана это всегда было аксиомой, и он нередко отвергал очень заманчивые предложения и идеи по одной причине — они не гарантировали полного отсутствия ошибки.

Профессиональный кругозор физика ограничен бесконечной Вселенной, а для конструктора важна конкретность — даже если он задумывается над общими, концептуальными вопросами своей работы. И об этом тоже хорошо сказано в повести А. Русова, где приводятся размышления типичного коловертца-теоретика:

«Как же все-таки удается этим каминчанам, не открывшим ни одной закономерности, ни одного закона природы, умеющим лишь потреблять открытое другими, как удается этим людям скорее практического, нежели творческого склада заставлять летать то, что должно летать?

Кто такой доктор технических наук тов. Скворцов? Конструктор? Проектировщик? Специалист в области испытаний конструкций? Инженер? Да. Ученый? Сомнительно. Ученый должен вносить нечто новое не в чертежи, а в систему представлений о мире…»

Вот примерно так кое-кто не на страницах повести, а в жизни рассуждал о Фишмане. Тем не менее, в мире давно существует не только «чистая», но и инженерная наука.

Но что такое инженерная наука применительно к зарядостроению? Ответа на этот вопрос нельзя найти ни в каких учебниках и монографиях. Опыт первых лет ядерной оружейной работы давал скорее пищу для догадок, для первого приближения к пониманию, чем для внятного ответа. Ведь тогда конструкторы не столько делали конструкцию, сколько с трепетом старались максимально точно воплотить в конструкционные материалы физическую схему теоретиков.

Однажды от коллеги — опытного конструктора-зарядчика, отправившего на полигон не один заряд, я услышал: «Мы здесь в гостях у физиков». И в этих словах далеко не все было неверным. Полностью, во всех нюансах, понимает работу заряда, то есть — процесс ядерного взрыва, физик. Но заряд как материальный объект — это результат интеллектуальных усилий конструктора заряда.

А как готовить конструктора-зарядчика?

Период становления основополагающих инженерных принципов зарядостроения в полной мере пришелся именно на эпоху Фишмана. И ему, как и его ближайшим соратникам по зарядному КБ, было трудно еще и потому, что о специализированной подготовке конструкторских зарядных кадров на высшем государственном уровне вопрос никогда не ставился.

Уже в первые годы советских атомных работ в ряде вузов Москвы, Ленинграда, Горького были открыты новые факультеты и кафедры для подготовки специалистов по физике атомного ядра, радиохимии, электрофизике и теплофизике. «Кузницей кадров» для атомной науки стал Московский инженерно-физический институт — знаменитый МИФИ, и многие теоретики-оружейники закончили его. Так, выпускником МИФИ был будущий министр РФ по атомной энергии академик Виктор Никитович Михайлов, прошедший потом становление в теоретическом секторе КБ-11.

А для инженеров-зарядчиков учебного заведения не появилось. Тут можно было бы говорить о серьезном и досадном просчете, если бы не вполне объективно заданный высший уровень секретности. Сама по себе физика атомного ядра не секретна, но конструкция ядерного заряда предельно закрыта.

Возьмем, например, ракетные двигатели — тоже вполне секретные конструкции. Что такое жидкостный ракетный двигатель (ЖРД), каковы конструктивные его особенности, как его надо конструировать, совершенствовать, отрабатывать — все это будущие двигателисты хорошо знают уже на студенческой скамье. Студенты-ракетчики Московского, Харьковского, Казанского, Куйбышевского авиационных институтов листали совершенно секретные альбомы ракетных КБ с подробными чертежами самых современных ЖРД, знали физические основы их работы, изучали реальные конструкции и щупали сопла тех самых двигателей, которые поднимали в космос «Восток» Гагарина, новейшие «Союзы», разгоняли к Марсу межпланетные автоматические станции.

Но вот о конструкции тех ядерных зарядов, в разработке которых некоторым из них предстояло участвовать уже через год-другой, они знали не больше, чем о жизни на Марсе. До попадания «на Объект» ядерная оружейная работа была от них так же психологически далека, как этот самый Марс. Вот при каких начальных условиях на плечи Фишмана лег — кроме прочих немалых грузов — еще и груз воспитания новых конструкторских кадров «зарядного» КБ!

А ВЕДЬ надо было учиться и самому! Давид Абрамович пришел в Атомную Проблему осознанно — его туда тянуло! При всей кажущейся случайности его появления на «Объекте» (могли не попасть в поле зрения «отцов-основателей» он или его жена), Фишман оказался в Сарове в силу некой внутренней логики, обусловленной его личным интересом — вспомним его походы на лекции Фриша и Джелепова в 1945 году.

Помня об этом, можно посмотреть на Давида Абрамовича, на его судьбу и на его стиль как руководителя, инженера и ученого с несколько неожиданной стороны… Становится понятно, что нет — не случайно Фишман из «дизелистов» стал ядерщиком. Его всегда интересовало новое, и даже не будучи еще причастен к этому новому на деле, он уже тянулся к нему и примерял новые проблемы на себя.

Еще убедительнее рассуждений доказывает такой вывод знакомство с кипой записных книжек Давида Абрамовича за семидесятые-восьмидесятые годы, которые иногда напоминают студенческие конспекты по тщательности записи многих моментов, связанных с физикой работы зарядов, но которые являются отнюдь не ученическими штудиями, а результатом обсуждения с теоретиками, газодинамиками и экспериментаторами конкретных текущих профессиональных проблем. И видно — он учился всю жизнь и постоянно совершенствовал свое понимание почти мгновенных, микросекундных процессов, протекающих в «изделии».

Евгений Аркадьевич Негин однажды публично заявил, что иногда не поймешь — где заканчивается Фишман-физик и начинается Фишман-конструктор (и — наоборот). Но физиком Давид Абрамович, конечно же, не стал — в том смысле, что его знания тонкой физики были все же утилитарными, прагматическими. Один прекрасный физик как-то пошутил (а может — и не очень пошутил), сказав, что нынешняя наука — прекрасный способ удовлетворять личное любопытство за счет общества. Действительно, современная наука невозможна без дорогостоящих экспериментов на дорогостоящих установках. Но Фишману не было присуще подобное любопытство — он был занят другим, и его интерес был вызван, в конечном счете, задачами создания максимально продуманной конструкции, максимально приближенной к идеальной расчетной физической схеме «изделия».

Однако решать эти задачи можно было, лишь постоянно учась самому и уча других.

Так зарядное КБ-1 при Фишмане и работало.

К НАЧАЛУ 60-х годов относится официальный отзыв Николая Леонидовича Духова о Давиде Абрамовиче:

«Давид Абрамович Фишман…. пришел в КБ-11 сложившимся конструктором с большим опытом работ в области исследования и разработки принципиально новых, сложных по замыслу конструкций.

С 1941 по 1948 год занимался вопросами конструирования в области авиационных и танковых дизелей.

Высокая ответственность, настойчивость, педантичность, последовательная и твердая точка зрения в научно-технических основах разрабатываемых конструкций определили продвижение Д.А. Фишмана в научнотехническом и служебном положении.

…Можно без преувеличения утверждать, что ни одна из конструкций зарядов не создавалась без самого ближайшего, непосредственного участия Д.А.Фишмана. Сюда относятся первые принципиальные обсуждения конструкций, разработка реальной конструкции, консультации на производстве и доводка конструкции в лаборатории и внешних полигонах, ее зачетные и госиспытания и, наконец, освоение в серийном производстве.

Давид Абрамович Фишман — ведущий и видный специалист в области разработки специальных зарядов. На протяжении 1948.62 г.г. он являлся непосредственным участником этих разработок, ему принадлежит ряд основных конструктивных решений в разрабатывании зарядов различного назначения.

Д.А.Фишман занимает видное место в ряду создателей зарядов и их прогрессивных решений.

Давид Абрамович Фишман систематически работает над повышением безопасности, надежности и упрощения эксплуатации».

Написать что-то более конкретное о своем бывшем подчиненном Духов не мог — атомные оружейники были на самом строгом «секретном листе», но и из того, что сказано, можно понять роль зарядчика Фишмана в оружейной работе. А с годами формировалась инженерная школа Фишмана.

Официально Давид Абрамович стал профессором в 1978 году, но к тому времени среди его учеников были уже и доктора наук, и кандидаты, и просто прекрасные специалисты высшей квалификации, ни в чем не уступающие своим «остепененным» коллегам. Одним из ярких учеников Фишмана стал Станислав Николаевич Воронин, Главный конструктор ВНИИЭФ с 1991 по 2001 годы, лауреат Ленинской и Государственной премии СССР. В 2000-е годы, когда Давида Абрамовича давно не было в живых, Воронин писал:

«...только сейчас — по прошествии многих лет, с высоты и собственного опыта, и опыта давних коллег, начинаешь понимать, как важно было для дела именно тогда — в переходный, но очень напряженный и насыщенный большой работой период — иметь некую системную фигуру, соединяющую в себе ряд разнообразных и редких качеств.

Такая фигура должна была не просто обладать необходимым профессиональным и интеллектуальным потенциалом для освоения разнородной информации, но еще и иметь фактически неограниченный режимный допуск ко всему возможному спектру «ядерной» информации. То есть — быть человеком авторитетным и облеченным очень высоким доверием государства.

На комплексной информационной базе этот человек должен был уметь отыскивать верные, удачные (а желательно — пионерские, самобытные) решения — то есть, быть генератором идей. Ему же надо было принять на себя функции и «ревизора», «оценщика» идей — как своих, так и чужих. Причем — чужих и физических идей, и инженерных, конструкторских. Причем не порознь, а в их сочетании и совместимости (или — несовместимости).

Он должен был обладать солидным практическим опытом технолога — то есть, того, кто руководит претворением невесомых мыслей ученого и бумажных чертежей конструктора в осязаемые реальные детали и сборкой этих деталей в работающую «машину».

Далее, такой человек был обязан видеть проблему в целом и во всех ее основных частях. Он должен был уметь мыслить и широко, и конкретно, детально. Уметь видеть и «лес за деревьями», и «деревья». А при необходимости— даже отдельные «ветки» и «листья». Но и это было не все. Ведь итогом нашей работы является не просто некий наукоемкий прибор, аппарат, механизм. В конечном счете, этот «прибор» является оружием. Здесь необходим не просто блеск научных и инженерных решений, а высокая надежность, эксплуатационная пригодность, безопасность. То есть, на самом деле необходимо видеть не одну — пусть даже большую, проблему, а целый узел проблем, каждая из которых велика сама по себе.

Далее, необходимо было быть хорошим организатором и управленцем, а к тому же еще — и дипломатом при контактах с ниже- и, особенно, вышестоящими, да еще и с многочисленными «средмашевскими» и «внешними» смежниками. Необходимо было пользоваться доверием как ученых, так и конструкторов. В период, когда ученый далеко не всегда имел право рассказать и разъяснить все детали рядовому разработчику из конструкторского «куста», это было очень существенно.

Ну и, конечно же, такой человек не мог не быть хорошим практическим психологом, контактным человеком с надежным запасом и жесткости, и личного обаяния.

Каждый, кто хорошо знал Давида Абрамовича, очевидно согласится, что здесь обрисована не просто некая обобщенная синтетическая идеальная модель выдающегося конструкторского руководителя, но и конкретная личность — сам Давид Абрамович Фишман.»

Интересно написал об Учителе и Евгений Георгиевич Малыхин, лауреат Ленинской премии и кавалер ордена Ленина, направленный на «Объект» в 1955 году:

«Я отношу его к техническим руководителям сталинской эпохи, которые начинали свою трудовую деятельность в тяжкие годы Отечественной войны и которые показали себя способными решать сложные научно-технические задачи.

Вглядываясь в прошедшие годы работы с Давидом Абрамовичем, удивляешься его способности вынести нелегкое бремя конструкторских проблем, связанных со становлением новой отрасли, требующей особой профессиональной подготовки. Необходимы были и знания в таких сложных отраслях как электроника и электротехника, химия и технология материалов, газодинамика и прочее.

И невольно задаешься вопросом: «Благодаря каким личным качествам Давид Абрамович Фишман на протяжении многих лет постоянно наращивал потенциал как руководитель и достиг, на мой взгляд, наивысшей человеческой оценки, что выражалось в том, что к нему стали часто обращаться как к мудрому Фишману?»

Думаю, главное в том, что Давид Абрамович обладал уникальным даром конструктора, был бесспорным лидером среди высокопрофессиональных специалистов.

Обращало на себя внимание высокое чувство ответственности Фишмана. Создается боевой блок… Казалось бы, стоят непреодолимые трудности в виде значительного избыточного веса боевого блока. Соответственно, не обеспечивается требуемая дальность полета.

Но это не смущает Фишмана. Его напористость и настойчивость, умение вовлечь сотрудников в поиск выхода из положения помогают найти нужные решения. Решения, которые обеспечили нужную дальность полета, но — ни в коей мере не за счет ухудшения прочности или надежности заряда.»

Когда-то Фишман никак не шел навстречу тому же Королеву в вопросе о снижении веса заряда, но теперь уже — с высоты обретенного опыта, он мог идти и на подобные уступки, очень неохотно делаемые теми, кто создает «летающие» конструкции. Обращусь еще раз к запискам Е.Г. Малыхина:

«Я неоднократно бывал вместе с Д.А. Фишманом в командировках у разработчиков новых ракетных систем: у С.П. Королева, М.К. Янгеля, А.Д. Надирадзе, В.П. Макеева и др. Первые поездки запомнились тем, что в программу посещения всегда входила экскурсия по цехам предприятия. Давид Абрамович очень интересовался технологической стороной производства, побуждаемый вопросом, а не отстаем ли мы в чем-то? Это знакомство носило всегда доброжелательный характер. С какой гордостью рассказывали нам главные лица о производственных и технологических достижениях на своих предприятиях, понимая, что именно технологический уровень производства — ключ к успеху!

Вспоминается и последняя встреча нашей команды во главе с Ю.Б. Харитоном с Королевым. Тогда Сергей Павлович объяснил, что, по существу, он переходит на космическую тематику, но согласился провести совместные исследовательские проработки, связанные с выбором боевого оснащения на случай развития ПРО.»

Имя Королева овеяно легендами и давно знаменито. Но тот же Королев и его подчиненные смотрели на гостей из Сарова как на людей особого сорта, занятых настолько таинственным делом, по сравнению с которым меркли даже секреты самих ракетчиков.

Вот как оно было тогда.

ПОД СТЕКЛОМ на столе в кабинете Фишмана лежали два портрета — Н.Л. Духова и В.Ф. Гречишникова, и он не раз вспоминал их в деловых разговорах. А однажды, на вопрос — был ли Духов, трижды Герой Социалистического Труда (!), выдающимся конструктором, Давид Абрамович ответил необычно. Он сказал, что, да, Духов был талантливым конструктором, но, главное, он был удачливым конструктором.

Что надо понимать под удачливостью конструктора, Давид Абрамович не пояснил, хотя некий скрытый смысл тут имелся. Возможно, Фишман был не склонен вдаваться в пространные рассуждения потому, что сам о себе вряд ли мог говорить как о чересчур удачливом. Его удачи всегда обеспечивались трудом.

И немалым.

Пожалуй, тут надо сказать и вот о чем.

Зарядное КБ-1 ВНИИЭФ и его системное ядро — пятый сектор, из которого потом выделялись более узко специализированные секторы, — это, конечно, детище многих крупных, значительных личностей, а не только Давида Абрамовича. Собственно, настоящее начало конструкторскому «кусту» КБ-11 положил как раз Духов. Фишман взял от Духова многое, как, несомненно, на Фишмана повлиял и Гречишников… Повлиял, хотя бы, в качестве своего рода отправной точки для размышлений о том, как надо конструировать и еще более — как организовывать конструирование, как руководить им. В этом смысле Фишмана можно считать учеником не только Духова, но и своего сверстника Гречишникова. Тем не менее, все ведущие высокопрофессиональные специалисты зарядного КБ-1 так или иначе принадлежат к конструкторской и деловой школе именно Фишмана. Одни — те, что постарше, являются его прямыми учениками, другие — это ученики учеников Фишмана.

Среди характерных черт инженерной школы Давида Абрамовича можно назвать ответственность, тщательность, конкретность, основательность и высокий запас прочности как в части инженерной идеологии конструкции, так и в узком значении этого понятия. Сейчас, когда вопросы продления гарантийных сроков, вопросы обеспечения надежности и безопасности ядерного арсенала в условиях запрета испытаний выходят на одно из первых мест в оружейной работе, эти черты школы Фишмана высвечиваются особенно ясно.

Однако на облик зарядной конструкторской школы ВНИИЭФ наложила свой отпечаток не только личность Давида Абрамовича. И если вспоминать о конструкторских «отцах-основателях», то кроме Духова (Турбинер в КБ-11 «держал дистанцию», хотя и его, конечно, влияние тоже в чем-то сказалось) следует упомянуть хорошо знакомых читателю Николая Александровича Т ерлецкого и, опять-таки, Владимира Федоровича Гречишникова.

Терлецкий, Гречишников и Фишман были людьми не только разной жизненной судьбы, но и принадлежали исходно к разным инженерным школам. Терлецкий был и старше «дизелистов» Гречишникова и Фишмана на девять лет, и имел за плечами опыт вузовского преподавания, а до КБ-11 работал не в конструкторском бюро, а в научноисследовательском институте. А в НИИ подходы к работе вырабатываются — как ни говори — иные, чем в КБ, где формировались Фишман и Гречишников. Терлецкий был интеллигентнее, но имел характер скорее взрывной, где-то — суматошный.

Фишман сразу начинал как инженер-конструктор, связанный с производством и глубоко его чувствующий. Это же можно было сказать о Гречишникове. Придя в КБ Кировского завода из Центрального института авиамоторостроения (ЦИАМ), он, как и Фишман, был ориентирован на конкретные разработки, передаваемые в серийное производство.

В то же время по характерам и общему подходу к конструированию Терлецкий и Гречишников были более схожи, чем Фишман. Они быстро увлекались идеями — своими и чужими, быстро загорались, не всегда сразу продумывая все соображения, хотя умели быстро и своевременно находить свои промахи и признавать их.

Фишман был обстоятельнее, в чем-то — консервативнее… Ближе к земле, так сказать. Вспоминая повесть А. Русова можно констатировать: «Типичный каминчанин»!

Гречишников был склонен воспринимать все пожелания и требования физиков как нечто, не подлежащее особому обсуждению — он считал, что конструкция должна с максимальной точностью воспроизводить в материальном виде идеальную физическую схему.

Давид же Абрамович за схемой сразу был склонен видеть оружие, боеприпас. Да, он был в чем-то консервативен. Но он же был чуток и на новое — если это новое не отдавало авантюрой.

Владимир Федорович Гречишников, уже будучи заместителем начальника сектора по науке, мог прийти в отдел к конструкторам, всмотреться в чертежи на кульманах, расхвалить какое-то решение и тут же вывалить на подчиненных ворох новых вариантов — увы, не всегда реализуемых.

Авторитет его был велик, но не в духе благоговейного пиетета, и один случай это хорошо проиллюстрировал.

Гречишников, появляясь у конструкторов, предлагал одну идею за другой. И однажды известный в секторе шутник, инженер-конструктор Калганов, вдруг громко заявил: — Владимир Федорович, анекдот!

Гречишников их очень любил и тут же приготовился слушать:

— Ну-ну, давай!

— Приходит утром конструктор в рабочую комнату и заявляет: «Ребята! Я придумал, как уничтожить империализм!» — И как? — не выдерживает Гречишников.

Калганов рисует на листике коробку, на ней — три кнопки с надписями: «Вашингтон», «Нью-Йорк», «Лондон». Потом поясняет: — Нажал одну кнопку — нет Вашингтона. Другую — Нью-Йорка. И — так далее. И все!

Империализма нет!

Гречишников смеется:

— Ловко! Но за счет чего все это получается? В коробке-то что?

Калганов комично пожимает плечами и важно ответствует: — Владимир Федорович! Тут же конструкторы сидят. КБ. Вот они пусть и придумают — как и что. Важна идея.

Все смеются — включая Гречишникова.

Но намек понят.

ПУСТЬ современный читатель не увидит в этом рассказе доказательств идеологической кровожадности советских разработчиков ядерного оружия. Тут надо учитывать и фон эпохи (о необходимости ядерного уничтожения СССР тогда писали многие массовые западные издания), и характер работ КБ, и то, что сама шутка Калганова доказывала как раз обратное: никто в СССР не стремился уничтожить капитализм военной силой. Мы — мирные люди. Но теперь вместо бронепоезда на запасном пути у нас стояли стратегические бомбардировщики с ядерными зарядами на борту и ракеты в ракетных шахтах.

Фишман, как показало время, сформировал свою собственную инженерную школу, вобрав в нее лучшее из подходов и взглядов талантливых коллег — Духова, Терлецкого, Гречишникова. Но что-то он взял у них, пожалуй, «от противного» — отбросив ему не подходящее.

И, все же, учтя его.

Очевидно, в осмыслении и переосмыслении инженерных натур своих старших по возрасту или положению товарищей и родился знаменитый принцип Фишмана: «Лучшее — враг хорошего».

Вовремя остановиться в процессе совершенствования идеи для того, чтобы получить вместо идеи осязаемый результат (в нашем случае — серийно пригодную конструкцию заряда) — великое искусство. Важно понять и поддержать новую мысль, но важно и ввести ее в строгие рамки. «Истина конкретна», — говорил Фишман, и это тоже был один из его излюбленных афоризмов.

Лауреат Ленинской премии и Государственной премии СССР Геннадий Александрович Соснин — многолетний соратник Давида Абрамовича, написал о нем так:

«Он был активным творцом и проводником новых идей и конструкторских решений. Известно, что новое очень часто внедряется с большим трудом. Сказывается естественное опасение, когда речь идет о таких опасных и ответственных изделиях, как атомные заряды. Здесь нужна смелость разработчика, тщательность обоснования новшества и время, когда это новое будет психологически усвоено. Давид Абрамович хорошо знал, что нематериализованная идея еще мало что значит, необходим большой, кропотливый и настойчивый труд, пока эта идея будет признана, разработана и доведена до логического завершения.

По натуре строгий и серьезный, он был внимательным к собеседнику, умел слушать и слышать доводы собеседника, допускал дискуссии до принятия решения. Но, приняв его, он твердо доводил дело до конца. В то же время, допуская дискуссии и споры, он не раз говорил: «Если хочешь что-либо сделать, в чем ты уверен, — не вступай в споры с оппонентами, ибо, вступая в спор, ты уже наполовину с ними согласился, что затруднит выполнение задуманного».

Несмотря на твердость и жесткость Давида Абрамовича при проведении технической политики, он был чутким и внимательным к коллегам — как в институте, так и за его пределами. В своих взаимоотношениях с людьми он придерживался правила, которое не раз повторял: «Судите о людях по их положительным качествам, а недостатки есть у каждого из нас».

Эту обобщенную оценку терпимости и нечиновности Фишмана хорошо иллюстрирует такой вот забавный случай шестидесятых годов. Водном из отделов КБ-1 работали два сотрудника — молодой парень, которого все звали «пан Зленко», и ровесник Фишмана Анатолий Семенович Левин. Со спины Левин и Фишман были поразительно похожи — оба невысокие, плотноватые и рано облысевшие.

По кинохронике многие знают, как выглядят конструкторские залы авиационных КБ — это огромное помещение с двумя рядами уходящих вдаль кульманов и проходом, по которому к тому или иному конструктору подходит Главный конструктор — взглянуть, как идут дела. У зарядчиков все иначе — каждая группа сидит в одной-двух комнатах в два-три окна. И вот в такую комнату как-то зашел Фишман, сел за кульман, и стал рассматривать чертеж. Тут входит «пан» Зленко и направляется к кульману, за которым спиной к нему сидит Фишман. Левина в комнате не было, и «пан» по-свойски, думая, что это Левин, хлопает Фишмана по плечу со словами: «Привет! Как жизнь?»

Давид Абрамович спокойно поворачивается, спокойно подает руку и отвечает: «Здравствуйте!»

«Пан Зленко» застывает в позе Городничего из гоголевского «Ревизора», а окружающие давятся от смеха.

ФИШМАН постоянно учил: «Находи и решай главное звено проблемы, тогда все остальное будет решаться легче»; «в достижении главного можно поступиться второстепенным»; «уступи в малом — выиграешь в главном».

При кажущейся очевидности, это были советы нетривиальные, особенно — если им следовать. Как мудрым был и такой совет: «Если ошибся — не впадай в отчаяние и панику, сумей найти причину и возможность своевременно исправить ошибку».

И раз за разом: «Лучшее — враг хорошего». Это в КБ-1 знали все, и — не только в КБ-1. Но что интересно! Один из наиболее известных своих принципов Фишман взял, оказывается, у. Льва Толстого. В фишмановских полудневниковых записях начала семидесятых годов отыскивается и такая: «Л.Н. Толстой (у С.Л. Толстой — очерки былого)…При случае Толстой любил приводить французские поговорки и изречения. Некоторые ему служили правилами: в сомнении воздержись; лучшее — враг хорошего, что соответствует русской поговорке: «От добра добра не ищут»; — скажи мне, с кем ты водишься, и я скажу, кто ты»., и т. д.

Что ж, Давид Абрамович был человеком не только высокой инженерной, но и общей, человеческой культуры, и читал классику не для проформы, а по духовной потребности.

Но, прежде всего, он был инженером.

ИНЖЕНЕРНЫЕ принципы школы «папы Фишмана» (так за глаза называли его молодые инженеры) опытный специалист мог бы усвоить, просто изучая чертежи «изделий» разработки КБ-1. Однако не один лишь технический «почерк» отличает одну инженерную школу от другой. Имеются и некие общие правила, которые с годами въедаются в плоть и кровь. Были они и в КБ-1. И даже были формализованы словесно — увы, не в виде некой писаной заповеди Давида Абрамовича конструкторам по образцу суворовской «Науки побеждать», а в виде изустных изречений и наставлений мэтра, которые были явно популярны…

Их никогда не собирали воедино, однако некие основные законы и принципы школы Фишмана в памяти его учеников и в их записях остались.

Например.

«Конструирование— процесс творческий, но точный.

Больше черти, больше считай. Ничего — «на пальцах».»

Я позволю себе этот и ряд других, ниже приводимых, принципов Давида Абрамовича кратко прокомментировать — я ведь тоже прошел школу Фишмана, хотя и оказался не очень-то успешным ее учеником.

Итак, вроде бы, парадокс: точное творчество. Творчество — это, вроде бы, полет фантазии? Так-то оно так, да не всегда. Конструктору ядерного заряда не запрещены озарения того же рода, что и у поэта, композитора, ученого. Но если художника его фантазия может уносить и уносить все дальше по пути вдохновения, то конструктор — после того как идея осознана, обязан тут же всесторонне оценить ее и «встроить» в конкретную конструкцию, отвечающую конкретным условиям технического задания или — если речь о самых первых этапах работы — конкретным условиям реальной проблемы. Как писал Пушкин: «Алгеброй поверить гармонию».

Фишман, впрочем, тоже заметил однажды неплохо: «Философия — идеология конструирования». И это — верно. Ведь конструирование — процесс хотя и точный, но — творческий!

«Конструировать надо на умеренных параметрах.

Имей больше успехов, имей меньше неудач».

Простота этого принципа обманчива, он очень непрост. Если конструкция напряжена, если у нее нет резервов, нет достаточных запасов прочности и совершенствования, то она будет, во-первых, недолговечной. Напряженная конструкция будет и недостаточно надежной — как говорят, где тонко, там и рвется. А для ядерного заряда надежность — важнейший параметр.

Вообще-то недолговечность не всегда является пороком. Для некоторых инженерных систем недолговечность прямо закладывается в расчет, и наиболее характерным примером тут может быть камера сгорания жидкостного ракетного двигателя (ЖРД). Она «живет» несколько сотен секунд — пока ракета (а точнее — ее полезная нагрузка) выводится на траекторию полета. Поэтому камеры сгорания ЖРД рассчитывают вообще без запасов прочности — по несущей способности, то есть — при запасе прочности меньше единицы, чтобы ЖРД получился легче! Но такой подход — не для ядерного заряда!

Умеренность.

Везде — даже в житейской жизни — это весьма сложно достигаемое состояние. На деле очень сложно определить ту «золотую середину», которая действительно является «золотой». Здесь необходимы опыт, чутье, умение взвесить все всесторонне. Ракетный коллега Давида Абрамовича — Сергей Павлович Королев — советовал: «Семью семь раз отмерь, семь раз перепроверь, а уж потом — отрежь»… Для ядерных и термоядерных зарядов это правило особенно актуально.

Вот еще одно фишмановское наставление, которое я услышал не от самого Фишмана — мне общаться с ним приходилось нечасто, тем более — один на один, а от одного из талантливых учеников школы Фишмана Николая Георгиевича Кожухаря:

«Если вы сделаете что-то не в срок, но качественно, то вас поругают, и забудут. А если вы сделаете быстро, но ошибетесь — это будут помнить всегда».

В горькой, увы, правоте такого вывода время от времени приходится убеждаться всем людям действия, занятым серьезным делом. Но — что говорит о великодушии и широте подхода Фишмана — он вооружал подобными мыслями своих подчиненных, то есть тех, от кого он был вправе требовать только сроков и сроков! Конечно, это не значит, что Давид Абрамович — жизнь есть жизнь — не «жал» на них в случаях цейтнота. Но сам же, наставляя их таким образом, давал им в руки возможность разумного ответа и оправдания.

Главное же — он давал понять, что торопливость конструктору такой особо важной конструкции как ядерный заряд противопоказана абсолютно!

«Не отступай от своего решения, если оно не ведет к ошибке. Но и не отпускай далеко по времени выявление и устранение ошибок. Хотя бы задним числом проверяй то, что решено интуитивно. Знай меру прогресса и консерватизма, умело сочетай их».

И это — тоже далеко не банальность. Заранее никто не стремится к ошибочным решениям, однако их, увы, принимают. Но это бы — полбеды! Беда тогда, когда в ошибках упорствуют, причем иногда даже тогда, когда ошибка становится очевидной.

Натерпевшись от заумных настроений и «сверху», и «снизу», и «сбоку», Давид Абрамович как-то записал в блокноте на смеси русского и украинского: «Эгоизм и конструирование… Хоть гириле, абы иниле» («Хоть хуже, лишь бы — по-другому)».

К слову, Давид Абрамович нередко подчеркивал: «Мы, русские.», имея в виду то, что «русский» звучит особенно гордо и ответственно. Но украинцу Михаилу Кириченко мог добродушно сказать: «Мы з тобою, Мыхайло, украинци». Ведь все молодые годы: детство, отрочество, юность Фишмана, прошли там — на ласковой Украйне.

Бывало, Давид Абрамович советовал: «Время необратимо! Не дави себя мелочами. Не обсуждай глупость, пройди мимо. Умей слушать, но — не демагога». И еще одно: «Имей свое мнение и предложение. Играй свою игру».

В архиве Фишмана сохранились записи — увы, черновые — которые он назвал «Очерками конструирования». С некоторыми мыслями из этих очерков я не могу читателя не познакомить — ведь это размышления о сути конструирования человека незаурядного, выдающегося, атомного конструктора № 1.

Итак: «Умное решение, мудрое решение — взаимосвязь.

Для того чтобы принять мудрое решение, необходимо опираться на наличие умных решений. Только тогда возможно искать оптимум в сочетании с другими, пусть и не самыми лучшими (умными) решениями. А это и есть проявление мудрости.

Отсюда следует, что обязательно должны быть люди, занятые поисками самых умных решений — независимо от чего-либо.

Мудрость — это своеобразное проявление ума, более высокого и сложного его варианта, способного найти оптимум во взаимосвязи и субординации явлений. Т. е. проявление именно диалектического подхода. Энгельс — «Диалектика природы»…

Диалектика — это не только взаимосвязь явлений, но и, прежде всего — субординация явлений.

Наука не знает отрицательных результатов. Отрицательный результат — это тоже результат. Будем знать, что так нельзя делать. У конструктора другое дело: его деятельность на стадии завершения не имеет права на отрицательный результат.

Особенно опасно, если [просчет] объявляется не сразу, а только в процессе эксплуатации — ошибка конструктора приводит к потере темпа, потере времени. А время, как известно, необратимо, и наверстывать его можно только за счет мобилизации смежных коллективов производства, технологов, снабженцев и т. д. Процесс конструирования — это, как правило, процесс альтернативный. Поиск альтернативы надежной.

Многим ненастоящим конструкторам этот этап кажется неинтересным, не хватает сил и тщательности. Процесс рождения конструкции от идеи — через разработку. И, наконец, иногда самая сложная и тяжелая стадия на завершающем этапе — доводка.

Иногда, а вернее, как правило, в этот момент необходимо проявить много воли, выдержки, чтобы защитить и отстоять конструкцию. Это — очень трудный и изнуряющий процесс, требующий большого нервного напряжения и воли конструктора. Часто приходится защищать от людей, обильных все новыми и новыми идеями, но плохо знающих, что такое умение довести конструкцию до «ума», т. е. до финала. Это — колоссальная техническая работа».

Надо сказать, что сдерживать ретивых «энтузиастов» Давиду Абрамовичу приходилось не раз и не два. Так что его наставления коллегам были написаны, если и не кровью, то — немалым потом неоднократных дискуссий по разным поводам.

СПОРИЛИ тогда много и о том, какова роль конструктора в разработке ядерных зарядов. Многие физики-теоретики считали конструкторов заряда чем-то вроде переводчиков на «язык» производства физической схемы, задуманной и теоретически рассчитанной физиками. В наиболее крайней форме такой подход проявился в заявлении Бориса Васильевича Литвинова — Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской премии, Главного конструктора зарядов ВНИИТФ с 1961 по 1996 годы. Литвинов считал: «Главный конструктор ядерных зарядов всегда должен быть физиком, и физиком высокой квалификации. Ядерный заряд — это физическая установка. Там ничего не происходит, кроме физических процессов. Это все физика.»

Конечно же, это не так.

Все, что происходит в материальной сфере, физика: от заполнения напитком кружки кофе до полета космической ракеты. Но подчиняется эта физика человеку только тогда, когда она воплощена в конструкцию.

Ученики Фишмана это понимали хорошо. Давида Абрамовича уже не было в живых, и один из его учеников — начальник группы в зарядном КБ-1 Вадим Алексеевич Коротков, ныне, увы, тоже покойный, написал о Фишмане статью. Отрывок из нее я привожу ниже.

Коротков писал:

«Разработка ядерного заряда — процесс весьма сложный и многогранный. Более чем сорокалетняя работа конструктором-ядерщиком позволяет мне, пожалуй, коснуться этого вопроса.

Изначально творчество конструкторов терялось на фоне впечатляющих успехов физиков. В сущности же, и физсхема, и конструкция — это результат единого творческого процесса. Лишь условно этот процесс можно разделить на два этапа. Один идет от физической схемы и завершается расчетно-теоретическим обоснованием физсхемы.

Второй «оживляет» физсхему, адаптируя ее к реальной жизни, реальным возможностям. И уже на основе такой «заземленной» схемы конструкторы разрабатывают конструкцию заряда, который можно изготовить, эксплуатировать и применять по назначению.

В физсхеме все идеально: элементы схемы «висят» в воздухе, их размеры не имеют допусков, характеристики материалов взяты из книг, оболочки не имеют разъемов и т. д. Конструкция реальна. Детали опираются друг на друга по опорным зонам, их размеры и плотность колеблются в определенных пределах, оболочки разделены на части. Конструкция «дышит» в ритме изменения температуры окружающей среды, она стареет со временем. Ее пронизывают силовые поля и вибрации, а также собственная радиация. Ее нужно защищать от коррозии, делать стойкой к аварийным воздействиям.

Бессмысленно рассуждать: что здесь более важно? Это — единый творческий процесс.»

Коротков не занимал больших руководящих постов, он был, что называется, одним из конструкторских «ванек-взводных». Но, как и большинство его товарищей «по цеху», питомцев школы Фишмана, он хорошо знал и понимал свой маневр.

Мысль о том, что каждый-де солдат должен понимать свой маневр — стара, и давно стала общим местом. Но часто ли на деле не только солдаты, но и фигуры повыше, понимают свой «маневр»? И часто ли большие руководители искренне и повседневно заботятся о том, чтобы их подчиненные — сверху донизу, понимали этот пресловутый «маневр»? А вот зарядчики, воспитанные в школе Фишмана, свой маневр понимали! В немалой мере благодаря Фишману они формировались как люди мыслящие, ищущие (то есть — профессионально любопытные и любознательные), не боящиеся не только иметь свое мнение, но и публично его высказывать.

Да не в «курилке», а на совещаниях!

Нельзя сказать, что Давид Абрамович просто-таки обожал критику «снизу» — он ее не очень-то любил, но он ее не только допускал, но поощрял! Открытость дискуссии была нормой, и нижестоящий знал, что его откровенность не станет причиной грубого окрика или «разноса», а, напротив, может стать в перспективе поводом для карьерного роста.

Крик и даже резкость тона вообще были не в ходу в зарядном КБ-1 — элемент администрирования внешне отсутствовал, и это шло от Фишмана и осталось после него. Между прочим, в КБ-2, которым руководил Самвел Григорьевич Кочарянц, порядки были иные, несмотря на предельный демократизм Первого зама Кочарянца — Юрия Валентиновича Мирохина, личности редкостно незаурядной.

Выходной «продукцией» КБ-2 был ядерный боеприпас с зарядом КБ-1, и сотрудничество обоих КБ было тесным и повседневным, так что разница бросалась в глаза сразу: Кочарянц был весьма и весьма авторитарен, и не всегда в том прав, а в КБ-1 обходились без, так сказать, швыряния чернильницами по строптивым подчиненным.

ФИШМАН и его ученики сотрудничали с разработчиками практически всех отечественных ракетных систем и авиационных носителей ядерного оружия, со всеми видами и родами Вооруженных Сил СССР. Фишман имел дело с С.П. Королевым и А.Н. Туполевым, с М.К. Янгелем и В.Ф. Уткиным, с В.П. Макеевым, А.Д. Надирадзе, С.П. Непобедимым, П.Д. Грушиным, Л.В. Люльевым и другими выдающимися конструкторами и учеными оборонной сферы.

У каждого были свои традиции, подходы, взгляды, требования, и было важно с каждым не потерять своего лица, отстоять — не нахрапом, не амбициями, а аргументами и деловыми соображениями, свои интересы, а точнее — интересы дела.

У последней задачи — отстоять себя и свою позицию, был, впрочем, и внутриинститутский аспект. Конструкторы-зарядчики в системном отношении находятся на стыке практически всех ответвлений разработки ядерного заряда, включая его размещение в боеприпасе. У зарядчиков есть собственные сложные и оригинальные задачи, но кроме того они тесно взаимодействуют с физиками-теоретиками и газодинамиками (хотя структурно газодинамический сектор 03 входил в состав КБ-1, он стоял, все же, особняком), с материаловедами и технологами, с коллегами «бэчистами» (от БЧ — «боевая часть») из КБ-2. И тут тоже было важно уметь «играть в свою игру», но — не «заигрываясь».

Фишман и его ученики это умели.

Надо сказать, было у Давида Абрамовича и еще одно изречение, вслух произносимое лишь в мужской аудитории. Пожалуй, сообщив о нем, я его образ не принижу — очень уж точным и сочным было это его словцо! «Г. двух сортов не бывает», — порой приговаривал он.

И был, как почти всегда, прав и тут.

НЕПРАВОТУ свою он тоже признавать, впрочем, умел. Доктор технических наук Людмила Валентиновна Фомичева — сама человек яркий, много сделавший в своем непростом деле ученого-взрывника, ученица Некруткина, считала, что работа с Негиным и Фишманом была для нее величайшей школой. Однако ей не раз приходилось говорить Давиду Абрамовичу: «Вас ввели в заблуждение, дав неверные данные». Фишман горячился: «Вы меня еще будете учить!», но, разобравшись, говорил: «Людмила Валентиновна, я был не прав».

Давиду Абрамовичу тем проще было признавать свою неправоту, когда он был не прав, что он был обязан ориентироваться в очень широком круге вопросов, так что незнание чего-то не могло уронить его авторитет в чьих-либо глазах — в целом он знал ведь более чем немало.

И умел не только учить, но и учиться.

А круг задач и проблем расширялся, и, значит, все больше становилась длина окружности, отделяющей познанное от непознанного, решенное от нерешенного. В КБ приходили новые молодые специалисты, чтобы сразу после вуза попасть опять на учебу — в школу Фишмана. Давид Абрамович формально никогда не преподавал, но звание профессора имел отнюдь не формально. Он был научным руководителем нескольких поколений аспирантов, успешно защитивших диссертационные работы по тематике института.

В записях Фишмана за 1976 год отыскиваются тезисы возможного учебника для конструкторов-зарядчиков. Давид Абрамович так и не реализовал этот замысел, но интересно то, что он у него был, доказательством чему — ниже приведенные наброски:

«Основы конструирования зарядов

Разделы (главы)

I. Общий обзор. Понятия. Классификация, Исторический обзор.

Составные части.

II. Технология конструирования.

От замысла (идеи) (иногда — задания ТЗ) до реализации идеи.

Что такое реализация научно-технической идеи.

Этапы.

Философский (идейный) подход в области конструирования и ремесленнический («убогий»). Каковы последствия разных подходов. Примеры.

Что значит руководить конструированием. Кому это дано.

Польза ремесленничества. Обратная сторона: ограниченность мышления».

* * *

«Конструкторская мысль. Понятие. Своеобразие и отличия. Право на самостоятельность. Широкая связь с другими науками. Комплексность подхода к решению конструкторских задач — главная особенность способа мышления конструктора. Учет всех факторов — обязательность подхода инженера-конструктора»

Подобные заметки рассыпаны по многим блокнотам Давида Абрамовича. Однако в 70-е годы острой нужды в учебниках, все же, не было. Дела хватало и так, молодые конструкторы учились в напряженной работе и в общении со своими старшими товарищами — выучениками непосредственно Фишмана. Через какое-то время многие из молодых сами входили в число прямых его выучеников.

Уже в очень зрелые годы, готовясь к выступлению на Дне науки, Фишман записал такие тезисы: «Сегодня День науки. Хочу коснуться вопроса развития конструкторской мысли во ВНИИЭФ, Может возникнуть вопрос: «А какое отношение конструкторская мысль имеет к науке?»

Думаю, не стоит даже сегодня сомневаться в правомерности органической связи конструкторской и научной мысли. Прекрасным свидетельством тому является практика ВНИИЭФ на протяжении 40 лет, да и всесоюзная практика…

Сегодня любая научно-техническая задача и проблема непременно связаны и обязательно содержат конструкторскую часть, не говоря о целом ряде проблем, где главную и ведущую роль играет именно конструкторское решение.

У истоков конструкторской мысли во ВНИИЭФ был небольшой коллектив во главе с Николаем Леонидовичем Духовым, который принес в нашу работу большой опыт конструирования военной техники в период Великой Отечественной войны…

Органическая связь научной и конструкторской мысли выражается в оплодотворении задуманного, что является первым и главным этапом материализации идеи.».

Это были не просто рассуждения. Это был — если вдуматься — краткий обобщенный отчет об инженерной судьбе Давида Абрамовича. А значит — и его школы.

ОДНАКО не только в крупных вещах проявлялся стиль школы Фишмана. Даже в мелочах он был самобытен и состоятелен. И это особо хорошо выявлялось на, так сказать, контрасте.

Однажды мне рассказали любопытную и даже «знаковую» историю, относящуюся к истории второй мощной зарядной школы — уральской. Одним из руководителей зарядной конструкторской работы в НИИ-1011 был в свое время человек достаточно заслуженный, работавший еще с Владимиром Федоровичем Гречишниковым.

Надо полагать, и он стоял когда-то за кульманом с чертежной доской, но то ли было это давно, то ли еще почему, только этот руководитель возымел обыкновение, подойдя к наколотому на кульман листу ватмана с чертежными прорисовками, вносить исправления красным карандашом!

Лишь тот, кто хотя бы немного конструировал сам, способен понять всю недопустимость и безобразие подобных манер. Современный конструктор сидит за компьютером, а тогдашние конструкторы делали компоновочные прорисовки остро заточенным твердым карандашом, выдерживая точность в полмиллиметра! Да и чертили-то компоновки, как правило, на учтенных в секретном отделе листах с грифом не ниже чем «совершенно секретно», а чаще — «особой важности»!

Работали как. Провел несколько линий, подумал, прикинул, провел еще несколько линий, намечая контур элемента конструкции. Решил, что так не пойдет, осторожно стер резинкой начерченное, и опять — все сначала. Тут лишний раз нажать на карандаш боишься! Линию даже от простого, но слишком мягкого карандаша резинкой бесследно не удалишь, только размажешь. А тут — красный!..

Молодые ребята плакали, бывало.

Кончилось тем, что руководящий товарищ, подойдя как-то к опытному конструктору, стал исправлять чертеж своим привычным красным карандашом. Исправил, поинтересовался у подчиненного — мол, так лучше?

А тот, ни слова не говоря, «откнопил» с доски лист — «особой важности», между прочим! — и на глазах начальства порвал его вначале на две, а затем — и на четыре части.

Скандал! Особо важный лист, где в определенном месте стоит соответствующий штамп первого отдела, разделен на фрагменты! Комиссии, объяснительные, акты.

В итоге начальственному самодуру. крепко дали по рукам, инцидент был исчерпан.

Так было на Урале. В Саровском же зарядном КБ-1 Фишмана подобный инцидент был вообще невозможен.

В принципе!

И не потому, что подчиненные в КБ-1 вели себя тише воды, ниже травы, наоборот: администрирование, как я уже говорил, было не в ходу. Но труд конструктора уважался всеми равно, и шло это от Фишмана. Он не раз заявлял, что уровень Главного конструктора должен быть не выше уровня толкового старшего инженера. И это означало, с одной стороны, что Фишман не поднимал себя выше своих коллег. С другой стороны, это означало, что толковый старший инженер-зарядчик школы Фишмана был обязан мыслить — по крайней мере, в рамках выполняемых им задач, на уровне Главного конструктора!

Так оно и шло в школе Фишмана — из года в год.

Глава 2

Звание «50-летний мужчина» и система качества Фишмана

В 1967 году Фишману исполнилось 50 лет. Его юбилейные годы совпадали с юбилеями Большой страны, и как бы предваряли их: у Фишмана день рождения в феврале, у страны— в ноябре. Но к юбилею Октября старались преподносить лишь приятные сюрпризы, а у Фишмана пятидесятый год жизни состоял не только из удач, успехов и достижений. Выпадали и тяжелые моменты — служебные, личные. Будущий лауреат Ленинской премии и Государственной премии СССР Анатолий Сергеевич Россихин, в 1967 году — молодой, но уже маститый специалист, оказался в числе приглашенных на юбилей Фишмана. Много позднее Россихин в мемориальном очерке о Фишмане, писал, что тот «стойко переносил. испытания, не согнулся, не показал виду и на юбилейном вечере был просто великолепен: «Мы можем петь и смеяться, как дети, среди упорной борьбы и труда».»

Как водится, было тогда проведено и торжественное заседание Научно-Технического Совета (НТС) ВНИИЭФ. Хватало памятных адресов, подарков, но главными все же были сказанные в адрес юбиляра слова. Яков Борисович Зельдович — действительный член АН СССР, трижды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и четырех Сталинских премий, работал во ВНИИЭФ с 1948 года по 1965 год. Точнее, он всю свою Саровскую пору жизни работал в КБ-11, не дотянув года до преобразования КБ-11 во ВНИИЭФ. Но связей с Саровом Зельдович не терял и на юбилей Фишмана приехал.

Зельдович тогда сказал:

— Большой вопрос: на ком жизнь стоит? Где правильная точка зрения? На «сверхчеловеках», которым все позволено, или на нержавеющих винтиках вроде тети Матрены из рассказа Солженицына? Ни то, ни другое — неверно. Жизнь, конечно, строится вот на таких людях, у которых есть и своя яркая индивидуальность, и есть большое чувство собственного достоинства… И в то же время— у которых есть совесть, объективность, которые не считают себя сверхлюдьми, а отдают себя работе по-настоящему. Вот за это мы все ценим Фишмана. Кроме больших способностей, у Фишмана есть настоящая объективность.

В этой оценке что интересно.

Зельдович не удержался от ссылок на модного тогда Солженицына — ну, это ладно! Черт с ним, с не тем будь помянутым Александром Исаевичем. Но любопытно то, что слова «нержавеющие винтики» Зельдович употребил, вообще-то, в положительном смысле — Матрена из «Матрениного двора» Солженицына вызывает сочувствие и уважение. С другой стороны, Зельдович, как и все люди его поколения, прекрасно знал, кому принадлежит сравнение простых людей с винтиками. С винтиками сравнил простых людей Сталин на приеме в честь участников Парада Победы.

Сталинский образ в годы «катастройки» и позднее оболгали, представив дело так, что Сталин якобы рассматривал людей как винтики. Однако люди военной поры, знакомые с тостом Сталина по его публикации в «Правде», знали правду: Сталин сравнил простых людей с такими винтиками, от которых зависит нормальный ход государственного механизма). И, все же, Зельдович в своей речи в честь Фишмана Сталина немного куснул. Да, любопытные, любопытные процессы шли в родной стране уже тогда.

Вернемся, впрочем, в зал, где чествуют Фишмана. Николай Александрович Казаченко, начальник отдела в газодинамическом секторе 03 ВНИИЭФ, обратился к юбиляру так:

— Мы с удовольствием отмечаем у Вас отсутствие остаточных деформаций, несмотря на огромные знакопеременные нагрузки, которым Вы систематически подвергаетесь на посту руководителя. Ваши внутренняя энергия и высокая динамичная прочность дают нам возможность утверждать, что на втором пятидесятилетии Вашей жизни частота появления пиковых значений творческой активности не снизится.

Шутка носила наукообразный характер — это ведь был еще не вечер (юбилейный), а пока что — юбилейный научно-технический совет.

ЮБИЛЕЙНЫЙ ВЕЧЕР проходил еще более весело. Тем, кто был там, он запомнился хорошо, и тот же Анатолий Сергеевич Россихин вспоминал, что кроме традиционных выступлений и тостов в программе было много разных номеров. Скажем, прозвучала в исполнении коллег биография Давида Абрамовича в шуточных стихах и песнях, и если номер не блистал присутствием в нем «звезд» эстрады, то Золотых Звезд Героев в номере хватало.

Один из шуточных конкурсов выиграл Герой Социалистического Труда и лауреат Ленинской премии, будущий академик Юрий Алексеевич Трутнев — он верно назвал наибольшее количество цифр в основании натурального логарифма «е».

Состоялось в тот вечер и еще одно — уникальное — заседание Ученого совета ВНИИЭФ под председательством Ю.Б. Харитона с повесткой дня: «Защита соискателем диссертации на получение звания «50-летний мужчина»».

Были заслушаны:

1. Выступление соискателя Давида Абрамовича Фишмана.

2. Отзывы от различных организаций.

Первым шел отзыв от ГАИ, то есть — Государственной автоинспекции. Он гласил: «Звания не присуждать, так как в лихачестве и нарушении правил дорожного движения уличен не был». Подписал отзыв от ГАИ старшина Сорокин, постоянно дежуривший на главном тогда городском перекрестке.

Вторым шел отзыв от рыбаков: «Звания не присуждать, так как, несмотря на рыбную фамилию («fish» + «тап»: «рыбный человек», «рыбак». — С.К.), рыбу не любит».

Рыбу Фишман действительно ни в каком виде не любил, и это иногда оказывалось причиной курьезов на официальных банкетах, вплоть до кремлевских, куда Давид Абрамович не раз попадал по случаю тех или иных награждений.

Третий отзыв пришел с Урала, с «нового Объекта». Второй ядерный оружейный центр, если читатель помнит, «отпочковался» от КБ-11 вначале в виде НИИ-1011. В 1966 году КБ-11 было переименовано во Всесоюзный НИИ экспериментальной физики, а НИИ-1011

— во Всесоюзный НИИ приборостроения, ВНИИП (уже в 80-е он стал ВНИИ технической физики)… Отзыв оглашался, однако, от лица еще НИИ-1011 (в юбилейных «реквизитах» он был, правда, поименован как «НИИ ни 10, ни 11»). Было публично объявлено, что отзыв отрицательный, «но аргументы стерлись из памяти».

Окончательную оценку соискателю дал председатель — Юлий Борисович Харитон. Он призвал всех присутствующих вспомнить народную мудрость: «Седина в бороду, бес — в ребро», в чем соискатель также не был замечен. Итого соискателю в звании «50-летний мужчина» было Ученым советом единогласно отказано. Давид Абрамович остался «официально» навсегда молодым.

Шутить тогда физики умели, и тогда было произнесено много подобных шутливых речей. И в каждой шутке была доля шутки. Была доля шутки и в ответном слове самого 50-летнего юбиляра:

— Наверное, мой юбилей побил все рекорды. В Грузии празднование юбилея Шота Руставели проходило менее торжественно. И поскольку речь идет о конструкторе, все применили обычный конструкторский прием — все подавать в масштабе. Поэтому я тронут, но, все-таки, не переоцениваю того, о чем здесь говорилось.

Но далее Фишман говорил уже вполне серьезно:

— Нам, конструкторам, приходится, как правило, работать с реализацией идей. Это не должно нас удручать, потому что это — особый способ взаимодействия, творческий способ взаимодействия, когда мы часто дополняем, обогащаем друг друга. Нам приходится часто быть в центре событий, но нужно помнить, что конструктор, находясь в особом положении, прежде всего ценится, если его деятельность не сопряжена с неудачей. Говоря попросту — «вещь» должна быть!

Что ж, здесь все было расставлено по своим местам… В отличие от большинства других конструкторов, конструкторы ядерных зарядов действительно лишь реализуют идеи физиков — «первую скрипку» ведут они, ученые, теоретики. Но «вещь», хотя и вырастает из бесплотной идеи, становится осязаемой только в итоге конструкторской разработки. И становится это возможным лишь при таком особом способе взаимодействия, когда конструкторы дополняют физиков, а физики обогащают конструкторов своим видением проблемы.

С момента появления Фишмана на «Объекте» прошло почти двадцать лет, окинуть взглядом было что, и он признался в тот веселый — несмотря ни на что — вечер:

— Я должен сказать, что по-настоящему я почувствовал, что «становлюсь человеком» (ну не в буквальном смысле слова), только попав сюда. Правда, есть много хорошего, что я могу вспомнить и о таком прекрасном заводе, как Кировский в Ленинграде, и о других, где мне пришлось начинать. Но окончательно я почувствовал себя в такой необыкновенно творческой атмосфере здесь, что греха таить.

И в юбилейной атмосфере он думал о профессии, о ремесле, и это было уже рефлексом — все оценивать через призму дела.

Поэтому люди дела до сих пор его и помнят.

СЛОВА о том, что Фишмана помнят до сих пор — не дежурная фраза. Так было и так есть даже сегодня — более чем через двадцать лет после того, как Фишмана не стало. Да, даже сегодня тема «Фишман» в среде его бывших подчиненных и коллег отнюдь не исчерпана

— она возникает в служебных, полуслужебных и частных беседах и дискуссиях, и не будет натяжкой и преувеличением сказать, что Давид Абрамович по сей день незримо присутствует в стенах родного КБ-1 и ВНИИЭФ.

В одном из недавних таких разговоров, коснувшемся личности Давида Абрамовича, опытный, талантливый конструктор-зарядчик Иван Дмитриевич Чобит вдруг заявил мне:

— Я все более восхищаюсь этой уникальной личностью! В некотором смысле он создал отрасль! Я имею в виду то, что он создал абсолютно самобытную и уникальную — продуманную, разветвленную, многоуровневую, дублированную, перекрещивающуюся систему обеспечения качества зарядов. Все говорят — вот, мол, выдающийся конструктор! Но умение конструировать — это, как я начинаю понимать, более низкий уровень. Создать систему обеспечения качества в такой специфической отрасли как зарядостроение, — задача посложнее.

И это — правда!

Давид Абрамович всей сутью своей человеческой и профессиональной натуры был ориентирован на идею качества, понятую предельно широко. И если вдуматься — понятие качества неотделимо от универсального понятия Меры. Той Меры, значение которой глубоко и точно понимали древние греки.

Качество — как мера совершенства деятельности, это вообще-то — все! Недаром у Михаила Булгакова метко замечено, что свежесть у осетрины бывает лишь первая, она же — и последняя.

Так и Качество!

Или идея, конструкция, процесс, организация, человек качественны, и тогда они — не будучи совершенными — способны сохранять требующиеся свойства, работоспособность и эффективность при любых мыслимых, множественных негативных воздействиях, потрясениях и т. п.

Или они — не качественны. И тогда они серьезных испытаний не выдерживают, ломаются, разрушаются… Одна из последних советских пятилеток была провозглашена «пятилеткой качества». Историческая ирония сказалась в том, что результатом стало тогда не столько повышение качества, сколько усиление лицемерия, когда вместо вскрытия и ликвидации низкого качества, его обеспечивали «замазыванием» огрехов и соответствующей «победной» отчетностью.

Такой путь Давиду Абрамовичу не подходил. Да и не было — ко времени «пятилетки качества» — особой нужды принципиально повышать качество зарядостроения. Оно уже существовало — как осетрина первой свежести у Булгакова. И личная заслуга Давида Абрамовича в этом очень велика! В нем редким образом, счастливо для него и для его дела, сочетался талант конструктора и талант организатора. Именно поэтому он смог так мощно повлиять на качество отечественного ядерного оружия.

Ведь качество надо организовать! И если организация верна, то даже непосредственно вопросы конструирования оказываются подчиненными — по отношению к задаче обеспечения качества. Верным образом организованная система качества и аттестации изделий просто не пропустит в серийное производство неудачную, некачественную конструкцию. Образно говоря — не даст ей путевку в большую жизнь!

Судьба, профессиональный опыт, учителя — все работало на то, чтобы человек по фамилии Фишман сформировался как служитель идеи Качества, как человек Мудрой Меры. И его любимые присказки: «Лучшее — враг хорошего», «Уступи в малом» — лишнее тому доказательство.

Поэтому можно согласиться с ветераном-зарядчиком Побитом. Не будет преувеличением роли Давида Абрамовича Фишмана — выдающегося зарядостроителя, сказать, что он всей своей деятельностью обеспечил непреходящее качество зарядной работы. Он — в союзе с соратниками и помощниками, конечно, — создал всестороннюю систему обеспечения этого качества. Комплексную и мудрую Систему, способную развиваться и совершенствоваться — как любое хорошо сработанное дело ума человеческого, но вечную в том смысле, что ее принципы не расходятся с базовыми принципами Бытия, с идеей Меры Бытия.

ТАКАЯ Система возникла, конечно же, не сразу, хотя уже в начале своего инженерного пути Давид Абрамович попал в условия, благоприятные для развития его природного чувства Меры. На ядерном «Объекте» это чувство Меры развилось уже — да простится мне каламбур — в полной мере.

Он исповедовал сам и полностью воспринял, например, подход Н.Л. Духова к стандартизации и унификации как чертежно-технической документации, так и, по возможности, процесса проектирования зарядов и самой конструкции зарядов.

Он одним из первых понял всю важность точных, научно обоснованных оценок надежности зарядов и выработки рекомендаций на основе этих оценок. Недаром он — когда вопросы подобным образом понимаемой надежности встали как актуальные — сам посадил себя за парту, осваивая и теорию надежности, и основы теории вероятности. И вскоре стал Председателем Межведомственной комиссии по надежности.

Он придавал первостепенное значение безопасности и ее постоянному повышению — примером тому эпопея с безопасными электродетонаторами, о которой еще будет речь.

Он много сделал для разработки и внедрения системы отраслевых стандартов (ОСТов) и для обеспечения строгой технологической дисциплины в серийном производстве, для обеспечения постоянной связи разработчиков заряда и серийного производства.

А его предельно жесткая линия по отношению к серийному производству и периодической аттестации качества серийно производимых зарядов оказалась настолько дальновидной, мудрой и эффективной, что позволила во все годы «разброда и шатаний» конца XX и начала XXI века не иметь серьезных проблем с надежностью и безопасностью зарядов… И— в итоге— сохранить качество отечественного ядерного арсенала.

Уже одна эта его заслуга перед Отечеством очень велика, хотя о ней никто кроме опытных зарядчиков и не знает, И дело не в режиме секретности — просто не принято сегодня славить людей дела, их место на пьедестале занимают «эффективные менеджеры».

Фишман основал и развил собственную инженерную школу конструирования и отработки ядерных и термоядерных зарядов. Он воспитал сотни прекрасных специалистов, благотворно влияя на них и просто по-человечески.

Он закладывал новые направления зарядной работы и поддержал десятки интересных, перспективных идей («зарубив» при этом — что тоже немаловажно — немало идей амбициозных, авантюрных или тупиковых).

Он руководил разработкой нескольких сотен экспериментальных, опытных и серийных изделий и рядом уникальных инженерных проектов.

Но он же заложил мощный и надежный фундамент инженерного здания ядерной оружейной работы, которое с честью выдержало все потрясения и кризисы, выпавшие на долю страны и на долю ее ядерного оружейного комплекса. Не знаю, сколько еще это здание выдержит — очень уж мощные удары наносятся по нему по сей день, но пока оно выдерживает.

И спасибо за это Фишману!

СКАЗАННЫЕ выше общие слова можно проиллюстрировать конкретным примером — редкий, надо заметить, случай для ядерной оружейной работы с ее секретностью.

Как вспоминал физик-экспериментатор Валентин Матвеевич Горбачев, в середине 60-х годов ВНИИЭФ начал активно вести работы по испытанию ядерных зарядов в скважинах.

К тому времени испытания ушли под землю — в штольни, прорубаемые в горных массивах наподобие тоннелей метро. Но «штольневые» опыты обходятся дороже, и при возможности старались обходиться бурением вертикальных скважин — что было, вообще-то, тоже делом непростым. Непросто было обеспечивать в скважинах и достаточно полный объем физических измерений параметров ядерного взрыва.

Для первых двух «скважинных» опытов были разработаны специальные герметичные контейнеры для размещения в скважине заряда и регистрирующей аппаратуры, однако не все проходило благополучно. В первом опыте заряд сработал, но — далеко от расчетного режима. Измерений фактически не получилось, а вся испытательная техника, размещенная в скважине, погибла.

Во втором опыте, чтобы избежать «отказа», был применен ранее успешно испытанный заряд. Подготовительные работы прошли успешно — заряд и измерительные контейнеры опущены в скважину, бетонные пробки забивочного комплекса залиты.

Ждали, пока бетон наберет требуемую прочность. Неожиданно при очередной проверке состояния измерительных линий обнаружили, что половина кабелей показывает «закоротку», то есть, произошло замыкание. А вскоре «закороченными» оказались все коаксиальные кабели, идущие к датчикам. Это был еще «тот» сюрприз — а что, если выйдут из строя и кабели подрыва изделия? Тогда заряд окажется замурованным, но не взорванным. То есть, мы имели бы атомную мину, но не знали бы — может ли она сработать, и — когда?

Руководитель испытания и начальник экспедиции ВНИИЭФ И.Ф. Турчин часами сидел на линии правительственной связи (ВЧ), ведя переговоры с руководством Главного Управления министерства и с «домом», то есть, с Фишманом. Под общую ответственность решили провести подрыв в сложившихся аварийных обстоятельствах. К счастью, взрыв состоялся, хотя и без физических измерений.

Параллельно с опытом проводился «разбор полетов» — анализ причин выхода из строя кабельных линий. Руководство опыта и ВНИИЭФ считало, что причина кроется в высокой температуре разогрева твердеющего бетона в забивочном комплексе. Она могла намного превышать допустимую температуру нагрева изоляции коаксиальных кабелей. Поскольку кабели крепились с помощью резиновых жгутов (шкимок), то при разогреве изоляции жгут мог пережать кабель и замкнуть медную оплетку кабеля на центральную жилу.

Проектный же институт категорически возражал против такой схемы аварии. Проектанты считали, что сильного разогрева в бетонной пробке быть не должно, и что они выполнили требования технического задания в полном объеме. Выходило, что вся вина за случившееся ложится на ВНИИЭФ, хотя было и неясно — в чем он виноват конкретно?

Истину мог установить только эксперимент, и по совместному решению заместителя Министра среднего машиностроения СССР и начальника 12-го — «ядерного» — ГУ Министерства обороны СССР была создана комиссия по выявлению причин выхода из строя коаксиальных кабелей.

Вызвали специалистов из НИИЦемента, разработали программу исследований, на берегу Иртыша пробурили три скважины глубиной до пяти метров и воссоздали систему прокладки и крепления кабелей использованных типов с моделированием бетонной забивки. Бригада специалистов-«бетонщиков» из НИИЦемента организовала необходимые температурные измерения по длине и радиусу скважин. Теперь надо было ждать, и заместителя руководителя экспедиции по физическим измерениям Горбачева срочно вызвал в институт Фишман.

Прилетев в Саров, Горбачев прямо с аэродрома отправился к конструкторам, где срочно собрали совещание. Прежде всего, стали внимательно разбираться с техническим заданием (ТЗ) ВНИИЭФ на проектирование скважины для опыта. Скрупулезно, шаг за шагом анализировали пункты ТЗ. И вот у всех вырвался вздох облегчения: в ТЗ говорилось, что система забивок должна обеспечивать сохранность кабелей при механических, тепловых, химических и многих других типах воздействия. А, следовательно, ВНИИЭФ не виноват!

«Мы, как и положено серьезной организации, выпускающей серьезную продукцию, — вспоминал Валентин Матвеевич, — не могли не предусмотреть нормальную работу и при возможных непредвиденных обстоятельствах. Сказывалась школа надежности Фишмана…»

Горбачев сразу же улетел на полигон, где к тому времени была получена полная картина температурных полей в макетах скважины. Температура разогрева бетона доходила до 90 °C, в отдельных случаях — даже до 123 °C, и намного превышала допустимую температуру эксплуатации кабелей.

Бетонные пробки были вскрыты, кабели извлечены. В местах крепления резиновыми шкимками кабели были деформированы, и оплетка замыкалась на жилу.

В полигонной работе нет мелочей, и случай с резиновыми шкимками тому пример. По техническому заданию ВНИИЭФ кабели должны были крепиться простой бечевкой. «Внешние» же проектанты решили, что это архаично, а вот резиновые шкимки — куда как хорошо.

«Но, — заключал свой рассказ В.М. Горбачев, — как любил говорить Давид Абрамович: «Лучшее — враг хорошего!». И опыт в скважине 1053 — яркая иллюстрация необходимости жесткого соблюдения нормативных документов, чего всегда неукоснительно добивался Д.А. Фишман».

ВО ВСЕХ отраслях техники обеспечивать качество (надежность, безопасность, долговечность, экономичность, технологичность, воспроизводимость и т. д.) конструкции не проще, чем в зарядостроении. Но «зарядная» система обеспечения качества имеет уникальные особенности. И чем более полно она отвечает своему предназначению, тем более она отличается от своих аналогов в авиакосмостроении, в машиностроении, в электронике и т. д.

Объясняется это тем, что, во-первых, ядерный заряд аттестуется в крайне малом количестве испытаний по сравнению с другими техническими системами, а, во-вторых, поэлементная отработка ядерного заряда не дает того уровня надежности, который может быть достигнут поэлементной отработкой, например, систем космической ракеты или автомобиля. Всесторонне можно проверить качество заряда лишь в прямом опыте, в представительной (как говорят специалисты по надежности) серии экспериментов.

Тем не менее, Давид Абрамович Фишман вместе со своими учениками и соратниками создал такую систему качества, когда при ограниченном объеме прямых испытаний качество надежно и всесторонне обеспечивается за счет своих системных черт. То есть, за счет системы ОСТов, методик и программ отработки, за счет системы документации, за счет принципов авторского надзора в серийном производстве и гарантийного сопровождения войсковой эксплуатации зарядов вплоть до момента их снятия с вооружения, разборки и утилизации.

Читателя-неспециалиста этот перечень может утомить, но, вообще-то, и он далеко неполон. Вот оценка Главного конструктора зарядов во ВНИИЭФ с 2001 по 2010 годы Евгения Дмитриевича Яковлева:

«Настойчивая работа по внедрению системы Фишмана в практику дала прекрасные результаты. Переданные на вооружение отечественные заряды обладают относительно небольшой чувствительностью к изменениям условий производства и эксплуатации, высоко надежны, не создают серьезных проблем при их массовой разборке, которая ведется в настоящее время. За десятилетия эксплуатации большого количества зарядов при их широкой номенклатуре не получено ни одной серьезной рекламации. То, что это — безусловный успех, можно видеть из сравнения нашего опыта с опытом разработчиков ядерного оружия в национальных ядерных лабораториях США: по имеющимся сведениям Министерству обороны США приходилось возвращать отдельные типы зарядов для их полной замены (жирный курсив мой, — С.К.)».

Пожалуй, даже непрофессионалу не надо много объяснять суть и значение последних, жирно выделенных слов! Вот как талантливо, мудро и основательно выстроила Систему Обеспечения Качества в зарядостроении инженерная школа Фишмана.

Глава 3

Мирные взрывы, газовые фонтаны и стихи на бланке ресторанного заказа

ОТДЕЛЬНОЙ строкой в жизни Фишмана стала программа мирных ядерных взрывов. Сегодня о ней забыли, а ведь с 1964 года по 1989 год в СССР было проведено 156 (сто пятьдесят шесть) промышленных ядерных взрывов.

Сто пятьдесят шесть — по всей стране, во многих республиках!

Создавались подземные хранилища на газоконденсатных месторождениях, проводилось сейсмическое зондирование земной коры в интересах геологоразведки. Мирные ядерные взрывы помогали «встряхнуть» истощающиеся нефтяные скважины, снимали напряжения в угольных пластах, тушили аварийные газовые фонтаны — о чем позднее.

Мирная ядерная программа была и в США — в 1957 году там начались работы по программе «Плаушер», однако наиболее мощные успехи имел СССР.

Историческая справка

В начале пятидесятых годов известные физики г. Н. Флеров и Д.А. Франк-Каменецкий, работавшие в КБ-11, предложили применить подземный ядерный взрыв для наработки одного из изотопов урана, а тепло разогретой взрывом породы использовать как геотермальный источник. Позднее идея мирного использования энергии ядерного взрыва приобрела более четкий облик, что открыло путь специализированным «чистым» ядерным зарядам для проведения промышленных взрывов с учетом экологических требований.

После заключения 5 августа 1963 Московского договора о запрещении ядерных испытаний в трех средах в СССР была разработана межотраслевая программа по использованию подземных ядерных взрывов в мирных целях. В реализации программы участвовало более десяти союзных министерств, в том числе: Минсредмаш, Мингазпром, Миннефтепром, Минугольпром, Минэнерго, Минцветмет, Минводхоз, Мингео…

В рамках программы отработки промышленных зарядов в СССР было проведено 32 ядерных испытания, в которых была проверена работа 38 ядерных зарядов. Работы в этом направлении были начаты одновременно в КБ-11 (позднее ВНИИЭФ) и в НИИ-1011 (позднее ВНИИП, ВНИИТФ) в 1957–1958 годах.

Три ядерных испытания, проведенные НИИ-1011 в 1958 году, окончились неудачей. Результат ядерного испытания ВНИИЭФ 1961 года тоже оказался отрицательным. Первый работоспособный и эффективный «чистый» промышленный заряд был разработан в КБ-11 в 1962 году, когда были проведены два успешных эксперимента с термоядерными узлами малого энерговыделения.

Со временем на мирных зарядах стал специализироваться, в основном, уральский ядерный центр, однако начиналось все в Сарове, и за много лет советской мирной ядерной программы КБ-11, а затем — ВНИИЭФ, имели ряд громких как по значению, так и по «шумовому» эффекту успехов.

Надо сказать, что на первых порах отношение к идеям широкого использования промышленных взрывов было чересчур радужным. Особые надежды возлагались на так называемые экскавационные взрывы — на выброс грунта. В США намеревались серией направленных взрывов проложить второй Панамский канал. В СССР же предполагалось создание до двадцати искусственных водоемов в засушливых районах Семипалатинской, Кустанайской, Целиноградской, Павлодарской и Гурьевской областей.

Реально в январе 1965 года при помощи подземного ядерного взрыва было создано водохранилище на реке Чаган в Казахстане — озеро Чаган. Не сразу, но с годами сами ядерщики, приезжая на «двойку» — Семипалатинский полигон, ездили на Чаган искупаться и половить рыбку. Тем не менее, от программы создания искусственных озер отказались.

Был успешным и взрыв 70-х годов с кодовым наименованием «Кливаж» на шахте «Юнком» в Донбассе, в Енакиево. Там из-за увеличения горного давления за пятнадцать лет произошло двести тридцать пять выбросов газа и пыли из угольных пластов, погибли шестьдесят шахтеров. Возникла мысль «сбросить» напряжения в наиболее опасных пластах «Девятка» и «Мазур» подземным ядерным взрывом.

В сентябре 1979 года на глубине 903 метров между угольными пластами «Девятка» и «Кирпичевка» был подорван заряд мощностью в 300 тонн тротилового эквивалента. Сейсмическая безопасность шахтных стволов и основных выработок шахты «Юнком» и промышленных и жилых зданий в Енакиево была обеспечена, но поволноваться зарядчикам, как и самому Фишману, пришлось.

Особо же в истории КБ-11 отмечено тушение аварийного фонтана на газовом месторождении «Урта-Булак» в Узбекистане. Тогда ядерным взрывом в специально пробуренной наклонной скважине был пережат ствол аварийной промышленной скважины. Всего в СССР так было потушено 4 аварийных фонтана: кроме «Урта-Булака» еще и на месторождениях «Помук» в Узбекской ССР — 21 мая 1968 года, «Майское» в Туркменской ССР— 11 апреля 1972 года, и «Крестищи» на Украине — 9 июля 1972 года. Однако эпопея с Урта-Булаком была первой.

ПЕРВОГО декабря 1963 года при бурении скважины в газовом пласте с аномальным давлением в 300 атмосфер произошел аварийный выброс газа и начался пожар. Пластовое давление стабилизировалось на уровне в 250 атмосфер. А при давлении в 250 атмосфер на поверхность площадью с ладонь среднего человека будет давить примерно 30 тонн — вес современного основного боевого танка.

Фонтан ревел так, что говорить рядом с ним было невозможно — все забивал ровный мощный гул огня. И этот рев, слышный с расстояния многих километров, не прекращался ни на мгновение день за днем и за ночью ночь.

Почти три года фонтан безуспешно пытались ликвидировать всеми известными нефтяникам и газовикам способами, а в итоге было решено погасить его камуфлетным (без выброса грунта) ядерным взрывом.

С февраля 1966 года по сентябрь 1966 года газовики бурили две наклонные скважины, в одну из которых зарядчики КБ-11 спустили контейнер с зарядом мощностью в 30 килотонн. А 30 сентября 1966 года в 9 часов утра по московскому времени заряд был подорван на глубине в примерно полтора километра.

К месту эксперимента съехалось много высоких чинов, начиная с партийных руководителей Узбекистана и министра среднего машиностроения СССР Ефима Павловича Славского. Всем было интересно посмотреть — что из всего этого выйдет? В мире и до этого ревело немало мощных пылающих фонтанов, но никогда их не пытались тушить столь необычным, столь экзотическим, фантастическим по сути способом. По такому исключительному случаю сюда были допущены даже особо доверенные журналисты, и потом в «Комсомольской правде» появился большой репортаж ее специального корреспондента Владимира Губарева — «Укрощение подземного огня»!

Земля дрогнула — взрыв произведен. Фонтан же ревел — все так же мощно. Спрашивать о чем-либо было бесполезно, но все вопрошающе уставились на Славского. Тот, бодрясь, сделал успокаивающий жест — мол, потерпите. И действительно, вскоре рев стал стихать, а полностью выход газа из ствола аварийной скважины прекратился через 23 секунды после взрыва. Факел погас, и зазвенела тишина, поверить в которую вначале никто не мог.

Но.

Но во всей этой, так блестяще закончившейся победой, истории был один плохо понимаемый многими момент.

Ко времени взрыва в Урта-Булаке в распоряжении СССР уже имелись промышленные «чистые» заряды достаточно большой мощности — один из них в считанные мгновения создал котловину для рукотворного озера Чаган. То есть физики обеспечили мирную ядерную программу СССР вполне работоспособными промышленными «чистыми» зарядами. И если бы фонтан в Урта-Булаке не был потушен, то на кого возложили бы ответственность за это? С теоретиков взятки гладки — они продумали физическую схему заряда, обсчитали ее и даже проверили на полигоне в натурных испытаниях. При этом, вроде бы, были решены и все конструкторские проблемы создания промышленного заряда.

Так что, если бы заряд в Урта-Булаке не сработал, и аварийная скважина не была бы пережата, то вполне логично было заявить, что это-де, конструкторы заряда не все учли, где-то напортачили… И вот — пожалуйста, важнейшее задание партии и правительства сорвано!

Могло ведь быть и так?

А руководящий «козел отпущения» в этом случае отыскался бы быстро — «тов. Д.А. Фишман», со всеми вытекающими из ситуации последствиями.

Снять-то его не сняли бы, а если и сняли бы, то ненадолго — где возьмешь второго Фишмана? Но волнений мирные заряды приносили Давиду Абрамовичу, пожалуй, побольше, чем традиционные боевые.

У мирных зарядов есть свои «ахиллесовы пяты». В отличие от боевых зарядов их не надо отрабатывать на траекторные перегрузки и вибрации, они не должны быть работоспособны в течение многих лет войсковой эксплуатации и т. д. Но зато к ним предъявляется ряд других специфических требований, и конструкторские проблемы тут не только не облегчаются, а порой усложняются. И это требовало особого внимания Давида Абрамовича. Да и цена неуспеха была тут выше — каждый мирный ядерно-взрывной эксперимент был на контроле у ЦК КПСС и Совмина СССР!

Однако — назвался груздем, полезай в кузов! Иными словами: и в создании специализированных промышленных зарядов для народнохозяйственных целей Фишман был также на ведущих ролях, проявляя к проблеме постоянный интерес. Он нес персональную ответственность за конструкторскую часть разработок, на некоторые опыты выезжал и сам. По сути, это была единственная возможность, так сказать, появиться на публике, потому что в промышленных ядерно-взрывных опытах участвовали не только «свои», но и работники из открытых внешних организаций.

КАК ВИДИМ, вторая половина 60-х годов привнесла в жизнь оружейника Фишмана и народнохозяйственный аспект — так сказать, «ядерный ширпотреб». Но пусть не подумают люди легкого характера и беззаботной жизни, что оружейники были постоянно погружены лишь в сложные оружейные и неоружейные проблемы. Нет, жили оружейники — особенно классической оружейной эпохи — вполне весело, много шутили, а нередко и подшучивали друг над другом — беззлобно, по-товарищески.

Для «капустников» время выбрать было, правда, непросто, поэтому порой развлекались не отходя, что называется, от обеденного стола.

И от тех дней остался историкам любопытный документ, представляющий собой. заметки на полях бланка ресторанного заказа. Несколько таких листиков с весьма занятным и забавным содержанием сохранились в старых бумагах Давида Абрамовича. Это — записи, сделанные на обороте бланка заказа в «филиале столовой № 2».

Столовая № 2, выстроенная в уединенном месте на поляне соснового бора (теперь рядом с ней стоит Дом ученых ВНИИЭФ), — фактически была небольшим рестораном. В истории Объекта она известна как «генеральская» столовая, туда обычно съезжалось пообедать высшее научное и техническое руководство «Объекта»…

Все друг друга прекрасно знали, и понятно, кроме неизбежных в такой среде служебных разговоров, оперативного обмена деловыми мнениями и т. п., за каждым столом витала атмосфера непринужденности и веселой шутки. Собирались-то свои, хорошо знающие друг друга люди, товарищи, соратники.

И вот на обороте потертого от времени чистого бланка (на лицевой стороне стоит: «ОРС, Столовая № 2 (филиал), заказ на «»___196_г.», и далее — «Завтрак» и «Обед») мы читаем:

Привет тебе, титану мысли,

Твоих конструкций ажурный вид

Чарует нас. Чтоб не прокисли

Улыбки наши — смелей Давид!

Это написано, естественно, не рукой Давида Абрамовича, это лишь сохранено им, потому что посвящено ему. Таких экспромтов сохранилось около десятка, а написаны они в разные годы и разными почерками. В большей части угадывается рука крупного физика, Героя Социалистического Труда Юрия Александровича Романова, однако кое-где можно предполагать авторство и других маститых фигур «Объекта», включая Евгения Аркадьевича Негина.

Литературный стиль здесь, конечно, хромает, как говорится, на обе ноги. Но писали это не поэты, и не для издания в собрании сочинений — писали очень загруженные люди, развлекая и развлекаясь, а точнее — отвлекаясь от утомительной злобы дня. И это были, если вдуматься, тоже по-своему яркие приметы того времени — времени наиболее активной, деятельной и веселой работы оружейников. Работы не на войну, а на мир. Они ведь, потому и были веселы, что понимали — их работа несет миру мир.

Шутливые эти строки — дополнительные штрихи к живому портрету Давида Абрамовича и его коллег-корифеев. Вот какой была, скажем, «Ода Давиду Абрамовичу Фишману»:

А у Фишмана Давида

Есть прическа лишь для вида,

Интеллект — повыше нормы,

Остальное — для проформы.

Напомнить было б не излишним —

Спортсмен хороший Додик Фишман.

Язык хлесток, ядовит.

Вот какой у нас Давид.

Еще один экспромт на бланке заказа был отголоском юбилейного решения НТС ВНИИЭФ, отказавшего Фишману в звании «50-летний мужчина» на том основании, что человек с «рыбной» фамилией не любит рыбы. И теперь кто-то беззлобно поддевал Давида Абрамовича:

Закусив холодной рыбкой,

Съев ушицы котелок,

Расцвел счастливою улыбкой

Наш Фишман — молодой телок.

Но и «воспевали» его тоже:

Красив и моложав на вид,

Всегда при женщинах побрит,

Как штык прибор его стоит,

Как Аристотель говорит…

Да это — Фишман наш Давид,

Живет на Набережной-стрит.

Да, в этих строчках сразу виден стиль не только взаимоотношений, но и стиль времени, эпохи. Стиль жизни людей, которые не живут, чтобы есть — пусть даже и в «генеральской» столовой или в столичном ресторане «Прага», а едят, обсуждая дела и при этом друг над другом подшучивая, чтобы жить!

Жить, чтобы работать над новыми идеями и проектами, позволяющими Родине смотреть в будущее уверенно и без тревоги.

НЕ МАСТИТЫЕ молодые подчиненные Фишмана развлекались более активно — благо дело телевизоры тогда были не в моде. Кандидат технических наук Василий Тихонович Солгалов писал в своих записках:

«Молодежь проводила свободное время коллективно, шумно. Ходили в театр, кино, на танцы в парк имени Зернова, занимались спортом, самодеятельностью. Комсомольская организация устраивала массовки на реке Сатис, лыжные кроссы и прогулки. За пределы города пропуска тогда без уважительных причин не выдавали.»

Позднее стали выезжать компаниями и за пределы «Зоны» — такие выезды служба режима воспринимала спокойнее, тут были руководители и ответственные. Ездили в Санаксарский монастырь — на могилу адмирала Ушакова, на базары окрестных городков. После «рыночных» поездок порой устраивали роскошные обеды — не в генеральской столовой, естественно, а просто «на природе», человек на сто.

Но все равно спорт был в обычае — футбол, баскетбол, городки, волейбол. Потом пошло увлечение пинг-понгом — разыгрывались шумные баталии. В шестидесятые годы, как пишет Солгалов, «режим дал послабление», каждый начал выезжать «за Зону» самостоятельно, и массовки стали сокращаться.

Сегодня, в наши времена прогрессирующего публичного одиночества, уж и не знаешь — так ли плох был тогдашний «тоталитаризм», повседневными приметами которого были компании, шутки, смех, спортивные сражения, дружба?..

Глава 4

Безопасные детонаторы, выставки живописи и ракеты к юбилею Октября…

С ТЕЧЕНИЕМ лет в зарядной работе возникло вначале понятие «заряды второго поколения», а затем — и «заряды третьего поколения». И смену поколений зарядов в немалой мере определяла теперь работа конструкторов-зарядчиков.

Еще в 50-е годы академик Сахаров сказал:

«Теперь дело за молодыми физиками, способными развивать новое, находить иные связи физических явлений. Пожалуй, дело конструкторов искать реальное воплощение новых решений и даже предлагать физикам более предпочтительные для носителя компоновочные схемы перспективных изделий. Скорее всего, могут настать времена, когда предложения о создании новых образцов оружия будут исходить от конструктора».

Эти слова оказались в немалой мере пророческими для эпохи на рубеже 60-х и 70-х годов прошлого века. И, тем более, — для последующих лет.

Вернемся мысленно в военно-политическую атмосферу того времени, чтобы лучше понять задачи, которые стояли перед оборонной сферой Советского Союза…

Карибский ракетный кризис 1962 года впервые наглядно выявил роль ядерного оружия в деле предотвращения войны. Он также показал, что хватило появления одной советской ракетной базы у границ США, чтобы Америка опасно запаниковала. Вблизи наших границ ядерных баз США был тогда не один десяток! И мы жили, не делая трагедии из того, что политика США всегда была направлена, по емкому и точному определению мозгового центра американской элиты «Рэнд корпорейшн», на «эскалацию превосходства».

Однако не впадать в панику — не значит проявлять беспечность и не беспокоиться! Вся ракетно-ядерная оружейная деятельность сторон проходила под знаком дестабилизирующих инициатив США, и об этом надо говорить прямо — не из желания упрекнуть, а ради объективности и верного исторического ракурса. Однако на каждый вызов США Россия находила свой ответ. Недаром в Сарове аббревиатуру «РДС» расшифровывали как «Россия делает сама»!

Америка первой создала и само ядерное оружие, и стратегическую авиацию, и ядерный военно-морской флот, отправив в Мировой океан первую атомную подлодку «Наутилус». Разделяющиеся головные части (РГЧ) — по американской терминологии «MIRV», также появились в США в 1970 году.

И лишь в 1974-м — у нас.

Это не мнение, а факт: тон в гонке вооружений задавали США. Мы лишь «отслеживали» их проекты, иногда, правда, по русской привычке долго запрягать, а быстро ездить, обгоняя лидера. Так, СССР обогнал США в разработке транспортабельной водородной бомбы, запустил первую межконтинентальную баллистическую ракету — МБР. Но все это было лишь небольшим опережением по времени уже ведущихся работ в Соединенных Штатах. Общий же фон развития стратегических вооружений был таков.

Появление отечественных МБР с ядерным боевым оснащением положило начало паритетным взаимоотношениям с Соединенными Штатами Америки. Заключение Московского Договора 1963 года о запрете ядерных испытаний в трех средах в свою очередь показывало, что Америке приходится считаться с Советским Союзом всерьез. Достижение же очевидного качественного паритета обе стороны относят к концу 60-х годов.

Основой нашей ядерной мощи и ядерного оборонного потенциала продолжали оставаться МБР. Кроме того, как ответная реакция, началось строительство и отечественного атомного флота. По оценкам американских экспертов в 1969 году Советский Союз превзошел США по количеству ракет, а в 1977 году — по количеству боеголовок. И хотя у нас развивались и стратегическая авиация, и военно-морской флот с атомными подводными ракетными лодками, упор делался на шахтных ракетах, размещаемых на национальной территории.

Качественный паритет быстро подкреплялся продвижением и к количественному паритету — без этого говорить о прочном мире не приходилось. Собственно, с момента достижения количественного паритета в ядерных вооружениях СССР и США можно отсчитывать и начало эпохи переговоров об ограничении стратегических ядерных вооружений. Как только Америка поняла, что Россия сильна так же, как она, Америка пошла на переговоры. Первое временное Соглашение между СССР и США, известное как ОСВ-1, было подписано в Москве 26 мая 1972 года и вступило в силу 3 октября того же года.

С начала 70-х годов был обеспечен режим надежной глобальной стабильности как в военно-политическом, так и в геополитическом отношении. Не в последнем счете это объяснялось тем, что наша ядерная оружейная работа вышла на высокий уровень при явных резервах еще более высокого совершенства.

ВРЕМЯ формирования современного облика ядерного оружия совпало с качественным скачком в области ракетных технологий. Ракетное оружие стало повседневностью всех видов и родов Вооруженных Сил СССР. Новые носители разрабатывались прежде всего для Ракетных войск стратегического назначения, однако Сухопутные войска также получили широкую гамму тактических и оперативно-тактических ракет. Оснащался ракетами разных классов Военно-Морской Флот СССР. В его состав вошли не только атомные подводные лодки с баллистическими ракетами на борту, но и надводные корабли, оснащенные ракетными системами оружия. В авиации появились ракеты класса «воздух-поверхность», «воздух-воздух», и, наконец, возникли Ракетные войска ПВО, создавалась противоракетная оборона.

Для всех новых систем оружия было необходимо создавать современное ядерное боевое оснащение. Вопросы компоновки, габарита и массы зарядов, размещаемых в головных и боевых частях, становились важнейшими, как это и предвидел Сахаров… Соответственно, расширялись и функции конструкторов-зарядчиков. Именно конструкторы определяли теперь граничные условия по массе, габаритам и т. п., закладываемые физиками в теоретические расчеты.

Ядерные боеприпасы второго поколения выглядели намного более компактными, чем раньше. Повышалась их удельная мощность, они становились более неприхотливыми и более безопасными в эксплуатации. Этот процесс носил сходный характер во всех ядерных странах. Гонка ядерных вооружений стала при этом менее «громкой» — в 1963 году полигонные испытания «ушли под землю». И уже одно это потребовало от зарядного КБ перехода на новую технологию подготовки к испытаниям и новую технологию испытаний — теперь подземных. Опытный «полигонщик» Фишман — как и все остальные, впрочем, оказывался здесь в положении новичка, но он ведь был мэтром, «законодателем мод», и от него ждали идей, указаний…

Время было, иными словами, непростое.

Одновременно возникал вопрос — как должно развиваться зарядостроение? С одной стороны, расширилась номенклатура ядерных боеприпасов. С другой стороны, США начали активно пропагандировать идеи противоракетной обороны (ПРО), причем — ядерной. И теперь приходилось думать, как противодействовать ПРО, как обеспечивать ее прорыв? Тут не помогала — в чистом виде — даже новинка в виде существовавших тогда лишь в замыслах разделяющихся головных частей (РГЧ). Ядерный заряд противоракеты мог вывести из строя сразу несколько боевых блоков РГЧ.

Мнения о путях выхода из намечающегося кризиса разделились не только внутри отрасли (ВНИИЭФ и уральцы имели разные «рецепты» решения проблемы), но и среди военных. Разные НИИ Министерства обороны смотрели на проблему по-разному. Порой выдвигались просто несуразные идеи, и их авторы были весьма активны, пытаясь доказать свою правоту «наверху».

И вот тут Давид Абрамович проявил все свои лучшие качества. Он был одним из немногих, кто сразу, твердо и убежденно, заявил, что будущее стратегических ядерных вооружений — за боеприпасами, стойкими к поражающим факторам ядерного взрыва: нейтронному облучению, рентгеновскому излучению и ударной волне. Надо повышать не только уровень удельного энерговыделения (то есть — количество килотонн на килограмм веса заряда), но и уровень стойкости. При этом он был готов «отдать за стойкость» вполне разумный процент мощности заряда.

1966 год стал в этом отношении «знаковым» — было испытано два заряда разработки ВНИИЭФ с повышенным уровнем стойкости и удельного энерговыделения. Они и явились основой для схем и конструкций зарядов третьего поколения.

Направление, заданное далеко не в последнюю очередь Давидом Абрамовичем, определило весь последующий облик ядерной оружейной работы. А его идеи имели далеко идущие последствия, и далеко не только для конструкторов. Был дан мощный толчок развитию всего института: новые методики расчетов и оценок, новые физические установки, воспроизводящие поражающие воздействия, новые материалы, новые подходы к конструкции — все это имело истоком тот подход, одним из идеологов которого был Давид Абрамович.

Более того — теперь и ракетчики начали уделять вопросам стойкости соответствующее внимание.

ОТДЕЛЬНОЙ эпопеей стала разработка принципиально новых, безопасных капсюлей-электродетонаторов (БЭДов) для зарядов. Это была исключительная по важности и актуальности задача, решение которой пришлось на начало 60-х годов, и вклад Фишмана здесь оказался выдающимся.

Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что при всей внешней малости объекта разработки (капсюль-детонатор по размерам невелик), создание БЭДов имело огромное значение для обороны страны — новые капсюли позволяли существенно повысить боевую готовность и безопасность систем ядерного оружия. Последнее было очень важным — вспомним хотя бы все волнения, связанные с вынужденной посадкой Ту-16 с РДС-37 на борту.

В первом атомном заряде РДС-1, испытанном в 1949 году, был применен капсюль-детонатор, исключительно чувствительный к зарядам статического электричества. В детонаторе применялось инициирующее взрывчатое вещество, для взрыва которого, по образному выражению доктора физ. — мат. наук Владимира Константиновича Чернышева, было достаточно энергии, затрачиваемой на единичное моргание одного глаза.

Были случаи самопроизвольного срабатывания подобных капсюлей-детонаторов от зарядов статического электричества. Случалось — гибли люди.

«Нештатного» подрыва детонаторов в составе «изделий» не происходило ни разу — это было бы уже не просто ЧП, а катастрофическое ЧП даже в том случае, если бы ядерного взрыва не произошло. Однако потенциальная опасность имелась, ее видели, но понимали, что «в лоб» такую проблему не решить. А решать ее надо было. Войска насыщались ядерными зарядами, а заряды были оснащены очень опасными инициаторами подрыва.

Поднял вопрос тот же Чернышев — в 1955 году он подготовил письмо в Совет Министров СССР с предложением поручить специализированному НИИ разработку электродетонатора без инициирующих ВВ.

Ответа не последовало.

Чернышев еще раз проанализировал результаты собственных исследований по возбуждению детонации в бризантных ВВ ударными волнами и под действием удара летящей пластины, проработал зарубежную литературу по этому вопросу… И пришел к убеждению, что можно создать не только электродетонатор без инициирующих ВВ, но и генератор с приемлемыми массо-габаритными параметрами для синхронного подрыва таких ЭД в больших группах — до 1000 штук.

Затем было проведено специальное исследование, завершившееся созданием безопасного экспериментального электродетонатора. С учетом места изобретения первого безопасного ЭД он был назван Д-22 — детонатором 22-го отдела, и в 1962 году экспериментальный образец Д-22 в составе ядерного заряда был успешно испытан в полигонном опыте. Это был революционный шаг в обеспечении безопасности ядерного оружия и взрывных экспериментов.

После испытаний экспериментального образца Д-22 Давид Абрамович сразу же поставил вопрос о разработке боевого серийного образца и обратился к Главному конструктору КБ-2 ВНИИЭФ Кочарянцу с просьбой об этом. Однако Самвел Григорьевич, в КБ которого разрабатывались капсюли-детонаторы, отказался, мотивируя отказ тем, что в КБ-2 разрабатывается свой вариант безопасного ЭД. И тогда Давид Абрамович со свойственными ему смелостью и предвидением решил начать разработку безопасного ЭД в КБ-1.

Казалось бы, зачем, не имея опыта в разработке ЭД, взваливать на себя огромный груз ответственности? Но Давид Абрамович, с его государственным подходом к делу, понимал, что нельзя останавливаться на одном варианте — может случиться всякое. Забегая вперед, скажу, что в своем предвидении Фишман оказался прав, в КБ-2 так и не был разработан серийный безопасный ЭД. Зато он был разработан в КБ-1.

Один из участников той разработки, лауреат Государственной премии СССР, Анатолий Ефимович Телегин, в своих воспоминаниях писал: «Обо всех перипетиях истории с безопасным ЭД можно написать роман. Здесь в полной мере проявился дар организатора, твердость характера, талант ученого и конструктора Фишмана. Он организовал творческий коллектив единомышленников-энтузиастов, объединив под своим началом электрофизиков, газодинамиков, конструкторов, специалистов по ВВ, технологов и производственников. Уже по составу участников можно было судить о его широкой научно-технической эрудиции. Это была удивительная черта характера Давида Абрамовича — умение объединять вокруг себя людей разных специальностей, с разными характерами и запросами, жизненными устоями и мировоззрением.

Он побуждал людей к инициативе и творчеству, давая им свободу и в то же время держа нить разработки в своих руках, пресекая попытки отхода от принятых решений. Впервые в практике КБ-1 он ввел в режим работы еженедельный отчетный день («черные пятницы»), когда отчитывалось каждое подразделение, обсуждались и оперативно решались, иногда методом «мозгового штурма», возникающие вопросы и проблемы…

По его инициативе и указанию в секторах 03 и 05 были созданы специализированные отделы по ЭД, на заводах № 1 и № 2 ВНИИЭФ — организованы участки по их изготовлению и снаряжению.»

На работах по Д-22 в перспективного специалиста вырос Валентин Николаевич Лобанов, будущий лауреат Ленинской премии и Государственной премии СССР, доктор технических наук, заслуженный деятель науки РФ. Он и через десятилетия хорошо помнил, как вначале определялся облик нового важнейшего конструктивного элемента заряда, а потом — с 1963 по 1965 год — шла напряженная работа по изучению характеристик различных модификаций Д-22.

Тогда было испытано примерно 30 000 ЭД! Вспоминая о тех днях, Валентин Николаевич резюмировал: «Статистика внушительная!» Да уж! Пожалуй, даже непрофессионал не может с ним не согласиться. В среднем это — тридцать опытов в день за тысячу дней непрерывной работы без выходных и отпусков. Конечно, без отдыха не обходились, но и опытов порой приходилось проводить не тридцать в день! А ведь это были взрывные опыты — пусть и с малыми навесками взрывчатого состава.

В итоге безопасный электродетонатор Д-22 был принят Межведомственной комиссией на вооружение Советской Армии. Д-22 превзошел находившиеся до этого на вооружении искровые ЭД по безопасности (минимальной энергии срабатывания) в примерно сто тысяч раз, а по гарантийному сроку службы — в 3 раза.

РАБОТЫ по безопасным электродетонаторам окончательно повернули «все головы» в сторону обеспечения максимальной безопасности ядерных зарядов, хотя на нее и так обращали немалое внимание с самого начала как у нас, так и в США. Все понимали, что очень уж это серьезное дело — взрывобезопасность атомной бомбы.

У нас не произошло ни одного потенциально катастрофического ЧП с ядерным оружием, в США наиболее известны два инцидента — в Туле и в испанском Паломаресе. В Туле, в Гренландии, потерпел аварию стратегический бомбардировщик с атомными бомбами на борту. Но особенно опасным был случай в Паломаресе. Тогда носитель ядерного оружия развалился в воздухе. Часть атомных бомб оказалась разрушенной с разбросом фрагментов на большой площади, а часть упала на морское дно, и их с огромными усилиями разыскали. Однако несанкционированного подрыва химическом взрывчатки, содержащейся в заряде, в истории ядерных вооружений не произошло ни разу…

Тем не менее, сложно сказать, не было ли бы и у нас крупных неприятностей с ядерным оружием, если бы не настойчивость Чернышева и Фишмана и умение Фишмана взять проблему «на себя». Знакомство с рабочими записями Давида Абрамовича по безопасным детонаторам обнаруживает его собственную огромную работу! Расчеты, анализ данных, эскизы, графики и т. п. заполняли и отдельные листы, и целые тетради на столе Фишмана.

В простой 12-листовой, с таблицей умножения на последней обложке, тетрадке, выпущенной Полотняно-Заводской бумажной фабрикой Приволжского совнархоза в III квартале 1964 года, Давид Абрамович записал «открытый» план доклада на научнотехническом совете Министерства по БЭДам:

1. История вопроса — 2,5 мин.

2. Для чего нужны БЭД 'ы — 2,5 мин.

3. Сравнение безопасности — 2 мин.

4. Краткое описание работы мостикового капсюля — 3 мин.

5. Основной определяющий фактор, ответственней] за срабатывание]. Коэффициент] надежности срабатывания] и коэффициент] запаса по обеспечению] временных] характеристик.

6. Проведены электрофизические] исследования], которые позволили установить для параметров схемы генератора <…>.

7. Газодинамические] исследования] позволили установить влияние на работу капсюля плотнУсти], влажнести] и дисперсности 1-ой навески

8. Физико-химические] исследования]. Просмотрело] несколько веществ. Химстойкесть]. Взаимодействие… Уменьшение] дисперснести]

9. Конструкторская] и технолог[ическая] отработка

В той же тетрадке записано:

Что нам осталось еще сделать.

1. Статистика в первую очередь

2. Дисперсность — сокращение допуска примерно вдвое

3. Внедрение стали Х17 — снимется вопрос о термообработке

4. Поднять нижний предел по плотности 1-ой навески

5. Исследование] (дополнительное) влияния. 1-ой навески

6. Устранение пузырей. Правда, сегодня мы нашли временное решение, существенно уменьшающее колич[ество] брака — пузыри пускаются в отстрел

7. Приспособление для регулирования нити

8. Инерционные испытания

9. Изучить срочно вопрос возможности уменьшения плот[ности] 1-ой навески. Скорее всего, этого делать не следует.

В КАКОЙ-ТО период проблем было больше, чем устойчивых успехов, и явно после очередного министерского научно-технического совета по БЭДам Давид Абрамович обновил записную книжку следующей записью от 20 ноября 1964 года: «У БЭДов пока одни противники и попутчики, а союзников…?»

Горькая, в общем-то, запись.

Но уже 22 ноября на третьей страничке новой записной книжки Фишман делает заметки о Выставке московских художников. Он скрупулезно записал для памяти все выставленные картины! 57 имен, среди которых были и именитые Нисский, Сергей Герасимов, Пластов, Яблонская, Пименов, Ромадин, Кокорин, Томский, Стожаров, и молодые, так и не ставшие особо известными. Яне рискнул привести здесь полный список художников и картин, а стоило бы! Ведь Фишман не поленился записать все! Записать для себя, а не для видимости — мол, мы тоже не лыком шиты, от «культуры» не отстаем.

Хорошая художественная выставка становилась для Давида Абрамовича настоящей моральной отдушиной. Тем более — после тяжелого министерского НТСа. Но он не отдыхал, всматриваясь в картины, а вновь работал — даже в выставочном зале! Работала та часть души, которая чаще всего запиралась не то что от других, но от самого себя — на нее просто не хватало времени, а точнее — он не чувствовал за собой права на частое расслабление и уход от задач дня.

Через страничку после «выставочного» списка идет другой, составленный после возвращения из Москвы: оперативные, неотложные, накопившиеся за время недолгого его отсутствия дела. И этот список включает в себя двадцать пунктов. За ним пометка: «К докладу. Картинки утрировать в крупном масштабе».

Недолгое время, разрешенное им себе для картин художников, закончилось, и теперь он рассматривал уже другие «картинки» — технические плакаты к очередному НТС.

Впрочем, хотя история с БЭДами и далась Фишману немалой кровью, сам он и другие участники разработки вспоминали те годы с некоторой даже мечтательностью. И до «эпопеи» с Д-22, и после нее, у всех них жизнь была отнюдь не курортной, трудились всегда много. Но тогда они особенно выкладывались «на полную катушку», а это ведь и значит жить настоящей, полной жизнью!

Они ей и жили.

И уже становились реальностью заряды третьего поколения.

Историческая справка

В работах по зарядам третьего поколения можно условно выделить два временных периода.

В первый период 1966—76 годов был обеспечен паритет ядерных сил США и СССР. Часто, характеризуя этот период, употребляют понятие «гонка вооружений», что не совсем точно. Агрессивные инициативы США и Запада вынуждали Советский Союз разворачивать соответствующие оборонные проекты — масштабные в силу того, что масштабными были внешние угрозы. Поэтому первый период связан с созданием более совершенных комплексов ядерных вооружений, эффективных в условиях возможного противодействия ПРО и ПВО.

Второй период 1976—90 годов оказался завершающим этапом «гонки вооружений», после чего начались сокращения стратегических ядерных вооружений.

Период 1966—76 годов был характерен новым витком наращивания наступательных и оборонительных ядерных вооружений США. В 1967 году Соединенные Штаты завершили создание стратегической триады. В ее составе насчитывалось 1054 пусковые установки межконтинентальных баллистических ракет «Минитмен-1», «Минитмен-2» и «Титан-2», 656 пусковых установок ракет подводных лодок «Поларис А-2» и «Поларис А-3» и 615 стратегических бомбардировщиков Б-52 и Б-58.

В 1970 году на вооружение поступили ракеты «Минитмен-3» с тремя боеголовками каждая. На подводных лодках были размещены баллистические ракеты «Посейдон С-3», каждая из которых была оснащена 10–14 боеголовками. На вооружение стратегической бомбардировочной авиации поступила система СРЭМ — крылатая ракета с ядерным боевым оснащением.

Точность этих новых стратегических систем по сравнению с предыдущими была повышена более чем вдвое. Одновременно была увеличена мощность боеголовок. Только в результате этих мероприятий поражающие возможности США увеличились не менее чем в пять раз. А повышение точности однозначно выдавало нацеленность США на первый обезоруживающий удар по советским стратегическим силам— прежде всего по высокозащищенным шахтным пусковым установкам (ШПУ) межконтинентальных баллистических ракет (для удара возмездия по целям типа крупных городов высокая точность не требуется).

В сфере якобы «оборонительных» систем США приняли широкомасштабные программы создания ядерной ПРО: «Найк-Икс» (1963—65 годы), «Сентинел» (1965— 69 годы), «Сейфгард» (1969—76 годы).

В этих условиях Советский Союз вынужден был принять адекватные меры. Для стратегических систем необходимо было новое боевое оснащение, способное преодолевать противодействие системы ПРО. Повышение стойкости конструкции заряда и боеголовки в целом к воздействию поражающих факторов ядерного взрыва противоракет стало одной из приоритетных задач.

Значительная веха этого периода — 1966 год, когда во ВНИИЭФ был испытан экспериментальный заряд с высоким уровнем стойкости и повышенными удельными показателями. Проверенные в опытах физические и конструкторские решения использовались в дальнейшем во всех стратегических термоядерных зарядах третьего поколения. Разработанные первичные заряды имели существенно меньшие габариты и массу. В них впервые было применено новое ВВ с более высокими удельными и прочностными характеристиками.

Заряды третьего поколения разрабатывались для решения широкого спектра задач, прежде всего — для боевого оснащения систем стратегических вооружений — МБР с разделяющимися головными частями. Стратегические заряды также применялись для оснащения головных частей ракет подводных лодок. Многие системы с этими зарядами находятся на вооружении до настоящего времени.

Исключительно важные результаты были получены в 1968—75 годах, когда шла отработка зарядов повышенной стойкости разных весовых категорий. В условиях подземных испытаний была проверена работоспособность стратегических зарядов мегатонного класса на полную мощность. В 1973 г. в преддверии заключения Договора об ограничении мощности подземных испытаний были проведены два испытания на Новоземельском полигоне с рекордной для подземных взрывов мощностью в несколько мегатонн.

Введение в строй парка ЭВМ БЭСМ-6 и создание программ, позволивших выйти на двумерный уровень расчетов, дали возможность рассчитывать заданные характеристики зарядов с достаточно высокой точностью.

Планы создания в США противоракетной обороны остро поставили вопросы повышения живучести ядерных боеприпасов. Была проведена серия полигонных экспериментов по изучению комплексного воздействия излучений ядерного взрыва на боеприпас, ядерный заряд и элементную базу. Широко исследовались возможности применения специальных защитных материалов.

При проектировании и отработке новых зарядов появилось много конструкторских новшеств. Внедрялись новые материалы (алюминиевые сплавы, титан, композиты, пластмассы, клеи и т. д.) и прогрессивные технологии (прессование, штамповка, защитные покрытия и ингибиторы и т. п.). Осуществлялась миниатюризация некоторых элементов конструкции, систем электрического инициирования, корпусных деталей, соединений и др.

Переход к новым первичным инициаторам потребовал усовершенствования газодинамической базы, измерительной техники, новых лабораторных методов контроля. Практически постоянно совершенствовалась технология проведения подземных испытаний и их аппаратурного обеспечения.

К середине 70-х годов были решены задачи ядерного оснащения комплексов оружия различного назначения. В стратегических силах это были межконтинентальные баллистические ракеты с моноблочными и разделяющимися головными частями Р-36М, УР-100К, УР-100Н, МР-УР-100, РТ-2П, во флоте— ракеты с моноблочными головными частями: Р-31 (комплекс Д-11), Р-29Р (комплекс Д-9Р), Р-27У (комплекс Д-5У). Для ядерного оснащения этих систем вооружения использовались ядерные заряды второго и третьего поколений.

Да, работать приходилось много, и вот некий эпизод из тех лет, рассказанный — в рамках возможного, одним из соратников Фишмана, лауреатом Ленинской премии и кавалером ордена Ленина Виктором Михайловичем Вороновым…

ШЕЛ 1967 год, все принимали повышенные обязательства к 50-летию Великой Октябрьской социалистической революции — давно ожидаемому юбилею. Не минула кампания обязательств и разработчиков ракетного комплекса Р-36: к знаменательной дате «ракетное» Министерство общего машиностроения и «ядерное» Министерство среднего машиностроения обязались поставить на боевое дежурство в Ракетных войсках стратегического назначения (РВСН) пятьдесят ракетных комплексов Р-36.

Однако возникли неожиданные и очень болезненные неприятности — могли быть сорваны не только обязательства, под вопросом оказывалась вообще программа оснащения РВСН новыми могучими МБР. Дело в том, что в одном из пусков ракеты Р-36 в ходе летноконструкторских испытаний (ЛКИ) головная часть (ГЧ) на финиш не пришла. Иными словами, она где-то на траектории спуска разрушилась и до условной цели не долетела. А это означало, что в том виде, в каком комплекс Р-36 существует, его на вооружение принимать нельзя по вполне понятным причинам.

Начался поиск причин аварии. Исследования предусматривали, кроме прочего, совместное статическое нагружение ГЧ и имитатора заряда инерционными нагрузками, возникающими на атмосферном участке спуска ГЧ.

До этого лабораторная отработка корпуса ГЧ и заряда проводились автономно, по отдельности, на имитационных макетах в соответствии с упрощенной методической схемой. Окончательное заключение о прочности конструкции в условиях действия инерционных траекторных перегрузок предполагалось дать уже после АКИ. Но при первом же совместном испытании корпуса ГЧ ракеты Р-36 и прочностного макета заряда корпус ГЧ в зоне фланца крепления заряда разрушился при нагрузках даже меньше максимальных эксплуатационных!

ЧП!! Чрезвычайное происшествие.

А кроме прочего — вопрос: «Кто виноват?»

Как правило, в ситуациях, связанных с разного рода отрицательными неожиданностями, руководство института «по-джентльменски» уступало «почетную» роль спасителя чести и достоинства «фирмы» Давиду Абрамовичу. Так было и на этот раз.

В Саров прилетел заместитель министра среднего машиностроения — знаменитый Владимир Иванович Алферов. Штаб замминистра расположился в кабинете Харитона, который тогда отсутствовал, как и Главный конструктор зарядов Негин. Рабочую группу по выяснению и устранению причин, ведущих к аварии возглавил Фишман.

В.М. Воронов вспоминал:

«Я был заворожен, наблюдая, как работал этот мощный тандем: Алферов — Фишман. В считанные часы был разработан план первоочередных мер по изучению причин поломки фланца силового корпуса заряда, и составлена программа совместных статических испытаний корпуса ГЧ и заряда на испытательных стендах КБ «Южное» в Днепропетровске.

В кабинете непрерывно звонил аппарат ВЧ, Владимир Иванович разговаривал с директорами серийных предприятий, договаривался об изготовлении и поставках крупногабаритных корпусных деталей заряда. При этом не забывал дать указание об аккордной оплате труда рабочих. Он распоряжался Военно-транспортной авиацией Министерства обороны, как гаражом собственного предприятия, непрерывно по ВЧ передавал временной график движения самолетов Ан-12 на предприятия и доставки собранных макетов в Днепропетровск.

Требовалось найти оптимальный вариант решения проблемы в конструкторском плане, а это было непросто: речь шла о практически серийном изделии с массой в несколько тонн, с метровыми габаритами! Но экстремальные условия — это была стихия Давида Абрамовича.

Он действовал четко, сосредоточено и смело принимал решения. Он умел видеть в любой проблеме главное и на нем концентрировать всю свою энергию. Независимо от общей стратегической программы действий были срочно разработаны исследовательские модели в масштабе 1:5 (то есть, в пять раз меньше настоящего заряда. — С.К.), которые можно было достаточно быстро изготовить на нашем предприятии, чтобы попытаться понять причину аварии. Ведь до этого на других аналогичных конструкциях при совместных испытаниях в условиях воздействия инерционных нагрузок не было расхождений в оценках прочности, а методики прочностных расчетов и статических испытаний не вызывали сомнений. И вдруг такой казус — да еще в самый неподходящий политический момент.

В итоге выяснилась невеселая картина. Как часто бывает «на войне», неприятности возникли на стыке двух «фронтов». В нашем случае — на стыке конструкции двух отраслей, Минсредмаша и Минобщемаша, в зоне соединения фланца заряда и шпангоута корпуса ГЧ. Фланец упрочнили…»

Уже после того, как вся эта история благополучно завершилась, Давид Абрамович сообщил близкому окружению, что в приватном разговоре Алферов признался: как только случилось ЧП, оргвыводы «наверху» почти сделали. Оба — и Фишман, и Алферов, Герои Социалистического Труда, корифеи, «висели на волоске», приказы на снятие их с работы уже были заготовлены. «Но, слава Богу, — резюмировал В.М. Воронов, — все обошлось. Лишь наши местные администраторы по собственной инициативе, так сказать, на всякий случаи, всех участников этой напряженной пятимесячной эпопеи полностью лишили квартальной премии. То есть, некие «меры» все-таки были приняты.»

Что ж, вот так они и жили: то — Ленинская премия, то — неполученная квартальная.

Причем, хотя зарядчикам пришлось существенно доработать корпус заряда и упрочнить его, в конце концов выяснилось, что причина той конкретной аварии с головной частью скрывалась, все же, в «епархии» ракетчиков — тепловая защита корпуса ГЧ была недостаточной, в результате произошел прогар, и головная часть на траектории спуска сгорела.

К СОЖАЛЕНИЮ, чаще всего воспоминания оружейников-зарядчиков — как и сама их работа — крайне секретны и поэтому обречены на хождение в весьма узком профессиональном кругу, среди тех, кто имеет соответствующие режимные допуски и понимает «соль» проблем без особых разъяснений, будучи и сам к делу причастен.

Поэтому, чем ближе к нашим дням, тем мой рассказ не может не становиться скупее и суше в деталях, которые касаются освещения основного дела жизни Давида Абрамовича. Ведь с того, что он делал, чем занимался, чем руководил в 70-е и 80-е годы, и сегодня не сняты самые высокие грифы секретности. В ту, уже давнюю, эпоху (теперь и о том времени можно говорить как об ушедшей эпохе) были созданы все заряды и боеприпасы, которые стоят на вооружении по сей день.

Последнее ядерное испытание в СССР было проведено в 1990-м году. В РФ ни одного испытания проведено не было — факт не только грустный, но и очень опасный, с какой точки зрения ни посмотри. Неиспытанное оружие — это не оружие!

Короче, о Фишмане-оружейнике семидесятых-восьмидесятых годов много рассказывать не получается, а вот о человеческом наполнении того периода в жизни Давида Абрамовича сказать можно.

В начальные свои «атомные» годы Давид Абрамович нередко вел почти кочевой образ жизни, пропадая на казахстанском полигоне. Однако со второй половины 50-х годов он там практически не появляется. На семипалатинской «Двойке» и на Новой Земле зарядное КБ обычно представляли «на высшем уровне» сам Евгений Аркадьевич Негин или его заместители по испытаниям, а позднее, зачастую — молодой, талантливый и энергичный младший соратник Фишмана — Станислав Николаевич Воронин (впоследствии он возглавит вначале 17-й сектор, а потом — и все зарядное КБ-1).

Сравнивая распределение времени Фишмана с образом жизни его, скажем, ракетных коллег, можно увидеть, что их графики жизни очень отличались. Королев, Янгель, Уткин вынуждены были много перемещаться по стране, присутствовать на пусках на разных полигонах — и для оперативного решения вопросов, которые без Главного не решить, и для набора того опыта, который дают ракетчику, двигателисту, прибористу только такие комплексные испытания как реальный пуск ракеты.

Кроме того, сборка ракеты ведется уже в монтажно-испытательном корпусе на полигоне. Тут тоже может понадобиться Главный…

Было время, Фишман тоже набирал свой профессиональный опыт, собирая первые РДС окончательно на полигоне. Но времена и заряды изменились. Современный ядерный заряд полностью собирается «дома», на опытном заводе. А потом — в контейнер, и на полигон. А там — лишь такие, достаточно типовые, контрольные проверки и работы, которые проводят испытатели специализированного подразделения КБ-1 совместно с представителями от конструкторов-зарядчиков.

Негин, Воронин (или руководители подразделений КБ-1, составляющие «низший высший эшелон») входили в круг ответственного руководства всей испытательной экспедицией, и в этом качестве были нужны и полезны. К тому же всегда сохранялась возможность острых «нештатных» ситуаций, требующих ответственного оперативного решения на месте. Однако Фишман был нужнее постоянно в КБ — он ведь принимал на себя ежедневную круговерть проблем и решений. И теперь на полигонах он бывал нечасто.

Но за каждой конкретной экспедицией на казахстанскую «Двойку» или Новую Землю он следил внимательно и, что называется, держал руку на пульсе. В одной из его записных книжек конца 60-х годов отыскиваются, например, графики подготовки очередного полигонного опыта с отметками — когда предполагается начать подготовку контрольной аппаратуры, аппаратуры подрыва и пр. Итоговым, четвертым пунктом стоит: «ГПА: При условии окончания] сварочн[ых]работ и цементирования] коробов 26.Х. 19^00».

«ГПА» — это генеральная проверка автоматики непосредственно перед подрывом заряда. Этому пред-финишно-му этапу (финишным был сам подрыв) предшествовала большая подготовительная работа в уже готовой штольне. И эту подготовку Давид Абрамович тоже из виду не упускал, хотя и на расстоянии. В его записной книжке появлялись характерные записи типа: «КВИ-3 сбито на 21 мм. В какую сторону? Гудим!!!»

«КВИ» — это канал вывода излучения. И при работах в штольне кто-то неосторожно задел и сместил элементы КВИ. Пустяк? Что ж — все, конечно, к опыту поставили на место. Но важно то, что о том, что в далеком Казахстане произошло некое микро-ЧП Фишман узнавал, сидя в «муромских лесах», тут же — в реальном масштабе времени!

ОН ПЕРЕСТАЛ ездить на полигоны, но кабинетной жизнь Давида Абрамовича назвать нельзя было никак! Порой он по два раза на неделе бывал в Москве, возвращаясь в КБ на день-другой и опять улетая или уезжая в Москву. И тут ничего нельзя было изменить! Скажем, в понедельник Фишман нужен на совещании в 15.00 «у Бочвара» — во ВНИИ неорганических материалов, а в четверг — на научно-техническом совете «у Бриша» — во ВНИИ автоматики (так стало называться со временем духовское КБ-25).

И это значило следующее. В понедельник к 12 часам дня — на институтский самолет до Быково. Из Быково — в Москву. Там — дела, а вечером — на поезд в Саров. С утра вторника — текущие дела в КБ, а в среду вечером — на поезд, чтобы успеть к 10.00 в четверг во ВНИИА. Вечером — на поезде из Москвы домой, на очередное заседание или совет во ВНИИЭФ.

Самолет (закрепленный за ВНИИЭФ Ан-24) стал чуть ли не основным средством транспорта для командированных в Москву сотрудников, которые хотели сэкономить время или торопились. Бывало, одним рейсом в Москву (или — из Москвы) летело целое созвездие Героев Социалистического Труда: Негин, Трутнев, Бабаев, Романов, Фишман, Гончаров, Павловский, Кочарянц. Утром самолет вылетал из Москвы, к полудню садился на аэродроме «Объекта» и вскоре вылетал опять в Быково. И так — каждый день.

Сейчас о таком давно забыли, а тогда многие «внииэфовцы» чувствовали себя чуть ли не москвичами — так часто и плотно многие ездили и летали в Москву: к смежникам, на НТСы, на совещания в министерство, в 12-й «ГУМ» (так называли в просторечии «ядерное» ГУ Министерства обороны СССР), в «видовые» НИИ Минобороны.

Частыми такие «челночные» визиты были и для самого Фишмана. Так что жить жизнью спокойной и оседлой Давиду Абрамовичу было не суждено. Другое дело, что маршруты его путешествий стали почти одними и теми же. И почти всегда их окутывала давно ставшая привычной секретность.

Исключение составляли отпуска, но и тут особого разнообразия не наблюдалось: Крым, Кавказ, так хорошо знакомые многим отраслевая «Голубая даль», «Южное взморье». И уж точно — все в пределах государственной границы СССР! Оружейники-атомщики были в то время абсолютно «невыездными» — их даже после смерти не очень-то рассекречивали, как ракетчиков.

Однажды Евгений Аркадьевич Негин, возвращаясь из очередной московской командировки домой, вдруг признался в самолете коллегам: «Завидую Николаю

Дроздову… Тому, который ведет «В мире животных»… Ездит по всему миру, встречается с людьми, в Африке бывает».

У Давида Абрамовича таких признаний — насколько мне известно — не вырывалось. Хотя как знать — пытливый мальчик из провинциального Тетиева тоже мог в детстве мечтать об Африке, о жарких странах, приключениях. Ведь он всегда смотрел на мир не утомленными, а пытливыми глазами. Но о том, что на деле все сложилось иначе, ни Давид Абрамович, ни Евгений Аркадьевич, конечно же, не жалели.

Собственно, и отпуска удавалось выкраивать не всегда, и поэтому на столе директора ВНИИЭФ Бориса Глебовича Музрукова появлялось очередное заявление следующего содержания:

«Тов. Музрукову Б.Г.

от Фишмана Д.А.

Прошу выплатить мне компенсацию за неиспользованный отпуск за 1968/1969 год.

23. II. 70».

Тем не менее, человеку человеческое не чуждо. И досуг Фишмана не был серым — недлительное свободное время хотелось использовать с толком. И хотя было его, этого свободного времени, всегда немного, Давид Абрамович выкраивал его на весьма разные увлечения, в том числе и на спорт.

Когда Фишман учился в Киеве, он увлекся авиацией и парашютным спортом. Прошло много лет, но однажды — уже в конце 60-х годов — он сказал Геннадию Александровичу Соснину: «Вот Никита Попов (физик-теоретик. — С,К.) агитирует меня вместе с ним заняться прыжками с парашютом. Мне очень хотелось бы, но Евгения Николаевна категорически возражает».

Соснина тогда удивила смелость «шефа» — ведь ему было уже под пятьдесят, а он готов был вновь прыгать с парашютом.

Реально, впрочем, до этого не дошло, а вот дорогу на корт он не забывал. Внешне Давид Абрамович не был так уж подвижен — незнакомому человеку он мог показаться даже флегматичным. Однако с молодости он увлекался теннисом, не забывал о ракетке даже на полигоне и не расставался с ней на «Объекте» — теннисные корты в городе были на высоком уровне, в том числе и заботами Давида Абрамовича.

Теннис — вид спорта непростой. Его размеренность: подача, прием, ответный удар, прием, проигрыш или выигрыш мяча, подача и т. д. — обманчива. На самом деле это вид спорта внутренне напряженный, эмоциональный — недаром такой вообще взрывной человек как академик Флеров однажды на Семипалатинском полигоне после проигрыша сета Фишману бросил в соперника теннисный мяч так, что угодил в глаз! Конечно, Флеров и вообще-то отличался несдержанностью, но случай говорит сам за себя и характеризует не только Флерова, а и сам вид спорта. Звезды тенниса тоже нередко публично демонстрируют выплески эмоций.

Увлечение Фишмана теннисом было, пожалуй, неслучайным. Сосредоточенность в соединении с эмоциями, видно, помогали ему как-то разряжаться, по-особому расслабляться — так, чтобы в любой нужный момент тут же собраться в сгусток энергии. Ведь подобное умение не раз сослужило ему добрую службу не только на теннисном корте.

Среди «объектовых» теннисистов были и сильные игроки, и мастер спорта СССР Тамара Соколова, вспоминала, что играл Давид Абрамович в силу третьего разряда. Особенно любил парные игры и обычно играл с сыном Николаем. На корте действовал активно, всегда старался сильно ударить по мячу. Для его уровня игры это было рискованно — мяч мог уйти в «аут», что нередко и происходило. Тогда Коля говорил: «Па! Ну, никакой эффективности от твоей игры нет!»

Давид Абрамович обычно улыбался в ответ и терпеливо молчал. Характер у него на корте был бойцовский. Даже проигрывая, не унывал, боролся за каждый мяч до последнего.

ЕМУ НРАВИЛИСЬ острое слово, умная, точная фраза — он и сам был на них мастер, и все, знавшие Фишмана, повторяют его «словечки». Но так же чуток он был на новое понятие, новую информацию. Услышав или прочитав это новое, старался зафиксировать его — когда в записной книжке, блокноте, а когда — просто на отдельном листке, как это видно по одному из таких листиков осени 1972 года:

«Кичкинэ — малютка. Имение Великого князя из семьи Романовых.

Диабаз— камень, из которого построен Воронцовский дворец, тяжелее гранита.

— Быть бы ненастью, да дождь помешал.

— Антоновки — поклонницы А.П.Чехова.

— Говорят: не выливай помоев, заготовь сперва чистой воды.

— И так бывает: поехали пир пировать, а пришлось горевать.

«Ох, какая гадость! Недаром слово «ужас» происходит от «ужа» (И.Бунин, «Руся»).

«Никто не победит кроме бога (аллаха)»- надпись на арабском языке на парадном входе Воронцовского дворца».

И среди этих же записей, на том же листике читаем:

Александр Андреев — «Есенин».

«Октябрь» №№ 4–5 1971 г, №№ 5,6,7 — 72 г.

Сказать Алекс. Алексеевичу. То же — относительно восп. Микояна. «Н. мир», №№ 9,10,11.

Для революции в большей степени, чем в каком бы то ни было другом деле, нужна жесточайшая и умная дисциплина — Алекс. Андреев. «Есенин».

«Нева» № 5 и далее — Димфна Кьюсак. Черная молния.

Урал № 10 — Чугаев хутор (окончание).

Сибирские огни, №№ 1,2— 171 г. Вас. Шукшин — Я пришел дать вам волю (Степан Разин).

Это ведь из записной книги не литературного критика, не литературоведа и не профессора русской литературы… В начале 70-х годов Главный атомный конструктор СССР (главный не по должности — он по-прежнему оставался Первым замом, а по своему значению и весомости) Фишман был загружен «выше крыши» множеством крупных и мелких чисто профессиональных проблем! Начало 70-х — это новое качество зарядов, это заряды третьего поколения… Одни испытательные «сессии» из года в год чего стоили, за каждой — труды и труды.

Тем не менее, как видим, у Фишмана находились время и силы на книжные и журнальные новинки.

Сомневаюсь, что многие нынешние руководители крупных технических разработок хотя бы знают те имена, чьи книги не просто читал, но внимательнейше читал оружейник Фишман.

На упомянутом листке была, к слову, и еще одна запись — не литературная, а чисто житейская, но в общем контексте тоже кое-что говорящая об авторе выше приведенных записей. Это была всего-то пометка: «Выклеить крепление черных очков»,

В распоряжении Фишмана были три завода, не считая находящегося под боком, рядом со зданием 87/1, мощного экспериментального цеха сектора 05. Отдать эти несчастные очки на ремонт, и они были бы возвращены хозяину не то что с выклеенным креплением, но чуть ли не с золотым покрытием.

Ан, нет!

Да, старый конь борозды не портил.

ЛЮБИЛ Давид Абрамович собирать грибы.

И это — отдельная «песня»! Можно без особых преувеличений сказать, что для многих оружейников грибная охота становилась особой частью жизни — благо, личных автомашин на «Объекте» хватало издавна. Вокруг «Зоны» — заповедные леса, переходящие уже в просто леса, но тоже — вековые, богатые грибами и ягодами. Что там подберезовики или лисички! В урожайные годы из лесу привозили багажниками отборные белые, боровики! Собирали корзины груздей, рыжиков! И Давид Абрамович был великолепным знатоком и мастером сбора. Заготавливать грибы он тоже, впрочем, любил и умел, как любил потом и угощать ими гостей.

Как-то он признался сам себе (как всегда — в блокноте): «Собирать «белые» — это поэзия, класть в корзинку маслята — это проза». Публично же не раз поучал: «Грибы не любят суеты».

Случалось — он устраивал целую кавалькаду из грибников: Фишман во главе, затем — Воронин, Воронов, Малыхин, еще кто-то из «ближних» молодых подчиненных. Однако личных заповедных мест — как и положено настоящему грибнику — никому не показывал. «Добычи», конечно, и так хватало всем, но первенство чаще всего оставалось за лидером кавалькады.

Впрочем, порой не требовалось и особых «мест». Не раз бывало так: все разбегались по своим «местам», уходили далеко, аукались, а Давид Абрамович оставался рядом с машинами, никуда не торопился, ходил вокруг не спеша, с палочкой в руке внимательно осматривал мох, траву.

Через несколько часов возвращались спутники — перекусить, выложить добычу. У кого-то набиралось полкорзины, у кого-то — побольше. У Фишмана, бродившего чуть ли не на одном месте, была уже полная корзина отборного «улова».

Грибы не любят суеты…

Часто он ездил по грибы с семьей, и сын Давида Абрамовича Николай вспоминает, что, обладая, вообще-то, феноменальной памятью на многие вещи и факты, отец с трудом мог выучить какое-то стихотворение… Поэтому во время грибных выездов ехали не молча, а разучивая стихи Пушкина.

«Ах, братцы, как я был доволен, когда церквей и колоколен.» и т. д.

На «Объекте» все знали твердо: «Давид» умеет собирать грибы даже тогда, когда их почти нет. И с годами это умение составило особую легенду. Впрочем, у блестящего практика была и своя теория сбора: ходил, как уже было сказано, очень медленно, с палочкой, и приходил всегда с полной корзинкой.

ДА, ОТДЫХАЛИ тогда просто — без аквапарков, без дайвинга и шопинга, но весело и дружно. В 50-е — 60-е годы часто в весенние дни майских праздников ездили отдыхать на речку в район пионерского лагеря. Там было большое поле, на котором все желающие играли в футбол. Особым шиком считалось искупаться в еще холодной воде. Обычно это мероприятие проводилось 2 мая.

Атмосферу, бывшую тогда обычной, хорошо передает рассказ Валентина Матвеевича Горбачева:

«Выезжали на «маевку» семьями на автомобилях. Круг участников был широк — и начальники, и молодые специалисты. Места хватало всем, все были равны.

В один из таких дней поехали семьей отдохнуть к пионерлагерю. Полевая дорога шла вдоль кустов. На одном из поворотов я немного зазевался и не пропустил шедшую в прямом направлении «Волгу». Автомобили столкнулись, в машинах — взволнованные и испуганные лица пассажиров. Еще бы: все думали, что случилась страшная авария.

Из голубой «Волги» вышел Давид Абрамович. Сказал: «Что же ты, Валя, так лихо ездишь. Надо осторожнее!» Спокойно оценили масштаб бедствия. Оказалось, что машины едва соприкоснулись, вмятин не было, лишь на моей машине еще долго оставался кусочек краски от «Волги» Давида Абрамовича.

Водители миролюбиво расстались. Инцидент мог бы испортить настроение. К счастью, этого не произошло — сработал спокойный характер Давида Абрамовича».

Спокойный характер «мудрого Давида» выручал не только в авариях на проселочных дорогах «солнечной Мордовии», но и в более серьезных передрягах на самых магистральных путях ядерной оружейной работы.

«Ядерная» база прочного внешнего мира для СССР становилась все более прочной, но военно-политическая мировая ситуация была от спокойной, увы, далека. И если 70-е годы стали, все же, годами разрядки, а к началу 80-х годов, несмотря на политические осложнения в отношениях СССР и США, стабильность лишь укрепилась, то объяснение этому отыскивалось, не в промысле Божьем… Все объяснялось, прежде всего, тем, что Харитону, Фишману и их соратникам — в Сарове, на Урале, в ракетных и других оборонных КБ, пришлось много работать, создавая режим стабильности.

Глава 5

Пора зрелости: стойкие заряды и маститые ученики…

НАСТУПИЛИ семидесятые годы. Для ядерщиков и ракетчиков это была все такая же напряженная пора, как и ранее. Сделано было много, был создан огромный научнотехнический задел, устойчиво развивались серийные предприятия. Но сделать надо было еще больше — Соединенные Штаты и Запад в целом сохраняли враждебность, и только ракетно-ядерный паритет мог обеспечить устойчивое мирное будущее.

Уже была разработана целая гамма новых стратегических носителей — наземных и морских. Во всех видах и родах Вооруженных сил СССР появились новые войсковые системы с ядерным боевым оснащением, и теперь требовалось форсирование их характеристик, модернизация, а уже в ближней перспективе — новые проекты.

США развертывали новые атомные лодки типа «Огайо» с новыми ракетами «Трайдент», на вооружение готовилась новая тяжелая межконтинентальная баллистическая ракета (МБР) «МХ». Не отпадали проблемы, связанные с противоракетной обороной (ПРО). Более того, с начала 70-х годов в США получила развитие идея «прорыва» советской ПРО за счет постановки на МБР разделяющихся головных частей с боевыми блоками индивидуального наведения (РГЧ ИН). Английская аббревиатура этого термина выглядела как MIRV (Multiple independently targeted Reentry Vechicle). Давид Абрамович записывал в блокноте: «В 1970 г. два варианта MIRV. Минитмен-3: один новый стартовый двигатель, способный нести большую полезную нагрузку. Второй — Минитмен-4, которая, по-видимому, может нести в 2раза большую ГЧтипаМк12»…

Не все проекты становились реальностью — скажем, МБР «Минитмен-4» осталась в замыслах, но США со временем развернули «тяжелую» МБР «МХ» с 10-ю разделяющимися боевыми блоками. Теперь для новых систем советского ракетного оружия требовалось принципиально иное, более совершенное ядерное оснащение. И именно в 70-х — 80-х годах ядерное оружие окончательно обрело тот свой облик, который в основных чертах сохраняется и сейчас, в XXI-м веке.

Историческая справка

В период с начала 70-х— до конца 80-х годов ядерная оружейная работа достигла высокого уровня совершенства, разрабатывался ряд

перспективных проектов. В тот же период был заключен ряд двухсторонних договоров и соглашений между СССР и США в области ограничения ядерных вооружений.

При этом в середине 70-х годов США приступили к завершающей стадии создания стратегических вооружений нового поколения: новых твердотопливных ракет «МХ» и БРП/1 «Трайдент», которые оснащались разделяющимися головными частями типа MIRV с числом боеголовок 10 и 14 соответственно.

Советский Союз предпринимал ответные меры. В КБ «Южное» (Генеральный конструктор В.Ф. Уткин) были разработаны новые модификации «:тяжелых» МБР типа Р-36 с более эффективным ядерным боевым оснащением, созданным во ВНИИЭФ. КБ «Южное» получило также задание на разработку твердотопливной ракеты Р-23 с параметрами (стартовая масса, число боеголовок в головной части,

мощность, точность стрельбы), близкими к параметрам американской МХ.

Соответственно КБ «Машиностроение» (Генеральный конструктор В.П. Макеев) получило задание на разработку твердотопливной баллистической ракеты для флота с параметрами, близкими к ракете «Трайдент-1».

Постановлениями правительства Министерству среднего машиностроения поручалась разработка термоядерных зарядов для оснащения МБР РТ-23 и морского комплекса Д-19.

Разработка зарядов велась в габаритно-массовых ограничениях, заданных разработчиками ракет, т. е. энерговыделение, масса, габаритноцентровочные параметры заряда увязывались с основными параметрами боеголовки: масса, запас статической устойчивости, мидель, баллистический коэффициент. Эти параметры взаимно противоречивы и поэтому требовали многовариантных проработок заряда и взаимной оптимизации.

Для МБР РТ-23 были разработаны и прошли полигонную проверку три варианта заряда, и только последний обеспечил выполнение требований ракетчиков, но ценой снижения энерговыделения заряда на примерно 8 % от заданного.

Над решением создания заряда, аналогичного боеголовке \Л/76 ракеты «Трайдент-1», работали оба института: и ВНИИЭФ, и ВНИИТФ. Только во ВНИИЭФ по этому направлению были проведены десятки ядерных испытаний, в которых отрабатывались малогабаритные первичные атомные инициаторы и термоядерные заряды на различных физических схемах построения термоядерного модуля.

4 июля 1976 года успешно был испытан заряд с высокой плотностью термоядерного модуля. В качестве первичного инициатора использовался серийный малогабаритный атомный заряд разработки ВНИИТФ. Хотя параметры мощности заряда были несколько ниже заданного, но из всех ранее испытанных зарядов этого класса он имел рекордное энерговыделение.

Успешно велись разработки и по другим физическим схемам. Блестящие результаты были достигнуты творческим коллективом, возглавляемым В.Н. Моховым. Энерговыделение заряда увеличилось в 2,5 раза по сравнению с находящимся в то время на вооружении боеприпасом разработки ВНИИТФ.

Велись работы по модернизации серийных зарядов с целью повышения их надежности и повышения устойчивости к противодействию. Проводились полигонные испытания по проверке работоспособности зарядов в условиях ядерного противодействия, а также испытания поврежденных зарядов, испытания по проверке физических параметров атомных зарядов и уточнению их работоспособности. Испытывались заряды, взятые из серийного производства, и заряды из боезапаса.

В облучательных ядерных экспериментах (ТИГ-Колба, ТОР, ЭФИР) проверялась стойкость комплексов оружия, ядерных боеприпасов и зарядов, их составных частей и материалов к воздействию ядерного взрыва.

О работах с 1976 по 1990 год и сегодня приходится говорить скупо. В этот период велась лабораторно-конструкторская отработка по двадцати шести наименованиям зарядов. Восемнадцать из них были поставлены на производство и в составе новых комплексов оружия приняты на вооружение.

Сохранились шутливые стихи, написанные 28 марта 1976 года одним из ведущих теоретиков ВНИИЭФ, профессором Юрием Александровичем Романовым, Героем Социалистического Труда. Хотя и далекие от литературного совершенства, они не могли не понравиться Давиду Абрамовичу по причинам вполне понятным — почему он и занес их в свою записную книжку:

Плюет на все могучий Лев,

Проблему стойкости презрев,

А Трутнев — тот стоит стеной

За стойкость, и — любой ценой!

А Негин — тот и за, и против:

«У дела много есть сторон»,

И, к Ленинграду приурочив,

В Загорск поехал на поклон…

И крест несет упорный Фишман,

Пред ним склониться нам не грех.

Да будет стойкость не излишней,

Необходимой и для всех!

«Лев» — это теоретик с Урала Лев Феоктистов. Герой Социалистического Труда, академик, он, к сожалению, в годы перестройки и позднее занял не самую достойную позицию, написав книгу с одиозным названием «Оружие, которое себя исчерпало».

«Трутнев» — ученик академика Сахарова академик Юрий Алексеевич Трутнев, Герой Социалистического Труда.

С «Негиным» тоже все понятно — это Евгений Аркадьевич Негин, Главный конструктор ВНИИЭФ.

«Загорск» — место дислокации одного из ведущих — тогда — НИИ Министерства обороны СССР. Ныне это — Центральный физико-технический институт Минобороны РФ в Сергиеве-Посаде, бывшем Загорске.

В литературном отношении произведение Юрия Александровича стилем не блистало, но оно интересно тем, что показывает, как высоко оценивал Фишмана и его принципиальность коллега из среды теоретиков. Впрочем, то же самое можно было сказать и об остальных «персонажах» романовских стихов — Фишмана уважали все, даже его недоброжелатели.

Последних, увы, хватало. И весной 1978 года Фишман записал в записную книжку— без конкретизации, которая сразу же сделала бы записи совершенно секретными, но с понятным чувством досады и даже злости:

«Вокруг решения вопроса о стойкости напластовалось как никогда много субъективного.

Причем особо неприятно то, что субъективизм у некоторой части [специалистов] продиктован вовсе не убеждением, а безразличием к вопросу о стойкости и[ли] потому, что именно стойкость в значительной степени усложняет и затрудняет решение даже, казалось бы, понятной и «простой» задачи.

Некоторая категория людей очень любит подменять решение главной задачи, осложненной трудностями, решением второстепенной задачи. В том числе и такое решение обеспечивает занятость, и, может быть, скорее придет ощутимый результат — «успех».

Дело доходит до абсурда.

Типичный эгоизм в науке и технике, вызванный стремлением обеспечить занятость в «науке», безотносительно к решению задачи по существу (т. е. в целом). Конечно, не стоит упрекать в таком подходе отдельных исполнителей, которые стремились по возможности лучше решить отвлеченные задачи. Но вот такая ситуация есть безусловно свидетельство недостаточного (если не отсутствие оного) руководства и координации.

Признавать наличие задачи комплексного рассмотрения, но ничего по существу не делать. Это по меньшей мере обозначает или неуверенность в правильности сформулированной цели, или неумение добиваться и защищать идею.

К сожалению, это стало характерным для стиля руководства последних лет. Образно можно этот стиль характеризовать как «движение— все, цель— ничто». Типичное стремление уйти от руководства по-настоящему (а не плестись в хвосте событий).»

Не зная деталей всех «закрытых» перипетий, которые происходили тогда вокруг проблемы ПРО, многое в этих записях понять сложно. Но общий тон и смысл вполне, пожалуй, понятны. Особенно — чувства Давида Абрамовича относительно «работничков» и «руководителей» со стилем «движение — все, цель — ничто»…

14 января 1973 года Фишман делает обширные записи «О необходимости «: стойких» зарядов, но вот что интересно и неожиданно — записи с рассуждениями о значении «стойких» зарядов вдруг перемежаются в его записной книжке с заметками о поэте Блоке и краткой библиографией о нем: «В.М. Орлов, «Гамаюн»; Николай Крыщук — «Открой мои книги»… Разговор о Блоке». Это для Фишмана очень характерно — литературные «перебивки» в его деловых рукописях встречаются неоднократно. Иногда — сразу за оперативными записями о том, кого и по каким вопросам принять и т. п.

Доказывая свою правоту и борясь за нее, Фишман ездил к московским коллегам-ракетчикам Надирадзе и Непобедимому, к Янгелю (а позднее — к Уткину) в Днепропетровск, на Урал к Макееву и на «новый Объект», на «ПРОшные» фирмы, в родственное ВНИИ автоматики к Аркадию Адамовичу Бришу, на плутониевый комбинат в Сибирь.

На половинке листа с расчетами — запись для памяти: «Илькаев Р.И.; Хлебников А.К.; Иванов В.М.; Мурашкин Б.М.; Шумаев МП; Коблов П.И.; Гончаров г. А.; Фишман ДА

Командировка] к Бришу. Позвонить Шумаеву, Коблову. Материалы для Бриша».

Это — напоминание о предстоящей поездке в Москву. Обычная командировка во ВНИИ автоматики, привычный состав участников — исключая, разве что, уральцев Шумаева, Мурашкина и Коблова. Но даже в этой мимолетной записи можно увидеть признаки смены поколений. После инициалов имени и отчества всех своих младших коллег Давид Абрамович поставил требующиеся по грамматике точки. И лишь у Героя Социалистического Труда Михаила Петровича Шумаева и у самого себя он написал инициалы слитно. Это была привычка ветерана-первопроходца, представителя эпохи «Бороды» «ИВ» Курчатова, «ЮБ» Харитона, «ЯБ» Зельдовича, «АДС» Сахарова, «ПМ» Зернова.

И — «ДА» Фишмана.

Из той эпохи в списке командирующихся к Бришу были теперь только он и Шумаев.

А дела накатывались — служебные и житейские, и он записывал в блокнот-ежедневник вперемешку:

«Справочник по носителям— Яковлев, Богданович (начальники проектных отделов в секторе № 17. — С.К)

Книги по философии для Коли

Купить до отъезда подарок Мите (внуку. — С.К.)

Справка Родникова (начальник отдела в секторе № 5. — С.К.)

Сообщение на секции и НТС о работе комиссии по надежности.

Гарантийный срок. Трутнев, Воронин

Обсудить вариант. Чернышев, Негин

Малыхин (зам. начальника сектора № 17. — С.К.). Следствие отчета Каминского (ученый-баллистик из КБ-2. — С.К.)

Какие изменения вносятся в макеты…

Секция IV (НТС Министерства. — С.К.) (апрель).

Нормы прочности. Россихин

А на отдельном, небольшом, почти квадратном листике: «Неудается поддержать конструкторскую и технологическую дисциплину — в результате слишком много методик. Плохое планирование для опытной отработки — сразу все, а надо поэтапно. Дефицит времени у руководства 5 и 17 (секторов 5 и 17. — С.К.)».

Еще один такой же листик: «Главное — самокритика. Лед тронулся. Началась наконец-то передача в серию. Увеличился темп отработки в НИКе (Научно-испытательном комплексе. — С.К.). Отстает по-прежнему лабораторная отработка. Не достает своевременного обеспечения макетами».

И тут же, на том же листике, идет неожиданная и даже загадочная, крупно написанная фраза:

«Жизнь взаймы»

Отчего и почему это было написано? И о ком?

Как теперь узнать?

Может быть, это было написано о себе — как признак крайней усталости и тщательно подавляемой собственной временной депрессии? А может — злое замечание по поводу какого-то надоевшего и «доставшего» Фишмана любителя жить не своей жизнью, не своим умом и не своими трудами?

Как знать!

Но листик лежал на столе, и фраза была написана, хотя Давиду Абрамовичу ни у кого ничего занимать нужды не было — сам мог поделиться.

С избытком!

И КОЛЬ УЖ обращаться к подобным образам и сравнениям, то можно сказать, что Фишман и делился — щедро, без отдачи делился опытом и судьбой со своими младшими товарищами и подчиненными, год за годом он передавал свои принципы и подходы все новым поколениям зарядчиков. И уже давно существовала славная зарядостроительная школа Фишмана. Она была если и не уникальной, поскольку вторая зарядная школа имелась на Урале, на «новом объекте», то во всяком случае — самой сильной и надежной.

Ученик Фишмана, Главный конструктор зарядного КБ ВНИИЭФ с 2001 по 2010 год, лауреат Государственных премий СССР и РФ Евгений Дмитриевич Яковлев писал: «Давид Абрамович воспитал целую плеяду превосходных инженеров, часть из которых при этом приобрела также и опыт самостоятельной работы над крупными техническими проектами. Он умел тонко выдерживать грань между функциями наставника и ролью коллеги. Такая особенность его личности как руководителя способствовала развитию в учениках умения принимать самостоятельные решения в процессе конструирования. Фишман понимал, что научить профессии и воспитать руководителя может только самостоятельная работа, поэтому смело шел на то, чтобы новыми направлениями руководили начальники отделов и лабораторий.

Он, безусловно, был техническим лидером, чуждым ревности к одаренности других, к их успехам; в совершенстве знал дело, которым занимался, полностью доверял своим соратникам, во главу угла всегда ставил настоящую работу, был мудр и добр. Ему были чужды, как он выражался, «тайны мадридского двора».

Он никогда не скрывал своей позиции, всегда с полной определенностью высказывал свое мнение. Его правила были просты и понимаемы: сформулировать свою позицию по принципиальным вопросам и не менять ее, поддержать дельное предложение, от кого бы оно ни исходило, немедленно дать высокую оценку удачной идее и выдвинуть ее автора, привлечь к совместной работе единомышленников, борьбу вести честно, открыто, быть непреклонным в осуществлении принятых решений… Если человек не оправдал доверия — забыть о нем, но — без «последствий».

Он постоянно внушал нам, что у конструктора высшую ценность должна представлять не сама свежая идея, а работа по ее внедрению. В течение всей своей деятельности он тащил на себе груз многих технических проблем и среди них в своей творческой биографии он выбирал ключевые».

О многих ли можно сказать так?

Еще один яркий представитель школы Фишмана, участник эпопеи с безопасными детонаторами, лауреат Ленинской и Государственной премий, Валентин Николаевич Лобанов написал об Учителе: «Давид Абрамович был общительным и разносторонним человеком, способным на высоком уровне разговаривать не только на научно-технические темы, но и по новинкам в литературе, в кино, в театрах, а также на темы туризма, отдыха и спорта.

В большинстве случаев мы приходили к нему (исключая совещания) тогда, когда что-то не ладилось, не получалось, были личные неприятности. Он удивительным образом умел найти простые и понятные пути решения технических и личных проблем.

Как-то он с грустью сказал: «Вы приходите ко мне тогда, когда вам плохо, и часто забываете прийти, когда хорошо».

Иногда разговор с Давидом Абрамовичем переходил в область впечатлений о прочитанном и увиденном. Часто оказывалось, что он это тоже прочел и увидел. Разговор постепенно заходил о других новых произведениях и постановках, понравившихся ему.» Тут ведь что показательно! Инженер Лобанов, выросший в крупного технического руководителя, вспоминает о чисто профессиональном, казалось бы, общении со своим начальником Фишманом — фигурой легендарной тоже в чисто профессиональной среде… И здесь же— новые произведения, новые постановки. Ведь для того, чтобы поддерживать разговор на такие темы, Лобанов тоже должен был читать, размышлять, видеть. И все это было тогда чертой не только Фишмана, Лобанова. Не следить за журнальной периодикой — не только чисто специальной, но и литературнохудожественной, в среде оружейников было как-то не принято.

Тогда.

А задавал тон сам мэтр.

Воспитанный тем же Фишманом начальник Научно-исследовательского испытательного комплекса (НИИК) ВНИИЭФ Юрий Георгиевич Карпов, оценивая кандидатуры подчиненных для выдвижения на более высокую должность, заходил в библиотеку НИИКа и просматривал читательские формуляры кандидатов. Знаменательная деталь, причем — полностью в стиле школы Фишмана!

В городе была великолепная — на уровне приличной областной — библиотека имени В.В. Маяковского с богатым фондом по всем отраслям культуры и научного знания, так что научно-технические библиотеки ВНИИЭФ — а их насчитывалось в институте около десятка — не имели в своих фондах собрания сочинений Гоголя или писем Чехова. Но подбор литературы производился тщательно и разносторонне, включая монографии по исторической, философской, общественно-политической тематике. И Карпов обращал внимание не только на то, читают ли его люди технические журналы, но и на то, что они читают вообще. Так прививалась и поощрялась широта знаний и взглядов, чем ВНИИЭФ времен Фишмана отличался вне всяких сомнений.

А вот — Анатолий Сергеевич Россихин, читателю тоже уже знакомый. Россихин пришел в оружейное дело в то время, когда эпоха была еще в полной мере героической, романтической, но и зримо опасной. В день, когда на космодроме Байконур произошла катастрофа с новой ракетой Михаила Кузьмича Янгеля, ныне не раз описанная, на Байконуре был и Россихин. Тогда погибли сотни людей, в том числе — маршал артиллерии Неделин, и Россихин уцелел чудом, хотя к тому пуску отношения не имел. Вместе с группой специалистов КБ-11 он приехал на Байконур готовить пуск носителя с макетом заряда, и в момент катастрофы весело трепался с коллегами в курилке. Здесь же был Янгель, отошедший от стартового стола покурить.

Все произошло на глазах Россихина — и взрыв, и пожар, и рвущийся в пламя Янгель, которого пришлось удерживать силой.

Вот какими были тогда оружейники — они сами были не лыком шиты и видали виды в самых разных видах. Они редко обладали литературно ярким слогом, и их воспоминания о Фишмане не всегда внешне увлекательны, но это — оценки и воспоминания людей с яркой натурой и яркой судьбой. Вот почему за внешней непритязательностью строк того же Россихина о Фишмане надо видеть эпоху: «В Давиде Абрамовиче поражала широта диапазона решаемых задач. И потому особенно приятно смотреть на портрет Давида Абрамовича с многочисленными правительственными наградами, зная: за каждой из них стоят конкретные разработки, результат его огромного творческого, а по преимуществу — тяжелого, повседневного труда.

Давид Абрамович не любил приблизительности при принятии решений. Чего стоит его известное: «В среднем по колено, а корова утонула».

Его логика всегда вызывала у меня восхищение. Неоценима заслуга Давида Абрамовича в повышении роли конструкторов… Проблема весьма сложная, и в этой незримой борьбе с представителями других специальностей он был нашим бесспорным защитником.

И просто как собеседник Давид Абрамович поражал меня широтой своих интересов. Почти по всем темам, которых мы касались, он был выше, но никогда этого не показывал. Наоборот, он стремился поднять собеседника до своего уровня. Встреча с ним всегда вызывала у меня чувство ожидания чего-то нового, даже если предстояла заслуженная «головомойка».»

А далее за вышеприведенным текстом идут строки, которые нельзя не выделить особо:

«Был единственный случай, когда встреча с Давидом Абрамовичем вызвала у меня чувство досады. Это произошло в лесу: низкорослый сосняк на песке, исландский мох — излюбленное место для сбора настоящих боровиков. Иду по заросшей лесной дороге, а навстречу Давид Абрамович с полной корзиной.

Он считался в нашей среде грибником-корифеем и там, где прошел Давид Абрамович, другим делать было нечего».

Счастлив Учитель, вызывающий чувство досады у учеников лишь по подобным поводам.

Глава 6

Надежность зарядов, этика конструирования и театральные премьеры…

ФИШМАН всегда уделял много внимания качеству и надежности зарядов, и во второй половине 60-х годов, а потом в 70-е годы положил много сил на эту сторону дела. Была создана Межведомственная комиссия по надежности, которую он возглавил. Но перед этим он сам тщательно вник в проблему, делал обширные выписки из монографий, учился.

20 ноября 1966 года, словно прилежный студент, он законспектировал в дневнике:

«Надежность (понятие) можно определить как способность аппаратуры не отказывать в работе. Мерой надежности оборудования является интенсивность отказов. <.> Надежность — это мера способности аппаратуры работать безотказно, когда она находится в эксплуатации.

Количественно надежность выражается вероятностью безотказной работы аппаратуры в течение данного периода времени в расчетных условиях эксплуатации.»

16 декабря 1966 года в тетради появляется новая запись: «Надежность современных приборов зависит от многих факторов, которые необходимо учитывать при разработке, изготовлении и эксплуатации аппаратуры (приборов).

Не так давно надежность была чисто качественным параметром, а конструкторы и технологи, создающие новую аппаратуру, занимались ею вслепую.

Потому результаты, достигнутые по обеспечению надежности, проявлялись лишь в процессе эксплуатации серийно выпущенной продукции <…>».

Давид Абрамович писал это накануне своего пятидесятилетия. Возраст — достаточно молодой, но далеко не школьный и даже — не студенческий. Однако для Фишмана было важно в деталях, в нюансах осмыслить общую идеологию надежности. И в его тетради появляются формулы и кривые различных законов распределения вероятности — он разбирался, чем одно отличается от другого, какое где применимо. И применимо ли — в зарядостроении — вообще.

Мысли, комплексно выстраивающие систему качества изделий, он записывал тогда часто, чтобы потом выяснять вопрос, уяснять его — вначале самому себе, затем уточнять, доказывать, а потом — и приказывать!

В результате он прочно стоял на занятых позициях! И защищал их не из-за «чести мундира», а потому, что эти позиции были взяты им если и не с бою, то — в честном и упорном труде. В записной книжке 1976 года отыскиваются его заметки о Саратовской системе качества, о Минской системе качества — тогда все это было модно. Однако для зарядов необходимо было нечто самобытное, и ко временам повальной моды в СССР «на качество» «зарядная» система качества Фишмана в решающей степени уже сложилась — я ранее об этом написал. Тем не менее, Давид Абрамович постоянно думал о ее совершенствовании, о том, как организовать оружейную работу оптимально и при этом — экономично. И записывал:

«1. Зачетные испытания можно совместить с установочной партией.

2. Участие ВП (военной приемки. — С.К.) в предварительном этапе.

3. Шире практиковать распространение результатов испытаний на модификации конструкций и проводить только те испытания, которые защищают изменный параметр.

4. ЯКИ (летно-конструкторские испытания. — С.К.).

5. Число макетов зарядов не соответствует получаемой нами полезной информации.

6. Увеличить роль поэлементной отработки и модельных опытов, особенно для новых решений. Это позволит затем сократить объем испытаний на макетах».

Безусловно, непрофессионалу, особенно гуманитарию, читать подобного рода дневниковые записи или вообще неинтересно, или намного менее интересно, чем дневники известного писателя или знаменитого оперного тенора… Но, пожалуй, даже тем, кто далек от научно-технической сферы жизни современного общества, не мешает вчитаться в приводимые в этой книге профессиональные размышления Фишмана внимательно и вдумчиво. Ведь булки не на деревьях растут, а реальные надежные конструкции не возникают в результате пусть самого гениального, но одномоментного озарения… Все определяет труд— много труда многих талантливых или просто квалифицированных профессионалов. А свести труд многих воедино, «к одному знаменателю», дано далеко не каждому.

Фишману это было дано, а точнее, ему далось это все тем же большим трудом — и личным, и коллективным. Об этом хорошо и точно сказал один из преемников Фишмана, Главный конструктор РФЯЦ-ВНИИЭФ Евгений Дмитриевич Яковлев:

«Заслуга Давида Абрамовича прежде всего в том, что он создал систему конструирования зарядов, в основе которой лежит принцип реализации в конструкции сбалансированных функциональных, технологических, эксплуатационных и стоимостных характеристик. Перед разработчиками зарядов всегда стоит острый вопрос: с какой точностью в реальной конструкции должна воспроизводиться физическая модель? Практика создания первых зарядов, профессиональная психология физиков-теоретиков ориентировали конструкторов на воспроизведение физсхемы с предельной технически достижимой точностью. Широкий кругозор инженера-оружейника, понимание особой логики развития военной техники, ответственность за технологические и эксплуатационные свойства оружия не позволяли Давиду Абрамовичу безоговорочно следовать этому условию.

От него требовалась организация масштабной работы по поиску лучших конструкторских решений, кропотливое изучение технологических проблем, оправданный технический риск, непреклонная воля в отстаивании на любом уровне своей позиции для того, чтобы в конечном итоге конструкторские и технологические параметры ядерных зарядов были поставлены на один уровень с их физическими характеристиками».

Действительно, то, что конструкторы не шли некритически на поводу у физиков-теоретиков — заслуга, прежде всего, Фишмана. Это не всем нравилось, но это почти всегда шло на пользу общему делу.

А это, в конце концов, было самым важным и существенным.

С ГОДАМИ Давид Абрамович стал чаще обращаться мыслями к прошлому — об этом можно судить по тому, что он начал набрасывать воспоминания о Николае Леонидовиче Духове. Приходило и желание обобщить в неком своде правил и советов, а то — ив монографии, свой личный опыт конструирования. Тогда он впервые записал в записную книжку нечто вроде этюда «Об этике конструирования». И тогда же, сразу за пометкой для памяти: «В. Дементьев — Савельевский переулок. Журнал «Москва», № 11–76 г.», он написал ниже и даже подчеркнул: «Сижу в президиуме, а счастья нет!»

Выразительность этой констатации — вне сомнений, чего не скажешь об авторстве, потому что фраза взята в кавычки. Возможно, это была мысль самого Давида Абрамовича, а возможно — вдруг всплыла откуда-то цитата или запись хлесткой сентенции, услышанной от кого-то. Однако написано это было его собственной рукой.

А на следующей странице начинается этюд «Об этике конструирования».

Пожалуй, связь между одним и другим усматривается. И если вдуматься, в такой жесткой и беспощадной по отношению к себе и судьбе констатации не было бравады. Его жизнь и действительно порой была не сахар. Даже в семидесятые годы, со звездой Героя Социалистического Труда, с орденами и лауреатскими медалями на груди.

От временных душевных кризисов никто из подлинно творческих натур не застрахован. Но в целом можно сказать, что вторая половина семидесятых годов, а потом — и наступившие начальные восьмидесятые годы, стали для Фишмана временем спокойного — если можно так выразиться — триумфа. В 1977 году ему исполнилось всего шестьдесят. Через пять лет наступило 65-летие. Ни в душе, ни в теле старость не ощущалась, хотя порой годы и сказывались.

Однажды на каком-то новогоднем «капустнике» его жене — Евгении Николаевне — подарили мини-открытку с незатейливыми стихами:

Она лучшая мама!

В этом счастье и драма!

От Нины и Коли

Она как в неволе…

И тем более —

Что она красивая дама!

(Се ля ви — драма!)

Но и сам Давид Абрамович был не самым худшим папой, и даже более того — отцом он был образцовым. Вот, скажем, его письмо сыну из больницы, куда Фишман попадал не часто, но попадал:

«Дорогой мой Коленька!

Мама вчера мне сказала, что ты уже прочитал «20 тысяч лье под водой». Понравилось, наверное, тебе очень. Напиши мне, кто такой капитан Немо и почему он решил жить под водой.

А я вот в «Неделе» прочитал тоже очень увлекательную историю одного смелого путешествия, которое было предпринято совсем недавно. Это — короткая, но интересная заметка. Называется она «Безумству храбрых», начинается она на 6 стр. и продолжается на 14 и 15 стр. Обязательно прочти и напиши мне свое впечатление.

Через некоторое время, совсем скоро, ты сможешь прочесть «Путешествие на Кон-Тики» Тура Хейердала. Это тоже очень смелое путешествие на плоту через океан. Эта книга есть у нас, Нина поможет тебе ее найти. Коля, давай с тобой регулярно переписываться, хотя бы каждый день. Ну, будь здоров. Жду твоего письма. Целую.

Твой папа».

Еще одно письмо — теперь уже сразу сыну и дочери, написано тоже в палате больничного здания в городском медицинском городке «на Маслихе». Похоже, только оказавшись в постели на положении больного, Давид Абрамович находил время на писание. К тому же, детей ему не хватало — вот он и писал им.

Письмо без даты, но, судя по названию отличного детского фильма «Акваланги на дне», написано оно в середине 60-х годов:

«Дорогие мои ребятки Ниночка и Коленька!

Большое спасибо за коротенькое, но содержательное послание.

Вчера вечером мы с мамой из окна наблюдали, как вы шли на стадион. Из моего окна виден наш дом, вернее угадывается, т. к. он закрыт соснами. Когда завтра пойдете в бассейн, задержитесь возле автобусной остановки и помашите мне рукой, я буду за вами следить.

Жаль, что вы прозевали «Хижину дяди Тома». Коля, напиши мне содержание кино «Акваланги на дне» и пришли с мамой.

Нина, пришли мне I и II том фейнмановских лекций (классические лекции по физике. — С.К.) и «Сопротивление материалов» (лежат на швейной машинке). Конечно, если ты сама читаешь I том Фейнмана, то не надо.

Да, Нина, пришли мне решение задачи с катком. Для тебя это будет повторением.

Коля, твой карандаш оказался неудачным, пришли мне простой, лучше с резинкой.

Ребята, обязательно катайтесь на лыжах.

Нинок, как мы с Колей сделали (оборудовали тебе лыжи)? Довольна?

Жду завтра от вас более подробных писем.

Будьте здоровы. Слушайтесь маму. Целую крепко, крепко.

Папа».

К концу семидесятых дети выросли, «неволя» закончилась. Зато «лучшей маме», как и любящему папе, прибавилось лет. Но ведь и опыта жизни, и впечатлений от нее — тоже прибавилось!

День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем шли один год за другим. И каждый из них был не то что бы очень уж удачливым — все основные удачи и награды на долю героя моего рассказа уже выпали… Но каждый новый год был плодотворным и результативным. Каждый год начинались новые «завязки», новые проекты. Порой теоретики просто заваливали проектантов и конструкторов КБ-1 идеями и техническими заданиями.

Шел постоянный процесс совместных работ с внешним миром: коллегами по Минсредмашу, ракетчиками, учеными Академии наук, военными. Возникали новые направления исследований, новые проблемы, создавались новые отделы и расширялись старые. И все это — в уверенном деловом ритме, когда знаешь, что так или иначе, но проблемы будут решаться и будут решены, потому что мы умеем их решать и страна дает нам все для того, чтобы мы их решали.

Хотя с 1959 года Давид Абрамович оставался во все той же должности Первого заместителя Главного конструктора, его профессиональный статус рос и рос. Он возглавил Межведомственную комиссию по надежности, стал членом специализированных Советов по присуждению кандидатских и докторских степеней, был председателем секции Научно-технического совета института и членом НТС-2 (оружейного) Министерства среднего машиностроения.

О Фишмане тех лет хорошо написал Василий Тихонович Солгалов, давний его сподвижник, позднее ушедший на партийную работу:

«У него была потрясающе развита интуиция. Рассматривая вопрос сегодня, видел, что будет завтра в серии, в войсках. Был масштабен в мышлении, отлично знал зарядостроение и был инженером от бога: досконально знал конструкции зарядов, технологию применяемых материалов, газодинамику, внедрение в серию и серийное производство, эксплуатацию зарядов в хранилищах и воинских частях.

Он очень много сделал для установления работоспособной связи зарядчиков с разработчиками носителей, всегда уделял этим вопросам много внимания и всегда держал их под неослабным контролем. Он постоянно укреплял творческие связи с Главными конструкторами, разрабатывающими носители, директорами заводов, поставлявшими специальные материалы, с директорами серийных заводов».

К слову, об интуиции.

Однажды ведущий конструктор КБ-1 Юрий Герасимов принес Фишману на утверждение чертеж некой важной детали со многими тысячами повторяющихся элементов. Первый зам Главного долго смотрел на эту, как пишет Герасимов, «многотысячную рябь из точек и линий», и вдруг сказал: «А почему у вас эта точка нарушает симметрию картины?»

Все, кто разрабатывал и подписывал чертеж, знали, что Фишман прав, но конструкторы пошли на нарушение симметрии вынужденно, а на работоспособность это не влияло. Так Давиду Абрамовичу и объяснили, но он попросил еще подумать. В конце концов картина «поля» получилась симметричной по всем точкам и линиям, но поражает то, как

Фишман эту лишнюю точку сразу же усмотрел в том смешении тысяч точек, от которого действительно рябит в глазах!

Давид Абрамович не рассчитал эту точку, а мгновенно увидел ее так же, как конструктор самолетов Туполев, только посмотрев на новый самолет, сразу знал, в каком месте взлетной полосы он оторвется от нее.

НАКАНУНЕ шестидесятилетия Октября — в 1976 году, Фишман был награжден орденом Октябрьской революции. И это воспринималось как естественная награда: и по заслугам, и по статусу, и по судьбе он заработал этот орден действительно всей своей жизнью.

Утром его могла разбудить соседка из соседнего коттеджа с извещением: к Фишманам опять забрался в палисадник лось. И общими усилиями его отталкивали (!) от яблони, выгоняя на улицу. Маленькая бытовая деталь, но тогда — в 80-е годы, она была для «Арзмаса»-16, имевшего и гордое закрытое имя «Кремлев», характерной. Тут делали грозное оружие, но тут царили мир, покой, добрые отношения и добрые курьезы.

Рядом были давние товарищи и коллеги — начиная с самого ЮБ — Юлия Борисовича Харитона. Иногда он заходил в гости, начинались разговоры — сразу о многом. Харитон вспоминал о своей заграничной командировке в Кембридж, говорил об искусстве, о театре.

Жизнь выходила, вроде бы, как говорят расчетчики, на «полку». То есть, кривая, описывающая «функцию жизни», уже не стремилась резко вверх, а шла все более полого, «выполаживалась».

Неожиданностей не предвиделось, но и высоты были освоены немалые. В ближайшем кругу общения — академики, блестящие теоретики, а главное — надежные и опытные ученики, соратники, пришедшие когда-то к нему в КБ молодыми горячими ребятами, а теперь тоже отмеченные орденами и лауреатскими званиями, тоже прошедшие полигоны, командировочные вагоны и повидавшие жизнь во всех ее видах.

Когда-то пермяк Гена Соснин, выпускник Московского механического института (так тогда назывался МИФИ) 1949 года, приехал на «Объект» двадцатишестилетним парнем сосредоточенного вида. А теперь лауреат Ленинской премии, кавалер трех орденов Трудового Красного Знамени, кандидат технических наук Геннадий Александрович Соснин был правой рукой Фишмана, и тот записывал в небольшом блокнотике: «Генн. Алекс. Соснин. Эрудит в житейском плане (почему-то все знает и при том раньше всех). Нерешенный вопрос — почему? «Пермяк, соленые уши»? Очень любит кино. Сам шьет и кроит чехлы. Увлекается «рыбалкой». Любит администрировать. Иногда подмечает тонкие физические особенности».

Ко времени, когда была сделана эта «внутренняя» запись, Фишман знал Соснина не менее тридцати лет. Но вот же — и после такого срока знакомства, да что там — знакомства! — после долгой общей работы, его подчиненный и коллега все еще живо интересовал его! Давид Абрамович о нем думал, размышлял, находил новое и все еще непонятое.

Однажды Фишман передал в палату приболевшему Соснину такое письмо:

«Дорогой Геннадий Александрович!

Начну с просьбы — не обижайтесь, что до сих пор не навестил Вас. Это намеренно, чтобы не принести какую-нибудь инфекцию. Все время держим руку на пульсе Вашего здоровья. Все пока, слава богу, идет хорошим темпом, а сейчас это главное (!).

Если что нужно — не стесняйтесь, передайте через своих. Наверно скоро Вам разрешат добираться до телефона, и тогда поговорим по обстоятельнее.

Что Вы читаете? Может быть, прислать что-нибудь легкое?»

И так — с интересом и вниманием, он относился ко многим людям, близким ему и по общему делу, и по подходам к делу.

Радовал внук Митя — сын Нины. 23 августа 1982 года в дневнике появилась забавная запись, достойная быть показанной самому Корнею Чуковскому: «22 VIII. Митя впервые был в Моек, зоопарке с Ниной. По приезде домой Митю начали расспрашивать о впечатлениях. — Митя, на кого похож слон? — Не знаю… На другого слона…» В другом месте был записан еще один «шедевр» внука: «28 VIII84. Я желток съел, остался один белток. Митя».

Кроме семьи, у него давно была и большая служебная «семья» — его ведь не зря называли «папа Фишман». К Давиду Абрамовичу шли с личными проблемами и ведущие специалисты, и рядовые сотрудники. Он помогал не только потому, что видел в этом свой долг, не только по склонностям натуры, но и потому, что постоянно избирался членом

Городского Совета депутатов трудящихся. В 1982 году ему было присвоено звание «Почетный гражданин города», которое имели немногие. Но он его заслуживал, ибо имел право на обе части этого звания: и «Почетный…» и «гражданин города».

В рабочем блокноте есть любопытная запись, датированная 14 июля 1980 года: «Школа №15. Д[олжно] б[ыло] состояться дежурство (прием) в единый день депутатов Горсовета, Школа закрыта. Никого нет. Простоял около школы до 18–30 и вынужден был уйти. Видимо, никому ничего не было объявлено. Избирателей тоже никого не было. ДАФ».

Краткая, «полигонного» типа подпись говорит о том, что он сделал в блокноте лишь черновую запись для того, чтобы направить в горсовет уже официальную записку. А за сдержанным, чисто информационным стилем чувствовалось раздражение.

Он — крайне занятой человек, не мог позволить себе расхлябанности в своих общественных обязанностях, а чиновники пренебрегали своими прямыми служебными обязанностями.

Так или иначе, несмотря на досадные мелочи, жизнь уже не бурлила, а лилась широким и могучим потоком, однако многое было все еще лишь в замыслах, в планах и в черновых записях любимых отрывных блокнотов.

УЖЕ В ТРЕТИЙ раз в этой книге мне приходится возвращаться к теме качества в зарядостроении, то есть — к проблеме обеспечения надежности и безопасности зарядов при сохранении в течение всего срока эксплуатации заряда его боевых характеристик, заданных тактико-техническим заданием Министерства обороны. Но так уж был устроен Давид Абрамович, что всю зарядную работу он основал именно на этих трех «китах»: надежность, безопасность и работоспособность.

А поскольку ни жизнь, ни наука, ни техника в СССР на месте не стояли, то, по мере хода лет, периодически появлялись новые возможности еще более повысить и так высокие показатели надежности и безопасности при сохранении работоспособности.

В «перестроечном» марте 1985 года было созвано Отраслевое совещание по качеству, в котором принимал участие и Давид Абрамович. Факт и дата тут устанавливаются просто — в бумагах Фишмана есть узкий блокнот, на обложке которого типографским образом вытиснено: «Участнику Отраслевого совещания по качеству. Март 1985».

Грустная ирония судьбы — уже на следующий год вдруг прорезавшееся повышенное внимание «перестройщиков» к проблеме качества получило «убедительное» подкрепление в виде Чернобыльской катастрофы. О качестве надо было не болтать, его надо было не упускать!

Фишман это понимал всегда и соответственно поступал. Ко времени, когда в Москве, в здании Минсредмаша по Большой Ордынке, 24, созвали первое «перестроечное» совещание, эффективная система обеспечения качества ядерных и термоядерных зарядов, идеологом которой был Фишман, была давно разработана и работала.

Так что на самом совещании Фишман не записал в блокноте ни слова — первая запись появилась там лишь осенью 1985 года. Но это был как раз тезисный план Совещания по качеству в КБ-1. Не думаю, что на новые серьезные шаги в области качества зарядов Давида Абрамовича подвиг «дух перестройки». Просто он, как я понимаю, решил воспользоваться удобным поводом и начавшейся «кампанией качества» для продвижения и решения назревших вопросов.

Вот как он мыслил себе план действий, который собирался довести до своих товарищей и коллег:

1. Собрать случаи дефектов

— в производстве

— в эксплуатации

— в ходе испытаний

— полигонной и лабораторной отработке.

Результаты разбора, анализа. Есть ли объяснения.

2. Выполнение требований ТТТ (тактико-технические требования Министерства обороны. — С.К.) и надежности.

3. Выполнение решений и реализация мероприятий по прошлым совещаниям, например, нормы прочности с участием надежности, нормы прочности по элементам.

4. Состояние нормативных документов.

Излишняя бюрократизация процесса конструирования. Оправдано ли обилие бумаг, справок, ТП, отчетов? Не отвлекает ли это внимание от собственно процесса конструирования? Что можно отбросить?

5. Система контроля.

6. Методы контроля. Переход на 100 % контроль неразрушающими методами.

Входной контроль.

Периодический контроль.

Выборки, связь с надежностью и коэфф. запаса.

Читатель не утомился? Ведь выше изложен план не триллера, так что кому-то приведенный перечень может послужить вместо снотворного. Но это было далеко не все, и Фишман продолжал формулировать задачи обеспечения качества и методы, его обеспечивающие:

8. Авторский надзор.

9. Контроль техпроцессов в серийном производстве.

10. ТУ и НМ'ли (Технические условия и нормали, — прим, авт. составителей), связь с ОСТами и ГОСТами (отраслевыми стандартами и Государственными стандартами, — прим, авт. составителей).

11. Проведение дней качества.

12. Проверка исполнения. Система поощрений и наказаний.

13. Может быть, стоит практиковать периодическую проверку работы конструкторских отделов друг другом.

14. Установочные партии. Технологическая отработка. Преемственность опытных и серийных технологий.

15. Взаимоотношения с комбинатами плутония и бериллия. Обеспечение их оснасткой, посылка токарей и т. д.

16. Сетевые графики, планы узких мест при отработке.

Типовые схемы отработки. Достоинства и недостатки.

Читатель по-прежнему не утомился? Если — нет, то можно продолжать чтение дальше. Если — да, то ниже идущий текст можно и пропустить, потому что ниже продолжаются все те же тезисы Фишмана по качеству:

17. Опытное хранение. Система контрольных выборок. Результаты осмотров и испытаний серийных образцов. Переаттестация.

18. Результаты испытаний из боезапаса, например, за 10-ю и 11-ю пятилетки.

19 Отдельно — по отдельным элементам.

20. Имитационные испытания. Климатические воздействия.

21. Особенность контроля изделий одноразового действия. Установление запасов в соответствии с требованиями показателя надежности и коэф. вариации.

22. Укрепление отделов надежности. Текучесть кадров.

23. Состояние газодинамического контроля.

24. Микромеханика.

Совместная проработка документации с серийщиками — попробовать.

Разработка руководств».

Внешне в тезисах Фишмана нет никаких ярких открытий и прочего подобного. Слова и термины не очень-то выразительны и даже отдают «канцеляритом». Однако специалисту, инженеру, здесь есть над чем подумать — даже сегодня. Непрофессионалам тезисы могут показаться скучными, но оружейник их прочтет с интересом, а ведь это — всего лишь набросок, замысел доклада в «нулевом» приближении.

Причем крупный эксперт по проблеме качества и практический организатор системы качества, Фишман отыскивает в проблеме, известной ему до мелочей, новые повороты и вопросы. И даже тем, кто в инженерном деле несведущ, из тезисов Фишмана должно быть видно, какая это непростая и многосложная штука — ядерное зарядостроение. И какая это была непростая и ответственная должность — Давид Абрамович Фишман. Ведь когда сотрудники КБ-1 ВНИИЭФ приезжали во внешние организации, их чаще всего представляли просто как посланцев Фишмана. Говорили: «Это ребята от Фишмана».

И всем все было ясно!

В том же блокноте Давид Абрамович написал: «Главное качество. На современном этапе этот фактор остается по-прежнему главным. Альтернатива: 1. Искусство проектирования в сочетании с машинным проектированием. 2. Искусство проектирования без машинного проектирования (исключаярасчеты). Может быть больше тратить на продумывание в поисках оптимального варианта, наиболее полно отвечающего технической политике, долговременному решению, технологическому обеспечению надежности и т. д.

А затем спокойно без излишней спешки — выпуск КД (конструкторской документации. — С.К.).»

О машинном проектировании, то есть — о конструировании на компьютерах, здесь сказано не просто так. Фишман понимал, что времена меняются, и на смену чертежному кульману неизбежно придет компьютерный дисплей. Но в приведенных выше строках можно увидеть и тревогу за судьбу качества, оригинальности и оптимальности конструкции, разработанной с использованием машинных технологий. Ох, как был прав в этих своих сомнениях «мудрый Давид» — многоопытный «папа Фишман»!

Не развивая этот аспект проблемы далее — очень уж он специфичен, просто скажу, что и в этих записях Фишмана есть над чем подумать, и — не только инженерам.

Между прочим, даже в восьмидесятые годы Давид Абрамович находил время на такое занятие, как решение математических задач… Причем просто для тренировки ума, а не из каких-либо прикладных соображений (уж для того, чтобы посчитать что-то «по делу», у него был в распоряжении — если надо — хоть Вычислительный центр Академии наук СССР).

Впрочем, некий прикладной смысл в таких упражнениях был — Давид Абрамович любил и умел помочь в освоении знаний сыну и дочери. Он любил детей и вдумчиво опекал их.

А раз так, то лучшим способом поддержать и собственный тонус, и собственный отцовский авторитет, была помощь детям-студентам. И задачи по математическому анализу и аналитической геометрии, сложные тригонометрические вычисления, задачи по теории пределов заполняют страницы его блокнота вперемежку с тезисными записями типа «Краткие характеристики ИВ, ЮБ, НАДух, КМЩ, ВИАлф, ПМЗерн, БГМуз… Факты».

За этими аббревиатурами легко узнаваемы Курчатов, Харитон, Духов, Щелкин, Алферов, Зернов, многолетний директор ВНИИЭФ Борис Глебович Музруков.

Какие имена!

Какие времена!

И какие дела.

Для нас — история, эпоха, для Фишмана — его личная жизнь и судьба. Он все чаще обо всем этом задумывался — об эпохе, о прошлом, о себе в ней, и о том деле, в котором он работал уже почти сорок лет и которое должно продолжаться, потому что мир все еще неспокоен.

Приходили мысли — это видно из набросков в тетрадях и блокнотах, о многоплановой книге, где можно и нужно сказать о жизни, о конструировании, о судьбе.

26 декабря 1986 года Фишман записал:

«Известно, что хорошее, если оно открыто человеку в раннем возрасте, усваивается на долгие годы и, чаще всего, на всю жизнь.

Личностная ценность усваивается тоже органически, через желание как min подражать на первом этапе познания, когда человек входит в сферу познания на пороге самостоятельной научно-технической (творческой) деятельности.

Представляется необходимым подробнее осветить именно первый этап начала конструкторской деятельности, когда встречи и контакты с новыми людьми, новыми задачами более всего впечатляют и формируют специальное мировоззрение, которое потом будет обогащаться и шлифоваться (корректироваться) накопленным опытом, включая и ошибки».

А дальше идет: «Проекты. Идеи. Доклад 15.09. Комбинат (скорее всего, имеется в виду плутониевый комбинат. — С.К.). Эдигер (талантливый, безвременно ушедший помощник Давида Абрамовича — С.К.)».

И тут же: «Подп. издания… Ир. Андронников — 3 т; Мифы народов мира — 2 т; В. Каверин — 8 т; К. Паустовский; Альбомы. Л. Блок, Л. Жаров, Л. Ошанин».

ЭТО БЫЛА постоянно повторяющаяся тема — книги… Уже в другом рабочем блокноте помечено, что до конца 1985 года надо получить подписные тома Генрика Сенкевича, Льва Толстого, Чехова, «Историю США», «Очерки по истории географических открытий» Магидовича, а «за макулатуру» — третий том «Сказок народов мира». И еще — купить новые сборники Высоцкого.

Что ж, Давид Абрамович любил и знал художественную литературу, ценил слово. Любил классическую музыку, театр, был знаком с актерами городского театра имени М.

Горького, ценил творчество главного художника театра Юрия Назарова. После юбилейной выставки его картин Фишман написал Назарову письмо:

«Уважаемый Юрий Николаевич!

С огромным интересом и удовольствием посмотрел юбилейную выставку.

Картины яркие, и если концентрированно определить главное их достоинство — духовность вместе с любовью и увлеченностью далекой Камчаткой. Видимо, эти глубокие чувства, соединенные со своеобразной красотой природы, стали настолько близки художнику, что невольно передаются нам, смотрящим, и заставляют позавидовать и пожалеть, что такая красота прошла от тебя стороной.

Умение общаться с природой — это большой дар. Л вот в руках и в душе такого художника, как Вы, Юрий Николаевич, становится великим даром — талантом… Мы для себя открыли и тоньше почувствовали силу воздействия Ваших декораций и театральных замыслов, также насыщенных глубокой духовностью.»

В этом письме лично для меня самое интересное не то, что оружейник Фишман был тонким ценителем живописи, а нечто иное — сетования Давида Абрамовича относительно того, что красоты далекой Камчатки прошли от него стороной.

Фишману — теоретически — оказаться на Камчатке было несложно, и отнюдь не туристом! Его подчиненные летали туда во время пусков межконтинентальных баллистических ракет с макетами «изделий» ВНИИЭФ, так что оформить командировку на Камчатку Первому заместителю Главного конструктора можно было бы вполне, если бы.

Если бы не огромная деловая загруженность. Только она не позволяла даже помечтать о таком путешествии — с отвлечением от проблем «злобы дня» на добрую неделю. И ведь принимали бы его на Камчатке «по первому классу», но. Но — и рад бы в Долину гейзеров, да дела не пускают!

Вдумаемся в эту очень показательную коллизию. Сегодня любой высоко статусный «босс» и тени бы колебания не проявил — ехать или не ехать? Сел бы в самолет да и махнул бы любоваться Долиной гейзеров— за казенный-то счет. И что там Камчатка! Нынешние «боссы» только у пингвинов в Антарктиде не «отметились».

Фишман и люди его поколения так не могли. Потому он, надо полагать, так и любил живопись, что это позволяло ему получать мощные духовные впечатления от природы разных мест Родины, не бывая там физически.

Давид Абрамович, безусловно, обладал художественным вкусом и чутьем художника, и, случалось, по просьбе городского театра даже рецензировал готовящиеся к выпуску постановки. В старых бумагах сохранилось отпечатанное в типографии приглашение:

«Дирекция театра приглашает Вас на просмотр спектакля Валентин и Валентина, который состоится 27 января 1973 г.

Ваши места ряд 6° место 7–8.

Начало в 79.30».

Таких приглашений было не одно, и не два, а что уж говорить о премьерах! Здесь Давид Абрамович был всегда желанным гостем и критиком. А театр в Сарове был очень приличный, профессиональный, основанный в первые же годы существования «Объекта», куда многие приехали работать из крупных театральных центров, начиная с Москвы.

Фишман, бывая в Москве, всегда старался попасть на новые столичные спектакли, особенно — в театр им. Вахтангова, в Большой и Малый.

Бывал в театре на Таганке.

Ходил на художественные выставки, и в книге отзывов посмертной выставки художника Дмитрия Титова (1915–1975) написал: «Пожалуй, Дмитрий Васильевич — Левитан наших дней. Еще не поздно воздать дань уважения и признательности его таланту и подвигу». Сегодня точно не скажешь, но почему-то именно этот свой отзыв он переписал и себе в записную книжку, почему он нам и известен.

Двумя годами раньше — в 1973 году, Фишман смог попасть — специально ездил в Москву в первый день Нового года — на выставку Арманда Хаммера. И, как всегда, в записной книжке появилась очередная запись в «столбик»:

«Анри Фантен Латур

Розы, Пионы, Портрет мисс Эдит Кроу

Гюстав Кайботт

Сквер в Аржантейле (!)

Альфред Сислей

Лесопилка в Сен-Мамлеосе

Морис де Вламинк

Летний букет

Кес ван Лонген

Портрет

Эдуард Вюйар

Улица Лепик в Париже

Ван-Гог

Сирень, Сад перед домом священника, Сеятель».—

и так далее — всего около тридцати имен художников и с полсотни наименований полотен. Могу лишь повторить: такой бы спектр интересов, да нынешним топ-менеджерам!

Впрочем, кого они должны иметь перед глазами в качестве примера — руководящий кремлевский «тандем»? Но что этим до искусства, кроме одного «искусства» — уничтожать и развращать умы и души.

За «папой» же Фишманом тянулись его подчиненные, ученики, младшие соратники — читали книжные новинки, старались попасть на выставки. Благо— в Москву порой приходилось выезжать по два, а то и три раза в неделю, а уж два-три раза в месяц — почти наверняка. Евгений Георгиевич Малыхин признавался: «Бывая с ним в командировках, особенно на начальном этапе работ, я обращал внимание на следующее. Давид Абрамович стремился провести свой досуг где-нибудь в театре».

Забавно, что дальше следует: «Иногда удавалось, но это было очень редко, уговорить его сходить в ресторан. Однако и здесь проявлялась великая разборчивость в выборе ресторана, а затем и в выборе блюд. До сих пор помню заказанное нечто экстравагантное в ресторане «Баку».»

В записной книжке 1981 года Фишман сделал пометки — для памяти — о нескольких книжных новинках (явно с расчетом на приобретение). Среди них — сборник «Современная французская новелла», многотомное издание «Шедевры Эрмитажа»… Впрочем, как уже было сказано, списки книг среди деловых записей, рассуждений о проблемах оружия и прочем попадаются в записных книжках часто и на протяжении многих лет — Давид Абрамович был книжником, покупал книг много и покупал не для украшения кабинета.

В том же 1981 году было записано:

«Скука — простой души

Медиократ— посредственность (от латинского тесПокиз — посредственный)

Принципиальность в мелочах— идеология обывателя»

Сразу за этим — тютчевское:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить!

У ней особенная стать,

В Россию можно только верить!

И тут же Давид Абрамович вспоминает собственный, найденный в студенческие годы, способ интегрирования по частям, который пришел ему на ум при решении примеров с сыном.

ОН ЛЮБИЛ жизнь и не мог ее не любить, потому что она поворачивалась к нему всеми своими сторонами — добрыми и злыми, умными и дурацкими, человечными и бездушными, прекрасными и отвратительными. Жизнь сводила его в разное время с очень разными по масштабу, темпераменту, устремлениям и делам людьми. И это тоже рождало острый интерес к жизни во всех ее проявлениях.

Это была жизнь интересного, нестандартного, незаурядного человека, но — далеко не ангела. Фишман был не всегда справедлив — бывало и такое. Он был и не всегда принципиален — человек порой слаб. Но любую масштабную личность мы должны оценивать, так сказать, «по интегралу», в целом. А величина жизненного «интеграла» у Давида Абрамовича Фишмана была, безусловно, велика!

На редкость велика.

Обычно на столе у Фишмана лежали листики с рабочими заметками — такие же памятки любил и постоянно держал на столе «ЮБ» Харитон. Взяв какой-то листик, можно было прочесть, например:

«Вопросы к Вя. Фед.

1. Обмен информацией о состоянии с ракетой РТ-23.

2. Облик ББ.

3. Вопросы унификации блока…

4. Состояние работ с ББ.»

«Вл. Фед.» — это крупнейший ракетчик, академик Владимир Федорович Уткин, Генеральный конструктор ракетного КБ «Южное» в Днепропетровске, легендарный преемник легендарного Михаила Кузьмича Янгеля; «ББ» — боевой блок, в котором размещался заряд, разработанный под руководством Фишмана.

В КБ Уткина создавалась и МБР РТ-23, и знаменитая МБР Р-36М2 — «Воевода» по нашей классификации, и «Сатана» по классификации НАТО, а ядерное боевое оснащение их было Саровским.

Давид Абрамович во время своих служебных поездок в КБЮ постоянно встречался с Уткиным, и тот в свой приезд во ВНИИЭФ в середине 80-х годов посетил Фишмана в его служебном кабинете. Как раз к тем дням и относится чудом сохранившийся листик — Фишман напоминал сам себе о накопившихся вопросах к выдающемуся смежнику.

И это смешение на соседних листиках шедевров Эрмитажа и шедевров инженерной мысли Великой Державы тоже было повседневным, привычным, устоявшимся.

В 1984 году академик Харитон написал в официальной характеристике:

«Профессор Фишман Давид Абрамович является крупным конструктором и ученым в области ядерного оружия. Его труды сыграли большую роль в становлении и развитии этой области оборонной техники в нашей стране. Профессор Д.А. Фишман — один из руководителей коллектива ученых и конструкторов института, которым в творческом содружестве с академиком С.П. Королевым, членами-корреспондентами АН СССР К.Д. Бушуевым, Н.Л. Духовым и их сотрудниками создавалась первая часть с термоядерным зарядом для первой межконтинентальной баллистической ракеты.

Коллектив конструкторов и испытателей ВНИИЭФ под руководством Д.А. Фишмана и при его непосредственном творческом участии создал современные высоконадежные конструкции атомных и термоядерных зарядов для межконтинентальных баллистических ракет. Давид Абрамович является одним из основоположников принципов и правил конструирования, отработки и унификации принципиально новых технических узлов атомных термоядерных зарядов.

Что ж, все верно: Фишман и его дело вступили в пору всесторонней зрелости. Говорят: если бы молодость знала, если бы старость могла. Но эту сентенцию никак нельзя было отнести к Давиду Абрамовичу! К середине восьмидесятых годов зарядчики КБ-1 ВНИИЭФ во главе со своим лидером знали и умели если не все, то — очень многое.

И очень многое могли.

Глава 7

Один рабочий день и один депутатский доклад

ПРИЗНАЮСЬ, я долго колебался — ставить ли в книгу ту небольшую главу, которую, в конце концов, в книгу вставил. По сути, это — просто график, а точнее — содержание рабочего дня Давида Абрамовича на 20 октября 1980 года. Такие «конспекты» на завтра он составлял постоянно и записывал их в тетрадку, откуда и взяты нижеприводимые наметки дел на самый обычный день осени.

А как и чем Фишман планировал его заполнить, видно из перечня того, что надо не забыть и сделать.

20 X Молоко у Козыр<евых>

1. Позв. Вере Никол.

2. Коля в поликл. за ВМ

3. Массаж 8^30 предварительно. Вал. Мих. — врач

4. Взять карту.

5. В 9^00 на работу.

6. Отвезти журналы 1,2,3,4 — 78 г.

7. Попросить Неву №№ 8,9 — 80 г.

8. Коттедж. Яйца — 3 дес<ятка>

Лук репч<атый>.

Майонез — 6 б<анок>.

Сгущ<енное> мол<око>. - 6 6.

Яблоки

9. Без слез — Рыж<ков> для Злобина

(В.И.Рыжков— начальник отдела в отделении № 5, Е.Т.Злобин — его подчиненный. — С.К.)

10. Созвониться с Вл. Ерм. и прочитать анализ

11. Законспектировать тезисы по экономике РВСН (Ракетных войск стратегического назначения. — С.К.)

12. Тезисы у Яковлева (начальник отдела 1714, —С.К.)

13. Плакаты — Воронов (начальник отдела 1708. — С.К.)

14. Созвониться с Цырк<овым> и Клоповым (начальник 5-го ГУ и Главный инженер 6-го ГУ Министерства. — С.К.) относительно секции 28.Х

(решить — делать доклад или нет)

15. Письмо Захар<енкову> АД

(зам. министра среднего машиностроения. — С.К.) — предлож.

16. Уплатить за телефон

17. Результаты испытаний… на ДТ >…°С.

18. План-график по. для замены.

19. Макет. для.

20. Комиссия для аттестации здания 72

21. Сводный отчет по предварительному этапу.

22. План-график отработки.

23. Обращение к тт. Звереву, Цыркову, Зайцеву относительно изготовления (подготовка производства).

24. Сводный отчет по.

25. Тезисы доклада на НТС-2

26. Макеты для НТС-2.

Это, напоминаю, был самый обычный день. И если он отличался от большинства других, то прежде всего тем, что запись о нем не пропала бесследно, а сохранилась в одной из старых тетрадей, которых в моем распоряжении при работе над книгой было не так уж и много.

День был вполне обычен и даже — зауряден. В нем не было совещаний у Ю.Б. Харитона или Е.А. Негина, не было визитов высоких коллег из внешнего мира.

Не тревожили в тот день Фишмана заботы о подготовке очередного испытания.

И уж, тем более, не было в тот день напряженного (всегда очень напряженного) ожидания сообщений с семипалатинской «Двойки» или с Новой Земли о том, как «сработало» новое «изделие».

И — сработало ли?

Но, безусловно, это был день с неизбежным текущим потоком подчиненных, с сюрпризами, которые еще только объявятся в течение дня, со звонками из Москвы, с родственных предприятий.

С, очень возможно, просьбами Городского Совета, и опять — со звонками от теоретиков, от технологов, от испытателей, а кроме этого.

Впрочем, можно лишь гадать, чем же еще был заполнен сверх запланированного этот обычный день Фишмана.

С уверенностью можно сказать лишь одно: он сверх головы был заполнен работой.

И КОЛЬ УЖ я привел здесь «фотографию» обычного рабочего дня Фишмана, то приведу и сохранившиеся в одном из его рабочих блокнотов тезисы выступления Давида Абрамовича на сессии городского Совета «Арзамаса-16» о выполнении генерального плана развития города.

Фишман составил эти тезисы 19 сентября 1980 года, когда жители «Арзамаса-16», сменившего на своем недолгом веку вереницу названий, предпочитали называть его просто «Город». Каждый день с площади Ленина отправлялся в

Горький — еще не Нижний Новгород, пассажирский автобус, а к вечеру он же отвозил пассажиров уже в «Зону» с горьковской площади Минина. Собираясь на остановке, даже незнакомые между собой горожане узнавали друг друга по каким-то неуловимым, но имевшим место быть признакам, и спрашивали один у другого: «Вы — в Город?». В ответ же всегда слышали: «Да», а не встречный вопрос: «Какой город вы имеете в виду?»

И вот на сессии городского Совета этого «Города» Фишман был намерен говорить о следующем…

«1. Нет увязки между генер<альным> планом развития города и развитием промышлен<ной> зоны. Особенно это должно проявляться на стыке. Уже давно мы наблюдаем неблагополучие по этой части, что проявляется в весьма неприглядном виде запущенных пустырей, площадок, складов и т. д.

2. Генплан очень проигрывает из-за плохой проработки вопросов транспортных развязок и магистралей. Разгрузка переездов у 1-го завода: соединение пр-та Ленина с Варламовским шоссе. Наконец появился неплохой эскизный набросок. Прошло около 3–5 лет с момента постановки вопроса о необходимости прокладки дороги от зд<ания> 87 к просп. Ленина или ул. Силкина».

Как и во всем, здесь четко проявлялась тщательность Фишмана и глубина проработки им темы. Надо сказать, что «Арзамас-16», как и остальные «атомные» города системы Минсредмаша, проектировали неплохо — эту традицию заложил еще Берия, который был и по образованию, и по склонностям строителем и архитектором. Тем не менее, и в этой сфере накапливались глупости и промахи «брежневщины», а Фишман смотрел на ситуацию неравнодушно — как хозяин.

И тоже как хозяин — хозяин страны, которую он хотел видеть не только все более могучей, но и все более зеленой, он пишет дальше:

«3. Защита окруж<ающей> среды и троллейбус в нашем городе.

4. Транспортная развязка — поток груз<ового> транспорта от мебельного магазина к 3-му заводу.

5. Приведение в порядок ул. Силкина и просп. Ленина

6. Восстановление озеленения».

Троллейбус был нужен городу уже тогда, но сегодня, когда Саров задыхается от транспортных потоков, тролллей-бус был бы именно тем решением, которое необходимо. Увы, этот проект реализован не был тогда, а сегодня о нем даже не заикаются. Что же до озеленения, то сегодня все чаще старые деревья вырубаются с воистину энтузиазмом вандалов. Всякой эпохе — свои заботы и приметы.

И последнее, что волновало тогда Фишмана в городской жизни:

«7. Роль Гл<авного> архитектора в реализации генерального плана. Надо от методы поисков — как бы не делать, перейти к организующей и ведущей роли (стать застрельщиком), к борьбе за ускорение качественного решения мероприятий по реализ<ации> генерального плана.

8. Нужен действ<ующий> макет (общий макет города.—С./С).

9. Театр и сквер вокруг него.

10. Качество асфальтовых покрытий

11. Отсутствие зала на > 1000 чел., в котором можно было бы проводить спортивные и общественно-политические мероприятия».

Сам своего рода «Главный архитектор» оружейной работы, Давид Абрамович четко осознавал роль компетентного руководителя в любом деле. Увы, и здесь с годами все складывалось все более грустно.

Зала на тысячу человек в Сарове нет по сей день, как нет и прежнего умного генерального плана, а если нечто подобное и есть, то заложенные в будущее идеи нацеливают лишь на сиюминутную прибыль, а не на украшение города.

Качество асфальтовых покрытий таково, что их так и хочется покрыть дополнительно — если не асфальтом, то хотя бы крепким словом.

Впрочем, несмотря на немалые средства, вложенные в XXI веке в городское развитие, нет сейчас не только того «Города», который представлял себе когда-то Фишман и о будущем которого заботился. Деградирует «Город», деградирует само то дело, которым жили «Город» и Почетный гражданин «Города» Фишман. Меняются нравы, меняются времена, меняются государственные и общественные (а точнее — антигосударственные и антиобщественные) приоритеты.

Надолго ли?

Глава 8

Дневник путешествия по Большой стране: от Сарова до Валаама

КАК И ПРЕДЫДУЩАЯ короткая глава, эта, тоже недлинная, глава написана, в основном, не мной, а самим героем книги — Давидом Абрамовичем Фишманом. В стопке оставшихся от него блокнотов и записных книжек есть и блокнот с путевыми заметками 1977 года. Они делались, естественно, для себя, но в них видны и дух времени, и личность самого Давида Абрамовича. Как первое, так и второе представляют несомненный интерес.

Конечно, можно было дать дневниковые записи отдельно в приложении, но вряд ли это был бы оптимальный вариант. Вернее включить их в основной текст отдельной главой, что я и делаю.

Все отпускные маршруты Фишмана пролегали исключительно в пределах границ СССР, но порой эти маршруты были весьма протяженными. Так, в 1972 году он с семьей одолел на «Волге» немалый-таки автомобильный тур: «Саров — Горький — Владимир — Москва — Минск — Вильнюс — Калининград — Рига — Таллин — Ленинград — Новгород — Саров».

Сегодня, в гнусные времена развала и разлада, подобное путешествие если и возможно, то — с немалыми хлопотами и расходами, с оформлением виз и нервотрепкой на «таможнях». До всего этого Фишман не дожил, уж не знаю даже, как сказать: то ли — к сожалению, то ли — к счастью. Тогда же он за один заезд без всяких проблем проехал от «Москвы-300» до «самых до окраин» — хотя бы западных, огромной Большой страны.

А через пять лет — в 1977 году — он с женой отправился в плавание на теплоходе по маршруту «Горький — Ярославль — Петрозаводск — Ленинград — Саратов — Волгоград — Горький» с заходом в Кижи и на остров Валаам. Вот об этом путешествии и сделаны дорожные записи Давида Абрамовича.

26. VII.

Разбудила Леля Мирохина (жена Ю.В. Мирохина, Первого заместителя Главного конструктора КБ-2. — С.К.) — оказывается, к нам опять забрался лось (!). Общими усилиями оторвали его от яблони и выгнали.

8.00. Подъехал Ваня. Поехали в Горький. В Выездном (село на въезде в Арзамас — С.К,) Женя выполнила долг — запаслась подарком для Зоки (платье — купон). Как только вышли на палубу теплохода, сразу же увидели тетку в точно таком же платье.

Доехали до 1-й стоянки ~ 70 км от Арзамаса. Перекусили возле молодого соснячка.

Собрали для Вани молоденьких маслят. Как только тронулись в путь, нас догнали Анатолий Николаевич Петухов с Ниной и детьми плюс Курочкин Борис (шофер). Анекдот превратился в быль.

Благополучно к началу регистрации приехали к речному вокзалу. Наши каюты 90 и 92 рядом. Оказалось, что обед будет совмещен с ужином — пришлось говеть. Выпили пива с сыром, и голод прошел. В каютах +30 °C. Проветрились и улеглись.

27. VII.

Спали хорошо! Завтрак не в пример ужину прошел спокойнее, люди начали притираться. Наша экскурсионная группа № 6. Староста Евгений Николаевич Билитин, занятный заводила — балагур. При выборах прочел стихи. Утром проплыли Кострому. Ждем Ярославль.

Собирать «белые» — это поэзия, класть в корзинку маслята — это проза. Лось так нас всех взбудоражил, что и лимоны [забыли]. А жаль!

ЛА — человек очень деятельный, будет нас представлять на общем собрании туристов теплохода. Будут, наверно, говорить, главным образом, о пьяницах.

Проплываем места буквально пустынные и необжитые (по современным понятиям) — отдельные, старые домики, и за ними нетронутые аппетитные леса, и это — совсем недалеко от Ярославля.

11.30. Пришвартовались у речного порта в Ярославле. Женщины на борту пели: «Близ города……Мы уклонились

от участия в организованной экскурсии и сразу отправились в художественный музей.

На Волжской набережной (д. 23) очень хороший музей, расположен в старинном 3-этажном, видимо, бывшем купеческом особняке. Древнерусский раздел (в основном иконы и оклады) пробежали быстро и основательнее осмотрели русскую живопись 19 и 20 веков. Обратил внимание на портрет импер. Марии Федоровны (красива, строго одета и как необычно величаво приколола драгоценности).

Портреты Петра, Павла, Елизаветы Петровны и др.

Несколько картин Айвазовского (Бури, пирамиды освещен<ные>. Заход солнца).

Маковский. Гладильщицы

Крамской. Портрет неизвестной.

Ярославские художники: Мыльников, Батюков, Перелетчиков, и др.

Рядом А. Степанов и И. Левитан (друзья).

Левитана «Вечер на даче» впечатляет, а этюды «Весна» и «Осень» — так себе.

Интересно: тут есть две картины Саврасова — слабенькие. Видимо, «Грачи прилетели» — единственная картина, но как много и весомо она отметила творческий облик художника.

В музее есть скульптурные работы Опекушина (Пушкин из терракот[ового] дерева и модель из бронзы памятника Пушкина на Тверском бульваре в Москве), кроме того П. Антокольский — Мефистофель и Ярослав Мудрый, а также Гинцбург…)

Самое большое впечатление оставляет зал, где представлены И. Грабарь («Иней» и «Сирень и незабудки») Б. Кустодиев (Портреты Михайлова и Смирновой — худенькая женщина в голубом, третья— в Венеции..) Серебрякова — «Пашня». Головин — «Серебристые ветлы».

Много натюрмортов К. Коровина. Кончаловский, Рыков, Крымов. Словом редко, где собраны вместе такие хорошие картины.

Да, на Волге любят искусство и бережно его собирают. Жаль только, что им не дают возможность издавать!!! На память купили билеты Всесоюзн. художеств, лотереи 1977 года. Авось — повезет.

К. Брюллов — «Мальчик с собакой». Мы сразу вспомнили илькаевского пса (Р.И. Илькаев — будущий академик и директор ВНИИЭФ. — С.К.).

28. VII.

От Ярославля плывем без остановок по Рыбинскому водохранилищу. Ночью шлюзовались (поднимались в последний раз в Череповце, затем в Волго-Балте будем только опускаться). Пасмурно. Штиль. Легкий дождик.

К 11 часам вновь стало светлее, берега насыщены большой сочной зеленью. Это как-то невольно связывается с северным краем (судя по описаниям Ф. Абрамова). Палуба полна контрастов: отцветающие дамы и пенсионеры с холеными молодыми детьми и внуками.

Народ сходится туго. Пока группки ограничены прежним знакомством. Папы и мамы демонстрируют своих дочек в разных нарядах. Иванов — порт самый крупный на Волго-Балте. Сегодня произошло событие — первый раз все помылись в душе. Инняка проявила смелость и находчивость — договорилась (!). К сожалению, это событие приходится отмечать, т. к. теплоход «М. Кутузов» это далеко не «М. Горький», где в каждой каюте был свой собственный душ, и поэтому это было незаметной роскошью. А здесь всего 2 душа на 340 человек.

Странно — ведь строили немцы — чистюли (может потому что ГДР/овцы по нашему заказу).

Вновь пошел мелкий дождь. Все стало серым и приобрело нестеровские краски. Что нас ждет завтра на о. Валааме. У Инняки начала ныть рука — она говорит, что это к плохой погоде. Проплыли Горицы. Говорят, тут производились съемки фильма «Калина красная». Плывем по затопленному руслу Шексны. Очень красиво, но неприятно смотреть на торчащие из воды остатки деревень — вроде как останки, трупы.

Посидели у носа. Вдруг поднялась чайка с поверхности воды — оказывается, она сидела на всплывшей рыбине и клевала ее.

28 и 29.VII. 77 г.

28-то одолела лень, так и не написал ни строчки. 29-го рано утром прибыли на о. Валаам.

Место святое, тому подтверждением является то, что после дождя и грозы на ночь оставалось мало надежд на приятную экскурсию, но утром словно все преобразилось: уютная, роскошная бухта Никодима, туман над водой, безоблачное небо и легкая прохлада.

Не успели позавтракать и в 9^00 отправились в долгую — на 4 часа — прогулку по острову. Начали с Кр. Скита, который сложен из кирпича, произведенного на самом острове. Тропами прошли внутрь острова, и, собственно, все своеобразие и прелесть (удивительно!) заключены именно здесь: аллеи из лиственниц и пихты, дубы, даже фруктовые деревья и ягодники — все это было привезено и посажено монахами, включая землю.

Слой чернозема от нескольких см до 0,5 м. Но все это, к сожалению, запущено, а толпы «культурных» туристов в скором времени все это вытопчут.

Внутри острова до 10-ти внутренних замечательно живописных озер, в которых можно купаться — вода заметно прогревается. Но опять приходится сокрушаться — как постепенно засоряются туристами берега.

На острове водятся лоси (до 200 кг), зайцы (даже есть заячий остров), лисы. Сюда прилетает много птиц.

Но вот соловьи тут не приживаются, хотя монахи привезли их сюда несколько сотен. На о. Валаам заметно больше солнечных дней и поддерживается своеобразный микроклимат из-за того, что днем камни заметно прогреваются и ночью отдают тепло.

Наивысшая точка острова достигает 50 м над уровнем воды.

На острове побывали в разные время К. Клодт, И.И. Шишкин, Васильев, Куинджи, П.И. Чайковский, Апухтин и АР- (Н.Д. Рерих)!

Конечно, на острове есть ягоды: черника, земляника. Грибы при нас были представлены сыроежками. Говорят, бывают и другие (лисички, <неразборч.>).

Дышится здесь легко и глубоко, хотя в глубине и сыровато. Н.Д. Рериху в свое время врачи рекомендовали побыть (1918 и 1919 г.г.) здесь с лечебными целями.

Остров некоторое время был захвачен финнами. До сих пор уцелели останки взорванной гостиницы д/финск. офицеров. После ухода финнов здесь было училище морское (младшего состава). Но с началом Отечественной войны к 41 году остров вновь был захвачен и окончательно освобожден в 1944 году.

На остров со времен Екатерины ссылали неугодных Синоду инакомыслящих. Тут были в ссылке Салтыков и современник Сперанского и Пушкина знаменитый китаевед <неразборч.х

Да, сегодня, удивительно солнечный, мягкий и ласковый день — лучший день Ладоги. Диабазы и граниты — основа ценных пород, камни, которые использовались для украшений столичных сооружений. Монахи с о. Валаам ушли к 1928 году, после себя многое разорили, например, отравили внутр. озера.

Во время захвата острова финнами здесь была некоторое время Анна Вырубова. На острове после окончания Великой Отечественной войны был организован интернат для инвалидов Отечеств, войны, которые по разным причинам не захотели (возможно и не могли) вернуться к своим семьям. Сейчас их осталось всего 12 человек.

31. VII. и 1.VIII

Ленинград. Прибыли к речному вокзалу у Володарского моста в 11.00. Пасмурно, но мы же оделись.

Быстро покидаем т/х и, к нашему удивлению, несмотря на отвратительную организацию туристских дел на т/х, сразу же попадаем в автобус предприимчивого шофера, который за 30 мин. довез нас до «Европейской».

Это вдвойне получилось удачно, т. к. быстро, и прибавилась возможность посмотреть по пути Невский район и половину Невского проспекта. Мы примерно на полчаса опередили основную группу туристов т/х «М. Кутузова», и дополнительно получили возможность осмотреть ул. Бродского (филармонию, Европейскую гостиницу), памятник Пушкину — Аникушина. Памятник выполнен замечательно, пожалуй, не уступает знаменитому московскому на Тверском бульваре Опекушина. В Ленинграде Пушкин был молодой, сам памятник расположен в исключительно удачном месте (в центре сада на Михайловской площади).

«Баня — парит, баня — правит» (на о. Кижи)

«Дом без (балкона), что мужик без бороды» (о. Кижи).

Казань

Стакан нефти стоит меньше, чем стакан воды.

Кострома

Чай на Руси начали пить в 1638 году, когда хан Кичук подарил Романовым ~ 200 пачек чая.

Саратов

Дождь, грязь. Музей Радищева в полном запустении. Нет света, полы в аварийном состоянии, и самый большой и интересный зал, (где Христос на берегу озера), Левитан, Репин, Васильев и др. не пускают.

Замечательная люстра из цветного венецианского стекла снята во время ремонта и служители не знают, где она.

Да, в дождь Саратов особенно непригляден. Вообще лучше не стоит дважды посещать то место, которое в первый раз особо впечатлило.

Такое — горе-ощущение осталось от посещения Ипатьевского монастыря. Вообще экскурсионный конвейер начал халтурить. Абсолютно не дают возможности что-либо посмотреть и впечатлиться.

Уже получили от Нины два письма: 1-е в Петрозаводске и 2-е в Саратове, и оба раза неожиданно (!).

Плывем к Волгограду, дождь и ветер забрызгивают окна. Хорошо хотя бы то, что не жарко.

ВОТ ТАКОЙ вот дневник — на мой взгляд, читающийся легко, с интересом и с пользой. Из него видно, что уже тогда на той «Большой земле», ради спокойствия которой существовала Саровская «Зона», далеко не все было благополучно. И от этого у Давида Абрамовича на душе, при всей радости от отпуска, саднило, а социальная его досада прорывалось в скупых, но емких строчках дневника.

В год того путешествия — в феврале — Фишману исполнилось шестьдесят лет. В тот же год стране, ровесником которой он был, исполнялось тоже шестьдесят лет, и все готовились к этому — тогда такому торжественному — юбилею. Где-то в недрах государственной машины составлялись и утверждались списки награждений, и в этих списках через край было тех, кто спустя полтора десятка лет с упоением будет разрушать и предавать возвысившую их страну. А вот Фишмана в этих списках — несмотря на огромные его заслуги, на личный юбилейный повод — не было. В 1976 году он получил орден

Октябрьской Революции, и это была последняя его правительственная награда… Последняя, полученная им от страны, ровесником которой он был.

Вернемся, впрочем, от прямого рассказа героя книги к рассказу о нем.

Глава 9

Неполученная вторая Звезда и горбачевские моратории

В 1982 году — как раз в День советской милиции — радио- и телеканалы СССР сообщили о смерти Брежнева. То, что в стране не все ладно, и даже очень неладно, понимали все, но мало кто тогда догадывался, чем все это кончится.

К тому времени даже многие смежники ВНИИЭФ разучились работать так, как работали прежде, но ядерщики еще сохраняли достаточно боевой тонус и работать все еще умели. Тому был ряд причин, начиная с особого кадрового отбора молодых специалистов и заканчивая неплохой оплатой труда уже с первых лет работы в институте. Так что в чисто профессиональном плане смерть Брежнева, а затем и смерть Андропова в 1984 году, на общую рабочую атмосферу повлияли мало. «Объект» пока работал, а не имитировал бурную деятельность.

В 1984 году ВНИИЭФ отметил юбилей местного, однако немалого значения: академику Харитону в конце февраля исполнилось восемьдесят лет. Юлий Борисович дожил до девяноста двух, так что в восемьдесят он был еще «в форме». Во всяком случае, в свой кабинет на втором этаже внииэфовского «Белого дома» — здания № 87/1, поднимался не на лифте, а по лестнице. К тому же — через одну ступеньку, как и всю жизнь до этого.

От тех дней сохранились черновики речи и тоста Фишмана в честь Харитона, и один черновик (судя по всему, самый первый и поэтому самый «сочный»), приводится ниже:

«Дорогой Юлий Борисович!

Дорогие товарищи!

Как-то в угаре непрерывной и титанической работы незаметно промелькнули Ваши, Юлий Борисович, юбилеи (50, 60, 70 и 75 лет), и вот незаметно подкралось 80-летие.

Почти половина прожитого отдана великому служению науке во имя Мира, которая в современных условиях равноценна борьбе (за право человеческого существования), за само существование жизни на земле.

Вряд ли какие-то, даже необыкновенные, слова могут сказать больше, чем сам факт столь длительной и не знающей устали Работы с большой буквы.

От всей души желаю одного, но самого главного — пусть все также продолжается на благо нашей великой Родины, а Вам, дорогой Юлий Борисович, — здоровья и радости!

27.02.84 г.»

Самому Фишману в этом году оставалось три года до 70-летнего собственного юбилея, и все, что он намеревался сказать Юлию Борисовичу — легендарному «ЮБ», можно было со спокойной совестью отнести и к самому Давиду Абрамовичу— тоже легендарному

«ДАФу». Именно что «в угаре непрерывной и титанической работы» в Сарове незаметно пролетело уже без малого сорок лет его жизни, и уже четверть века Фишман отвечал за конструкторскую разработку основной гаммы ядерных и термоядерных зарядов, входящих в ядерное боевое оснащение всех видов и родов Вооруженных Сил СССР.

Тот год был отмечен и юбилеем академика Зельдовича— в марте ему исполнялось семьдесят. Зельдович давно от оружейной тематики отошел, и, получив свои три Золотые Звезды, жил в Москве. Фишман в письме ему (ниже дан тоже черновик) писал:

«Дорогой Яков Борисович!

По правде говоря, никак не верится, что Вам уже 70!

Расстались мы с Вами уже порядком, но для нас, конструкторов, Вы навсегда останетесь молодым увлеченным, блестящим ученым — олицетворением выдающегося физика.

Не забывайте доброе время, когда мы вместе славно трудились.

Оставайтесь долго, долго таким, как мы увидели Вас по ТВ 28 февраля 1984 года.

Д.А Фишман.

08.03.84 г.».

Что ж, «подкравшиеся» юбилеи корифеев сами по себе заставляли вспоминать, оценивать, сопоставлять. Фишман ведь и сам был корифеем: более сильной, влиятельной и уважаемой фигуры среди конструкторов-зарядчиков в СССР не имелось.

Главный конструктор зарядов во ВНИИЭФ — генерал-лейтенант Е.А. Негин, с 1974 года был членом-корреспонден-том, а с 1979 года — действительным членом Академии наук СССР. Роль Фишмана в советском зарядостроении была, как минимум, не меньшей, а как «чистого» конструктора — ведущей. И в 1984 году Ученый совет Всесоюзного НИИ экспериментальной физики выдвинул первого заместителя Главного Конструктора ВНИИЭФ Д.А. Фишмана кандидатом в члены-корреспонденты Академии наук СССР по отделению механики.

В особых комментариях этот факт не нуждался. Фишман — соратник и коллега блестящей плеяды советских академиков Курчатова, Харитона, Тамма, Зельдовича, Сахарова,

Негина, Забабахина, Флерова в стенах Академии наук не выглядел бы несоразмерно и чужеродно.

К выборам в Академии необходимо было подготовить открытую характеристику на кандидата, но что можно было написать в открытом документе — без грифа не то что «Особой важности», но, хотя бы, «Совершенно секретно»?

В итоге в характеристике было написано вот что:

«Характеристика к выборам в АН СССР

КАНДИДАТ В ЧЛЕНЫ-КОРРЕСПОНДЕНТЫ АН СССР ПО СПЕЦИАЛЬНОСТИ «МЕХАНИКА»

ФИШМАН ДАВИД АБРАМОВИЧ

Первый заместитель главного конструктора ВНИИ-ЭФ, 1917 года рождения, еврей, член КПСС, доктор технических наук, профессор, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственных премий.

Фишман Д.А. - специалист в области механики, крупный конструктор, ученый, автор многих научно-технических работ и изобретений.

Конструкторская деятельность Д.А. Фишмана началась в 1941 г. после окончания Ленинградского политехнического института. Первые его конструкторские работы были связаны с созданием танковых и авиационных дизелей.

С 1948 г. по настоящее время т. Фишман Д.А. работает во Всесоюзном научно-исследовательском институте экспериментальной физики, где занимается конструкторскими разработками новой техники и методов ее экспериментальной отработки на воздействие сложного комплекса эксплуатационных нагрузок.

Уже в первые годы работы во ВНИИЭФ, которую Д.А. Фишман начинал под руководством академиков Ю.Б. Харитона, Я.Б. Зельдовича, Е.А. Негина, Е.И. Забабахина, члена-корреспондента АН СССР Н.Л. Духова, проявилась его высокая ответственность, настойчивость, последовательность и твердая точка зрения в научно-технических основах разрабатываемых конструкций. Он является участником конструкторско-технологической разработки механических узлов из необычных, принципиально новых материалов первого изделия, созданного в стране.

Он один из руководителей коллектива конструкторов института, который в творческом содружестве с академиком С.П. Королевым, членами-корреспондентами АН СССР К.Д. Бушуевым, Н.Л. Духовым и их сотрудниками участвовал в создании первых образцов новой отечественной техники.

С 1959 г. Д.А. Фишман назначается на должность Первого заместителя Главного конструктора ВНИИЭФ и с этого момента становится одним из руководителей всей конструкторской деятельности в институте.

Под его руководством и при непосредственном творческом участии выполнен ряд конструкторских работ пионерского основополагающего характера, решен комплекс сложных научно-технических проблем, связанных с разработкой методов лабораторных испытаний, отработкой технологии изготовления и способов контроля принципиально новых механических узлов, создан ряд конструкций с рекордными характеристиками и высокой технико-экономической эффективностью.

Плодотворная конструкторская и научно-техническая деятельность т.

Фишмана Д.А. отмечена Ленинской и тремя Государственными премиями.

За особые заслуги перед страной в 1962 г. он удостоен звания Героя Социалистического Труда, награжден многими орденами и медалями СССР.

Много внимания и времени Д.А. Фишман уделяет воспитанию и научному росту кадров. Многие его аспиранты и ученики защитили диссертации и стали ведущими специалистами в институте и в отрасли. Его усилиями создана школа конструкторов института нового научно-технического направления.

Д.А. Фишман является членом 4 ученых Советов по присуждению степеней доктора и кандидата наук, он председатель секции научно-технического совета института, член НТС-2 Министерства.

Крупный конструктор и ученый, трудами которого создана самая передовая техника, профессор Фишман Д.А. является достойным кандидатом в члены-корреспонденты АН СССР по отделению механики и процессов управления, специальность «Механика».

Д.А.Фишман выдвинут кандидатом в члены-корреспонденты АН СССР по специальности «Механика» Ученым советом Всесоюзного научноисследовательского института экспериментальной физики.

06.10.84

БЫЛ ЛИ Фишман ученым? Его непосредственный начальник — Главный конструктор Негин говорил, правда, что не поймешь, где кончается Фишман-физик и начинается Фишман-инженер, конструктор… Но так ли оно было на деле?

Конечно, Фишман не был физиком в том смысле, что физические проблемы оружие не разрабатывал, хотя и разбирался в них не дилетантски. Но и просто как об инженере, занятом только проблемами конструирования и т. п., о Фишмане говорить нельзя.

Был ли ученым академик-ракетчик Королев?

Да, конечно! Без научного подхода к проблемам ракетно-космической техники ни далеко, ни высоко не улетишь.

А был ли ученым академик-авиаконструктор Туполев?

Вне сомнений! И современный самолет без заложенных в него научных решений много не налетает.

Вот так и с Фишманом. Он, конечно же, был ученым — ученым-«прикладником», не только понимающим научные проблемы инженерной разработки зарядов, но и выявляющим эти проблемы. Причем выявлял их Давид Абрамович и как инженер, и как ученый, а затем — как ученый и инженер, он намечал методы исследования и решения проблем.

Методология его была типично научной, но результатом было не открытие, а конструкция заряда — в идеале серийно пригодная. И вот тут возникала уже отнюдь не научная, и не инженерная, а психологическая проблема. Избираться в Академию наук СССР Фишман мог только по Отделению механики, а не атомной физики. А кто на Отделении механики мог до конца осознать всю специфику проблем разработки ядерных зарядов? Эта сфера была закрыта для непосвященных наглухо — намного более жестко, чем разработки ракет, самолетов, вертолетов, танков, подводных лодок. Статусный же «поплавок» держал Фишмана, все же не очень — как-никак, для внешнего мира он был всего лишь Первый зам, а не Главный.

Так что избрание Фишмана в Академию наук не состоялось, хотя Давид Абрамович, академического признания заслуживал.

В 1987 году Фишману исполнялось семьдесят, и, вообще-то, — по всему его послужному списку, эту дату должна была бы осветить вторая Звезда Героя Социалистического Труда. Он удостоился этого звания в сорок пять лет — в 1962 году, однако с тех пор прошло уже четверть века — и каких!

До 1962 года Фишман сделал много, но впоследствии — как минимум — не меньше. Да что там! Конечно, он сделал намного больше — ведь результатом его усилий стали не только новые системы оружия во множественном числе, но и мощный научноконструкторский коллектив, на который Давид Абрамович неизгладимо наложил отпечаток своей личности.

Однако тут, надо полагать (именно «полагать», поскольку точной информации мы не имеем) сработали все те же «статусные» соображения. И момент этот, на мой взгляд, заслуживает того, чтобы на нем остановиться — как на примете пост-брежневского времени.

Главный конструктор КБ-1 ВНИИЭФ Е.А. Негин (1921 года рождения) был «просто» Героем Социалистического Труда с 1956 года, Главный конструктор КБ-2 ВНИИЭФ С.Г. Кочарянц (1909 г.р.) — с 1962 года, как и Фишман. При этом на «Объекте» тогда работали «просто» Герои физики Ю.А. Трутнев, Ю.А. Романов, А.И. Павловский, В.А. Цукерман, г. А. Гончаров, Главный инженер ВНИИЭФ Н.А. Петров, директор завода № 1 Е.Г.

Шелатонь и токарь Н.И. Верещагин.

Научный руководитель ВНИИЭФ Ю.Б. Харитон был трижды Героем, но это был Харитон, «ЮБ»!

«Просто» Героями были и корифеи «Нового объекта»: Научный руководитель Е.И. Забабахин с 1953 года, и Главный конструктор КБ-1 ВНИИТФ Б.В. Литвинов (1929 г.р.) с 1981 года.

А.Д. Захаренков — первый заместитель министра среднего машиностроения СССР Е.П. Славского (трижды Героя Социалистического Труда) тоже был «просто» Героем с 1961 года, как и начальник «зарядного» Главного управления МСМ г. А. Цырков, получивший звезду Героя в 1976 году.

Получить при таком «раскладе» вторую — пусть и трижды заслуженную, Золотую Звезду Фишману было практически нереально. Правда, Главный конструктор КБ-2 ВНИИЭФ Самвел Григорьевич Кочарянц в 1984 году вторую Звезду получил, и даже не к юбилею! Но он был, во-первых, Главным конструктором, а, во-вторых, его награждение стало результатом чего-то вроде начальственного недосмотра — о точных мотивах история умалчивает. Впрочем, говорят, что Кочарянцу как разработчику ядерного боеприпаса в составе ракетного комплекса вторая Звезда приходила до этого не раз, но «уплывала» в начальственные сферы.

В свое время, особенно — в эпоху Сталина, люди, заслужившие это, в считанные годы становились даже трижды Героями Социалистического Труда — как тот же Харитон (1949, 1951, 1953), как Зельдович (1949, 1953, 1956), Щелкин (1949, 1951, 1953), Духов (1945, 1953, 195б).

Теперь же все чаще награждали не столько за реальные успехи, сколько «в очередь». Да и то не всегда!

Скажем, Борис Глебович Музруков… Живая легенда: в брежневскую пору он оставался единственным из всех ядерщиков СССР, который был в переписке с самим Сталиным! Повод, правда, был не самым приятным — во время войны Верховный Главнокомандующий прислал директору «Уралмаша» Музрукову очень жесткую телеграмму насчет недопоставок танков на фронт. Тем не менее, войну Борис Глебович закончил генерал-майором и Героем Социалистического Труда. В 1949 году он по прямой инициативе Сталина стал одним из первых дважды Героев Социалистического Труда — за руководство первым «плутониевым» комбинатом № 817. Там, однажды, когда на реакторе случилась авария, пришлось сжечь генеральскую шинель Музрукова — так от нее «фонило»!

С середины 50-х годов до середины 70-х годов Музруков руководил Саровским «Объектом». Почти двадцать лет огромной ответственности, решение эпохальных задач. В 1964 году — 60-летний юбилей, в 1974 году — 70-летний юбилей. Кому, как не Музрукову давать третью Золотую Звезду? Однако он ее не получил — министр Славский не смог простить Музрукову, что тот, когда Славский не справился, сменил его на посту директора 817-го комбината по указанию Берии.

Увы, «бароны» старели, и кое-кто менялся не в лучшую сторону.

Впрочем, что там — вторая Золотая Звезда! 70-летний юбилей Фишмана, пришедшийся на год 70-летия Октября, вообще не был отмечен какой-либо высокой наградой — даже орденом! И это особо удивительным не было — в горбачевском СССР ядерщиков уже награждали более чем скупо. Сказалось общее изменение атмосферы в стране: былой героический Советский Союз все более становился страной антисоветской, анти-героической.

Так, академику, генерал-лейтенанту, Герою Социалистического Труда Е.А. Негину семьдесят лет исполнилось 16 января 1991 года — еще при «живом» Советском Союзе. И заслуги перед Родиной, и статус, и юбилейная дата давали все основания для награждения крупнейшего «бомбодела» страны второй Золотой Звездой. Да и относительно свежий «внииэфовский» прецедент имелся в виде С.Г. Кочарянца. Тем не менее, «генерал», как заглазно называли на «Объекте» Евгения Аркадьевича, дважды Героем тоже не стал. Зато под трескотню об ускорении и перестройке начиналось размывание нравственных и общественных ценностей, а под болтовню о «новом мышлении» готовилась идейная база разрушения оборонной работы вообще и ядерной оружейной работы — в особенности.

Евгений Георгиевич Малыхин — яркий соратник Давида Абрамовича по «термоядерному» направлению разработки зарядов, когда Фишмана уже не было в живых, написал:

«Начало перестройки, по моему мнению, воспринял Давид Абрамович с большим недоверием. Своим личным примером он хотел перевести (отвести) разрушительность перестройки с общественных отношений на личное самоусовершенствование. То есть идея перестройки, по его мнению, должна была затрагивать со знаком «плюс» только такие стороны жизни как дисциплина, трудолюбие, отношение к своим обязанностям, организация труда и т. д., но — не основы нашего строя».

Увы, высшее «руководство» СССР смотрело на задачи «перестройки» иначе.

В 1986 году Давиду Абрамовичу было присвоено звание «Заслуженный деятель науки и техники РСФСР». Оно было в некотором смысле компенсацией за неизбрание в Академию наук, и почетное звание оказалось последней наградой оружейнику Фишману от государства.

В том же году, когда Фишман получил это звание, началась бесславная полоса односторонних горбачевских мораториев на ядерные испытания. Горбачев с самых разных трибун разглагольствовал о возможности «безъядерного мира к 2000-му году», а односторонние моратории стали эффективным методом разгрома — и морального, и организационного, и научно-технического — ядерной оружейной работы. Срок одного моратория заканчивался, но его — без предварительной консультации с оружейниками или, хотя бы, уведомления их — вновь продлевали. И в недоброй памяти горбачевские времена приходилось возвращать эшелоны экспедиций с пути на полигоны.

Одно это влетало в копеечку!

О продлении мораториев знали даже клерки в горбачевском ЦК КПСС, а вовремя известить оружейников загнивающая Власть не удосуживалась.

На Западе «Горби» охотно аплодировали, но разоружаться никто не собирался — в ядерных державах работа над оружейными программами скорее даже усилилась. Готовясь загнать ядерную Россию в «мышеловку» запрета испытаний, Соединенные Штаты Америки и Франция проводили новые серии испытаний, чтобы обеспечить себе информационный «запас прочности» на долгие годы без «полигона».

Уже это давало Фишману и вообще ядерщикам вполне профессиональные поводы для раздумий и сомнений, но в первые годы происходящее оправдывали традиционным: «Москве виднее»…

ПРИШЕЛ час, и 21 февраля 1987 года Давиду Абрамовичу Фишману исполнилось семьдесят лет. К юбилею в институте — как водится — выпустили скромный буклетик-извещение. На обложке стояла цифра «70» с перекрещенными лавровыми веточками под ней.

Внутри на одной стороне было фото. Фишман был снят со звездой Героя, с двумя орденами Ленина и двумя — Трудового Красного Знамени, с лауреатскими знаками лауреата Ленинской и двух Сталинских (теперь их именовали Государственными) премий.

На другой внутренней стороне шел текст:

21 февраля 1987 года исполняется семьдесят лет первому заместителю главного конструктора предприятия,

Герою Социалистического Труда, лауреату Ленинской и Государственных премий, заслуженному деятелю науки и техники, доктору технических наук, профессору Давиду Абрамовичу ФИШМАНУ

На последней, оборотной, стороне сообщалось:

По желанию юбиляра официальное чествование проводиться не будет.

Поздравления и приветствия можно направлять почтой по адресу:

103300, Москва, Центр 300 или поздравить лично 20 февраля 1987 г.

Конечно, Давид Абрамович был весьма скромным человеком, но отказ от официального чествования был вызван, пожалуй, не только скромностью. До громких ли слов об успехах юбиляра, до воспоминаний ли об испытаниях РДС-1 и РДС-6с было теперь — когда ядерные полигоны хирели, как и сама ядерная оружейная деятельность страны.

Неотмеченный официально ни в СССР, ни в отрасли, ни во ВНИИЭФ юбилей атомного конструктора № 1 тогда особого дискомфорта ни у кого не вызвал, так как сам Давид Абрамович виду не подавал… Мол, не захотел — и все!

Но в числе других подобных фактов — типа односторонних мораториев, этот факт был, как сейчас, понятно, «знаковым».

«Перестройка» тем временем крепчала.

Давид Абрамович вначале воспринял идеи «ускорения» всерьез и думал на этот счет немало. В записной книжке, куда он записывал что-то вроде набросков учебника по конструированию, Фишман в 1986 году записал:

«Время частных, также — и одномерных, подходов (одномерных задач) прошло. Теперь, если говорить о проекте в целом и его значительных составных частях, надо стремиться брать полную производную. Нужен комплексный подход.

Это никак не должно исключать на определенных уровнях конструирования поиск (в порядке создания задела) частных наилучших решений — создание альтернативных вариантов. Это — обычно, кроме самых тривиальных случаев, когда, например, быстрота требует использования уже ранее найденных и, тем более, привлекательных решений».

С одной стороны, запись касалась проблем чисто оружейных, это было понятно уже по употреблению слова «одномерный» — оно у оружейников имеет вполне определенный профессиональный смысл. Расчеты работы заряда могут быть одномерными, то есть, в линейной постановке — самой примитивной и очень неточно отражающей действительную физическую картину процесса ядерного взрыва. Расчеты работы заряда могут быть двумерными — то есть, в двух измерениях, в плоскости, когда мы больше приближаемся к реальности.

И, наконец, есть наиболее точные и представительные, но и наиболее сложные трехмерные расчеты, когда картина процесса рассматривается и описывается во всех трех измерениях, то есть — в пространстве.

Это — в физике, в науке.

Но, с другой стороны, и к жизни тоже ведь возможны разные подходы: от примитивных одномерных до непростых трехмерных. Мало кто понимал это так же хорошо, как Фишман и люди его поколения — они-то насмотрелись и нахлебались за свою жизнь и одних, и других, и третьих подходов.

Трехмерные Сталин и Берия.

Одномерный Хрущев…

Двумерный Брежнев…

И вот теперь — Горбачев.

Каким же будет он?

Да, Фишман размышлял.

И в том же блокноте он отдельно, еще раз, повторяя и развивая мысль, записал: «Время частных производных прошло. Нужен всесторонний, комплексный подход. В этом смысле нужно «новое мышление»». Это и есть современный подход»».

И уж тут он имел в виду не только научные и конструкторские проблемы зарядостроения, а всю страну, в которой была провозглашена «перестройка». Но как разительно отличался взгляд Инженера и Человека Фишмана на «новое мышление» от взглядов и позиции на сей счет последнего Генсека — иуды Горбачева!

Впрочем, мало кто в те, первые «перестроечные», годы сумел рассмотреть в Горбачеве именно иуду, ренегата, предателя. В первые годы людям хотелось верить в лучшее, и 16 мая 1987 года Фишман записал в дневнике: «Конечно, петух не делает утра, но он будит».

Лишь позднее стало ясно, что над страной вещал не звонкий петух, а черный ворон.

Глава 10

Перестройка: от атомной бомбы к сушилкам для грибов

ТО ВРЕМЯ на памяти все еще у многих и у всех честных людей — на памяти недоброй. Да, вначале рождались надежды на подлинное обновление страны, но со временем надежды сменились недоумением, а еще позднее — горечью.

Но было ведь и время надежд.

В январе 1987 года Фишман готовился к выступлению на партийно-хозяйственном активе КБ, и остались тезисы этого выступления. Сегодня их уже можно рассматривать как один из исторических документов тех лет.

Так, например, Давид Абрамович записал:

«Партией намечена коренная перестройка всех (без исключения) сфер нашей общественной жизни. Достижения значительно были высокого уровня развития страны.

В докладе Горбачева М.С. с полной откровенностью сказано, что в 70-х, начале 80-х годов было отсутствие в высших эшелонах партии правильной оценки понимания дел в экономике, социальной и духовной сферах общества. Это начало приводить к своеобразному механизму торможения, замедлившему прогрессивное развитие, ограничивающее использование преимуществ социалистического строя.

Анализ, проведенный партией, показал, что необходима только коренная революционная перестройка — этот всесторонний, всеобъемлющий процесс, цель которого — глубокое обновление всех сторон нашей жизни»…

В особых комментариях эти записи сегодня не нуждаются, но дальше шли и более любопытные с позиций сегодняшнего дня мысли:

«Перестройка — это не кампания, а длительный, долговременный процесс, особенно в сфере формирования духовности, нравственности и этики взаимоотношений между людьми и коллективами людей.

.. Можно себе приблизительно представить также этапы перестройки:

Программа min: — I этап.

а). Усиление дисциплины, повышение ответственности исполнителей и руководителей.

б). Организ[ационно]-технические меры, повышающие производительность труда, рентабельность. Повышение качества и надежности на действующем оборудовании.

в). Поднятие уровня планирования и отчетности.

г). Правильная организация труда и его стимулирование.

II — этап.

а) Интенсификация процесса производства на базе научно-технического процесса (замена оборудования, внедрение роботов, вычислительной техники во все сферы научно-технической деятельности — но с применением, внедрением передовых безотходных, экономичных] технологий).

б) Поднятие качества и надежности, безопасности на высочайший уровень.

в) Обеспечение экологии сохранение природных богатств.

г) Экономия во всем (энергия, материальные ресурсы).»

Каким далеким оказалось все, записанное Фишманом, от действительной программы Горбачева и горбачевцев. Фишман и страна рассчитывали на программу созидания, а горбачевские «агенты влияния» готовились реализовать программу демонтажа социализма.

Не могу не привести и еще одной записи из тезисов выступления Фишмана перед своими подчиненными в начале 1987 года:

«И, наконец, напомню давно известное изречение: «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи». Сейчас, после трудно прожитых лет, когда началась, как говорится, эрозия духовных и материальных ценностей социалистического строя эти нравственные понятия требуют, чтобы вновь на них сосредоточить внимание и главные наши силы — со всей искренностью и душой.

А кто самостоятельно с этим не справится — помочь ему».

Как все это было верно, и как все это было наивно, простодушно! Но ведь Фишман формировался эпохой героев, а теперь наступала пора негодяев. И непросто было человеку, привыкшему к честной работе и ответственности перед государством, обществом и партией, понять смысл не речей, а действий Горбачева, Ельцина и остальных иуд.

Собираясь сказать об общих проблемах страны, Фишман затем был намерен перейти, естественно, к проблемам профессиональным. Позволить себе записать что-то конкретное в обычной записной книжке, а не в «грифованной» тетради, он не мог, однако показателен следующий тезис:

«Что же означает перестройка для нас. нашего института?

Прежде всего, в глобальном масштабе — заставить американцев и [их] руководство «бороться за мир (!)».»

Это написал не пацифист, а оружейник, один из выдающихся создателей самого грозного в истории мира оружия! И написал, готовясь не к интервью, а к чисто внутреннему, закрытому партийно-хозяйственному активу. Не думаю, чтобы подобными целевыми жизненными установками пользовались, так сказать, коллеги Фишмана по ту сторону океана.

ДА, ДЛЯ УЧАСТНИКОВ партийно-хозяйственного актива зарядного КБ в ядерном оружейном центре задача заставить Америку «бороться за мир» заключалась в разработке все более совершенных средств ответного удара СССР — в случае первого удара США. Если наш сокрушающий ответный удар гарантирован при любых условиях, то исключается и первый удар США — эту аксиому ядерного сдерживания в СССР усвоили крепко.

Речь могла идти только об ответном нашем ударе, и делом Фишмана всю его жизнь были мир, оборона, а не война и нападение. Первым мог быть только гипотетический ядерный удар США — ведь Америка с самого начала своей ядерной оружейной работы создавала оружие агрессии. И только мощные стратегические силы советского ответного удара обесценивали идеи обезоруживающего удара США по России и тем самым вынуждали руководство Америки искать путей к миру. Оружейники это понимали, но понимали ли это в горбачевском Кремле?

Оружейник Фишман стремился к объемному, трехмерному восприятию как своих профессиональных проблем и задач, так и проблем и задач всего советского общества. А к чему стремился не одномерный даже, не линейный, а «точечный», так сказать, Горбачев?

Примитивный сам, этот политический прощелыга и тупица одновременно, имел микроскопические представления о том, что для компетентного лидера является азбучными истинами. Но этот прощелыга руководил страной, и это не могло не наводить на размышления. А о чем мог размышлять Фишман в первую голову, как не о том деле, которым руководил вот уже почти тридцать лет?

Но вот как он собирался говорить об этом со своими товарищами по разработке ядерного оружия:

«Следует всячески развивать нравственное и этическое поведение в процессе конструирования, которое включает в себя, прежде всего, честное, ответственное отношение к порученному делу.

Уважение к чужому труду, отсутствие высокомерия, зазнайства, критическое и самокритическое отношение, прежде всего, к своим решениям.

Следует заметить, что именно эта сторона наших взаимоотношений, есть источник наших потенциальных возможностей, которые при их реализации могут заметно поднять производительность труда.

Хочу обратить внимание и на такую сторону нашего бытия — устроенность и мир в семье. Это — также бесспорный фактор, способствующий ускорению общего благосостояния общества (обратная связь).»

Каково?

Ну, куда ни шло — эстетика конструирования. Скажем, Туполев, да и не он один, считал, что самолет, некрасиво выглядящий, и летать хорошо не будет. Но этика конструирования? И мир в семье как фактор благосостояния общества?

Нет, воля ваша, но так мог мыслить лишь очень нестандартный человек и непременно — подлинно советский человек.

Давид Фишман им и был, до конца.

В начале 1987 года он еще был уверен в том, что его и его подчиненных работа нужна России, которая «делает сама», и формулировал перспективные задачи для оружейников:

«Диалектика конструирования это, помимо взаимосвязи, правильно во времени и в целом определять субординацию явлений, т. е. находить в комплексе главное.

В заключение хочу призвать в своих требованиях подниматься до уровня понимания главной цели, которую партия формулировала в своей программе всемерного и максимального удовлетворения материальных и духовных потребностей. И, что особенно важно, соизмерять свой вклад и возможности в общее дело по достижению этой главной задачи. Тогда родится правильное понимание в пропорциях требований и возможностей по времени».

Пожалуй, ознакомившись с последними, приведенными мной, размышлениями Фишмана, скептик скажет: «Ну, все это верно, но это ведь и банально — общие слова». Что ж, что может быть банальнее истины: «Дважды два — четыре»? Но каким будет итог игнорирования этой истины, пренебрежения ей?

ФИШМАН размышлял — атмосфера 80-х годов давала к тому много поводов и оснований, да и 1987 год наступил — как всегда дважды для Фишмана юбилейный. А семьдесят лет — это семьдесят лет.

Впрочем, не в возрасте даже было дело — в 1987 году Фишман заглядывал далеко в будущее и задумывался о техническом облике зарядов 2000 года, когда ему исполнилось бы — доживи он до 2000 года — восемьдесят три. Но почему бы и нет?! Живой пример был перед глазами — Харитон!

Нет, на философские обобщения подвигало то, что очень уж емкими и для России, и для Фишмана, оказались семь десятилетий XX века с 1917-го года по 1987-й год.

Сколько было сделано!

Какой ценой, какими усилиями!..

И какими людьми.

А теперь все становилось зыбким, неясным. В дневнике появлялись записи:

«Честь истинная — всегда в соответствии с совестью.

Честь ложная — мираж в пустыне, в пустыне человеческой души.

И мираж вредный, созидающий ложные цели, ведущий к расточительности, а иногда и к погибели истинных ценностей.

Различие между совестью и честью. Совесть подсказывает, честь действует. Совесть всегда исходит из глубины души, и совестью человек в той или иной мере очищается.

Совесть не бывает ложной, она бывает приглушенной или слишком преувеличенной (слишком редко).

Но представления о чести бывают совершенно ложными, и эти ложные представления наносят колоссальный ущерб обществу, например, так называемая «честь мундира». У нас исчезли такие несвойственные нашему обществу понятия, как дворянская честь, но, к сожалению, зачастую осталась в практике защита чести мундира».

Как все это было записано верно.

Как точно и глубоко!

Но — не «горбачевщине» ко двору.

ПРОШЕЛ год двойного юбилея — неотмеченного юбилея «ДАФа» и все еще с помпой отмеченного 70-летнего юбилея Октября.

Прошел и следующий — 1988 год, наступил год 1989-й…

Если раньше Фишман ограничивался редкими записями своих мыслей в записных книжках, то с начала «перестройки» обзавелся чем-то вроде дневника и обращался к нему все чаще.

И появлялись такие вот записи:

«Закончился I этап «Перестройки», переходим ко II этапу. К сожалению, пока одни разговоры, нет даже осмысленной программы. Как мне представляется, магистральные пути «перестройки»:

— экономия ресурсов;

— экология;

— качество;

— эффективность;

— комплексность (время частных производных прошло)».

Фишман был, все же, не политиком и не мог видеть с той же отчетливостью, с какой он постигал инженерные проблемы, что в СССР прошло время комплексности и эффективности, за исключением одного лишь вида эффективности — в уничтожении страны. Лишь этот процесс шел все более эффективно и интенсивно.

Однажды, в начале перестройки, у начальника 19-го сектора КБ-1 Лобанова случился разговор с Давидом Абрамовичем «на тему, — как определял сам Лобанов, — ее (перестройкии — С.К.) последствий». Подводя итог, Фишман сказал тогда полушутя, полусерьезно: «При Брежневе мы понебрежничали, а при Горбачеве и позже — погорбатимся».

Тогда Давид Абрамович думал, все же, что он всего лишь удачно скаламбурил. Да, собственно, тогда он и смысл в свой каламбур вкладывал, если вдуматься, оптимистический. Мол, при Брежневе страна распустилась, а при Горбачеве придется потрудиться, «погорбатиться».

Но при Горбачеве от пресловутого «застоя» (с точки зрения статистики дай нам Бог такого «застоя» сейчас!) страна все явственней скатывалась к откровенному развалу. К началу 90-х годов стало ясно, что время созидательной работы прошло. Горбачевские моратории расшатали ядерный оружейный комплекс, а впереди были еще более тяжелые времена. Сама жизнь, наплевательское отношение высшего руководства государства к проблемам ядерного оружия и ядерщиков-оружейников заставляли задумываться уже об ином.

Где-то за год до смерти Фишмана в его кабинете вечером сидели трое. Все трое знали друг друга давно. Один был признанным лидером, Учителем, двое других — его давними учениками и подчиненными. Впрочем, они тоже давно сами имели кабинеты, подчиненных.

Тема разговора была непростой, тяжелой — происходящее в стране не радовало.

Через много лет один из тогдашних собеседников Давида Абрамовича рассказывал: «Давид ругнул суетливых демократов, расшатывающих устои, сетуя, куда смотрят товарищи по партии. Я, указав на соседа, позволил себе съехидничать (ибо был беспартийным), сказав визави: «Они сие одобрямс». Давид Абрамович, пораженный, произнес: «И ты, Вася?!» На что Вася начал его уверять в своей солидарности.»

Но Фишман уже не слушал — он сел и долго сидел молча.

Любой «кадровый» «бомбодел» Сарова без труда поймет, о каком «Васе» идет речь, но я о том умолчу, щадя память тогдашнего «одобрямса». В своем деле он сделал немало, был и лауреатом Ленинской премии, и кавалером ордена Ленина. Что же до самого рассказчика, то им был Геннадий Иванович Иванов, лауреат Государственной премии СССР. И свой рассказ он завершил грустным резюме: «Я часто думал позже — видимо судьба его оградила и спасла, он не видел развала великой страны, прихода новых идеологов, предательства. Он ушел до всего этого. Не смог бы он встроиться в «горбачевские шутки».»

Да, представить себе Фишмана в роли ельцинского подпевалы как-то не получается.

Позднее — когда Фишмана уже не стало, в начале 90-х годов, Юлий Борисович Харитон, тогда еще Научный руководитель ВНИИЭФ, дал в «Арзамасе-16»-Кремлеве интервью писателю Владимиру Губареву. И на вопрос о том, что изменилось с развалом СССР, ответил:

«Что изменилось? Изменилось отношение к нам. Раньше Генеральный секретарь звонил мне раз в месяц, секретарь ЦК по оборонным вопросам — раз в неделю, ну а Сербин — заведующий оборонным отделом ЦК, каждый день. Нет, совсем не обязательно, что у него были какие-то рабочие вопросы, просто интересовался самочувствием, как дела в семье. Спрашивал, чем может помочь. А в последнее время? Нет, никто не интересуется. Многие наши проблемы решают без нас, не спрашивая ни о чем. Приезжал к нам Ельцин, потом Черномырдин. Сказали, что мы нужны России. И все. На том помощь и кончилась».

Горбачев не удосужился в атомную столицу России даже приехать. Он и его окружение просто громили все, что создавалось трудами десятилетий. Громили во имя уже скорого предательства народа и державы, во имя ничем — кроме предательства — не обусловленной системной капитуляции перед Западом.

Ядерное оружие России было главным препятствием на пути к окончательному унижению и попранию страны, поэтому и удар по его создателям задумывался особенно мощный. Основная его сила пришлась на время уже после ухода Фишмана из жизни, а пока силы разрушения лишь изготавливались. Однако влияние их чувствовалось все явственнее. И как-то Давид Абрамович обронил: «Мы ели до Чернобыля, любили до СПИДа и работали до перестройки».

Горькая шутка в не очень сладкие времена.

Да и было ли это шуткой?

ДАВИД Абрамович переживал, — об этом говорят и записи в записной книжке. Когда в 1989 году начались прямые трансляции заседаний только что избранного, недоброй памяти Съезда народных депутатов СССР, он очень внимательно смотрел эти трансляции, а потом, записывая свои впечатления, волновался, негодовал: «Ну что они творят! Что болтают/»

Фишман сформировал себя смолоду как натуру цельную, чуждую раздвоенности, и теперь удивлялся: «Сделали открытие — «эта проблема неоднозначна»… Да любая проблема неоднозначна!»

Чтобы поточнее узнать значение слова «плюрализм», он не поленился порыться в словаре иностранных слов. Не нашел — видимо, от волнения — и потом ругался в дневнике: «И слова-то такого нет»…

Увы, на рубеже 80-х и 90-х годов это было уже не слово, а символ — двуличия, лицемерия, двойных стандартов и далеко идущих планов разрушителей страны. И уже в 1987 году Фишман записал: «Страх — это область физиологии. Трусость — область нравственности».

Вокруг говорили о «гласности». Но суть и смысл работы оружейников по-прежнему скрывались от широкой общественности. Когда-то в том был высокий государственный резон, но сейчас можно и нужно было показать людям — как ЭТО делалось, какими трудами, как ЭТО было важно для прошлого России. И сказать — как это важно для ее настоящего и будущего. Однако вместо гордого оборонного имени «Кремлев» город Атомной Проблемы по-прежнему мифически именовался «Арзамас-16», а в официальной почтовой переписке — «Москва-300». Стране так и не показывали своих главных оборонщиков. Возможно для того, чтобы их — безымянных — было проще шельмовать.

Потом Саров рассекретили, но не как «Кремлев», а как «Арзамас-16», дав в печати несколько небольших статей. «Атомную» столицу СССР явили стране мимоходом, как будто речь шла о заштатном городишке со свечным заводиком.

Фишман остро интересовался общественными процессами в стране, много читал периодики. Вот перечень его подписки на 1989 год: «Правда», «Советский спорт», «Литературная газета», «Советская культура», «Аргументы и факты», «Неделя», «Сделай сам», журналы «Огонек» и приложение к «Огоньку», «Знамя», «Турист». Но на отдельном «памятном» листике среди записей типа: «Письмо. Гарантии, особенно план 89 г. Экспертизы по безопасности]. Усть-Каменогорск — тантал» и прочего, он вдруг записывает: «Демократия- демократизация. Канал — канализация». Не телевизионные ли каналы он имел в виду?

И вновь среди деловых тезисов в июне 1990 года мелькает фраза: «Новое мышление — новое лукавство».

Не лучшие времена, невеселые констатации. Институт и весь ядерный оружейный комплекс — как и всю страну, вместо новой огромной работы сталкивали в болото «мелочевки», в обиход вошло модное, однако невнятное понятие «конверсия». И Фишман записывал в ежедневник новые «захватывающие» задачи для зарядного КБ-1:

«1. Приспособление д/сушки грибов на газовых плитах

2. Теплица

3. Резинки для тормозной системы и сцепления

4. Сепаратор д/молока

5. Ветряные двигатели

6. Электрокамин

7. Логарифмические линейки д/физиков и конструкторов

8. Аккумуляторы

9. Добавки к маслам».

Предложения эти исходили от подчиненных, а Давид Абрамович их лишь фиксировал. И вряд ли был таким «инициативам» рад. Оружейников, специалистов, умеющих делать на высшем мировом уровне термоядерное оружие, опускали до

«уровня» «проблем» сушки грибов и резинок для тормозных систем. Увы, сам такой перечень говорил о начинающейся растерянности и психологической дезориентации людей. Им начинали твердить о рынке, но они-то владели мастерством создавать хотя и наукоемкую, но абсолютно не рыночную продукцию!

Да, не всегда история Отечества бывает громкой и славной…

Конечно, инженеров-оружейников можно было упрекнуть в том, что они и сами могли бы мыслить масштабнее. Но ведь они и так были заняты более чем масштабными проблемами! У них — в их профессиональной сфере — было немало нерешенных проблем и серьезных замыслов. И вот эти оружейные проблемы государство все более игнорировало. Оно, по сути, поощряло переквалификацию «бомбоделов» в кого угодно — даже в сушильщиков грибов, лишь бы только они отвлеклись от того главного дела, которое умели и любили делать во имя безопасности Родины.

В те же «перестроечные», годы, видимо — вспоминая сделанное и размышляя о жизни и делах людей вообще, Фишман быстрым почерком записал:

«Могучая кучка»

1. Константинов В.А

2. Петров Н.П.

3. Эфрос В.М.

4. Григорьев В.П.

Яковлев Вл. М.

5. Гречишников В.Ф.

Могучая кучка

1. Балакирев

2. Ц.Кюи

3. Бородин

4. Мусоргский

5. Римский-Корсаков»

А ниже, на том же листике:

«Могучая кучка

ВНИИЭФ

ЮБ — ЕА — СГ — ДА — Тр.»

Первый список — это та группа специалистов-дизелистов из Центрального института авиамоторостроения (ЦИАМ), которая в начале 1941 года появилась на Кировском заводе, где уже работал Фишман.

Второй список — знаменитая композиторская «Могучая кучка», чье название стало в России нарицательным.

Однако особенно интересен третий список: «Могучая кучка» ВНИИЭФ! Фишман на людях был подчеркнуто скромен, но, как видим, про себя он вполне сознавал свой масштаб! И включил в «Могучую кучку» ВНИИЭФ наряду с Харитоном (ЮБ), Негиным (ЕА), Кочарянцем (СГ), Трутневым (Юрий Алексеевич Трутнев был обозначен «Тр.» очевидно потому, что инициалы его имени-отчества совпадали с инициалами Юрия Александровича Романова, тоже, надо сказать, игравшего во ВНИИЭФ роль ведущую. — С.К.) и себя…

Как ни посмотри на историю крупнейшего и старейшего центра разработки советского ядерного оружия, интегральная первая пятерка будет именно такой, как ее определил Фишман.

Да, в истории КБ-11- ВНИИЭФ были Павел Зернов, Борис Музруков, Николай Духов, Кирилл Щелкин, Яков Зельдович, Андрей Сахаров, талантливые, безвременно ушедшие Юрий Бабаев и Владимир Гречишников. Но, составляя свою «Могучую кучку», Давид Абрамович явно имел в виду не просто профессиональные заслуги, но суммарный вклад того или иного выдающегося деятеля ВНИИЭФ в создание такого явления жизни страны, как ВНИИЭФ! Не только вклад в достижения зарядостроения, но и в создание самого зарядостроения.

Впрочем, о том — что точно имел в виду Давид Абрамович, можно только гадать.

А сейчас читатель опять сможет услышать самого Фишмана, поскольку следующая глава — состоит, в основном, из записей Давида Абрамовича.

Они, скорее всего, представляли собой что-то вроде зародыша его мемуаров. Эти мысли и заметки «от первого лица» не причесаны и не подвергались редактированию, что, на мой взгляд, является единственно верным.

Глава 11

Фишман вспоминает…

ОСНОВНЫЕ труды Давида Абрамовича хранятся в архивах, охраняемых стальными сейфами, системами сигнализации, часовыми и рядами колючей проволоки. Однако сохранился и небольшой домашний его архив, в котором особое место занимает затрепанная высокая стопа бумажных «носителей информации» — блокнотов и тетрадей с записями о прошлом. Они интересны как сами по себе, так и тем, что Давид Абрамович открывается здесь с новых, и иногда — с неожиданных сторон.

Конечно, воспоминания Давида Абрамовича о старших коллегах могли бы быть намного более полными и живыми, если бы он писал их сейчас — когда о многих деталях и обстоятельствах ядерной оружейной работы можно говорить свободнее. А тогда, в пору максимальной закрытости темы, Фишман, готовя, например, речь о Николае Леонидовиче Духове, прямо указывал в тексте на то, что даже во второй половине 80-х годов он лишен возможности сколько-нибудь подробно и по-профессиональному точно изложить научнотехническую сущность деятельности Н.А. Духова в КБ-11.

Напоминаю еще раз, что стиль Фишмана везде сохранен полностью, лишь в некоторых случаях для смысловой связки вставлены слова, взятые в квадратные скобки. Поскольку ниже приведены чисто «внутренние» записи, то нередкие отрывочность и «телеграфная» краткость (и, напротив, порой длинноты, усложненные обороты, погрешности во внятности изложения и т. п.) вполне объяснимы — писалось-то для себя… Тем не менее, все тексты даются практически в неприкосновенности, чтобы читатель мог получить не приглаженное, а прямое представление о «внутреннем» стиле Давида Абрамовича.

СЛОВО О КУРЧАТОВЕ

Комментарий Сергея Кремлева:

Эти воспоминания Давида Абрамовича составлены из нескольких вариантов, включая его черновые записи. На одном из черновиков воспоминаний имеется и черновик следующего письма к, скорее всего, ветерану ВНИИЭФ, интересующемуся историей, В.И. Ткачеву:

«Вален<тин> Ив<анович>!.

Попросили очень поздно, поэтому только самые общие впечатления: невиданная целеустремленность, масштабность, требовательность, доверие, умение руководить, умение слушать и разговаривать метко, уверенно и убедительно, пытливость во взгляде и вместе с тем чувство товарищества — вроде бы человек [с тобой] советуется.

Подкупающая умная полуоткрытая улыбка»

* * *

На моем письменном столе под стеклом находится чудесный портрет Игоря Васильевича Курчатова. Незаметно идут годы, и вот И.В. Курчатову [исполнилось бы] уже 80 лет. Из 35-ти лет работы во ВНИИЭФ около 15-ти лет мне довелось так или иначе сталкиваться по работе с И.В. Курчатовым и то, что так сильно впечатлило в те годы, заставляет меня все время ощущать незримо его присутствие в моих раздумьях, моей работе и по сей день.

Вчера меня попросили вспомнить о своих встречах с И.В. Курчатовым. Просьба в известной мере озадачила, особенно, когда речь зашла о человеческих мелочах. Нет, Игорь Васильевич вспоминается не через бытовые и другие мелочи, а прежде всего, своей огромностью во всем: как крупнейший ученый-физик нашей страны, как организатор и руководитель невиданной доселе фундаментальной проблемы и как Гражданин и Человек большого мужественного характера.

Невиданная целеустремленность, масштабность и четкость мышления, особая прозорливость, требовательность к себе и другим, умение слушать и разговаривать метко, уверенно и убедительно создавали исключительно творческую атмосферу, подчинявшую и мобилизовывавшую всех вокруг него на разрешение самых трудных и головоломных задач.

Игорь Васильевич умел увлечь, мобилизовать как никто другой и поэтому стал безусловным лидером с непререкаемым авторитетом на всех уровнях научной и трудовой деятельности в нашей стране.

Подкупающая умная полуоткрытая улыбка, искрящийся и пытливый взгляд, оригинальная борода делали весь его облик невероятно одухотворенным и красивым, заставлявшим невольно любоваться им даже во время самых серьезных разговоров с его участием или с ним. А беседы, которые он часто вел прямо на рабочем месте, носили такой характер, что создавалось чувство товарищества, как будто бы к тебе пришли посоветоваться или по-хорошему посоветовать.

Игорь Васильевич, несмотря на огромную занятость, был всегда внимателен и чуток ко всем нам, с кем он работал, у многих отложилось в памяти те или иные моменты и знаки его причастия к нашей судьбе, и они безусловно особо согревают добрую память о нем. Всем нам памятны его по-товарищески теплое отношение к Я.Б. Зельдовичу, К.И. Щелкину, П.М. Зернову, Н.Л. Духову и др., но особенно трогательно он относился к Ю.Б. Харитону, которого он особо уважал и любил за большой самоотверженный труд, за память и дружбу еще по ленинградскому институту, где они вместе «обучались» у А.Ф. Иоффе.

Игорь Васильевич вручал мне в 1959 году Ленинскую премию. Подпись Курчатова стоит на моем кандидатском дипломе.

Игорь Васильевич поздравил меня с рождением дочери Нины — знал, что я беспокоюсь. Помню, как-то остановился и рассматривал велосипед, который я купил ребятам.

С некоторой грустью вспоминаю одну из последних встреч с Игорем Васильевичем у него дома в коттедже, на территории Института атомной энергии, когда мы обсуждали вопросы защиты атомного двигателя на высотном самолете. Игорь Васильевич был нездоров и просил помочь наш институт в изготовлении защиты. Конечно, мы все сделали и сделали гораздо быстрее, чем он ожидал, и очень приятно было потом позвонить ему по телефону и услышать его знакомый голос со словами благодарности. Вот с таким Игорем Васильевичем я встречаюсь и работаю каждый день, глядя на его портрет.

09.01.83 года

СЛОВО О НИКОЛАЕ ЛЕОНИДОВИЧЕ ДУХОВЕ

Некоторые автобиографические сведения.

Трудовая биография Николая Леонидовича началась в 16 лет в местечке Веприк, где он родился в семье фельдшера, затем на Чупаховском сахарном заводе.

В 1926 году по комсомольской путевке Николай Леонидович был направлен на рабфак, а спустя два года он поступил в Ленинградский Политехнический институт.

В 1832 году Николай Леонидович защитил диплом инженера-механика.

А потом? Кировский завод в Ленинграде.

На Кировский завод Николай Леонидович пришел как раз в тот год, когда распоряжением Правительства это предприятие было привлечено к созданию танков. Кировскому заводу была отведена роль одного из ведущих предприятий в отечественном танкостроении.

В конструкторскую группу, которую возглавил военинженер 2-го ранга Ж.Я. Котин, перевели Н.Л. Духова. Решение не было случайным, т. к. Николай Леонидович был очень способным инициативным инженером. За несколько месяцев он освоил специфику проектирования боевых машин и стал заправским танкистом: Николаю Леонидовичу доверяли проектирование наиболее ответственных узлов.

Участие в подготовке серийного выпуска танка Т-28, проектировании тяжелого танка СМК (Сергей Миронович Киров). В эти годы Николай Леонидович уделяет свое внимание созданию расчетных методик и норм проектирования.

Весной 1938 года группа приступила к проектированию знаменитого тяжелого танка КВ, ведущим конструктором которого был утвержден Н.Л. Духов.

В 1939 году Духов стал заместителем главного конструктора. В апреле 1941 года Николай Леонидович был принят в члены КПСС.

Война. В самом ее начале Николая Леонидовича направляют в качестве ведущего инженера, а затем с 1943 года — главного конструктора на Челябинский тракторный завод.

Трудно написать портрет инженера так, чтобы показать всю сложность и всю красоту его труда. Тем более это трудно, если это конструктор — человек, призванный не только творить, но и руководить коллективом творцов. Талант, трудолюбие, титаническая работоспособность… Что поставить во главу угла? Может быть эрудицию, организаторские способности, стиль работы? И вот, когда в связи с этими понятиями начинаешь вспоминать особые черты Николая Леонидовича, то непременно приходит Н.Л. Духов — на редкость приятный человек. Выдержанный, спокойный и вместе с тем горячий человек, неравнодушный — предоставляя своим сотрудникам полный простор для инициативы, он был вместе с тем требователен и строг. Наблюдая за ним, иногда диву давался, как он не навязывал свои варианты, умел навести незаметно на именно его мысль. Присущий ему мягкий юмор, широкая доброжелательность способствовали созданию особо творческой атмосферы в коллективе.

Из воспоминаний маршала Л, Василевского, «По долгу службы, как военные, мы встречались во время минувшей войны и в более позднее время. Я не только уважал Николая Леонидовича, но и любил его за талант, искренность, душевную чистоту и это было характерно для всех, кто работал рядом с ним…»

Из воспоминаний КС, Патолинева (в годы войны секретаря Челябинского обкома партии),

«Николай Леонидович Духов запомнился чаще всего улыбающимся. Даже когда он излагал сложнейшие проблемы, касающиеся тех или иных конструкторских решений, с его лица не сходила приятная улыбка. Эту духовскую улыбку можно было видеть и тогда, когда он, уставший, вылезал из-под танка. Копаться в танке было его стихией. Таким он и запомнился — в промасленной одежде и улыбающийся.

Через много лет после войны я увидел Николая Леонидовича в Кремле. Смотрю, сидит очень скромно Герой Социалистического Труда со многими высшими наградами. Меня он приветствовал своей знакомой мне духовской улыбкой. Эта была последняя наша встреча. Это был талантливейший конструктор, ученый и замечательный человек».

* * *

Находчивость Николая Леонидовича Духова: КВ, перед которыми трепещут фашисты. Эвакуация на Урал. А тут реальная опасность срыва производства: подшипниковый завод, эвакуированный со своей базы, несколько месяцев не выдает 400-мм шариковые подшипники для ведущих колес танков. Конструктор нашел выход, казалось бы, из безвыходного положения. Николай Леонидович предложил заменить шарикоподшипники на ролики, вытачиваемые из заготовок торсионов, и — на валу без обоймы. Удалось довести эту простую систему до такого совершенства, что она выдержала гарантийный срок танка, и на ней танкостроители продержались четыре месяца, пока не возобновилось производство нужных шарикоподшипников.

Лето 1942 года — налаживание серийного производства Т-34. Потом коренная модернизация КВ, рождение КВ-1С, СУ-152 и, наконец, вершина танкового производства — тяжелых танков ИС с бронестойкими углами.

В 1948 году Н.Л. Духов был по решению ЦК и Правительства откомандирован в наш город в качестве зам. главного конструктора (Ю.Б. Харитона) и проработал в течение 6-ти лет (до 1954 года) во главе коллектива конструкторов. В 1954 году Николай Леонидович в качестве главного конструктора возглавил КБ НИИАА, которое носит теперь его имя.

Разумеется, я лишен возможности сколько-нибудь подробно и по- профессиональному точно изложить научно-техническую сущность деятельности Н.Л. Духова в нашем институте. Могу только сказать, что заслуги Николая Леонидовича столь велики, что, придя сюда заслуженным и широко признанным инженером-ученым, здесь он не только подтвердил свои заслуги, но и заметно их приумножил. Достаточно сказать, что он трижды удостоен звания Героя Социалистического Труда (первый раз — еще за работу в танкостроении. — С.К.), лауреата Ленинской и 5-ти Государственных премий, ученого звания члена-корреспондента Академии Наук СССР, воинского звания генерал-лейтенанта инженерных войск и многих правительственных наград. Но это, как говорится, его формуляр, а по существу, если кратко сформулировать и охарактеризовать его деятельность, то можно сказать следующее:

Николай Леонидович — выдающийся конструктор нашей страны,

Николай Леонидович — один из первопроходцев по части конструирования в нашей новой отрасли оборонной техники,

Николай Леонидович — наш учитель.

Чему мы, прежде всего, учились у Николая Леонидовича:

— мудрости конструирования,

— солидности конструирования,

— демократичности конструирования,

— обстоятельности при конструировании.

Вместе с тем, он умел сам быть изобретательным и любил находить изюминку в чужой научно-технической деятельности. Николай Леонидович был по натуре просветителем, он весь светился и загорался, когда нужно было в чем-либо убеждать, причем любил и умел он это делать не обязательно с трибун, а прямо на рабочем месте, семинаре, в личной беседе. Николай Леонидович был, если можно так выразиться, удачливый конструктор на протяжении всей своей научно-технической деятельности.

В чем же секрет этой удачливости, может быть просто везение? Нет, все заключалось в исключительно гармоничном сочетании таланта ученого-конструктора с человеческими свойствами.

Мы сегодня собрались в канун первомайского праздника и вспоминаем человека, именем которого названа одна из главных улиц нашего славного города. Это очень хорошо придумано — воздать должное уважение человеку труда в канун праздника труда. Это очень символично и несет большую смысловую нагрузку. И если вспоминать до конца, то именно в майские дни 1964 года от нас ушел большой труженик, жизнелюб, наш учитель и друг. И очень хорошо, что мы его помним и на примере его жизни учимся жить и работать.

Спасибо за внимание.

Дополнить историей перехода от многобашенных танков СМК к однобашенному КВ. Идея Николая Леонидовича, стремление придумать, просчитать.

Показ И.В. Сталину.

Совпадение мнений, решительность И.В. Сталина утвердила (подтолкнула) Николая Леонидовича к быстрой реализации давно вынашиваемых идей однобашенного тяжелого танка с габаритами, которые позволяют проезжать по мостам, на железнодорожных платформах, уменьшение габаритов, уменьшение веса, усиление лобовой брони, увеличение артиллерийского калибра пушки и т. д. (+ дизель).

Комментарий Сергея Кремлева:

Здесь и ниже имеется в виду следующее… Когда танкостроители показали И.В. Сталину модель многобашенного тяжелого танка, он спросил — а что это, мол, за «Мюр и Мерилиз»? (до революции — расхожее название затейливого здания ГУМа, принадлежавшего торговому дому с таким названием). И сам же снял дополнительные башни.

Как многие выдающиеся личности, Николай Леонидович обладал комплексом противоречивых свойств.

Экономия — занимался (вмешивался) лишь тогда, когда наступала «пожарная» ситуация. Вместе с тем, мы часто наблюдали и обратную ситуацию — непрерывное беспокойство.

* * *

Николай Леонидович.

1. Многобашен. ^ однобаш. (простота направлен, в будущее. Однако решительности не хватило, просто совпало с И.В. Ст. Трудно было противостоять Ж.Я. Котину. Однако главное, что требовалось на его уровне — техническое решение было потенциально готово, (это — опять об идее однобашенного тяжелого танка. — С.К.).

2. Демократичность конструирования. Умение и желание посоветовать в самой доброжелательной манере. Отсутствие «якания».

3. На приеме в Кремле, особенно на обеде — внимание и поддержка. Я не ем рыбу и не переношу запах, а мне, как нарочно, подают уху, а затем рыбу по-польски, икру, красную рыбу. И вот Николай Леонидович хлопочет, подзывает официанта, просит заменить. Объясняет комичность ситуации (человек с «рыбной» фамилией не ест рыбы. — С.К,).

4. Из [серии] этой же «рыбы». Рыбалка на Иртыше (на 2-ке) (то есть на Семипалатинском полигоне. — С.К.) вместе с П.М. Зерновым. П.М. бросил на берег пойманную, снятую с крючка рыбешку, а сверху бежал ручей, по которому рыба могла возвратиться в Иртыш. Я стал наблюдать за священнодействием. Я не мог притронуться к рыбе, и [это] вызвало бурную реакцию П.М.Зернова, и Н.Л.Духов и в этом случае пришел мне на помощь.

5. На Николая Леонидовича всегда можно было положиться при принятии решения. Слово сдержит. Может быть, и будет искать компромиссное решение, но, прежде всего, помнит о главном решении.

6. Неохотно принимает участие в публичных мероприятиях, особенно на больших собраниях, но если все же его спровоцировали, то неузнаваемо преображается и становится даже задористым.

7. Совещания Николай Леонидович проводил в очень непринужденной обстановке даже по весьма острым вопросам, отчего устанавливалась хорошая творческая атмосфера. Деловое обсуждение разряжалось доброй шуткой или снималось напряжение аналогичным воспоминанием. Словом, доброта присутствовала во всем. А, как известно, на настоящих конструкторов (щедрых) ничто так благотворно не влияет, как доброта. Для лентяев требуется строгость.

8. Логика конструирования (собственно — прогресса ведения проектных работ). Очень уважал, когда события развивались с запасом во времени.

О ВЛАДИМИРЕ ФЕДОРОВИЧЕ ГРЕЧИШНИКОВЕ

(Штрихи воспоминаний к биографии)

Судьба свела меня с Владимиром Федоровичем Гречишниковым в январе 1941 года в Ленинграде на знаменитом Кировском заводе, куда я был направлен по окончании Ленинградского политехнического института, а Владимир Федорович был откомандирован с группой специалистов ЦИАМа в связи с постановкой на производство авиационного дизеля М-40, предназначенного для оснащения «летающей крепости» ТБ-7.

Организация авиационного производства на Кировском заводе (по заданию т. Сталина) явилась в то предвоенное время огромным и сложным (масштабным) мероприятием даже для такого гиганта нашей индустрии как Кировский завод — являвшегося своеобразной лабораторией по разработке и освоению новых видов техники (тракторы, турбины, танки и др.).

Особенно значимость и масштабность этого мероприятия проявилась в первые же месяцы после начала Великой Отечественной войны, когда только что родившееся начавшееся дизельное производство было эвакуировано на Урал в г. Свердловск и стало заводом № 76 на территории строившегося турбогенераторного завода. Предстояло [много сделать] организованным трудовым коллективом с лучшими традициями ленинградского и путиловского пролетариата, сумевшим буквально в несколько месяцев наряду с авиационным дизелем М-40 освоить и начать выпуск танковых дизелей В-2, явившихся унифицированным дизель мотором всех наших средних и тяжелых танков (Т-34, КВ, ИС и СУ). Солидная доля дизель моторов (до 100 штук в день) выпускалась заводом № 76, что составляло большой вклад в вооружение Советской Армии.

Однако вернемся в Ленинград на Кировский завод, в конструкторское бюро, к самому началу 1941 года. Конструкторское бюро возглавлял главный конструктор Яковлев

Владимир Михайлович, руководитель разработки в ЦИАМе мощного авиационного дизель мотора М-40. Вместе с ним прибыли из Москвы его заместители: Константинов Вячеслав Александрович, Григорьев Василий Порфирьевич, Эфрос Валентин Матвеевич и руководители конструкторских групп — Петров Николай Петрович и Гречишников Владимир Федорович.

Вся эта плеяда ЦИАМовцев, или как я про себя называл их «могучей кучкой», оставила у меня неизгладимый след, каждый по-своему:

— первый — масштабностью, талантом организаторства, размахом, быстротой мышления, неукротимым темпом и ритмом жизни; — Владимир Михайлович Яковлев;

— второй — талантливостью, тонкой изобретательностью, деликатностью — Вячеслав Александрович Константинов. Кстати, Вячеслав Александрович во время войны стал главным конструктором завода 800 (за Невской Заставой возле Обуховского завода, ныне з-д «Большевик»), где производились мощные дизели для торпедных катеров и тяжелых танков типа ИС-7. Был момент, когда В.А. Константинов был переведен главным конструктором на завод «Русский дизель» на Выборгской стороне, вынужден был оторваться от любимого детища всей своей жизни — авиационного дизеля и (по моему приглашению) соглашался перейти на работу во ВНИИЭФ. Вообще Вячеслав Александрович безусловно был в этой «могучей кучке» самым талантливым, и недаром мы с Владимиром Федоровичем более всего тянулись именно к нему. Он, как мне казалось, обладал наибольшей гармонией конструкторских и человеческих качеств. Одна улыбка и добрая хитринка в его глазах подкупали и располагали к себе. Сам он крупный, умный и красивый, остался для меня украшением моей конструкторской юности. К великому сожалению он, как и Владимир Федорович, рано ушел из жизни;

— третий — легкостью спокойствием, контактностью, интеллигентностью, тонким вкусом в конструкторских и житейских делах — Николай Петрович Петров. Интересно, что отношения у Николая Петровича и Владимира Федоровича были немного настороженные, видимо потому, что они по характеру были диаметрально противоположны. Первые несколько месяцев я работал именно с Петровым, являясь ведущим по воздухонагнетателю (турбокомпрессору), пока руководитель группы по наддуву дизеля Кузьмин задержался в Москве. В Ленинград он и не приехал. Началась война, и руководителем группы стал я. С Кузьминым мы уже встретились после войны в Тушино на заводе 500 (у Чаромского, известного конструктора дизеля М-30), куда Владимир Михайлович Яковлев был командирован в качестве главного конструктора для освоения первого турбовинтового двигателя — копии английского двигателя.

Владимиру Федоровичу органично (всегда) было свойственно искать прямые (в лоб) решения, исключающие слабые звенья в конструкции. Пример: замена головки блока и головки цилиндров, требующих соединения через уплотняющую прокладку, которая всегда была слабым и уязвимым местом конструкции дизельного мотора — на моноблок.

В знакомых нам конструкциях (так деликатно Давид Абрамович назвал заряды, — С.К.) — объединение части элементов ниже фокусирующих линз в единую деталь — основание («9» — жаргонное название конца стыковых годов). Это были для своего времени весьма смелые (дерзкие) решения — подвеска центрального ядра на консоле-конусе. Правда, тут мы с Владимиром Федоровичем серьезно расходились. Я отстаивал пространственносимметричное растяжение силовых элементов (силовая спица).

Острый энергичный увлекающийся, не любил заниматься своим здоровьем. Может быть, это его погубило. Так, еще во время войны он болезненно переживал свое недомогание из-за болей в желудке. Однако, как мы не старались, заставить его пойти на обследование не удавалось. При весьма тяжелом образе жизни и особенно плохом питании, реакция его организма казалась вполне естественной.

Владимиру Федоровичу часто или вернее, как правило, изменяло чувство меры. Помню, как мы с ним орудовали на складе в поисках турбонагнетателей. Искомый ящик оказался почти под потолком, и вот Владимир Федорович молниеносно оказался наверху, уперся ногами в боковую стенку и необычно резким движением потянул за доску — ручку на себя. Раз, два, резко, еще резче, и он сверху летит вниз, теряет очки и — готов с очень сильным ушибом.

По приезде на Урал в Свердловск мы заняли турбогенераторный завод, нужна охрана и мы, комсомольцы, всю ночь караулили на вышках, после чего прямо за кульман. Сколько я себя помню, Владимир Федорович всегда носил очки, без очков он чувствовал почти беспомощно, т[ак]. ч[то]. создавалось впечатление, что он родился с очками.

Владимир Федорович — прирожденный танцор. Все было органично, легко, любил оперетту, знал и любил распевать арию-речитатив «Ах, как я хорош…».

Любил и умел чертить. Чертил особо — без черновых линий, п[отому]. ч[то]. обладал объемным видением деталей и сборок. Склонен был к инженерным расчетам. Так он первый, кто с изобретательностью и простотой выполнил тепловые расчеты по 6 (РДС-6с, — С.К.) и др. Считал необходимым обязательно выходить за рамки чистого конструирования, систематически проводил много времени на производстве [у] технологов, участвовал обязательно в заключительной фазе испытаний и эксплуатации.

Любил общаться с природой, истоки этой любви идут от отца — лесника из уфимских лесов. Гордился рекой Белой. Охотник. Грибник. Сбор опят у 9[-ой] площадки.

Если жена упорствовала, и он никак не мог ее убедить (она хотела петь в хоре театра — С.К), он грозил, что будет ездить на работу на трехколесном велосипеде.

Писал мелким бисерным почерком, причем тесно, буковки круглые убористые.

Любил застолье, входил во вкус, заставлял других пить до дна.

Непримирим в споре, избегал компромиссов].

Владимир Федорович — пионер оригинальных компоновок. (Р-13, Р-7). Видимо эти гены передались современному поколению конструкторов ВНИИПа (ныне РФЯЦ-ВНИ-ИТФ. -С.К.).

Я специально и особо останавливаюсь на этом отрезке жизни Владимира Федоровича, причем в этот период закладывался потенциал конструкторского заряда, которого должно было хватить на длительный период. Конечно, многие потом обогащались новыми знаниями, опытом, но убежден, что нравственные основы конструктора — инженера закладывались именно тогда!

К сожалению, большое число людей, с которыми потом пришлось столкнуться (кроме Ю.Б., Н.Л.Дух., Я.Б. и А.Д.) (Ю.Б. Харитон, Н.А. Духов, Я.Б. Зельдович, А.Д. Сахаров. — С.К.) практически ничего не дали в смысле нравственном.

Первое время Н.А. Терлецкий был на правах «основоположника», т. е. первым привлеченным сотрудником НИИ-6 и наиболее информированным. Однако Н.А. вскоре правильно оценил и понял, что пришли более молодые конструкторы с накопленным за годы войны опытом ответственной работы. И Н.А. начал уступать. Мы же все, и Владимир Федорович, относились к Терлецкому с должным уважением, к его первым шагам в этой области и прощали его маленькие слабости, но вместе с тем ценили его добросовестность и бесхитростность. Н.А. человек очень конкретный не умеющий мыслить стратегически, вернее, не желающий думать далеко вперед и поэтому, как правило, нерешительный — не борец.

Историческая справка

Николай Александрович Терлецкий (1908–1986), участник разработки первой советской атомной бомбы РДС-1, награжденный после ее испытания орденом Ленина и удостоенный звания лауреата Сталинской премии.

Позднее Терлецкий получил еще два ордена Ленина и еще дважды стал лауреатом Сталинской премии. За оборонные работы времен войны в 1944 году был награжден орденом Красной Звезды.

В 1930 году окончил Воронежский технологический ин-т пищевой промышленности, работал на воронежском машиностроительном з-де им. Коминтерна, в Воронежском химико-технологическом ин-те, в НИИ-6. В КБ-11 с 1947 по 1958 год, затем откомандирован в КБ-25 (НИИАв-томатики), г. Москва.

* * *

Первое время Владимир Федорович впитывал информацию как губка. Но вместе с тем, переваривал информацию, он к ранее принятым решениям относился критически, а иногда дерзко и смело (например, «9» — объединение частей ВВ элементов в основание заряда).

Комментарий Сергея Кремлева:

То есть конструкция РДС-1 не копировалась слепо с американской бомбы «Толстяк», в которой слой химического взрывчатого вещества конструктивно формировался иначе.

* * *

Дальше уже развернулась уже самостоятельная работа, начиная особенно с «6-ки» (РДС-6с, — С.К.)> когда встали новые вопросы, связанные с теплоотводами (решение в то время качественной задачи).

Компоновочные работы как закладка фундамента [и] отправная точка для правильного построения всей последующей деятельности всегда были основным, если не главным компонентом «метода» конструирования — сначала создается облик, а затем ведется разработка деталей. Этот метод сродни философскому осмыслению процесса творчества, творческого процесса. Все это главным образом относится прежде всего к моему личному отношению к процессу конструирования. Владимир Федорович больше любил идти от частности. Всегда в основе — физическая идея, физический смысл, умственная нагрузка любого частного решения.

В начале конструкторской деятельности — конкретные решения, а затем по мере приобретения опыта, внимание стали привлекать общие вопросы. Отсюда переход к компоновочным вопросам, охвату множества конкретных решений при их увязке и согласовании.

Стремление к максимальному накоплению смысловой нагрузки каждого решения, поиска — это свидетельство глубины и полноты осмысливания процесса конструирования.

Горячность у Владимира Федоровича носила [естественный] характер, и природа ее вызвана глубокой заинтересованностью (предельное неравнодушие), отсюда неподдельный энтузиазм — неиссякаемый энтузиазм. Это прошло через всю его короткую и напряженную жизнь, логическим завершением чего явился его трагический конец — сгорел!

О ТАММЕ

Игорь Евгеньевич Тамм очень тяжело болен, прикован к постели, к установке — искусственная почка, ЮБ, я и Бриш А.А. посещаем его.

И.Е. приветственно поздоровался с нами. Глаза внимательные, печальные с началом разговора засветились, забылось на время о недомогании. Постепенно разговорились, но все время не покидала мысль — нельзя И.Е. переутомить, хотя очевидно видно, как общение с людьми — своеобразное лекарство. С грустью всегда вспоминаю этот последний визит, эти умные грустные глаза — все, что осталось от на редкость энергичного, живого и обаятельного человека. Словно заглянул в глаза смерти.

18.06.90

Историческая справка

1. Игорь Евгеньевич Тамм (1895–1971), физик-теоретик, Герой Социалистического Труда, академик (1953), член многих академий и научных обществ мира. В 1918 году окончил МГУ, с 1934 года работал заведующим теоретическим отделом Физического института АН СССР. В 1950 году был переведен в КБ-11 вместе с группой сотрудников ФИАН для работ по водородной бомбе.

Награжден четырьмя орденами Ленина, орденом Трудового Красного Знамени

Лауреат Сталинской премии 1946 и 1953 годов, лауреат Нобелевской премии 1958 года

2. Бриш Аркадий Адамович (род. 14 мая 1917, Минск) Герой Социалистического Труда. В 1940 году окончил Белорусский государственный ун-т, в 1940-41 гг. — м.н.с. Института химии АН БССР, с 1941 по 1944 год — партизан бригады им. Ворошилова в Минской области.

С 1947 по 1955 годы — заместитель начальника научно-исследовательской лаборатории КБ-11, затем — заместитель Главного конструктора, Главный конструктор ВНИ-ИА (1955… 1993 г. г).

Награжден тремя орденами Ленина, орденами Октябрьской Революции, Отечественной войны, Красной Звезды, орденом Трудового Красного Знамени.

Лауреат Ленинской и Государственной премий СССР, доктор технических наук, профессор, Заслуженный деятель науки РФ. В настоящее время — почетный научный руководитель ВНИИА.

ВОСПОМИНАНИЯ О «РАЗНОМ»

Комментарий Сергея Кремлева:

Стиль нижеприводимых воспоминаний нередко «телеграфен», но интересен. Думаю, читатель уже достаточно освоился с характерной для оружейников манерой употреблять «личностные» аббревиатуры, и без дополнительных разъяснений отличит «ЮБ» Харитона от «ЯБ» Зельдовича и т. д.

* * *

26.01.89

Завойский Евгений Константинович Ильюшин (пластичн.) Столкновение у первого с Цук[ерманом] и ЮБ, у второго с КИ Щелкиным

Если 1-й отстаивал научн[ый] подход и позиции, и чувствовалась независимость, самостоятельность большого физика, то в действиях 2-го (просматривалась) чувствовалась амбициозность и больше критиканства, и, по существу, отсутствие позитивных предложений

Оба ушли, пробыв недолгое время.

Ильюшин — ревизор, видимо присланный аппаратом Б (Под «Б.» имеется, скорее всего, Л.П.Берия, — С.К.)

Настороженно, встретили «в штыки»

Историческая справка

1. Завойский Евгений Константинович (1907–1976), физик-

экспериментатор, Герой Социалистического Труда (1969). В 1930 году окончил Казанский университет. Открыл электронный парамагнитный резонанс (1944).

Доктор физ. — мат. наук (1945), профессор (1946), академик АН СССР (1964).

В КБ-11 работал с 1947 года начальником лаборатории и отдела. В 1951 году переведен в Лабораторию измерительных приборов Академии наук (ЛИПАН, ныне — Институт им. Курчатова).

Награжден двумя орденами Ленина, орденом Трудового Красного Знамени

Лауреат Сталинской премии 1949 года и Ленинской премии 1957 года.

2. Ильюшин Алексей Антонович (1911–1998), выдающийся механик-математик, основные направления научной деятельности — теория малых упругопластических деформаций, общая математическая теория пластичности и др. Окончил МГУ в 1933 году, оставлен в аспирантуре Института механики МГУ, доктор физ. — мат. наук (1937), профессор, с 1943 года — член-корр. АН СССР, с 1947 года по 1950 в НИИ-88, в 1950—52 годах — ректор ЛГУ, 1952— 53 гг. — в КБ-11, с 1953 по 1960 год — директор Института механики АН СССР. С 1942 года до последних дней жизни — заведующий кафедрой теории упругости МГУ. Член В КП (6) с 1940 г.

Награжден орденом Ленина, орденом Октябрьской революции, орденом Красной Звезды, тремя орденами Трудового Красного Знамени и двумя орденами «Знак Почета». Лауреат Сталинской премии 1948 г.

3. Цукерман Вениамин Аронович (1913–1993), профессор, доктор технических наук, физик-экспериментатор КБ-11 и ВНИИЭФ. Герой Социалистического Труда (1962), работая в Институте машиноведения АН СССР, был привлечен к атомным работам с 1946 года.

Награжден тремя орденами Ленина, орденом Октябрьской революции и двумя орденами Трудового Красного Знамени.

Лауреат трех Сталинских премий, Ленинской премии 1960 года и Государственной премии 1978 года.

* * *

Первая встреча с Кириллом Ивановичем Щелкиным — разговор о компоновках… (на Цветном бульваре, 12 у И.И. Солнцева). (Тогда на Цветном бульваре находилось московское представительство «Объекта». — С.К.)

Первая встреча с Николаем Леонидовичем (Н.Л. Духовым. — С.К.) — на лестнице Челябинского Кировского завода. Игорь Николаевич Минко, Владимир Федорович Гречишников.

Первая встреча с ЮБ (меня представляли Николай Леонидович и Владимир Федорович) в Красном доме (главное административное здание «Объекта», сложенное из красного кирпича. — С.К.) — разговор о плане работ по конструкции]. 1-цы. (РДС-1. — С.К.).

Знакомство и дружба с Флеровым Г.Н.

Д.А. Франк-Каменецкий — прогулки на лыжах по утрам до работы.

Историческая справка

Франк-Каменецкий Давид Альбертович (1910–1970), физик-теоретик, в 1947–1956 годах работал в КБ-11, с 1956 года — в Институте атомной энергии им. Курчатова. Доктор физико-математических наук (1943).

Награжден орденами Ленина и Трудового Красного Знамени.

Лауреат Сталинской премии 1949,1951 и 1953 годов.

* * *

Воспоминания о Евгении Ивановиче Забабахине.

Близкие творческие контакты начались над работой по конструкции 8-200, 24М-35 (словом — ЧП).

Комментарий Сергея Кремлева:

1. Академик Е.И.Забабахин (1917–1984), Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и трех Сталинских премий, с 1960 по 1984 год — Научный руководитель ВНИИ-Приборостроения («Нового объекта», ВНИИТФ).

2. Под «ЧП» имеются в виду не чрезвычайные происшествия, а так называемые «чистополые» конструкции.

Способы инициирования. Первый ТИ (термоядерный инициатор. — С.К.) с подвеской на крючках…

Озарение относительно прохождения в первом варианте практически через центр.

Каскадный ЦЧ. Подвеска поршня на сжатых спицах.

ЕИ — семья, теща Вера Михайловна — тяга к музыке классической, гостеприимность, прямота. Чувства, нравственный заряд, уважение к АДС, даже на «ты», привычные воспоминания студенческих лет в МГУ. Вместе с тем самолюбив и даже чрезмерно упрям. Склонен к симпатиям, ценил простоту, искренность, дружбу. Сусанна.

* * *

Флеров Георгий Николаевич (выдающийся физик, академик, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской, двух Сталинских и Государственной премии, — С.К.).

Знакомство. Работа — нейтронный фильтр. Зима, лыжи. Теннис (играл зло, не любил проигрывать). Однажды, проиграв мне в парной игре и потеряв контроль над собой, запустил в меня теннисным мячом — попал в глаз, и только это его привело в себя, бросился на помощь, извиняться. По существу ГН научил меня играть в большой теннис.

Поездка на 1-е испытание. В Москве остановились по его приглашению у него дома. Ночевка, знакомство с женой, туристическое снаряжение. Поездка вечером в театр Ленинского комсомола.

Утро. Поездка на центральный аэродром. Полет на личном самолете Василевского (Маршал Советского Союза, заместитель министра обороны СССР, — С.К.) на полигон через Свердловск. (Гостиница Центральная рядом с «Уралом») Кто летел: 1. К.И. Щелкин,

2. Н.Л. Духов, 3. П.М. Зернов,

4. В.С. Комельков, 5. В.И. Алферов, 6. Д.А. Фишман, 7. Г.А. Цырков, 8 В.А. Давиденко.

* * *

Гончаров Г.А. (Герман Арсентьевич Гончаров, один из ведущих теоретиков ВНИИЭФ, Герой Социалистического Труда, — С.К.) вспомнил, что когда работала комиссия по РВ56 и рассматривался вопрос о недостаточной прочности, Есин Г.А. запальчиво заявил: «У нас все очень прочно» — сел на стул, который на глазах всей комиссии развалился, вызвав всеобщий хохот.

Символическая иллюстрация прочности.

Историческая справка

Есин Павел Алексеевич (1911–1969), конструктор, первый заместитель Главного конструктора НИИ-1011 в 1956–1965 годах.

Награжден двумя орденами Ленина, двумя орденами Трудового Красного Знамени, орденом Красной Звезды. Лауреат двух Сталинских премий и Ленинской премии 1963 года.

* * *

Испытание 1953 г.

Лето: июль, Омск. Гостиница аэропорта. Вынужденная остановка. Около 10 часов вечера, а может быть 21 [час]. Сообщение по радио о каком-то торжественном собрании.

Перечисляют присутствовавших руководителей партии и правительства. Я обратил внимание вслух, что не упомянута фамилия Берии. С тем мы и уснули, потому что на следующее утро рано лететь на полигон.

Прошло несколько дней, мы втянулись в работу и думать о вынужденной посадке в Омске забыли.

И вот, примерно в полдень я на башне (35 м) устанавливаю лампочку в предполагаемом центре изделия (6-ки) (РДС-6с, — С.К), вожусь с установкой подсветки, на которую настраивает оптическую аппаратуру Овсей Ильич (химфизика) Лейпунский — брат Александра Ильича Лейпунского, с которым я встречался в УФТИ по времена его руководства расщеплением ядра…. (лития). Вдруг зазвонил полевой телефон, и раздается голос Александра Дмитриевича Захаренкова: «Давид, держись крепче или лучше спускайся, а то новость, от которой можно на ровном месте упасть, а ты на высоте». Прошу сказать после того, как двумя руками взялся за поручни стремянки. «Только что передали правительственное сообщение — арестован Берия Л.П.!»

Новость сногсшибательная, особенно для нас, поскольку курировал атомную проблему по линии Политбюро еще со времен Сталина именно Берия. В числе всяких прочих форм курирование выражалось в системе охраны, режиме, которым руководили специально приставленные к нам уполномоченные Совмина.

У нас, в КБ-11, это был полковник Детнев Василий Иванович. На полигон стекались, как правило, большое количество уполномоченных Совмина, а также аппарат этого ведомства в лице самых высоких чинов, а также самые различные представители и уполномоченные КГБ, МВД, контрразведки, включая Мешика и др.

Начиная с обеда, мы, каждый в одиночку и вместе, ломали голову — что случилось и как нам быть. Вечером собрались на «Ш» (площадка «Ш», — С.К.) вместе с Кир. Ив. Щелкиным и решили: пока суд да дело — исключить из списков на право прохода на наши объекты всех уполномоченных Совмина и др.

Как это ни странно, но ведали списками мы сами, например, в части Центра и ДАФ-а — я. 12П, склады — соответственно другие руководители. Наступило напряженное состояние. Утром можно было наблюдать появление у репродукторов людей и, в особенности, уполномоченных, напряженно ловящих новые сообщения. Надо сказать, что вычеркивание их из списков они восприняли молча, без протестов. Чувствовалось, что они сами выжидают, как будут дальше развиваться события.

Режим и строгости по инерции соблюдались, но больше за счет внутренней собранности.

Освоение центра, ДАФ-а, 12П и ПП прошло быстро благодаря опыту 1949 г. Однако потом появилось новшество: надо было в ДАФе быстро смонтировать вентиляцию (специальную), отсасывающую воздух из торообразного кожуха со стороны канала снаряжения изделия. Кроме того, была смонтирована система индивидуальных противогазов со шлангами, выводимыми за пределы здания в вытяжную трубу.

Дальнейший ход работ показал, что вытяжка из кожуха обеспечивает отсутствие радиоактивности на стапеле и у торца изделия, у канала снаряжения. После проведения надежных измерений от работы в индивидуальных противогазах отказались.

Проектирование и изготовление вентиляционной системы было осуществлено аккордным способом за 1 неделю (проектирование и выпуск КД (конструкторской документации, -С.К.) в эскизах было сделано за 2 дня под руководством Вл. Федоровича Гречишникова.

* * *

Создание РДС-37.

Общая компоновка, подвеска с минимальным затенением.

ШЗ с пластмассовым корпусом.

Конструкция, получение заготовок. Поездка в г. Дзержинск. Попытка изготовить из оргстекла.

Обмазка ГК…

Поездка в Подольск (дир. Соколов), конструкция под заготовки из цилиндров. Расчет (в Главке) 252 эл[ементов] (имеются в виду конструктивные элементы — столбики из бериллия. — С.К.)

Проверка на макете из дерева (полусфера), оргстекловый корпус ГК. Название ГК — главный керн — «гибель капитализму» (придумывали я и Владимир Федорович).

Обработка элементов из Ве (бериллий при обработке очень токсичен. — С.К). Организация участка на заводах [№] 1 и [№] 3 с обеспечением мер по технике безопасности (система вытяжки с поглотителями), приспособление для испытания зарядного устройства в бомбе для испытания в воздухе.

Вначале на испытание я не поехал. Остался замещать ЮБ во ВНИИЭФ.

Вдруг 17 или 18 ноября 1955 года звонит по ВЧ (ВЧ-связь, высокочастотная правительственная связь, — С.К.) Павлов Н.И. (тогда — начальник «зарядного» Главного управления Министерства. — С.К.) и передает срочное указание Игоря Васильевича Курчатова выехать на 2-ку в связи с болезнью ЮБ (нарыв в носу, температура, он летит на М (военный городок полигона на берегу Иртыша. — С.К.)…).

Вылетел в Москву, откуда специальным военным рейсом вместе с последней группой Главных конструкторов (Королев С.П., Иванов, Грабин), Сербиным И.Д.(заведующий Оборонным отделом ЦК КПСС. — С.К.) и Павловым Н.И., приглашенных посмотреть на взрыв.

Промежуточная остановка в Свердловске (аэродром в Кольцово). Из-за позднего времени военные летчики не решились лететь на Омск. Пришлось заночевать в Кольцово. Гостиницы нет. Освободили одну большую комнату (занимали летчики и штурманы). Сменили белье на постелях. Кое-как поели и улеглись спать, т. к. вылет назначен рано утром. Вдруг ночью раздался страшный мат. Сербин И.Д. зажег свет — оказывается, заели клопы. Словом ночь была сломана, а ведь завтра напряженный день!

Прилетев на аэродром в Жана-Семей Семипалатинска, я сразу же отправился в ДАФ на встречу с И.В. Курчатовым. Он интересовался системой подвески ГК, технологией сборки и, главное, надежностью необычной пространственной и к, тому же, на вид ажурной конструкции, которой предстояло на следующий день подвергнуться авиационным воздействиям (все это вновь, все впервые в практике КБ-11)

У И.В. возникли вопросы и сомнения при взгляде на весьма тяжелый узел ГК и ажурную легкую подвеску из трех стержней, соединенных на сварке легким кольцом — опорой ГК с южной стороны и запирающей одной сжатой спицей с северной стороны.

Поэтому меня, как автора этой системы подвески, срочно [и] вызвали.

К тому же заболел ЮБ, и он указал И.В., что сборку столь необычной системы он доверяет только мне. (Кстати, на полигоне находился Е.А. (Евгений Аркадьевич Негин. — С.К.), но, как обычно, в таких ситуациях это не принималось в расчет).

Я разъяснил И.В. замысел конструкции — свести к минимуму возможность засорения на пути прохождения света. Вместе с тем расчеты показывают достаточную прочность, включая главным образом вибропрочность, которая также подтверждена лабораторными виброиспытаниями.

Металлические элементы подвески были облицованы полиэтиленом, чтобы уменьшить «распыл» в зазор.

Было еще одно серьезное [испытание], которое заставило попереживать. На следующее утро Ту-16 взлетел, но из-за метеообстановки вынужден был вернуться на аэродром, благополучно совершив посадку. Опыт был перенесен на 22 ноября.

После окончании сборки я ознакомил Сергея Павловича Королева в соседнем ДАФе (экскурсия) с внешним обликом и основными выходными данными РДС-37.

Перебравшись в гостиницу навестил Ю.Б., который с распухшим носом был в постели, успокоил его, что все прошло хорошо.

22 ноября направились на спец, смотровую площадку на «О» — АДС, ЯБ, Гельфант (крупный московский математик. — С.К.), ЮБ и я. С известным трепетом, хотя и натренированным взрывами 49, 51, 53, 54 г[одов], ждали момента «Ч».

После успеха как дети радовались и поздравляли друг друга (АДС, если не больше других).

С.П. Королева и других Главных конструкторов отвезли для наблюдения на 40 км от эпицентра. Особенно сильное впечатление на Сергея Павловича Королева произвело (как он мне потом рассказывал) то, что завалило солдата землей в траншее неподалеку от того места, где находился он с группой Главных конструкторов.

Надо вообще сказать, что после того, как С.П. Королев сам побывал на испытаниях, его отношение к нам заметно изменилось, появилось уважение и понимание наших требований, исчезло высокомерие, и это передалось его ближайшим сотрудникам. А перед этим каждая встреча начиналась с негласной, а подчас и гласной конфронтации. Схема встречи: сначала встреча с Прудниковым И.С., Воронцовым Н.А., Рощиным В.Ф. (который относился с пониманием к нашим позициям, но молчал).

Потом, после выматывания нервов, с нами занимался Бушуев Константин Давидович. Этот мягче, внимательнее, но сам серьезные вопросы решить не решается.

Иногда «бесконечные» многодневные споры, без достаточной аргументации, а больше пропитанные упрямством и долей высокомерия заставляли меня идти напрямую к С.П. Королеву и, надо сказать, в подавляющем числе случаев решать вопросы положительно в нашу пользу, а вернее сказать в интересах общего дела.

Например. Относительное притупление — 0,3, скорость встречи — дозвуковая и, наконец, — дальность до 8000 км. Право на звание трансконтинентальной, трансатлантической ракеты Р-7. Надо для первого случая (проекта) правильно расставить приоритеты. Маршал Неделин пугал разработчиков, что из-за дозвуковой скорости он берется расстрелять ГЧ из стрелкового оружия. Надо не забывать, что главное препятствие заключалось не в том, что мы не знали, как увеличить скорость встречи, а главное — неготовность обеспечить стойкость теплозащитного покрытия (ТЗП) как по качеству, так и по количеству (очень большие запасы).

В середине 50-х годов надо было набираться мужества и мудрости и отдать приоритет главной задаче — получению минимальной дальности, которая позволяла именовать ракету Р7 трансатлантической (трансконтинентальной).

Именно это соображение было нашей главной аргументацией — позицией, которая склонила чашу весов в пользу варианта с относительным притуплением. При этом мы имеем в виду и то обстоятельство, что можно сделать первый решающий шаг, набрать опыт, отработать конструктивные и технологические решения, включая летные испытания. А затем на 2[-м] этапе решить задачу доведения дальности до 10000—11000 км, увеличить скорость и т. д. уже за счет уменьшения весо-габаритных показателей зарядов при сохранении мощности.

Это блестяще потом подтвердилось и олицетворилось в ракете Р-7А…

НАБРОСКИ «СЛОВА ОБ АНДРЕЕ ДМИТРИЕВИЧЕ САХАРОВЕ»

Трагически оборвалась жизнь А.Д. Сахарова. От нас ушел большой великий патриот России, носитель Духа, Совести и Интеллекта. Как большой настоящий ученый он был необыкновенно щедр и добр. Главное, что он нам оставил — Совесть. Он жил и трудился на совесть.

А.Д.С. - бесстрашен, он из будущего, для которого существует только истина, поэтому он ничего не боялся:

— против «лысенковщины»,

— против ядерных испытаний,

— против войны в Афганистане,

— против насилия Совести.

А.Д.С. был создателем водородного оружия. И вот тут, именно, проявилось действие закона диалектики об отрицании отрицания. Отсюда родилась смелость выступить с отрицанием использования водородного и атомного оружия на Земле.

Хотя и несколько и запоздалая, но, все же мудрость, отказаться от средств уничтожения человеческой цивилизации.

* * *

НЛО — инопланетяне. А может быть А.Д.С. один из них. Уж очень он непохож на современных людей Земли.

* * *

А.Д.С. Поездка во ВНИИП, экспертная комиссия в связи с неудачей РВ56.

Пережатое горло переходника ГК. Возможное отклеивание. Отъезд (отлет) из Свердловска. Неправильно застегнуто пальто, ноги в сандалетах и калошах, голова, замотанная шарфиком.

Суетливость Ю.А. (очевидно, один из теоретиков Объекта, — С.К.), поход к начальнику аэровокзала. Запись в списках. У А.Д.С. нет никаких документов и вдруг во внутреннем кармане пальто — орденская книжка.

* * *

Компоновка и предложение системы подвески РДС-37 с минимальным затемнением, одобрение А.Д.С.

* * *

Взрыволет для подъема платформы.

Комментарий Сергея Кремлева:

Имеется в виду предлагавшийся А.Д. Сахаровым проект тяжелого космического корабля — «взрыволета», приводимого в движение серией ядерных взрывов.

Характеристика и представление А.Д.С. меня к званию ГСТ (Героя Социалистического Труда, — С.К.). Докторский отзыв.

1953 г. — присвоение докторской степени А.Д.С. и Ю.А. и через месяц — звание действительного члена Академии наук СССР.

* * *

Наблюдение с 0 (площадка «О», — С.К.) за испытанием РДС-37, поздравление.

(Двойная) посадка. Фурункул. Вызов Иг. Вас. (Курчатова, — С.К). Срочно вылет. Полет на 2-ку (Полигон № 2. — С.К) вместе с Королевым, Грабиным, Ивановым, Сербиным, Павловым Н.И.

Сборка в Ж-С. Показ Серг. Павлов. Королеву в ДАФ в Ж-С. (воинский аэродром Жана-Семей. — С.К)

Королев С.П., Иванов, Грабин… Наблюдательный [пункт] на 40[-м] км в траншее, обсыпало землей — это произвело впечатление. После этого разговоры с нами приняли уважительный характер, исчезло высокомерие и т. д.

Замы С.П. Королева — Бушуев К.Д. и Мишин Вас. Павл., Абрамов.

* * *

Когда же это началось?

Я работал, а следовательно, непрерывно и тесно общался с А.Д.С. по работе, а если к этому добавить, что мы были соседями, то общение дополнялось длительными разговорами, как правило в саду, во дворе, наконец, дома.

Впервые я увидел и познакомился с АД, когда к нам впервые приехал Игорь Евгеньевич Тамм с группой своих учеников, среди которых, прежде всего, внимание к себе притягивал молодой и долговязый «нескладно застенчивый», но внутренне светящийся и сосредоточенный Андрей Дмитриевич. Встреча состоялась на берегу нашей скромной речки Сатис, недалеко от Кремешков.

Небольшого роста, необычайно оживленный И.Е. Тамм, словно наседка со своими цыплятами занят был «кормлением» духовной пищей — вопросы на разные темы (Цырков, Романов, АДС).

И.Е. увлеченно рассказывал о походах в горы, альпинизме и др.

Приезд И.Е. Тамма, Боголюбова Н.Н. (лекция в зале зд.32а по механике с большим математическим уклоном). После лекции вместе с Боголюбовым и Н.Л. Духовым направились в столовую административного корпуса. Меня поразил Н.Н., когда, не прерывая дыхания, выпил стакан коньяка (ученик Крылова).

* * *

Обсуждения в кабинете Келдыша М.[В.] в ОПМ (Отделе прикладной математики Математического института АН СССР, — С.К.) (были ЮБ, АД, ЯБ Зельдович, НА).

После посещения И.Е. Тамма все начали читать «теорию электричества».

Штрихи.

Иногда при обсуждении вариантов изготовления (альтернативных) всплывал вопрос об нехватке средств и возможностей. АДС парировал, вернее, обескураживал своим предложением — готовностью внести свои личные сбережения (до 500 000 рублей — единовременную премию, полученную от правительства).

Делал это предложение АД без хитрости, а от своей доверчивости.

* * *

Часто приходилось ездить вместе в командировку, например, во ВНИИП на Урал. По приезде на место АД охватывало сразу нетерпение поскорее позвонить домой, так выражалась потребность справиться о здоровье Клавы (первой, подарившей А.Д.Сахарову детей и душевный покой, жены, — С.К.) и детей. После телефонного разговора он быстро успокаивался, и тогда мы приступали к работе, к разговорам… Просто не находил себе места, не мог сосредоточиться, ходил, искал междугородный телефон.

* * *

Новое мышление — новое лукавство.

* * *

А.Д. пробовал играть в теннис под напором всеобщего увлечения этой игрой всеми нами (Флеров Г.Н., я, Зельдович Я.Б.) Выглядел он на корте как большой неуклюжий ребенок.

Нет, спорт с элементами ловкости и увлеченности был не по нему. Он это понимал, немного стеснялся, но, тем не менее, не страдал. Азарт в нем одухотворялся только во время научных споров и обсуждений, хотя в привычном для многих из нас он оставался сдержанным.

Другое дело — прогулки на лыжах, именно прогулки, а не бег.

Комментарий Сергея Кремлева:

Это — черновые наброски Давида Абрамовича, сделанные под непосредственным впечатлением кончины Андрея Дмитриевича Сахарова. Порой они очень кратки, и смысл надо угадывать. В то же время краткость делает эти записи особенно выразительными и психологически достоверными. Видно, что Давид Абрамович всегда искренне восхищался Андреем Дмитриевичем — вплоть до, пожалуй, некритического отношения к некоторым аспектам общественной позиции Сахарова. Но это — право младшего друга, товарища и коллеги. Тем более, что Давид Абрамович уже не питал иллюзий относительно происходившего в стране, тут же сделав горькую и точную запись: «Новое мышление — новое лукавство»…

Глава 12

Последние годы: «Мы работали до перестройки»…

КАТАСТРОФА «перестройки» началась в марте 1985 года, а через шесть лет она закончилась гибелью СССР. За два года до этого в Москве умер Сахаров. И хотя он и Фишман не виделись уже очень давно, для Давида Абрамовича это была немалая потеря, что видно и из его записей об Андрее Дмитриевиче.

Недолго оставалось жить и самому Фишману. И в свои последние годы он размышлял, вспоминал, что-то записывал. Хотя ежедневных дел никто с него не снимал, рабочее напряжение резко снизилось, если иметь в виду нагрузку — полигоны молчали, ежегодных испытательных «сессий», отнимавших много сил и времени, не было. Зато резко возросло внутреннее напряжение — именно потому что полигоны молчали, а горбачевский Кремль вел себя все более непонятно.

Почти за год до смерти — 30 января 1990 года, Давид Абрамович составил список, вначале озаглавленный им «Начальный потенциал», а затем исправленный на «Начальный формальный] научн[ый] потенциал». Слово «формальный» указывало отнюдь не на научную несостоятельность, а на официальное научное признание тех, кто попал в этот «фишмановский» список.

А выглядел он интересно:

Кандидаты

Доктора

Лауреаты

Чл. — корры

Васильев И.В. Тарасов Д.М. Геналиева Т.И. Цукерман В.А. Забабахин Е.И. Флеров ГН.Давиденко (?) В А. Глотов И.И. Комельков В.С. Кочарянц С.Г Зернов П.М. Некруткин В.М.Феоктистова Е.А. Алтшуллер Л.В.

Завойский Е.К.Агеев Н.И.Щелкин К.И.Франк-Каменецкий Д.А.

Пузырев М.И.Павлов Л.П.Лилье В.К.

Харитон Ю.Б.Зельдович Я.Е

Многие имена из этого выдающегося списка читателю уже знакомы. Серых, «проходных» фигур в нем не было… Вот, скажем, коренной москвич Михаил Иванович Пузырев, который был старше Давида Абрамовича на 10 лет. Закончив в 1937 году МВТУ имени Баумана, он работал в промышленности боеприпасов, был заместителем главного конструктора КБ-30 по разработке ручных противотанковых гранат (РПГ-40, РПГ-42, РИГ-43), в 1942 году получил первую свою Сталинскую премию и орден Трудового Красного Знамени, а в 1946 году был направлен в КБ-11 — вначале старшим инженером-конструктором. В 1953 году стал лауреатом еще одной Сталинской премии.

Ветераны Объекта помнят его оригинальную манеру велосипедных прогулок по улицам Сарова — еще маленького поселка. Михаил Иванович, обзаведясь дефицитным тогда велосипедом, катался на нем в трикотажных спортивных брюках и в пиджаке, на лацкане которого светились два лауреатских знака.

Яркими были и остальные фигуры списка Фишмана. Кто-то получил Геройские Звезды, кто-то — нет, но героями советской атомной эпопеи были все они! И все были для Фишмана живыми людьми, хотя многие уже были живы лишь в его памяти и в памяти других.

В последние два года жизни Давид Абрамович вообще сделал много записей «исторического» характера, но его рабочий ежедневник был испещрен преимущественно текущими производственными записями.

Вот он составляет таблицу месячных заработков руководящего и инженерного состава отделений 5, 17, 14, 19 и 34. Инженер-конструктор I категории в «5-м секторе» — 265 рублей, заместитель начальника отделения там же — 440 рублей.

А вот записи о совещании по надежности, а за ними пометки типа:

3. Х.89:

Бабичев-Михайлов

Кравченко-Авраменко

Яковлев-Илькаев

Поздеев ЮА — доклад

Рыжков ВИ

Смирнов БФ — структура

Иванов ГИ

Афанасьев] В А

Кравченко] СГ ЯВБ

Богдан[ович] ГА

Кричанюк СА

Ботев ВМ Виталий Михайлович

Это — лишь заранее предусмотренные встречи одного дня — с конструкторами и проектантами, представителями военной приемки и теоретиками. А далее — опять записи типа: «Что записать в ТЗ?», «Какие (делать) разрабатывать варианты?», пометки о комиссии по надежности 30 ноября 1989 года.

И сразу же: «Вопросы литературы. Н.НБерберова (о масонах). Нева № 9, 89 г.».

Нина Берберова (1901–1993) — историк, писательница, эмигрантка, автор только что изданной в СССР знаменитой автобиографии «Курсив мой», была также автором не менее знаменитой книги «Люди и ложи. Русские масоны XX века», и Давид Абрамович этой темой заинтересовался. Он по-прежнему много читал, и в другом блокноте тогда же записал: «Воспоминания Нины Ник. Берберовой выше Авд[отьи]Яковлевны] Панаевой. А ведь с каким интересом, более того — увлеченностью, мы все читали живые воспоминания Панаевой».

Читаешь это и невольно восхищаешься и удивляешься: вот каким, оказывается, был строгий Фишман, умевший не только улыбаться, но и устроить разнос, а главное — выглядевший настолько погруженным в свое сугубо техническое дело, что трудно было представить его увлеченным «живыми воспоминаниями» подруги Некрасова и Панаева Авдотьи Панаевой.

Впрочем, на первом месте стояли заряды — серийные, опытные и перспективные.

ДА, ОРУЖЕЙНИК Фишман все еще был «в седле». Однако Генсек Михаил Горбачев уже открыто предавал и дело Фишмана, и прошлое, и настоящее, и будущее Державы.

Что должен был чувствовать — про себя, не публично, оружейник Фишман, старый член КПСС, слушая своего Г енерального секретаря? Оружейник-то, сидя за рабочим столом и записывая текущую информацию по материаловед-ческим исследованиям на листе дешевой писчей бумаги, вдруг быстрым почерком, с краю листа, набрасывал: «Технический поиск — опытная разработка з<аряда> — серия». Он-то думал о будущем. И задумывался об облике зарядов 2000 года…

А в свободные часы раз за разом возвращался в мыслях и записях к Пушкину, выписывал целые страницы из мемуаров, относящихся к пушкинской эпохе русской жизни, из записок Вересаева, Паскевича.

Интерес к Пушкину прошел через всю жизнь Фишмана, и чем он становился старше, тем этот интерес становился пытливее и глубже. Вот Давид Абрамович выписывает в тетрадь часть публикации Эммы Герштейн «Вокруг гибели Пушкина» в журнале «Новый мир» (№ 2, 1962 г., с. 211–226) о письмах Пушкина, и потом приписывает: «НедавноМ. Яшин подверг подробной критике вопрос о взаимоотношениях Пушкина и Александры Николаевны (М. Яшин. Пушкин и Гончаровы, «Звезда», 1964, № 8, с. 184–189)».

Или такая запись: «Анри Труая в 1946 году опубликовал свой двухтомный труд о Пушкине (Henri Troyat. Pouchkine. Paris, vol. 1—11). Там опубликованы два письма Жоржа Дантеса своему приемному отцу». Далее за этой записью подробно излагается содержание писем.

В семидесятые годы Фишман составил — надо полагать, для собственных разысканий — список редких литературных источников по пушкинской теме. Все эти книги Фишманом были наверняка прочитаны, потому что в годы до начала «перестройки» в городской библиотеке имени Маяковского можно было заказать по системе межбиблиотечного абонемента почти любую старую книгу из библиотеки им. В.И. Ленина в Москве. И не более чем через полторы-две недели их получить.

Фишмановский «пушкинский» список так интересен (особенно для тех, кто серьезно интересуется Пушкиным), что я его ниже полностью приведу. И если в этой книге немало мест, сложных для восприятия гуманитария, то уж этот список любой гуманитарий должен прочесть, пожалуй, с большим интересом и пониманием, чем большинство инженеров.

В записях Давида Абрамовича этот список выписан «в столбик», но здесь дан, естественно, в строчку: 1) П.В. Анненков. Материалы для биографии А.С. Пушкина. СПб. 1873 г.; 2) П.В. Анненков. Пушкин в Александровскую эпоху. СПб 1874 г.; 3) Н.С. Ашукин. Как работал Пушкин. Радиоиздат 1936 г.; 4) П. Бартенев. Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей за 1851–1860 г.г. Изд. Сабашникова, 1925 г.; 5) В.Г. Белинский. Полное собрание сочинений. T. VIL М. Из-во АН СССР, 1955 г.; 6) М. Бельчиков. Архив А.С. Пушкина — «Архивное дело», вып. XIII. М. 1927 г.; 7) М.В. Берг. Сельцо Захарово — «Москвитянин», 1851 № 9-10; 8) Д. Благой. Творческий путь Пушкина (1813–1826) М.. — Л., АН СССР 1950 г.;

9) С.М. Бонди. Новые страницы Пушкина. Изд. «Мир» 1931 г.; 10) В. Брюсов. Мой Пушкин. М.-.Л.,ОГИЗ 1929 г.; 11) В. Вересаев. Пушкин в жизни. Т. 1-П. М. Изд. «Советский писатель» 1936 г.; 12) В. Вересаев. Спутники Пушкина. Т.1-И. М. Изд. Советский писатель» 1937 г.; 13) Ф.Ф. Вигель. Записки. — «Русский архив» СПб 1891 г.; 14) П.А. Вяземский. Записные книжки. (1813–1848 г.г.) М., АН СССР; 15) М. Гастфрейнд. Товарищи Пушкина по Царскосельскому лицею. Т. 1–14 СПб 1912–1913 г.; 16) С.Я. Гессен. Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников Л., Гослитиздат 1936 г.; 17) С.Я. Гессен. Разговоры Пушкина. Л., Изд. Федерация 1929 г.; 18) Н.И. Греч. Записки о моей жизни. Л. АН СССР, 1930 г.; 19) Леонид Гроссман. Пушкин. Изд-во «Молодая гвардия» 1958 г.; 20) Леонид Гроссман. Записки Д. Аршиака. Харьковск. изд. «Пролетариат» 1930 г.; 21) Я.К. Грот. Пушкинский лицей. (1801–1807) СПб 1911 г.; 22) Я.К. Грот. Пушкин и его лицейские товарищи и наставники. СПб 1899 г.; 23) Н.О. Лернер. Рассказы о Пушкине. Изд. «Прибой». 1929 г.; 24) Б.Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором. Л. Изд. «Парфенон». 1922 г.; 25) Б.Л. Модзалевский. А.П. Керн. Изд. Сабашникова 1924 г.; 26) Л.Н. Павлищев. Из семейной хроники — «Исторический Вестник» 1888 т. XXXI и след.<ующие>; 27) А.Я. Панаева. Воспоминания; 28) И.И. Пущин. Записки о Пушкине и письма. М. Гослитиздат 1956 г.; 29) М.А. Цявловский. Летопись жизни и творчества Пушкина. Т. 1 М. АН СССР. 1951 г.; 30) М.А. Цявловский. Книга воспоминаний о Пушкине. М. Изд. «Мир» 1931 г.; 31) П.Е.Щеголев. Пушкин. Очерки. СПб 1913 г.; 32) П.Е. Щеголев Дуэль и смерть Пушкина. М.-Л., ОГИЗ, 1928 г.

И сразу же за этим списком литературы о Пушкине начинаются профессиональные рассуждения о необходимом уровне стойкости зарядов для успешного преодоления ПРО США.

В 1987 ГОДУ, когда в журнале «Знамя» была опубликована работа Андрея Чернова, где был предпринят опыт реконструкции десятой, незаконченной, «запретной» главы «Евгения Онегина», Давид Абрамович с большим интересом с ней познакомился, и его восхищение проявилось весьма своеобразно. На этом — «пушкинско»-«черновском» факте последних лет жизни Давида Абрамовича стоит, пожалуй, остановиться более подробно, вначале напомнив читателю обстоятельства, связанные с X главой.

Как известно, Пушкин не закончил свой роман в стихах «Евгений Онегин», оборвав текст IX главы на полуслове и написав из очередной «онегинской» ямбической строфы лишь первую строчку: «Итак, я жил тогда в Одессе…»

Тем не менее, планы закончить роман у Александра Сергеевича были. Поэт М.В. Юзефович, адъютант генерала Н.Н. Раевского-младшего, вспоминал, что Пушкин говорил ему об этом в 1829 году, прибавляя, что «Онегин должен или погибнуть на Кавказе, или попасть в число декабристов». Даже первый вариант развития сюжета (не говоря уже о втором!) выводил конец романа из разрешенной к печати литературы, обрекая его на существование лишь в рукописных «списках».

Над X главой Пушкин работал в 1830 году в Болдино, но тогда же записал в дневнике: «19 окт<ября> сожж<ена> X песнь».

Выдающиеся рукописи, однако, «не горят». Что-то Пушкин читал в отрывках друзьям — П.А. Вяземскому и А.И. Тургеневу, что-то сохранилось в черновиках, а что-то было самим поэтом зашифровано. И впервые зашифрованный текст X главы литературоведы прочитали в 1910 году, но — не полностью. Тайна главы во многом сохранялась.

В 1987 году молодой советский литературовед Андрей Чернов, уже прославившийся новым переводом «Слова о полку Игореве», взялся за полную расшифровку X главы и — судя по результату — преуспел. Вариант Чернова интересен, а, возможно, и аутентичен пушкинскому (погрешности можно отнести за счет недоработок текста самим Пушкиным — подлинные шедевры слету рождаются очень нечасто). Но что интересно уже для нас… Давид Абрамович переписал «черновский» вариант X главы в свою тетрадь!

Всю главу!

Собственноручно!

Крупным, четким почерком!

Видно, это доставляло ему особое удовольствие — таким способом более глубоко вчувствоваться в строки любимого Пушкина.

Воля твоя, уважаемый читатель, но меня этот факт поразил! Безусловно — поразил приятно, потому что приоткрыл Давида Абрамовича с очень привлекательной и нестандартной стороны.

СРАЗУ за текстом X главы в тетради идет тоже показательная выписка:

«Серия «Музеи мира»

1. Лувр. Париж

2. Баварское государственное собрание картин. Мюнхен

3. Боргезе. Национальная галерея. Рим

4. Национальная галерея. Лондон

5. Галерея Питти. Флоренция

6. Музей Прадо

7. Музей истории искусств. Вена

8. Базельский худож. музей

9. Музей Социалистической Республики Румынии. Бухарест».

А за этим — цитата из Ленина:

«Нет ничего глупее, когда люди, не знающие сельского хозяйства и его особенностей. считают себя во всем учителями крестьян. Нет ничего глупее, как самая мысль о насилии в области хозяйственных отношений среднего крестьянина. Задача здесь сводится не к экспроприации среднего крестьянина, а к тому…, чтобы учиться у крестьян способу перехода к лучшему строю и не сметь командовать! Вот правило, которое мы себе поставили».

Конкретика истории России показала, что формально Ленин ошибся, не учтя того, что Запад не даст нам времени на длительное «врастание середняка в социализм». Стране срочно надо было стать развитой, индустриальной, а не крестьянской. Через семь лет Сталин жестко (и, увы, точно) заявил, что мы отстали от передовых стран на сто лет, и надо этот путь пробежать за десять лет, иначе нас сомнут. Собственно, такая политика и открыла пареньку родом из тихого Тетиева двери в большой мир и в большую судьбу.

Однако подтекст того, почему Давид Абрамович выписал в тетрадь ленинскую цитату, в общем-то, понятен. Во второй половине 80-х годов Державой правила уже некомпетентность, и при внешнем отсутствии администрирования, «командования», в жизнь общества начинало входить ловкое и подлое манипулирование общественным сознанием.

При всем при том потребность работать, начинать новые дела, узнавать новое у Давида Абрамовича не проходила, а, может быть, даже усиливалась. Да и потенциал не был исчерпан — если бы страна была на подъеме, то и у Фишмана вполне могло открыться «второе дыхание»! Он накопил огромный опыт и был готов на его базе переосмыслить содержание и направления оружейной работы. Задумывался — как уже было сказано, об облике оружия 2000-го года.

В его записях мы читаем: «1. О перспективах освоения новой номенклатуры продукции, росте производственной программы (с обоснованием) на период до 2000 года, 2, О строительстве, реконструкции и техническом перевооружении отдельных объектов основного назначения на период до 2000 года».

Это были крупные перспективные задачи оружейников в его понимании. А вот что Давид Абрамович написал об облике перспективного оружия:

«Как нам представляются изделия образца до 2000 года:

— унифицированными для большого класса носителей,

— спроектированными с учетом требований научно обоснованной стратегии и тактики выполнения задачи,

— с учетом тактико-технико-экономической эффективности решения задачи, увязанной с общим балансом расхода активных материалов,

— с высокой надежностью и более высокими эксплуатационными характеристиками,

— может быть— с расширенными гарантийными сроками ряда узлов, — с высокой технологичностью, с широким применением современных методов обработки, с min объемом механической обработки и особенно ручного труда и подгонки,

— с коренным улучшением методов контроля и особенно внедрением неразрушающих методов контроля, с заметным улучшением КИМ'а (коэффициента использования материала. — С.К.)».

И тут, пожалуй, надо сказать вот что… Читателя, профессионально не связанного с проблемами ядерного оружия, возможно, смутят стиль и подход, которые могут показаться человеку со стороны чуть ли не зловещими. Ведь за всеми этими «стратегия и тактика выполнения задачи», «тактико-технико-экономическая эффективность решения задачи» стоит «оружие Апокалипсиса» — как часто называли ядерное оружие на Западе. Но надо ли пояснять, что высшим заблуждением будет думать о Фишмане и его товарищах по созданию оружия как о мрачных «ястребах»?

Ядерщиков в годы «катастройки» нередко пытались представить чуть ли не человеконенавистниками, бессердечными «профи», которым нет дела до того, что реальное «выполнение задачи» — это ядерный конфликт. В действительности же все обстояло как раз наоборот. Советский оружейник Фишман, как и другие его коллеги, никогда не были поджигателями и адептами потенциальной войны. Они не были жрецами разрушения, а напротив — были всегда по своей психологии самыми мирными людьми. И всегда стремились к одному — к прочно, надежно обеспеченному мирному будущему их Родины и всего мира. Но при этом оружейники СССР понимали, что «добро должно быть с кулаками»!

ЯДЕРНОЕ оружие России — средство не войны, а мира, впервые давшее миру — мир за счет ядерного паритета. Оно сдерживает потенциально агрессивные силы, психологически ориентированные на войну.

Когда-то Хайрем Максим, работая над пулеметом, думал, что создает средство, делающее войны невозможными. Однако он всего лишь создал высокоэффективное автоматическое огнестрельное оружие. Иное дело — разработчики ЯО. Итогом их работы стало нечто действительно богоравное. Впервые оказалось возможным к классическому «все в руце Божьей» прибавить: «и в человечьей — тоже». Отсюда возникал и совершенно иной уровень ответственности, качественно иной масштаб последствий.

Не сразу, но стало ясно, что, раз возникнув, ЯО может сыграть роль положительную только в том случае, если будет рассматриваться как беспрецедентное и даже абсолютное по своей эффективности политическое, а не военное средство, способное обеспечивать стабильность (или восстанавливать ее) без непосредственного применения оружия.

Моментом истины здесь стал Карибский кризис. По иронии судьбы английский военный теоретик Лиделл Гарт напрочь отказал ЯО в праве быть «хорошим полицейским или пожарным» как раз незадолго до начала этого кризиса. Но Кризис, если вспомнить, что слово это восходит к греческому «приговор», стал действительно приговором идее реальной крупномасштабной войны, где военные системы используются как классическое оружие.

С момента появления первых дубин конечным назначением любого оружия было физическое устранение одушевленных и неодушевленных материальных препятствий на пути к достижению тех или иных целей индивидуумами, группами их или государствами. «Политика канонерок» из фазы стояния на рейде легко и естественно переходила в фазу обстрела и высадки десанта. Карибский кризис впервые убедительно доказал, что военные ядерные системы — это если и дубины, то не боевые, а «политические» и ничем иным в обществе, не склонном к самоубийству, быть не могут.

Страх — как бы глубоко он ни запрятывался, был отныне доминирующим чувством при оценке любой конфликтной ситуации. Однако советские ядерщики не страдали пресловутым «комплексом вины». Они знали, что правда — на нашей стороне. Тот же Карибский кризис возник не потому, что русские пожелали насадить на Кубе коммунизм, а потому, что Америка — в дополнение к многочисленным уже существующим базам вокруг СССР — разместила на территории Турции ракеты «Юпитер», достигающие Москвы и Урала. Наши ракеты на Кубе стали лишь ответом на новую угрозу со стороны США. Америка же сразу ударилась в истерику.

Двуличие и политика двойного стандарта, исповедуемые в США, программировали «комплекс вины» мыслящих оружейников Америки. А понимание мыслящими оружейниками

России мирного смысла советского ЯО, гарантировало их от такого комплекса! По мере того, как трудами Курчатова, Харитона, Сахарова, Духова, Щелкина, Гречишникова, Негина, Забабахина, Фишмана, трудами десятков тысяч ядерщиков России и всего советского народа формировался «ядерный пат», страх постепенно трансформировался в сдержанность.

Поскольку сдержанность — это антоним опрометчивости, в политической жизни мира стали появляться ранее совершенно несвойственные ей черты: война более не рассматривалась великими державами как нечто способное решить их взаимные прямые или опосредованные конфликты. Впервые в мировой истории пушки перестали быть «ultima ratio гех» (последним доводом королей). Причиной же был «ядерный пат».

Герцен хорошо подметил, что человек не может быть более свободен внешне, чем он свободен внутренне. Как это ни странно — пояснял он, народы с меньшим для себя ущербом сносят иго принуждения, чем излишнюю свободу, к которой они не готовы. А разве готовы мы к свободе от ядерного сдерживания? Разве готовы мы к такому свободному миру, в котором никому не позволены действия, ущемляющие первейшие, неотъемлемые, природные права каждой личности?

Что означал бы на практике «безъядерный мир»? По сути, он стал бы возвратом к старому ДОядерному миру, где большие войны между любыми (вплоть до самых крупных) субъектами мировой политики и были возможными, и реально происходили. Следовательно, в результате установления «безъядерного» мира наиболее вероятной оказалась бы ситуация, описанная в названии сказки Хиллари Беллока «Джим, который убежал от Няни и был съеден Львом». Малосимпатичная няня — не лучший вариант, но лучший, чем самый симпатичный голодный лев.

ЯО можно сравнить и с солью из другой сказки — где разгневанный король изгнал из своего царства младшую дочь за то, что она сравнила свою любовь к нему с солью. Лишь когда в царстве вслед за этим исчезла и соль, король понял всю глубину своих заблуждений. Сказочное королевство спасла добрая волшебница, но кто спасет нашу планету, если в понимании сути, «соли» наших планетарных проблем мы проявим не большую дальновидность, чем незадачливый отец?

Давид Абрамович — как и его товарищи и соратники — понимал это, и его задачей всегда было создание материальной, военно-технической базы ядерного паритета, ядерного сдерживания. То есть — тех реальных ядерных и термоядерных зарядов, наличие которых у Державы сдерживало войну и гарантировало мир.

Именно на мир, а не на войну всю жизнь работал ядерный оружейник Фишман. Именно о мире он думал и тогда, когда размышлял об облике ядерного оружия 2000 года…

14 ДЕКАБРЯ 1989 года в Москве умер Сахаров. Андрей Дмитриевич после ухода из ВНИИЭФ сослужил стране не лучшую службу и, напротив, нанес немало вреда. Попав под влияние сил, имеющих целью отнюдь не укрепление мощи Державы (чем Сахаров занимался весь славный период своей жизни), он вряд ли понимал всю нелогичность своей позиции.

Давид Абрамович был с Андреем Дмитриевичем знаком хорошо и достаточно близко. И, безусловно, испытывал его влияние. Причем испытывал настолько, что после смерти Сахарова написал, как мы знаем: «НЛО — инопланетяне. А, может быть, А.Д.С. один из них? Уж очень он непохож на современных людей Земли». Уже поэтому последние оценки Сахарова Давидом Абрамовичем не всегда можно назвать критичными и объективными — он явно восхищался Сахаровым не только образца 1952-го, но и образца 1989-го года.

А точнее — неизменно восхищался им, и — все тут!

И, конечно, перед глазами Давида Абрамовича стоял Сахаров тех лет, когда он жил в Сарове в доброй атмосфере дружной семьи, которую вела удивительная женщина — жена Андрея Дмитриевича Клавдия, «Клава». Хранительница домашнего очага и душевного покоя физика Сахарова, она влияла на него — но как добрая, чуткая, понимающая, любящая подруга, умеющая отвлечь мужа от забот и деловых проблем. И Андрей Дмитриевич трогательно любил ее, детей.

Клава рано умерла, и на смену этому доброму гению Сахарова пришла изощренная Елена Боннэр, ставшая его злым гением и увлекшая физика Сахарова в мир сомнительной политики. И уж она-то покоя мужу не дала, ее влияние было прямо противоположно влиянию Клавы. Клава вела дом, где муж мог отдохнуть перед новыми трудами. Боннэр лишила Сахарова и домашнего уюта, и его дела.

Но для Давида Абрамовича Андрей Дмитриевич всегда оставался «АДС» времен РДС-37. Что ж — в этом ему никто не может быть судьей. Он имел право на свой взгляд на ушедшего товарища — младшего по возрасту, но старшего заслугами.

Переживая утрату и вспоминая былое, Фишман делал пометки, вызывая в памяти беседы во время прогулок, полеты на полигон, командировки на Урал. Вспоминал курьезный случай, когда Сахаров в спешке отъезда забыл паспорт и начальник аэровокзала, видя в списках на полет Сахарова, сомневался, что перед ним тот, кто внесен в списки, и выручила случайно оказавшаяся в сахаровском пальто орденская книжка.

Не для других, а для себя, Давид Абрамович писал: «От нас ушел большой великий патриот России, носитель Духа, Совести и Интеллекта. Как большой настоящий ученый он был необыкновенно щедр и добр. Главное, что он нам оставил — Совесть. Он жил и трудился на совесть…»

Эта мысль была бы верна, если бы за последними словами «…трудился на совесть» шло: «пока работал в Сарове», но Фишман-«ДАФ» не видел в своем «АДС» недостатков, в записях о Сахарове четко видна некритичность восприятия Сахарова Давидом Абрамовичем.

Что ж — Фишман не был политиком, его сферой была, все же, инженерия. Но, так или иначе — Андрея Дмитриевича не стало, и теперь было важно не дать Елене Боннэр и прочим сделать Сахарова знаменем «оппозиции». Важно было показать всем, что великий Сахаров принадлежит не политиканам, а тому делу, которым он занимался в Сарове.

Наилучшим вариантом тут был бы возврат Андрею Дмитриевичу — хотя бы посмертно, всех его званий и наград, которых он был удостоен за ядерные оружейные работы. После того, как внешние силы стали использовать Сахарова в политиканских играх, он был лишен государством всего: звания трижды Героя, орденов, лауреатских званий, кроме звания действительного члена Академии наук СССР. Хотя бы теперь ситуацию можно было изменить — в общих интересах.

Инициатива могла и должна была исходить от родного ведомства — Минсредмаша, в то время, правда, уже переименованного в Минатомпром. И вот тут мне придется обратиться к собственным воспоминаниям.

МИНИСТЕРСТВО министерством, но было бы разумно и почетно, если бы исходный толчок возможному ходатайству перед правительством о возврате Сахарову трех его Звезд Героя Социалистического Труда и лауреатских званий шел от ВНИИЭФ. Я понимал это со всей отчетливостью, однако мой низкий статус и близко не позволял «высовываться» с такой идеей в главк или министерство самостоятельно. Однако проект ходатайства я написал. И, хотя и беспартийный, пошел с ним к одному из знакомых членов парткома ВНИИЭФ с тем, чтобы уже вместе пойти к Давиду Абрамовичу.

Вскоре мы были в его кабинете. Не так часто я в нем оказывался до этого, а тут еще и вопрос «нештатный», деликатный. Фишман прочел, задумался, а когда заговорил, то стало ясно — он склонен не жестко, но явственно от участия в таком деле уклониться. И тут я разозлился и не сдержался, высказавшись в том смысле, что вот, мол, так мы и сдаем позиции, а дрянь — наступает. Сахаров без его «атомных» Звезд — это знамя для «демократов». А Сахаров с возвращенными Звездами — один из символов державной работы.

Давид Абрамович как-то тяжело, но не сурово, а скорее устало, посмотрел на меня — а знал он меня плохо, почти не знал, взял со стола мой листик, и, ни слова не говоря, вышел из кабинета. Вне сомнений, он направился в «предбанник», к которому примыкала комнатка с «гербовым» телефоном для переговоров по ВЧ-связи.

Минуты шли за минутами, а Фишман все не возвращался. Когда мы выглянули в «предбанник», секретарша — Галя Леонова, сообщила: «С Цырковым разговаривает». Георгий Александрович Цырков — старый товарищ и коллега Фишмана еще по испытаниям РДС-1, как и Давид Абрамович — Герой и лауреат, был тогда начальником 5го Главного управления Средмаша, но позицию в начинавшейся Смуте занимал не боевую (так оно у него пошло и дальше, уже в ельцинские времена).

И вновь шли минуты, мы ждали, и вот в кабинет вернулся его хозяин. Вернулся он с лицом еще более хмурым, чем перед уходом, и потухшим, немного севшим голосом (Галя потом сообщила, что из-за двери было слышно, как он с Цырковым матерно ругался) сказал нам: «Георгий Александрович возражает и даже недоволен, что мы суемся не в свое дело. Это — право вдовы, а Боннэр об этом не попросит».

Говорить было больше не о чем, и мы с коллегой удалились с лицами, радостными не более, чем у Фишмана. И лишь потом я оценил этот эпизод по-настоящему. Ведь Фишман мог после моей вспышки (пусть я и был трижды прав) одернуть меня и указать на дверь. А он прошел в нее сам и взял-таки на себя груз непростой инициативы.

Собственно, и он тут был формально не той фигурой, которая обязана была брать «вопрос» «на себя». В конце-то концов, были над ним и Главный конструктор Негин, и Научный руководитель Харитон, и директор Белугин… Был тогда и секретарь парткома… И легче было бы переадресовать все им. Однако — как и в делах техники, Давид Абрамович исходил тут из целесообразности, а не из соображений удобства для себя.

И это было для него, конечно, характерно.

СЕЙЧАС, в отдалении лет, можно предполагать, что смерть Сахарова и общее нарастание Смуты серьезно выбили Давида Абрамовича из колеи. Совершенно неожиданно, и не только для него, в стране возобладали настроения и тенденции, не просто ранее немыслимые, но очевидно гибельные. Противодействия им не оказывалось, но что мог Фишман? Противодействовать надо было политически, а Фишман политиком не был. Он был «бомбоделом», зарядчиком, инженером.

Ядерная работа дезорганизовывалась, в печати появлялись «открытые письма», где горе-литераторы (вот уж их-то «книг» в библиотеке Фишмана не было!) кощунственно называли советских ядерщиков «слепыми ястребами»… О людях, исключивших для России войну, создавших ее Ядерный Щит, писали, что они готовы ради мундирных амбиций и высокой зарплаты ввергнуть мир в «ад ядерного Апокалипсиса» и т. д.

Даже ответить им было невозможно — почти все печатные издания были «пьяны воздухом свободы», хотя все большие права получала не подлинная свобода духа, а дозированная «вседозволенность» — для тех, кто не защищал Державу, а крушил ее.

Конечно, Фишман был надломлен. И в самом конце 1989 года в его блокноте появился черновик следующего знаменательного документа:

Директору ВНИИЭФ

Заявление.

Прошу с начала 1990 года оформить мне персональную пенсию союзного значения.

С этого же срока прошу переместить на должность нач. лаборатории (исторической) или должность главного научного специалиста с сохранением получаемого докторского оклада.

Такое решение было принято всерьез, и, если бы не мелкая деталь, в которой густо смешались бюрократические и иерархические предрассудки с чиновничьим идиотизмом, Фишман действительно ушел бы на пенсию.

Но — не ушел.

Оказалось, что ему полагалась всего лишь персональная пенсия республиканского, а не союзного значения. А «атомное» ведомство в период горбачевской «катастройки» не котировалось, и ходатайство о назначении высшей категории пенсии в расчет никто не принял бы. Окончательно это стало ясно после крупного разговора по ВЧ-связи все с тем же Цырковым.

И Давид Абрамович остался.

В дневнике появлялись новые записи…

14 декабря 1989 года:

«Ум и мудрость. Ум — это когда мы самым лучшим образом разрешаем ту или иную жизненную задачу. Мудрость обязательно сопрягает разрешение данной жизненной задачи с другими жизненными задачами, находящимися с этой задачей в обозримой связи. Поэтому мудрость часто (иногда) пренебрегает самым лучшим решением данной задачи ради чувства справедливости по отношению к другим задачам. Умное решение может быть и безнравственным. Мудрое — не может быть безнравственным. Ум — разит. Мудрость — утоляет. Мудрость — это ум, настоянный на совести.

Такой коктейль многим не только не по плечу, но и не по нутру».

Не могу сказать точно — собственные ли это мысли Давида Абрамовича, или это — очередная, выписанная откуда-то, цитата. Но так ли уж это важно? Важно то, что он это записал! В личном дневнике! И, без сомнений, записал потому, что такие мысли отвечали его собственному душевному настрою и жизненному опыту. Недаром же он в те, свои последние, годы то ли устало, то ли зло пошутил: «Мы любили до СПИДа, ели до Чернобыля и работали до перестройки».

ЭТА книга — о человеке. Но она же — и о том деле, которым он жил и с которым был связан. И поэтому уместно сказать еще несколько слов на эту тему. Хотя бы коротко сказать о том, что в последний, как оказалось, год жизни Давида Абрамовича его беспокоили многие нерешенные проблемы зарядной работы: научные, инженерные, конструкторские, методологические, и он собирался ориентировать на них коллектив зарядчиков.

Сказать об этом особенно важно сейчас, когда приходится нередко слышать о том, что серьезные проблемы зарядостроения, мол, исчерпались, что ключевые вопросы решены, что все более-менее ясно, и нет необходимости в работах того размаха и глубины, которые велись когда-то.

Интересно — как бы прокомментировал все эти рассуждения атомный конструктор СССР № 1, восстань он из гроба? Он-то более двадцати лет назад смотрел на проблемы своей профессии прямо противоположно! Он многое задумывал — по чисто конструкторской линии совершенствования зарядов, по доведению до совершенства их надежности и безопасности…

Однако он не успел.

Да и мог ли он что-то сделать, если начинались невыплаты полунищенских зарплат, если страну сотрясала искусственная «талонная лихорадка», и даже преданные делу специалисты все более жили житейскими, а не деловыми заботами?

Тем не менее, Давид Абрамович работал по-прежнему много. Но — уже без «куража», как говорят в цирке. Чуть более чем за месяц до своего 73-го дня рождения — 16 января 1990 года, он выписал в дневник турецкую пословицу: «Что легко пришло, то легко уходит».

Через десять дней, 26 января, под этим приписал: «Бисмарк: «Гении задумывают революцию, фанатики ее осуществляют, а подлецы пользуются ее плодами»…».

А еще ниже следует горькая — безысходно, пожалуй, горькая, запись: «УЮБ одна забота — только бы не поцарапать памятник».

Это было написано, конечно, о Юлии Борисовиче Харитоне — стремительно стареющем.

Что ж, констатация нелицеприятная, но, увы, имевшая под собой основания.

А 1 июля 1990 года (это одна из последних записей в дневнике) Фишман записывает новое для себя понятие — одно из тех, на которые была так щедра эпоха «катастройки»: «Толерантность — терпимость, снисходительность к кому-то или к чему-то».

Много тогда было подобных мутных и скользких словечек. Однако об этом «интеллигентском» «политкорректном» словце надо сказать, что оно было не из словаря Фишмана, не из его эпохи, и — не из его судьбы.

ПРОХОДИЛ сумбурный 1990 год, над страной нависало что-то еще не окончательно осознанное, но зловещее. Накрывало пеленой неизвестности и неопределенности и «ядерный» ВНИИЭФ.

Но Давид Абрамович как-то преодолел внутренний кризис — он ведь был бойцом, и, похоже, собирался с силами для того, чтобы выработать в этих зловещих условиях соответствующую линию политики КБ-1 и ВНИИЭФ в целях обеспечения стратегической обороноспособности России.

Год заканчивался…

31 декабря падало на понедельник — день, хотя и укороченный, но рабочий. Конечно, все покидали рабочие комнаты раньше — повод для такого случая был и обычным, и резонным: режимные службы должны были проверить опечатывание дверей, электрики — заблаговременно обесточить помещения и т. д.

В общей веселой, предновогодней толпе сотрудников шел к выходу из здания № 87 («Белого дома») и Давид Абрамович. Он был тоже весел и благодушно отвечал на бесчисленные поздравления и приветствия.

Впереди был Новый год.

Да, Фишман до конца сохранял жизненный и профессиональный тонус. И ушел совершенно неожиданно. Он появился в своем кабинете в первый рабочий день 1991 года — в среду 2 января, а с утра 3-го января по зданию № 87 пополз невероятный слух: Фишман умер.

Где-то к девяти утра все уже знали, что это — не слух.

Он, ровесник Октября, ушел в небытие гражданином еще Советского Союза. И над ним, уже неживым, звучали еще те аккорды, которые были знакомы и близки ему всю его жизнь.

В дни, когда Давид Абрамович так неожиданно и скоропостижно скончался, о нем говорили много и многие — в обстановке официальной и неофициальной, в рабочих комнатах и на кухнях, на улицах и под крышами домов… Люди начинали осмыслять, что теперь жизнь их пойдет уже без Фишмана, что закончилось нечто значительное. И закончилось безвозвратно.

Один из давних сотрудников зарядного КБ-1 выразил тогда в бесхитростных рифмованных строках то, что ощущали сотни и тысячи людей в институте, в городе и далеко за его пределами:

Ушел от нас. Увы! Навечно

Ушел мудрейший Человек.

У нас в сердцах жить будет вечно,

На все имевший свой аспект.

На редкость был он человечным,

И вдохновлял нас в трудный час,

Вот — эталон для тех, кто вечно

Хотел бы жить в людских сердцах!

В людских сердцах он и живет — вот уже третий десяток лет. И будет жить если и не вечно, то — долго.

Хотя.

Если память у человечества станет долгой и умной, то имена, подобные имени Фишмана, займут в истории мира и России намного более прочное место, чем имена многих «президентов» и «премьеров».

Давид Абрамович прожил славную и интереснейшую жизнь — тут и спорить не о чем. С какого-то момента он и получал от жизни и общества много. Но, вообще-то, ему ничего и никогда просто так — за здорово живешь или за «чего изволите?» — не давалось. Ему всегда приходилось непросто, и он всего добивался трудом. Поэтому и чувствовал он себя всегда уверенно.

Он никогда не сидел на двух стульях.

Но в своем кресле сидел прочно и по праву

К СОЖАЛЕНИЮ, Фишман не оставил нам цельных воспоминаний, хотя знакомство с его архивом доказывает, что планы у него на сей счет имелись. Так, некоторые страницы тетрадей имеют заголовки: «Глава «Курьезы», «Глава «Первые шаги». Записей под этими заголовками немного, но слово «главы» говорит о том, что Давид Абрамович предполагал с какого-то момента начать складывать эти наброски — пока лишь намеченные — в книгу.

Увы, не сложилось. Как не сложилась и монография Давида Абрамовича о конструировании ядерных зарядов. А это был бы интересный и, весьма вероятно, в некотором роде уникальный труд. Во всяком случае, мало кто из крупных конструкторов рискнул бы заняться написанием неких «Этюдов об этике конструирования», где Фишман писал:

«Какая связь между этикой конструирования и качеством производственного труда? Что такое этика конструирования? Почему мы сейчас уделяем (вернее вынуждены) уделять [ей] внимание?

Труд конструктора сегодня — это, прежде всего, коллективный труд. Время одиночек (если иметь в виду решение задач по конструированию современных приборов) в наши дни ушло.

Конечно, этика (призывы соблюдать этику в отношениях) не есть «христианство» конструирования— непротивления злу. Наоборот, соблюдение этики не противоречит непримиримости к недостаткам, беспринципности и т. д.

Сегодня вопрос об этике [мы] поднимаем особенно потому, что видим в этом залог и, если хотите — резерв повышения производительности труда. Соблюдение этики — в конечном итоге один из важных компонентов соблюдения (поддержания) творческого климата в конструкторском процессе.

Что же такое этика конструирования? Какой смысл мы вкладываем в эти понятия применительно к процессу конструирования?

Наперед следует оговориться, что абсолютных рецептов в этом плане, которые позволяли бы полностью исчерпать и гарантировать «бесконфликтность», видимо, не существует.

Да это, пожалуй, и не следует рассматривать как самоцель.

Однако некий минимум этических правил и норм поведения для конструкторов, да и вообще сотрудников наших секторов следует сформулировать.

1. Мы идем к коммунизму, к коммунистической форме труда, т. е. стремимся к тому, чтобы труд стал одной из замечательных потребностей в жизнедеятельности человека. Короче, это может случиться тогда, когда трудовая деятельность будет доставлять удовольствие и удовлетворенность каждому из участников трудового процесса коллектива.

2. Труд уже в наше время, а дальше мера этого будет только возрастать— процесс, [дающий] продукт труда. [И это] — результат, главным образом, коллективных усилий.

3. Труд коллективный, равно как и индивидуальный труд, должен правильно оцениваться. Гармоничность полная в этом смысле будет, конечно, в коммунистическом далеко. А сейчас мы должны стремиться к тому, чтобы заложенная в соотношении оценка между коллективным и индивидуальным не носила антагонистических противоречий из-за слишком честолюбивых устремлений некоторых членов коллектива общего творческого процесса труда.

4. Без противоречий, в смысле борьбы мнений, безусловно, нельзя обойтись и более того, вредно. Может быть совершена ошибка, может родиться безразличие— это чуть ли не самое неприятное и опасное».

Задумываются ли о чем-либо подобном сегодня те, кто имеет перед обществом те же системные обязанности, что и Фишман? И отвечает ли хотя бы в малой мере нынешняя социальная атмосфера таким его мыслям, принципам, убеждениям?

Он же задумывался о труде не только как источнике благ, но как о самостоятельном благе, о такой же потребности человека трудиться, как потребность дышать, есть, спать…

Для него и лучших его учеников и товарищей так оно и было! Я написал ранее, что они не работали, чтобы отдыхать, а отдыхали, чтобы потом лучше работать, и это же сейчас повторяю.

В том и было их счастье, которое сегодня доступно так немногим!

Фишман размышлял об этике труда и записывал:

«5. Таким образом, мы приходим к обязательности и необходимости различных подходов при обсуждении, при выработке решений. Как же регулировать этот процесс, и кто это должен делать? Тут мы подходим к особой роли руководства как со стороны научно- технического руководства, так и партийной организации.

Основные рекомендации для поддержания этики:

— помнить, что, прежде всего, нужно относиться с уважением к чужому труду любого ранга;

— критика, как по форме, так и по существу, должна носить деловой и корректный характер;

— заимствование чужих решений должно сопровождаться обязательными и корректными ссылками на авторов чужих работ. Следует рекомендовать получение согласия на заимствование от разработчика, чтобы исключить неправильное использование, а иногда даже — дискредитацию заимствованной конструкции;

— избегать ненужного параллелизма в разработках, особенно когда это связано с непринципиальными решениями или не продиктовано соображениями экономии времени и сил. Лучше в такой ситуации помочь советом или другой формой;

— помнить, что настоящий конструктор или ученый, прежде всего, человек щедрый;

— помнить, что любая конструкторская разработка должна быть подчинена решению или развитию серьезной идеи. Надо помнить, что разработку следует вести не в обеспечение занятости (что, к сожалению, иногда движет некоторыми исполнителями, а в ряде случаев — даже руководителями подразделений);

— демагогия — опасный прием. В лучшем случае может временно увести вопрос (решение) в сторону. Поэтому аргументация всегда должна быть не только качественная, а — по возможности — количественная, исключая вполне очевидные соображения;

— при прочих равных условиях эксперимент в споре перевешивает расчетные оценки;

— диалектика учит (устанавливает) не только взаимосвязь явлений, но, главным образом, субординацию явлений;

— уступи в малом, выиграешь в большом (относится, главным образом, к спорам);

— иногда право спорить, возражать возводят в самоцель, забывая о главном. Это злоупотребление спорами по мелочам приводит к большим потерям времени;

— многое зависит от руководителя, как будет протекать спор, его конструктивный (позитивный) характер;

— спор должен, как правило, носить конструктивный (позитивный) характер».

Это ведь, по сути, небольшой философский трактат, небесполезный не только для конструкторов!

ДАВИД АБРАМОВИЧ не вел регулярного дневника, и хотя в этой книге он нередко говорит с читателем, так сказать, от первого лица, нет возможности по накапливающимся год за годом дневниковым записям представить развитие его внутренней, духовной жизни во всей полноте и динамике. Но он, вне сомнений, духовно рос и развивался до последних дней жизни…

С другой стороны, он сформировался как личность рано — это было чертой его поколения и приметой его эпохи, и всю свою сознательную жизнь был натурой цельной.

Если мы возьмем его заметки и записи разных лет, то можно увидеть обе стороны нравственного облика Фишмана — и его неутраченную способность к развитию, и его неизменную утвержденность на вполне определенных жизненных позициях.

Из этих записей видно и то, как Давид Абрамович осваивал новые для него знания, как он их осмыслял… Видно, что он записывал для того, чтобы лучше помнить что-то… Видно, каким путем шла его мысль, что волновало и интересовало его вне сферы основной деятельности.

Так, в 1965 году он записывает:

«Всякую истину, если ее сделать «чрезмерной» (как говорил Дицген-отец), если ее преувеличить, если ее распространить за пределы ее действительной применимости, можно довести до абсурда, и она далее неизбежно, при указанных условиях, превратится в абсурд.

* * *

В буржуазном обществе прошлое господствует над настоящим, в коммунистическом обществе— настоящее над прошлым.

А вот записи, сделанные 20 декабря 1966 года:

«Аристотеля спросили: Что быстрее всего забывается — благодарность (!)

* * *

Ничто так не поучительно, как заблуждения гения (П.Л. Капица)

* * *

Если научные исследования ведутся с целью материальных выгод, они получают эгоистический оттенок., а если цель исследований— стремление к власти, то они могут стать даже общественной опасностью и привести к «ученому варварству» (Р.А. Грегори «Открытия, цели и значение науки», Петроград 1923 год)».

9 сентября 1968 года Фишман — явно по поводу чего-то конкретного— записал: «Прогресс», когда речь идет о морали и человеческих отношениях — весьма расплывчатое понятие, несомненно, применимое к некоторым сторонам нашей жизни, хотя отнюдь не ко всем. Но в науке он неизбежен.

Прогресс равнозначен самому существованию науки».

Еще записи, от 15 января 1970 года — целая россыпь:

«Полная свобода делать все, что ты хочешь и как ты хочешь — это, в сущности, не более, чем свобода вообще ничего не делать» (Н. Винер)

Кто не может управлять собой, тот вообще не умеет управлять».

Все это записано не институткой или юношей бледным со взором горящим, а человеком, разменявшим, во-первых, шестой десяток, а, во-вторых, очень много повидавшим, пережившим и перечувствовавшим человеком.

В НАЧАЛЕ 70-х годов он выписывает мысль А.В. Луначарского:

«Что такое любовь? Ответить на этот вопрос очень трудно, не зная, кто его задает. Если спрашивает молодой человек, можно ему ответить — подождите, узнаете сами! Если спрашивает старый, мы ему ответим — постарайтесь вспомнить! Но, если такой вопрос задает человек средних лет, ему можно лишь посочувствовать!»

А потом удивляется: «Оказывается из прозы В. Маяковский любил «Что делать?» — Чернышевского. Так вспоминает А. Брик. Это было созвучно его жизни на Гендриковском переулке совместно с Бриками».

Вот как! Начало 70-х годов для Фишмана — это ядерные и термоядерные заряды третьего поколения, это бурное обновление лабораторной базы, рост КБ, важные задачи по реализации ряда стратегических проектов… Полная забот, по горло профессиональная деятельность с утра до утра, день за днем.

И тут же — Маяковский, Пушкин.

Все это вместе и была жизнь.

И какая жизнь!

Послесловие

ГОРЬКИЙ говорил, что каждый человек способен написать хотя бы одну книгу в своей жизни — книгу о своей жизни. Если бы Давид Абрамович Фишман такую книгу — о его времени и о себе — написал, то не приходится сомневаться, что это была бы захватывающая книга. Но он написать своей книги не успел — ни о жизни, ни о себе, ни о своем деле.

Однако эта книга — не лично Фишмана, а — о Фишмане, о его эпохе и его деле, все же, увидела свет! И теперь читатель знает о герое моей книги немало. Так что же еще осталось сказать мне под конец?

Ну, возможно, вот что.

Мелкий, вроде бы, штрих: переписанная Фишманом собственноручно десятая глава «Евгения Онегина» в расшифровке Чернова.

Переписанная полностью!

В возрасте семидесяти лет, после десятилетий напряженного труда, успехов и разочарований, возглавляя огромное КБ с важнейшими государственными задачами, ежедневно решая десятки малых и больших вопросов, имея тысячи подчиненных, переписать — для себя, для своего удовольствия — десятую пушкинскую главу?..

Ему бы ее — пожелай он, переписали бы хоть затейливым каллиграфическим, хоть четким чертежным почерком, или отпечатали бы на лучшей пишущей машинке, или сделали фотокопию! Да еще и в сафьян бы переплели!

А он не отдал этого дела никому.

Как ни крути — подобное восхищает само по себе! И говорит не просто о незаурядности личности, а — о человечности этой незаурядности.

А ведь десятая глава — это так, деталь. Важные, яркие вехи в его жизни достойны романа: Харьковский рабфак, Киевский аэроклуб, Ленинградский политех, Кировский завод, военная танковая эпопея на Урале, приезд на «Объект» и работа над РДС-1, испытание РДС-1.

Начало пятидесятых, новые заряды, первая «сахаровская» термоядерная РДС-6с, этапная, основополагающая РДС-37, «королевская» «семерка».

А затем — огромная, более чем тридцатилетняя, работа по ядерному оснащению ракет стратегических, оперативно-тактических, тактических и прочих. По созданию направления ПРО — противоракетной обороны. По мирным программам ядерных взрывов. Создание конструкторской школы. И в те же дни, когда он выкраивал время и силы души для освоения десятой пушкинской главы, — работа по текущим планам, формирование новых. И — желание их выполнить!

А параллельно — осмысление сделанного.

Фишман был человеком непростым, раскрывался далеко не каждому, и даже тем, кому он раскрывался, он раскрывался далеко не всегда до конца. Думаю, причиной была не его скрытность — хотя внутренне сдержанным он не быть не мог, а очень уж обширный внутренний мир и очень уж обширные его обязанности и загруженность во внешнем мире, давно состоящем для Фишмана, прежде всего, из подчиненных и начальников.

Об этом задумываются редко, да и сам я задумался о таком лишь сейчас, когда пишу эти строки, но, насколько я понимаю, у крупных инженерных руководителей СССР нечасто бывали душевные друзья. Даже на старинную дружбу у крупных конструкторов с какого-то момента — ох, какой непростой — их жизни не хватало ни времени, ни души. Как уж дружили, казалось бы, ракетчики Королев и Глушко, с каких пор, а вот же — разошлись пути-дороги душ.

И это — не от черствости, а от занятости.

Все уходило на проблемы дела и на восстановление сил для решения этих проблем. Конечно, руководители крупных научных и инженерных коллективов не буки, они постоянно в окружении людей, среди которых всегда немало испытанных товарищей. Но откровенный разговор по душам?

Нет, это случается с годами нечасто.

Поэтому так интересно, на мой взгляд, то, что написал о своем коллеге Николай Захарович Тремасов, заместитель Главного конструктора КБ-11 в 1965–1966 годах, а с 1966 года по 2000 год — Главный конструктор горьковского НИИИС им. Седакова, лауреат Государственной премии СССР, доктор технических наук, профессор, заслуженный деятель науки и техники РФ:

«По существу— главный конструктор зарядов (хотя официально все время был первым заместителем). Тщательный, вдумчивый и, главное, дотошный до мелочей, как Юлий Борисович Харитон. Я мало с ним взаимодействовал, но всегда плодотворно».

Здесь требуется, впрочем, пояснение. Тремасов всю жизнь занимался электронными системами автоматики, то есть — элементом не ядерного заряда, а ядерного боеприпаса. Поэтому и взаимодействие его с Фишманом не носило повседневного характера, хотя знали они друг друга хорошо и пересекались их дороги нередко — на НТСах, совещаниях в Москве и т. п.

Но тем более ценно то, что написал Тремасов:

«Серийщики, по-моему, его очень уважали, хотя он много им портил крови своими требованиями и консерватизмом (в части вроде бы несущественных изменений). Человек, безусловно, умный по большому счету. Непонятно, почему, но один раз откровенно высказался против еврейской солидарности. На мое замечание— почему ученые не нашли деликатного способа оградить Сахарова А.Д. от явных неприятностей, которые его ожидали в диссидентских отношениях с ЦК и правительством, он посмотрел на меня, кажется, с удивлением: «Неужели, Николай Захарович, вам не ясно? Он же затмевал наших, и надо было, так или иначе, удалить его из института, с этого горизонта»…Давид Абрамович, наверное, верил в мою порядочность, если говорил мне такие слова».

Да, в порядочность Фишман верил.

И верил, очевидно, потому, что на его пути ему встретилось больше порядочных, увлеченных делом и преданных делу людей, чем людей непорядочных, ленивых умом и душой и отвратительно корыстных. Да оно и понятно — не в комиссионном ведь магазине работал, и не завскладом дефицита.

Младший товарищ и коллега Фишмана, Геннадий Иванович Иванов, ныне тоже покойный, после кончины Давида Абрамовича порой заглядывал в коттедж, где жили вдова Давида Абрамовича с сыном. Евгения Николаевна встречала очень радушно, подолгу беседовали, вспоминали Давида Абрамовича. Однажды Евгения Николаевна вздохнула:

— Вот видите, как все вышло, Геннадий Иванович, за всю жизнь мы смогли с Давидом Абрамовичем накопить примерно 20 тысяч рублей, доперестроечных, думали, на жизнь к пенсии нам хватит, а сейчас все это улетучилось, остались ни с чем.

На дворе стоял недоброй памяти 1993 год.

Те, кто развалил Державу, а теперь добивал ее, набирали первый жир. А в коттедже — единственная «привилегия» от былого, жила одинокая вдова великого, если разобраться, конструктора, атомного конструктора СССР № 1.

Да-а.

ИМЯ Фишмана практически неизвестно широкой публике, как мало или вовсе неизвестны имена многих других, кому он был равен по судьбе, по значению для Державы, по заслугам. Вообще-то, это — удел почти всех оружейников-атомщиков. Их так в России и не знают, кроме рано ушедшего Курчатова и быстро отошедших от оружейных работ Сахарова и Зельдовича. Николая Леонидовича Духова знали, но — как танкостроителя! Почти неизвестен Щелкин — трижды (!) Герой Социалистического Труда.

Даже имя Харитона и его масштаб так и остались, в конце концов, не освещенными для общества в полной мере. Сказался, конечно, и тот режим супер-секретности, который убрал с географических карт СССР само название «Сарова» (не говоря уже о Кремлеве!) и на десятилетия превратил «Объект» в город-фантом, в некий град Китеж, скрытый от глаз людских, но, пожалуй, дело не только в секретности…

Почти одновременно со смертью «ЮБ» Харитона скончался то ли киноактер Марчелло Мастрояни, то ли кутюрье

Версаче. Скорбь «свободной», «демократической» московской прессы была безмерна, лились потоки и славословий, и слез… Но плакали не по выдающемуся Научному Руководителю Ядерной Работы Державы, не по человеку, который в истории науки и техники уникален, кроме прочего, тем, что бессменно руководил крупнейшим научным и инженерным центром с момента его зарождения более сорока лет! Плакали то ли по актеру, то ли по кутюрье. Уход же Харитона на этом фоне прошел почти незамеченным.

Нет, не в одной былой — к тому времени — секретности отыскивается тут причина. Скорее надо говорить о злом умысле.

Увы, главные, то есть — ядерные, оружейники не известны России и по сей день. Они не известны стране так, как заслуживают они и Дело, которому они служили.

Туполев, Яковлев, Ильюшин, Антонов, Петляков, Мясищев, Бериев, Миль, Микоян, Камов, Люлька, Климов, Микулин, Королев, Глушко, Янгель, Челомей, Макеев, Непобедимый, Уткин, Грабин, Котин, Кошкин, Токарев, Калашников. Эти и еще немало других славных имен наших конструкторов ракетной, авиационной, оружейной техники известны широко.

И вполне заслуженно.

Но ведь и академики Негин и Забабахин, физик Щелкин, конструкторы Духов, Фишман, Гречишников, Кочарянц, генералы Зернов и Музруков тоже достойны большой исторической известности. Все знают имя руководителя «Манхэттенского проекта» — атомного проекта США, генерала Лесли Гровса. А ведь роль того же Павла Михайловича Зернова в русском атомном проекте эквивалентна роли Гровса в американском.

Инженер Фишман — фигура из того же ряда, в котором стоят те, кто упомянут выше в ряду знаменитых оружейников. Ведь со многими из них он десятилетиями сотрудничал на равных. И они его на равных воспринимали. Потому что очень уж важным — жизненно важным для России — делом занят был он и его коллеги-оружейники «секретно знаменитого» Средмаша.

Вот для того, чтобы Страна лучше знала своих Героев (а через них — и себя!), и написана эта книга.

ФИШМАН был всегда человеком действия. Ученый может позволить себе роскошь быть лишь человеком мысли, научной идеи. Ученый думает для того, чтобы что-то понять, чтобы еще лучше и глубже думать. Юлий Борисович Харитон однажды на встрече с молодыми специалистами «Объекта» на вопрос о том, что такое счастье, задумался, а потом ответил: «Это когда что-то не понимаешь, бьешься-бьешься, и вдруг — поймешь».

Прекрасный ответ, однако для инженера понимание — лишь первый шаг к действию. Инженер думает для того, чтобы потом лучше, умнее, безошибочно действовать. А Давид Абрамович был Инженером и Конструктором с большой буквы.

Но сказать так, еще не значит сказать все!

Можно ведь дать и другой портрет Фишмана.

Ну, например.

Человек в целом положительный, но — чересчур консерватор. К новому относился подозрительно, мыслить широко не умел, боялся. То ли дело — Негин! Вот кто умел увидеть и поддержать перспективную физическую идею, а Фишман мог годами не здороваться с человеком, который проявил независимость мнений.

«Спору нет, — скажет кто-то, — Фишман много сделал для надежности зарядов, в мелочах был тщателен, но был не всегда объективен — поддерживал тех, кто ему не перечил, а тех, кто шел поперек, не признавал, а в итоге удачные решения перехватывали уральцы. Любимчиков, к тому же имел, и не всегда толковых.»

Что самое забавное: подобный портрет не будет пасквилем, клеветой или даже карикатурой, он достаточно верен, но он — очень неполон.

И очень многое не берет в расчет.

Нечто подобное написанному выше я услышал от очень уважаемого (в том числе и лично мной) и очень заслуженного, пользуясь образом писателя Русова, «коловертца» — теоретика с «21-й площадки», как говорят во ВНИИЭФ.

Видное из разных концов города, белое здание теоретических секторов возвышается своими десятью этажами над подступающим к нему лесным массивом. Здесь сконцентрирована научная мысль «Объекта», здесь рождается замысел, физическая схема — идеальная, висящая в идеальном вакууме.

Однако реальная конструкция, состоящая и из «самого легкого в мире железа» — бериллия, и из «просто» «железа», а точнее — стали, и из «самого тяжелого в мире железа» — плутония, и много еще из чего, эта конструкция уже не повисает в вакууме. Она существует в плотной атмосфере суровой реальности. И ее, между прочим, изготавливают не боги, а, хотя и квалифицированные, но обычные рабочие. И собирают не доктора наук, а слесари-сборщики. При этом у них, хотя они и понимают важность процесса, могут порой и руки трястись. Мало ли что! Внук вот родился — вчера. А сегодня — сборка.

Теоретику помнить об этом нужды нет. Его дело — мысль! Реализация мысли в конструкции — дело «каминчанина», конструктора. Но именно потому, как учил «консерватор» Фишман, конструктор ядерного заряда не имеет права на отрицательный результат. И под этим Фишман понимал не то, что конструктор-зарядчик обязан стремиться к такому положению дел, когда отрицательный результат крайне маловероятен, нет. Коллектив конструкторов ядерных и термоядерных зарядов вообще не имеет права на отрицательный результат! При всех мыслимых и немыслимых неожиданностях и «форс-мажорах» заряд, с одной стороны, не должен несанкционированно взрываться в «штатном» режиме, а с другой стороны он обязан в условиях жесткого противодействия обязательно взрываться в «штатном» режиме при санкции на подрыв.

И это, знаете ли, сказать легко, а обеспечить это — ох, как непросто!

Мелкая ошибка малоопытного сборщика, и огромная ракета-носитель «Протон» летит, взрываясь, «за бугор».

ЧП, катастрофа, трагедия?

Несомненно.

Но когда взрывается «тяжелая» ракета, это взрыв ну — ста, ну двухсот, трехсот тонн топлива.

А если взрывается двадцать тысяч тонн в тротиловом эквиваленте?

А если — двести тысяч тонн?

А если — два миллиона тонн?

Нет уж, тут, пожалуй, лучше перестраховаться.

Ракетчик Сергей Королев исповедовал принцип: «Семью семь раз отмерь, семью семь — проверь, семь раз перепроверь, а только потом отрежь.» И это — по отношению к конструкции, потенциально опасной в размере сотен тонн, а не сотен килотонн.

Насколько же осторожнее должен быть Главный конструктор-зарядчик!?

Академик Негин был крупной и заслуженно заслуженной фигурой, но вспомним только те две «форс-мажорные» ситуации, которые описаны в книге, — сомнения в прочности конструкции этапного термоядерного заряда РДС-37 в 1955 году и не пришедшую на финиш головную часть МБР Р-36 с макетом термоядерного заряда в 1967 году. В обоих случаях отдуваться пришлось не Главному конструктору Негину, а его заму Фишману.

Только две критических ситуации, а сколько их было? И каждый раз в «передовой линии» — под пулями, так сказать, оказывался не кто-то, а Фишман.

С годами его фамилия стала уже не столько фамилией, сколько понятием, обозначением некой уникальной должности, называющейся его фамилией. И на человека в должности «Фишман» сваливалась (а, точнее — на него сваливали) при конструкторских «форс-мажорах» не просто основная доля ответственности.

На него сваливали всю ответственность!

Станешь тут консервативным.

Повезти — до поры до времени — может и авантюристу. Обращаясь к аналогиям из истории, можно вспомнить и Наполеона, дошедшего до Москвы, и Гитлера, дошедшего не только до Москвы, но и до Сталинграда.

Однако быстрый успех — не всегда прочный успех! Победителем в коллизии с Наполеоном стал, все-таки, Кутузов, а русские дошли до Парижа.

А в коллизии с Гитлером победителем стал Сталин, а русские дошли до Берлина.

Давид Абрамович был сторонником надежных решений, недаром все, прошедшие школу Фишмана, из многих наставлений ее главы вспоминают, прежде всего: «Лучшее — враг хорошего!»

И ЕЩЕ надо сказать вот что.

Когда Фишман и его товарищи — в расцвете лет и сил — работали во имя Мира и Добра, в атомном «Арзамасе-16»-Кремлеве половина ключей от квартир лежала у дверей под коридорными ковриками, чтобы дети не теряли ключи в школе. Сегодня в Сарове половина квартир имеет стальные двери и оконные решетки.

Так были ли Давид Фишман и его коллеги не свободны? Конечно же — нет! Оружейники были внутренне собраны в делах профессиональных — совершенно секретных, особой важности. Но они же были внутренне раскованы, внутренне свободны в обычной жизни! Она была наполнена шутками, острым словом. «Вылазками» в окрестные леса, экскурсиями в Горький, в пушкинское Болдино и лермонтовские Тарханы, в старорусский Суздаль.

Советские «бомбоделы» — физики, зарядчики, «бэчисты», были спокойны и уверены, ибо они работали на мир и знали, что он обеспечен, прежде всего, их работой. Они были уверены в себе, в своих Учителях, а, значит, были уверены и в мирном будущем страны.

Растерянность возникла лишь в перестроечные годы. Это тогда Давид Абрамович написал (17 января 1988 года): «Закончился первый этап перестройки, переходим ко второму этапу. К сожалению, пока одни разговоры, нет даже осмысленной программы…»

В его тетради конца 70-х годов между записями с анализом возможных аварийных случаев и размышлениями о концепции повышения безопасности (подводя итог, он писал: «Словом, это — революция, которая. откроет новые резервы при конструировании специзделий»), есть неслучайно, пожалуй, запись стихов Высоцкого:

Я не люблю уверенности сытой,

Уж лучше пусть откажут тормоза,

Досадно лишь, что слово «честь» забыто,

И что в чести наветы за глаза.

Я не люблю себя, когда я трушу,

Досадно мне, когда невинных бьют.

Я не люблю, когда мне лезут в душу,

Тем более — когда в нее плюют.

Фишман действительно не любил, когда к нему лезли в душу, да и не позволял этого никому. А душа у него была живая, тонко чувствующая, порой — страдающая, но в главной своей сути — борющаяся.

Конечно, он был борцом. И не мог быть никем иным, ибо был воспитан великой эпохой и в полной мере усвоил ее великие уроки и принципы.

ДАВИД Абрамович ушел от нас более двух десятков лет назад. Но проблемы — как поставленные им, так и выдвигаемые на повестку дня самой жизнью — остались. И далеко не все те проблемы, остроту которых он понимал, сегодня решены. Точнее, они вовсе не решены, а лишь обостряются. Однако Фишман ушел, успев поставить новые задачи, актуальность которых он видел.

Да, эти задачи так и не были решены, и не решаются… Но если тут и есть доля вины Давида Абрамовича, то она лишь в том, что он слишком хорошо думал о тех, кто идет ему на смену. Он надеялся, что им хватит гражданского мужества и профессиональной ответственности при любых обстоятельствах отстоять общее дело и развивать его.

А им всего этого не хватило.

Говорят о тихом подвиге разведчика, который тем величественней, чем меньше о нем знают. Фишман был не разведчиком, хотя любой настоящий конструктор — в некотором смысле разведчик незнаемого. Но Фишман тоже делал свое дело без шумной рекламы.

Без помпы, без журналистских интервью и репортажей, без вспышек блицев. Результаты его работы были очень громкими, мегатонными, а сама работа — тихой.

Но это была державная работа.

Фишман ушел, оставив по себе не просто добрую память, а еще и некое профессиональное и нравственное мерило, помогающее верно взглянуть на те вопросы, в решении которых он уже никогда не примет участия. Даже сегодня его имя нередко возникает в чисто профессиональных разговорах — его помнят и с ним советуются. А это — немало.

На страницах записных книжек Давида Абрамовича неоднократно, на протяжении десятилетий, повторяется запись: «Аристотеля спросили: «Что забывается быстрее всего?», И он ответил: «Благодарность».»

В жизни Фишмана хватало горьких минут, когда эта притча могла прийти ему на ум. И приходила. Недаром же он в 60-е годы записал: «Сижу в президиуме, а счастья нет».

Но он, все же, не раз испытал чувство счастья — и маленького человеческого, и большого человеческого, и счастья личного, и счастья коллективного, державного. А секрета, почему вышло так, в общем-то, и нет. Он просто много и честно работал. Во имя дела. Во имя Родины.

Поэтому и осталась у людей благодарность к нему.

И с годами она не забывается.

Благодарности

Автор выражает благодарность прежде всего Виктору Михайловичу Воронову, начальнику Отдела перспективных разработок и тактико-технических исследований зарядного КБ-1 ВНИИЭФ с 1969 по 1992 год, начальнику Отдела проблемного анализа ядерных вооружений РФЯЦ-ВНИИЭФ № 50 с1992 по 2005 год, лауреату Ленинской премии 1960 года и кавалеру ордена Ленина — за многолетнее плодотворное сотрудничество и ценные советы, много способствовавшие написанию этой книги.

Автор глубоко признателен Евгению Дмитриевичу Яковлеву, Главному конструктору РФЯЦ-ВНИИЭФ с 2001 по 2010 год, лауреату Государственных премий СССР и РФ, Заслуженному конструктору РФ — за поддержку идеи издания этой книги и участие в реализации этой идеи.

С глубоким уважением автор подчеркивает пользу для работы над этой книгой воспоминаний о Д.А. Фишмане:

Брита Аркадия Адамовича, бывшего Главного конструктора ВНИИ Автоматики, Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Государственной премий СССР, профессора, Заслуженного деятеля науки РФ;

Горбачева Валентина Матвеевича, бывшего начальника отдела физических исследований и заместителя начальника отделения Института ядерной и радиационной физики РФЯЦ-ВНИИЭФ, лауреата Ленинской и Государственной премий СССР;

Ерзина Марата Абидиновича, бывшего заместителя начальника отделения научноисследовательского испытательного комплекса РФЯЦ-ВНИИЭФ, лауреата Государственных премий СССР;

Коблова Петра Ивановича, заместителя Главного конструктора РФЯЦ-ВНИИТФ, лауреата Ленинской премии, профессора;

Лобанова Валентина Николаевича, бывшего начальника отделения РФЯЦ-ВНИИЭФ, лауреата Ленинской и Государственной премий, Заслуженного деятеля науки РФ;

Солгалова Василия Тихоновича, бывшего заместителя начальника отделения в КБ-1 ВНИИЭФ, секретаря парткома ВНИИЭФ с 1975 по 1984 год.

Автор искренне благодарен детям Д.А. Фишмана:

Фишман Нине Давидовне и Фишману Николаю Давидовичу — за возможность ознакомиться с материалами из семейного архива и воспоминания.

Автор благодарит подполковника запаса Ботева Виталия Михайловича за обсуждение ряда обстоятельств, относящихся к истории ядерной оружейной работы.

Автор склоняет голову перед светлой памятью тех своих старших товарищей и коллег, что успели оставить воспоминания о Д.А. Фишмане, но к настоящему времени уже ушли из жизни.

Это:

Воронин Станислав Николаевич (1930–2009), Главный конструктор РФЯЦ-ВНИИЭФ с 1991 по 2001 год, лауреат Ленинской и Государственной премий СССР, член-корреспондент РАРАН, Заслуженный конструктор РФ;

Жогин Василий Петрович (1930–1998), начальник отдела, отделения РФЯЦ-ВНИИЭФ (1959… 1996 г.г.), лауреат Ленинской и Государственной премий СССР;

Иванов Геннадий Иванович (1934–2004), начальник научно-исследовательского отдела РФЯЦ-ВНИИЭФ (1969. 1998 г.г.), лауреат Государственной премии СССР;

Коротков Вадим Алексеевич (1941–2007), начальник группы РФЯЦ-ВНИИЭФ;

Малыхин Евгений Георгиевич (1931–2002), начальник конструкторского отдела (1960. 1969 г.г.), заместитель начальника отделения КБ-1 (1969. 1994 г.г.) РФЯЦ-ВНИИЭФ, лауреат Ленинской премии;

Россихин Анатолий Сергеевич (1931–2008), начальник конструкторского отдела РФЯЦ-ВНИИЭФ (1969. 1996 г.г.), лауреат Ленинской и Государственной премий СССР;

Соснин Геннадий Александрович (1924–2007), заместитель Главного конструктора, начальник отделения РФЯЦ-ВНИИЭФ с 1959 по 1988 год, лауреат Ленинской и Государственной премий СССР;

Телегин Анатолий Ефимович (1927–2005), начальник конструкторского отдела РФЯЦ-ВНИИЭФ (1964.1998 г.г.), лауреат Государственной премии СССР;

Тимонин Аеонид Михайлович (1928–2009), начальник газодинамического отделения ВНИИЭФ с 1955 по 1998 годы, лауреат Сталинской, Ленинской, Государственной премий СССР, профессор, Заслуженный деятель науки РФ.

Автор также чтит память Николая Захаровича Тремасова (1927–2005) — заместителя Главного конструктора КБ-11 с 1965 по 1966 год, Главного конструктора НИИИС им. Седакова с 1966 по 2000 год, лауреата Государственной премии СССР, профессора, Заслуженного деятеля науки и техники РФ, воспоминания которого использованы в этой книге.

Content

Кремлев Сергей Атомный конструктор №1

Сергей Кремлёв Атомный конструктор № 1

Предисловие О тех, кто делает ракеты, и тех, кто делает заряды

Часть первая От танковых дизелей к атомной бомбе

Пролог первой части

Глава 1 Ровесник крылатой эпохи

Глава 2 Новые задачи: пойди туда, не знаю куда, сделай то, не знаю что…

Глава 3 КБ № 11, изделие РДС-1 и здание «ДАФ»

Глава 4 Операции «вперед I, — II, - III» и момент «0»

Часть вторая От КБ-11 к КБ-1 ВНИИЭФ

Пролог второй части

Глава 1 Ради ядерной мощи Отечества

Глава 2 «Водородная» РДС-6с, «атомная» «Татьяна» и «бомба» ареста Берии

Глава 3 Первый «отказ» и «новый объект» — НИИ-1011

Глава 4 Гибель капитализму: «двухступенчатый» заряд для «трансатлантической» р-7

Глава 5 Супер-торпеда, супер-глобус и «черепная коробка бабушки»

Глава 6 Состоявшиеся моратории и несостоявшийся Главный

Глава 7 Смерть Курчатова, новые работы и путь к паритету

Часть третья «Каминчане» и «коловертцы»

Пролог третьей части

Глава 1 Школа профессора Фишмана: «Лучшее — враг хорошего»

Глава 2 Звание «50-летний мужчина» и система качества Фишмана

Глава 3 Мирные взрывы, газовые фонтаны и стихи на бланке ресторанного заказа

Глава 4 Безопасные детонаторы, выставки живописи и ракеты к юбилею Октября…

Глава 5 Пора зрелости: стойкие заряды и маститые ученики…

Глава 6 Надежность зарядов, этика конструирования и театральные премьеры…

Глава 7 Один рабочий день и один депутатский доклад

Глава 8 Дневник путешествия по Большой стране: от Сарова до Валаама

Глава 9 Неполученная вторая Звезда и горбачевские моратории

Глава 10 Перестройка: от атомной бомбы к сушилкам для грибов

Глава 11 Фишман вспоминает…

Глава 12 Последние годы: «Мы работали до перестройки»…

Послесловие

Благодарности