Кирилл Осповат

Придворная словесность Институт литературы и конструкции абсолютизма в России середины XVIII века

Введение

Предлагаемая книга представляет собой очерк русской литературы середины XVIII в., когда стараниями Кантемира, Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова в России складывался «институт литературы» (П. Бюргер).

Двадцать лет царствования Елизаветы Петровны (1741–1761) стали эпохой первого расцвета светской русской словесности при последовательном покровительстве двора. Якоб Штелин писал в позднейшем мемуарном наброске: «В благополучное царствование Ея И. величества Елисаветы Петровны так возвышалась поэзия и прочия изящныя искусства и науки, что оне приняли совсем другой вид» (Куник 1865, 388). Статья С. Г. Домашнева «О стихотворстве» (1762), вышедшая через несколько месяцев после смерти императрицы, содержала сходные оценки:

В щастливое для наук владение бессмертной славы достойныя императрицы Елисаветы Первой стихотворство пришло в цветущее состояние в России. То, что видели Афины в самое благополучное время своей вольности; что видел Рим при Августе; что видела Италия при Льве Х; что видела Франция при Людовике XIV, увидела Россия во времена великия Елисаветы (Ефремов 1867, 191).

Формулировки Штелина и Домашнева указывали не только на жанровое и стилистическое обновление литературного репертуара, но и на стремительно усиливавшееся придворное покровительство словесности: если в 1740 г. кабинет-министр А. П. Волынский избивал Тредиаковского во дворце, то в 1765 г. бывший канцлер гр. М. Л. Воронцов, один из первых вельмож империи, воздвиг в Александро-Невской лавре каменное надгробие «Михаилу Ломоносову <…> бывшему статскому советнику <…> разумом и науками превосходному, знатным украшением отечеству служившему, красноречия, стихотворства и истории российской учителю» (Новиков 1951, 321).

Литература как институт возникала, таким образом, в тесной связи с практиками придворного патронажа и идеей отечества, понимавшейся в сравнительных политических категориях: если верить Домашневу, после Афинской республики поэзия сопровождала главным образом расцвет влиятельнейших европейских монархий, от Рима эпохи Августа до Франции Людовика XIV. Этой политической локализации поэтического искусства соответствует у Домашнева и осмысление его целей:

От богов стихотворство дошло до полубогов, до героев, до основателей городов, до защитников отечества и простерлось на конец до всех, кои почитались творцами общаго благополучия. Язычество, обожая все, что могло только иметь свойство власти, довольно могущей принесть пользу, которая бы несколько превосходила обыкновенную человеческую силу и имела в себе нечто чрезвычайное, почло за справедливое дать в похвале богов участие тем, которые разделяли с ними славу оказывать человеческому роду самое величайшее благо, кое он знал, и самое совершеннейшее благополучие, которое он чувствовал. <…> Главнейшее старание стихотворства было всегда исправление нравов (Ефремов 1867, 174–175).

Природную роль поэзии Домашнев видит в обожествлении и прославлении пользы, которую приносят человечеству носители необыкновенной власти: «основатели городов», «защитники отечества» и прочие «творцы общаго благополучия». Из начал политического порядка, переплетенных с «похвалой богов», проистекает и авторитет истинной поэзии, и приносимая ею польза, состоящая в «исправлении нравов»: с древнейших времен все поэтические формы «стремились к одному концу: сделать людей лучшими» (Там же, 175).

Этой преамбулой предваряются у Домашнева характеристики важнейших национальных литератур и их главных авторов, среди которых занимают свое место и поэты елизаветинского царствования:

Г. Ломоносов был первой, которой на стройной и великолепной лире возгремел дела Великаго Петра и его безпримерной дщери. <…> Г. Сумороков, великой стихотворец, славный Трагик <…> Г. Третиаковский первой изъяснил правила о стихотворстве <…> Князь Антиох Кантемир <…> известен своими сатирами, которыя переведены на многие чужестранныя языки (Там же, 191–192).

Как же связаны сочинения этих литераторов с авторитетными теоретическими представлениями о поэзии, заимствованными Домашневым, – как показал Х. Шлитер (Schlieter 1966), – у Вольтера и переведенного Тредиаковским Ш. Роллена? Об этом пойдет речь в нижеследующих главах, посвященных рассмотрению конкретных сочинений середины XVIII в. и стоящих за ними жанровых форм – коммуникативных моделей, определявших место литературного акта в символической модели социума. В двух главах первой части рассмотрена семантика нормативных поэтик (в первую очередь «Сочинений и переводов» Тредиаковского и «Двух эпистол» Сумарокова), очерчивавших претензии литературы на общественное признание в категориях придворного вкуса и абсолютистской государственности. В трех главах второй части на материале торжественной оды и поэтических переложений Библии исследуется смежность лирического модуса с конструкциями монархической власти и политической субъектности подданного. В единственной главе третьей части поэтические и металитературные сочинения конца 1750‐х – начала 1760‐х гг. истолкованы на фоне символических и социальных стратегий придворного патронажа и общеевропейских теоретических представлений о месте литературы при дворе и в государстве.

* * *

Связи литературы XVIII в. и государственности хорошо изучены в исследованиях последних лет: достаточно вспомнить исследования А. Л. Зорина (2001; 2016) и В. Ю. Проскуриной (2006; 2017), восстанавливающие придворные и политические контексты екатерининской словесности. Исторические работы такого рода подводят к теоретическому вопросу о взаимодействии между поэтикой и политикой, между литературной формой, писательской деятельностью и абсолютистской моделью общества. Перспективные подходы к этому вопросу, глубоко укорененному (как свидетельствуют формулировки Домашнева) в общеевропейской практике и рефлексии начала Нового времени, были намечены уже в старом литературоведении. Так, Л. В. Пумпянский, один из проницательнейших исследователей русской литературы XVIII в., писал в 1935 г.:

Классицизм – литературный стиль эпохи абсолютизма. <…> Относительное единообразие общественного строя европейских стран в эпоху абсолютизма привело к созданию своего рода единой европейской литературы на нескольких языках. <…> Сент-Аман и Херасков, Буало и Кантемир, Малерб и Ломоносов стремятся к той же художественной цели. Однако это тождество цели остается гипотетической величиной, – в меру структурных особенностей каждой страны, – и становится, в последнем счете, лишь директивой единообразия, директивой, всегда наличной в художественном сознании поэтов и никогда не осуществленной (и неосуществимой). <…> Кантемир «последует» Буало, Ломоносов Малербу, Третьяковский <sic> Буало (как автору Намюрской оды) Ротру Корнелю, Сумароков Расину, и все вместе античности (или, вернее, тому, чем им античность представляется). Конечно, и это литературное мировоззрение никогда не было осуществлено бесспорным образом; всегда были (даже во Франции XVII в.) противоположные тенденции <…> «Химически чистый» классицизм такая же нереальность, как «химически чистая» общественная формация (Пумпянский 1935, 130–131).

Хоть и оперируя объективистскими понятиями «абсолютизма» и «классицизма», Пумпянский проницательно опознает в них условности, теоретические конструкции, общие европейскому политическому и литературному мышлению, но по-разному соотносившиеся со «структурными особенностями каждой страны». Узловым моментом понятого таким образом общеевропейского «классицизма» оказывается взаимная соотнесенность антикизирующе-нормативных литературных доктрин с определенной, «абсолютистской» политической программой.

Это космополитическое соотнесение манифестировалось в литературном тексте, значимость которого на русской почве установил тот же Пумпянский. Речь идет о новолатинском романе Дж. Барклая «Аргенида» (1621), дважды переведенном на русский Тредиаковским – в 1720‐х гг. и вновь почти тридцать лет спустя (см.: Пумпянский 1941а, 241–242; Николаев 1987; Carrier 1991). Первый перевод остался в рукописи, а второй вышел в свет в 1751 г. Пумпянский пишет:

Современному читателю (и даже историку литературы) «Аргенида» и автор ее Барклай не говорят ничего. Но были времена, когда Барклай был едва ли не самым популярным в Европе автором, а «Аргенида» считалась заодно и занимательнейшим из романов, и глубоким политическим произведением, и образцом неолатинского языка. <…> работы [Барклая] представляют как бы теоретическое введение к деятельности Ришелье, а напечатанная в год смерти автора «Аргенида» стала настольной книгой знаменитого кардинала. Европейский успех «Аргениды» был беспримерным. <…> Еще важнее числа переводов имена переводчиков. Поэт Малерб, которому предложено было перевести «Аргениду», не сделал этого лишь по случайным причинам. Первый немецкий перевод сделан (1626) Мартином Опицем. <…> Когда же Феофан Прокопович (с 1704 г. преподаватель пиитики в Киеве) реформировал преподавание словесных наук и обновил арсенал рекомендуемых образцовых текстов, «Аргенида» начинает регулярно встречаться в рукописных курсах пиитики в качестве образца в своем жанре. <…> В библиотеке кн. Д. М. Голицына (известного участника «Затейки» верховников в 1730 г.) была рукопись «На Аргений Иоанна Барклая», т. е., очевидно, перевод одного из многочисленных «ключей» к «Аргениде». <…> вероятно, не раз в кругах заинтересованных людей «Аргенида» обсуждалась в связи с событиями 1730 г.; Феофан, Татищев и Кантемир, действуя за восстановление самодержавия против вельмож-олигархов, действовали в духе учения «Аргениды» и несомненно вспоминали ее, потому что в первой части романа рассказана попытка влиятельного аристократа Ликогена восстать на монарха Мелеандра и в связи с этим обсуждается вопрос о преимуществах единодержавия перед буйной аристократической республикой. <…> одна общая «аллегория» проходит через всю книгу: нет зла страшнее мятежных аристократических «факций» и религиозных сект, образующих государство в государстве; абсолютный монарх – символ государственного единства (Пумпянский 1941а, 241–244).

«Аргенида» – приключенческий роман из воображаемой древности, основанный на событиях Религиозных войн во Франции конца XVI в., – описывает хорошо разработанную модель политического кризиса и абсолютистской реставрации. В политическом мире «Аргениды» находится место и изящной словесности. Устами Никопомпа, образцового придворного писателя и alter ego автора, Барклай объясняет замысел своего романа и стоящие за ним представления о литературе и ее общественной роли. Обсуждая с единомышленниками тяготы гражданских смут, Никопомп говорит:

Не знаю, каким превеликим восторгом боги сердце мое наполняют, а именно чтоб мне возгнушаться беспокойными людьми, чтоб воружиться на злодеев и чтоб отмщение над ними самими получить заблаговременно <…> я не внезапным и суровым укорением, как приговоренных, повлеку на суд тех, кои общество в смятение приводят <…> Но незнающих обведу их по сладчайшим округам так, что самим тем будет приятно быть осуждаемым под чужими именами <…> превеликую баснь, наподобие истории, красным слогом сочиню. В ней удивительные приключения сплету: оружие, супружества, войну, радость ненадеемными смешаю успехами. <…> Потом злоключений видом воздвигну жалость, страх, ужас <…> Коих угодно будет, от смерти свобожду и предам смерти. Знаю, каковы наши: они будут думать, что я играю, тем всех их к себе преклоню. Возлюбят они сие как театральное или какое другое зрелище. Таким образом вливши исподволь любовь к напитку, придам лекарственные злаки. Пороки представлю и добродетели; также и воздаяния обоим пристойныя будут. Когда станут читать, когда как на иных будут они гневаться или другим благоприятствовать, тогда встретятся сами с собою и увидят в зеркале лице и достоинство своея славы. Может быть, постыдятся представлять больше в действии такие лица на театре сея жизни, о которых узнают, что те по правде с ними сходствуют в басни (Аргенида 1751, I, 411, 416–417).

Описывая воздействие своей «басни», Никопомп оперирует сразу несколькими важнейшими понятиями и метафорами, обозначавшими в словесности начала Нового времени воспитательные эффекты поэтического вымысла. Он сравнивает текст с лекарством и с зеркалом. Следуя «Поэтике» Аристотеля, он стремится пробудить в читателе «жалость, страх, ужас». Кроме того, он смешивает нравоучение с удовольствием и опирается при этом на наставления «Науки поэзии» Горация. Тредиаковский, выпустивший свой перевод Горация в 1752 г., цитирует его в предисловии к «Аргениде»:

Подлинно, «все вообще пииты ни о чем больше в сочинениях своих не долженствуют стараться, как чтоб или принесть ими пользу, или усладить читателя, или твердое подать наставление к чесному и добродетельному обхождению в жизни». Но мой Автор [Барклай] все сии соединил в себе преимущества <…> так что можно сказать смело, что «он совокупил полезное с приятным некоторым похвальным и благородным, если притом и непревосходным образом» (Там же, I, XIII).

Нравоучительная сила поэзии, засвидетельствованная важнейшими авторитетами, встраивается у Барклая в механику абсолютистской государственности. Абстрактные пороки становятся атрибутом «тех, кои общество в смятение приводят», а под добродетелями, которые предстоит усвоить мятежникам, понимается этос верноподданического послушания. Косвенное перевоспитание читателя средствами вымысла оказывается средством политического дисциплинирования, взращивающего личность подданного в соответствии с требованиями политического порядка. Задача Никопомпа одному из его собеседников представляется так:

Положим же, толь вы действительнаго благоразумия доказательства напишете, что они могут читающих неистовство укротить; равно как некоторые болезни, кои мусикиею исцеляются <…> (Аргенида 1751, I, 414).

Европейские дворы XVII–XVIII вв. хорошо усвоили роман Барклая и сформулированную в нем политическую теорию словесности. О ее бытовании в России сохранилось свидетельство, замечательно иллюстрирующее космополитический характер интересующих нас представлений. За двадцать лет до появления печатной русской «Аргениды» и вскоре после политических бурь 1730 г. И. Д. Шумахер по-французски поздравлял молодого Тредиаковского с успехом другого его перевода, знаменитой «Езды в остров любви»:

Хорошо известно, что, как скоро поэзия и музыка начнут смягчать нравы народа, [сколь варварским бы он ни был,] то владетели после того сумеют извлечь отсюда пользу (Пекарский 1870–1873, II, 26; перевод дополнен – К. О.).

Как общепризнанную истину Шумахер повторяет идею Барклая об искусствах, а именно музыке и поэзии, укрощающих политическое «неистовство» в интересах монархии. Шумахер, некогда библиотекарь Петра I, был одним из основателей и влиятельнейшим администратором в учрежденной Петром Академии наук. Он происходил из Эльзаса и в Страсбургском университете, по сообщению П. П. Пекарского, преимущественно занимался «словесностью (die schönen Wissenschaften), потому что чувствовал в себе особенное призвание к поэзии», и вместе со званием магистра получил «laurea poëtica» (Пекарский 1870–1873, I, 16). С таким образованием Шумахер сам принадлежал к типу придворных, или политичных, ученых, прославленных Барклаем под именем Никопомпа.

«Аргенида», которую Пумпянский именует «полным сводом абсолютистской морали» (Пумпянский 1983, 6) и к которой мы еще не раз вернемся на страницах этой книги, объявляла «художества» и «науки» важнейшим атрибутом успешной монархии:

Извольтеж в вашем уме представить, что славнейшии художествами, науками <…> как на одно небо звезды к некоторому Государю собрались: то какие о дворце оном во всем свете будут речи? Кто онаго знать не имеет? или, понеже в нем есть уже свой бог, с трепетом, как божественный храм, не почтит? (Аргенида 1751, I, 115).

Суммированные здесь общеевропейские механизмы меценатства и престижа, согласно энергическому очерку Г. А. Гуковского, определяли бытование словесности и в России середины XVIII в.:

До середины XVII[I] столетия, в течение четверти века, вся официальная культура, возглавлявшая умственное движение высших классов, имела правительственно-придворный характер. Она была создана не только по приказу центральной власти, но и существовала на потребу ближайших практических целей той же власти. <…> Литература и искусство входили в ритуал эстетической пропаганды монархии, ее ближайших целей и намерений, обосновывая в то же время ее права на власть. <…> Вся новая дворянская культура мыслилась как один из видов «службы», предписанной всей стране петровской реформой. <…>

Фактически судьбами и направлением науки, искусства, литературы в 30‐е и 40‐е годы заправляли немногочисленные, как бы специально выделенные для этого вельможи, придворные правительственные дельцы. Их трудно назвать меценатами, поскольку они были лишь орудиями «меценатской» деятельности центральной власти, чиновниками по делам культуры. Но они составляли ядро читательской группы по отношению к литературе; это были «ценители», определявшие своим одобрением или неодобрением направление литературы. Они «поощряли» писателей и ученых, они покровительствовали им в жизни и в карьере, предпринимали издания их сочинений и присылали им на дом корзины с яствами, беседовали с поэтами о стихосложении, требовали от них од и речей, разбирали их ссоры и тяжбы между собой, устраивали для них «высочайшие милости», журили их, если находили это нужным <…> Типичны в ряду других и наиболее значительны по своему влиянию были: князь Никита Юрьевич Трубецкой и Иван Иванович Шувалов. <…>

Круг распространения дворянской литературы 30‐х – 40‐х и даже 50‐х годов был очень незначителен. Кроме вельможной группы, командовавшей литературой, ею интересовалась придворная молодежь, «высший свет» <…> «Публики» как некоего неопределенного, неограниченного психологического фона применения идеологического воздействия литературы в сущности не существовало; потребители литературы были наперечет известны в лицо и по именам, и произведение распространялось в списках с неменьшей легкостью, чем в печатных оттисках. <…> Стимулируя создание придворно-правительственной культуры, вельможи, люди «высшего света», не работали сами ни в искусстве, ни в науке, по крайней мере не работали профессионально. Они, т. е. власть, заказывали культуру специалистам-мастерам этого дела, которых они готовы были обучать за счет казны, так же, как заказывали мастеру мебель и ковры для зал императорского дворца. Они нанимали для писания стихов и прозы, для работ в лабораториях, для университетских лекций мастеров слова и мысли, не принадлежавших к высшему придворному кругу, но готовых служить ему, намерениям и интересам его и всех, его поддерживающих. В науке работали по большей части наемные иностранцы; в литературе – наемные писатели, большей частью «природные» россияне. <…>

Сферой приложения силы искусства и мысли был в первую очередь дворец, игравший роль и политического, и культурного центра, и вельможно-дворянского клуба, и храма монархии, и театра, на котором разыгрывалось великолепное зрелище, смысл которого заключался в показе мощи, величия, неземного характера земной власти. При дворце в порядке вспомогательных учреждений или филиалов существовали и Академия наук и вельможные салоны. В сложном ритуале дворцовой жизни, в котором всякому участнику, начиная с монарха и кончая пажом, была предписана определенная роль, искусство занимало большое место. Торжественная ода, похвальная речь («слово») и были наиболее заметными видами официального литературного творчества; они жили не столько в книге, сколько в церемониале официального торжества. За ними шли салонные песни и необходимый во всяком придворном быту театр – училище манер и слога, пропагандист придворной эстетики и идеологии (Гуковский 1936, 9–13).

В управлявшейся Шумахером Академии наук место словесных наук было сперва весьма скромным, но оно разрасталось по мере формирования после бурных и воинственных петровских лет новой придворной культуры. Появление русской «Аргениды» в переводе Тредиаковского хорошо иллюстрирует этот процесс: книга была издана при Академии, где служил переводчик, по личному распоряжению ее президента К. Г. Разумовского, принадлежавшего к ближайшему окружению императрицы Елизаветы и действовавшего от ее имени. В черновом посвящении «Аргениды» Елизавете (не допущенном в печать Ломоносовым и С. П. Крашенинниковым за «излишнее ласкательство») Тредиаковский развернуто описывал союз между литературой и монархией:

На книгу прещедрое Монаршеское токмо воззрение имеет быть достовернейшим знаком высочайшаго ей удостоения. Как скоро пресветлыя очи Вашего Величества обратятся на приносимую сию <…> тако тотчас разойдутся во все концы пространнейшаго Вашего обладания прекраснейшие Музы сея ж книги. <…> Их доброгласное пение увеселит старость, удивит, возбуждая к непоползновенной должности, людей средовечных, и просветит, наставит, купно и усладит удопонятную юность: от всякаго притом чина и состояния, от всякаго пола и возраста будет оно с радостию услышано и произведет всюду вожделенный плод, насаждая в сердца нежную и красную добродетель, а искореняя злосердую и грубую мысль. Все ж толь непренебрегаемое сие приобретение воспишется от всеобщаго благодарения премудрому Вашего Императорскаго Величества и благоуспешному о людях своих, за умножаемое просвещение, рачению и промыслу (Пекарский 1870–1873, II, 149).

Здесь описан абсолютистский политический космос, в средоточии которого располагается фигура монархини и исходящий от нее процесс всеобщего просвещения подданных. «Прекраснейшие Музы сея книги» освящают не столько литературную работу автора или переводчика, сколько политическое функционирование монархии, в чьей власти распространить производимое Академией книжное знание «во все концы пространнейшаго Вашего обладания». Посредством этого знания, или «пения», исполненный «рачения и промысла» царский взгляд «пресветлых очей Вашего Величества» достигает подданных «всякого чина и состояния» и «возбуждает» их «к непоползновенной должности». Таким образом, Тредиаковский осмысляет свой перевод и вообще издательскую деятельность Академии как медиум дисциплинарной государственности, в которой отношения автора и читающей публики поглощены отношениями самодержавия к сообществу подданных.

В посвящении Тредиаковского панегирический язык подношения переплетается с нормативной речью о литературе, опирающейся на общепризнанный авторитет Барклая. Здесь обнаруживается специфическая функция литературной теории, едва ли не преобладавшей в русской печати середины XVIII в. над оригинальным сочинительством. В посмертно опубликованной статье «Русская литературно-критическая мысль в 1730–1750‐е годы» Г. А. Гуковский заключал:

<…> нормализация литературы <…> была необходимым отражением общего содержания государственной жизни русского народа в первой половине XVIII столетия. Личность и масса подчинились нормам закона, правительственной схемы, подчинились целенаправленному устремлению государства, воплощенного и в Петре, и во власти вообще. Дисциплина, норма стали основой силы страны, ее поступательного хода, принципом ее обновленного бытия. <…> Возникла внутренняя необходимость регламентировать, узаконить, ввести в норму, подчинить государственным, общенародным задачам и формам и культуру, и ту область ее, где стихийность, непреднамеренность, эмоциональный произвол могли быть особенно сильны, – искусство, прежде всего – литературу, поэзию. <…> Необходимо было сделать ее системой, введя ее тем самым в круг явлений государственного подчинения и гражданского бытия (Гуковский 1962а, 109–110).

Соображения Пумпянского и Гуковского были развернуты в теоретическую конструкцию учеником Гуковского Ю. М. Лотманом. В первую очередь мы имеем в виду его почти незамеченную итоговую монографию «Очерки по истории русской культуры XVIII – начала XIX века» (1992), опубликованную посмертно в коллективном сборнике. Это исследование, включающее в себя многие хорошо известные статьи и положения Лотмана, встраивает вопрос о литературе и толкования отдельных текстов в масштабную и методологически амбициозную картину культурных процессов, в ходе которых складывались и эволюционировали отношения между властью, текстом, читательской публикой и политической субъектностью.

Рассматривая вопрос о «классицизме», Лотман предлагает видеть в нем теоретическую фикцию:

XVIII век был веком теорий. Особенно это относится к России, которая сознательно строила свою культуру как «новую», оторванную от традиций и подлежащую реконструкции на основе идеальных теоретических моделей. Однако отношение к теории было специфическим. Теория – будь то теория государственности, проекты построения идеальных городов (при Петре – Петербурга, при Екатерине II – Твери), создание грамматики или построение теории литературных жанров – не была абстракцией эмпирической реальности, а тяготела к идеалу, утопии, к которым жизнь призвана стремиться, но достичь которых она по природе своей не может. Как жизнь относилась к литературным произведениям, видя в них свою идеальную, но недостижимую норму, так и художественные тексты относились к литературной теории. <…> Поэтому теории XVIII в. носят в основном нормативный характер. Они не познают законы литературы, а предписывают их (Лотман 1996, 128–129).

Отправляясь от «классицистической» теории и не совпадающей с ней литературной практики XVIII в., Лотман обнаруживает дискурсивную природу дисциплинарной государственности начала Нового времени и ее зависимость от работы и регламентации языка. В категориях более ранней статьи Лотмана и Б. А. Успенского «К семиотической типологии русской культуры XVIII века» (1973), «метатексты, нормирующие „правильное“ творчество» стоят в одном ряду с прочими утопическими «грамматиками культуры», к которым принадлежит и «„регулярная“ система метагосударственности» (Лотман, Успенский 1996а, 433, 438).

К сходным выводам приходили одновременно с Лотманом и западные исследователи. В работе 1983 г. Петер Бюргер разрабатывает понятие «института литературы» (Institution Literatur):

Это понятие описывает не совокупность всех бытующих в данную эпоху литературных практик, но ту из них, которой свойственны по меньшей мере три следующих признака: претензия на определенную функцию в системе общества в целом; построение эстетического кодекса, одновременно легитимирующего отсечение иных литературных практик; претензия на универсальность (институт литературы определяет, что в данную эпоху считается литературой). Истолкованное таким образом понятие институции наделяет первостепенным значением нормативный уровень, поскольку именно он определяет поведение производителей и потребителей [литературы] (Bürger 1983, 13).

В теоретико-литературных сочинениях выясняется и фиксируется место словесности в «системе общества в целом». Так, законы классической поэтики, получившие во Франции «статус официальной литературной доктрины» благодаря авторитету Ришелье (ценившего, как мы помним, «Аргениду») и основанной им академии, «можно считать нормативным средоточием феодально-абсолютистского института литературы» (Ibid., 16).

Формирование «института литературы» в России середины XVIII в., о котором пойдет речь в предлагаемой книге, нужно рассматривать с учетом концептуальных перспектив, намеченных Лотманом и его кругом и созвучных параллельной работе западных историков культуры.

Узловое место тут принадлежит многосоставному тезису о сродстве и взаимосвязи вымысла и власти. «Очерки…» Лотмана начинаются с главы «Идеи общественного развития в русской культуре», описывающей политические представления Древней Руси и Нового времени как формы культурного сознания, в котором «социальная психология» встречается с символической работой «семиозиса» (Лотман 1996, 38). Свой анализ власти Лотман начинает с проведенного де Соссюром различения «между знаком и символом как выражением условного и безусловного в семиотике». Согласно тезису Лотмана, власть опирается на механику символа, который, в отличие от знака, «всегда не до конца произволен»:

Власть в перспективе символического сознания русского средневековья наделяется чертами святости и истины. Ценность ее безусловна – она образ небесной власти и воплощает в себе истину. Ритуалы, которыми она себя окружает, являются подобием небесного порядка. <…> Распространяя на государственность религиозное чувство, социальная психология этого типа требовала от общества как бы передачи всего семиозиса царю, который делался фигурой символической, как бы живой иконой (Лотман 1996, 37–38).

Символическая природа власти не разрушается с петровскими преобразованиями, но служит их фундаментом:

Петровская государственность не была воплощенным символом, т. к. сама представляла конечную истину, не имея инстанции выше себя, не была ничьей представительницей или образом. Однако она, как и допетровская централизованная государственность, требовала веры в себя и полного в себе растворения. Человек вручал себя ей. Создавалась светская религия государственности <…> (Там же, 40).

В понятии веры анализ покорности как аффекта, определяющего коллективную и личную политическую субъектность, смыкается с вопросом о семиотическом отношении – доверии – субъекта к знаку. Сутью петровского слома оказывается секуляризация, обнаруживающая условность семиозиса и перестраивающая соответствующим образом дискурсивные конструкции власти. Эта секуляризация представляет собой не столько линейный процесс вытеснения, сколько диалектическую динамику семиотических смежностей и различий:

Государственная идеология нового времени и в России, и в Европе была связана с возникновением светской, полностью секуляризованной культуры. Более того, эта новая идеология была полемически противопоставлена Средневековью, его идеям и ценностям. Однако в России такая противопоставленность не исключала глубокой внутренней преемственности. Это позволяет одни и те же факты государственной жизни начала XVIII в. трактовать и как результат полного разрыва со «стариной», и в качестве ее органического продолжения <…> Одним из путей создания секуляризованной государственной идеологии была постановка государства на то место, которое в средневековом мировоззрении занимала церковь, а церкви – на место, отводимое в культурной модели Средневековья государству (Там же, 41).

Этот диалектический анализ секуляризации, не востребованный исследователями русской истории, созвучен, однако, одной из самых влиятельных работ о взаимоотношениях между церковью и государством на Западе – труду Эрнста Канторовича «Два тела короля: Исследование по средневековой политической теологии» (1957). Подобно Лотману, Канторович описывает переплетение идей о церкви и государстве в Средние века и Новое время:

<…> иерархический аппарат римской церкви превращался в совершенный прототип абсолютной и рациональной монархии на мистической основе, в то же самое время как государство все отчетливее проявляло тенденцию к превращению в квазицерковь или мистическую корпорацию на рациональной основе. <…> Исследователи часто ощущали, что эти новые монархии являлись во многих отношениях как бы «церквями», но они гораздо реже показывали в деталях, до какой степени в действительности политические сообщества позднего Средневековья и Нового времени испытали воздействие церковной модели, и в особенности всеобъемлющего духовного прототипа корпоративных теорий, идеи о corpus mysticum – «мистическом теле» – церкви (Канторович 2015, 290).

Принципиально важное сходство подходов Лотмана и Канторовича состоит в том, что оба они рассматривают отношения государства и церкви не только в узкодисциплинарной перспективе истории идей или институтов, но и как общий вопрос истории культуры и исторической семиотики. Кроме прочего, анализ западной политической теологии у Канторовича в значительных чертах совпадает с рассмотрением «сакрализации монархии в России» в классической работе коллег Лотмана по московско-тартуской школе Успенского и В. М. Живова «Царь и Бог» (1987). Подобно отечественным семиотикам, Канторович описывает монархический порядок и его сакральные основания как символическую парадигму, охватывающую, помимо специальной юридической и политической литературы, поэзию и изобразительные искусства. Разделы его исследования озаглавлены: «Шекспир: король Ричард II», «Фронтиспис Ахенского Евангелия», «Корона как фикция», «Центр власти – человек. Данте» и т. д.

Как и Лотман, Канторович выводит могущество монархической власти из напряжения между условностью и безусловностью символа. Так, на примере буквального и символического значения понятия короны он заключает: «Неопределенность символа сама по себе могла быть самой большой ценностью в нем, а расплывчатость могла составлять подлинную силу символической абстракции» (Канторович 2015, 456). В центральном для Канторовича понятии фикции обнаруживается сродство юридических идей власти с медиальным языком искусства, обретающего таким образом важнейшую функцию в общественном существовании. Это сродство специально рассматривается в отдельной статье Канторовича «Суверенитет художника: заметки о юридических максимах и теориях искусства в эпоху Возрождения» (Kantorowicz 1961).

На основании фундаментальных заключений Канторовича исследователи установили принципиальную роль языка и художественного вымысла в секулярных конструкциях власти и политических сообществ начала Нового времени. В англоязычной науке эта перспектива разрабатывается Викторией Кан, увидевшей в раннемодерной секуляризации замещение метафизической истины сознательным конструктивизмом политики и искусства (см.: Kahn 2014). Кан описывает, кроме того, место методологии Канторовича в немецкой мысли первой половины XX в., связанной с именами Карла Шмитта и Вальтера Беньямина. В современной немецкой науке это направление представлено работами Альбрехта Кошорке и его коллег, в первую очередь коллективной монографией «Вымышленное государство: конструкции политического тела в европейской истории» (см.: Koschorke et al. 2007). На французском материале подход Канторовича оказался плодотворен для рассмотрения феномена «короля-солнца» Людовика XIV. Помимо работ Ж. М. Апостолидеса и П. Берка (см.: Apostolidès 1981; Burke 1994), укажем на образцовое исследование Луи Марена «Портрет короля» (1981), где описывается соположение в «классическом абсолютизме» «физического исторического тела» короля и его «семиотически-ритуального» тела, портрета, понятого как узловой случай работы языка и репрезентации (Marin 1988).

Подходу Марена созвучен разбор словесных и живописных изображений Екатерины II в «Очерках…» и других работах Лотмана. В панегирическом портрете монархини Лотман опознает напряжение между «вещью» и «знаком, требующим включенности в определенную систему государственной символики»: «<…> лицо Екатерины II и орел у ее ног на известной картине Левицкого дают различную меру условности (лицо изображает лицо, а орел изображает власть)» (Лотман 1996, 134; Лотман 1992а, 269). Вместо старинной семиотической безусловности главным символическим ресурсом обновленного Петром самодержавия оказывается условность и вымысел нового искусства. В этой перспективе оживает и традиционный тезис Лотмана о том, что Феофан Прокопович и Ломоносов, главные придворные писатели своего времени, привержены «государственности в ее идеальной <…> ипостаси» (Лотман 1996, 95). Сама идея государства формируется и распространяется – в эпоху, не знавшую вездесущего бюрократического аппарата, – при помощи аппаратов фикции.

Во второй главе «Очерков…», «Литература в контексте русской культуры XVIII века», Лотман (как позже Виктория Кан) выводит из процесса политической секуляризации становление светской словесности Нового времени:

<…> когда место религиозного авторитета оказалось вакантным, его заняло искусство Слова. <…> Отношение литературы к послепетровской государственности особенно ярко выделяет природу места, занятого ею в общем контексте культуры. <…> В новом секуляризованном государстве церкви было отведено место пропагандиста правительственных мероприятий, официального публициста, действующего на подданных не средствами внешнего принуждения, единственно доступными правительству, а внутреннего убеждения. <…> Поскольку одновременно и светская литература петровской эпохи была отчетливо публицистична, от литературы власть ждала того же – пропаганды своей программы, сакрализации главы государства, публицистичности и панегириков. Литературное слово облекалось авторитетом государства, сакрализовалось за счет обожествления светской власти (Лотман 1996, 89, 92–93).

Отказываясь от привычной герменевтики, полагающей предельный горизонт литературоведческого анализа в абсолютной субъектности Автора, Лотман вписывает вопросы об авторе, тексте и читателе в общую историю политико-символических форм и определенной ими «социальной психологии». Авторство оказывается в тени авторитета, претерпевшего в петровскую эпоху масштабные сдвиги. Литература – светские сочинения, отвечающие определениям поэзии или вымысла, – служит медиумом, в котором секулярная политика усваивает себе регулятивно-дисциплинарные полномочия духовной словесности и ее власть над моделями субъектности.

В средоточии этой констелляции Лотман совершенно точно распознает вопрос о «внешнем принуждении» и «внутреннем убеждении» как конкурирующих источниках личной и всеобщей покорности властям. Диалектическая зависимость секулярного государства от церкви объяснялась, в частности, политико-богословской структурой веры, делавшей послушание авторитету сущностным ядром субъектности и переживания себя. В проповедях Феофана – согласовывавшихся с общеевропейской практикой политико-религиозного дисциплинирования подданных – Б. П. Маслов усматривает «фукольтианскую модель власти, пронизывающей все общество». По заключению исследователя, «не менее значимым и долговечным изобретением петровского времени, чем новая идеология царской власти, был новый тип субъективности: на основе представления о задолженности христианина появляется концепция гражданского долга как внутреннего нравственного императива» (Маслов 2009, 245–247).

Действительно, трактат С. Пуфендорфа «О должности человека и гражданина» (1673), вышедший по-русски по личному распоряжению Петра I в 1726 г., видит в «учении христианском» способ управлять «волями всех граждан» в интересах политической устойчивости и верховного правления:

Ко внутренной же тишине всего града надлежит, дабы воли всех граждан тако умерены и управляеми были, как до целости града надлежит. И потому высочаиших повелителеи должность есть не токмо приличныя тому концу законы уставлять, но и общее учение тако узаконять <…> для того конца надлежит такожде тщатися, да бы учение христианское чистое истинное в граде процветало, и в училищах народных таковое учение проповедуемо было, которое благосостоянию и концу града есть приличное (Пуфендорф 1726, 453–454).

Читавшийся по всей Европе труд Пуфендорфа отображал тот масштабный сдвиг «от пастырской опеки над душами к политическому управлению людьми», который Мишель Фуко в лекциях 1977–1978 гг. описывает как основополагающий момент государственности Нового времени (Фуко 2011, 302). Подобно Лотману, Фуко подчеркивает специфическую близость государства и церкви в русской ситуации (Там же, 215–216). На этом фоне в русском издании Пуфендорфа можно увидеть значимый жест политической секуляризации: по высочайшему приказу – и, ко всему прочему, «благословением же Святейшаго правительствующаго всероссийскаго синода» – для наставления публики издавалось сочинение светского автора чуждой конфессии. Трактат Пуфендорфа служил авторитетным образцом светской текстуальности, заново устанавливавшей соотношение власти, авторитета и читателя.

В статье «„Езда в остров любви“ Тредиаковского и функция переводной литературы в русской культуре первой половины XVIII века» (1985), лишь отчасти вошедшей в «Очерки», Лотман заключал, что русская словесность первых десятилетий XVIII в. была «ориентирована на наставление, учебник, устав», поскольку «петровская реформа изменила для русского дворянства сферу поведения», так что литературные сочинения должны были играть роль «инструкции для поведения» (Лотман 1992б, 27). Параллельно с Лотманом к этому же выводу пришел ведущий американский историк Марк Раев, рассматривавший петровскую государственность в контексте общеевропейских процессов социального дисциплинирования. В итоговой статье 1991 г. Раев заключает, что петровские реформы «вдохновлялись (идеальной) моделью регулярного государства и <…> стремились к преобразованию правящих слоев в „новых людей“, равных знаниями, успехами и могуществу своим собратьям в Западной и Центральной Европе. <…> Весь XVIII век русские исполняли программу первого императора, и с немалым успехом». В рамках этой программы «печатное слово оказалось одним из важнейших инструментов, позволивших Петру заложить основания современной русской культуры». «Для петровского дидактического наследия, – продолжает исследователь, – очень характерно учреждение крупного издательства светской литературы, в том числе официальных и назидательных публикаций, под управлением и эгидой Академии наук» (Raeff 1991, 102, 104).

Предложенная Лотманом модель становления русской светской литературы XVIII в. соотносится, таким образом, с дискуссией об общеевропейской «дисциплинарной революции». Это методологическое созвучие не ограничивается точечным сходством тезисов Лотмана и Раева. Выкладки Лотмана совпадают в существенных чертах с выводами теоретика, заложившего основы изучения европейских дисциплинарных режимов на переходе от Средневековья к Новому времени, – Норберта Элиаса. В двухтомном исследовании «О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования» (1939) Элиас укореняет «социогенез» абсолютистского государства Нового времени не только в политическом укреплении королевской власти, но и в масштабной эволюции «цивилизации» – модусов поведения, режимов физической и эмоциональной (само)регламентации. Этот процесс Элиас описывает на обильном материале учебников хороших манер, объединявших европейское культурное пространство.

Узловым текстом для этого анализа был трактат Эразма Роттердамского «О приличии детских нравов» (1530), переводившийся в России с XVII в. и послуживший основой для знаменитого петровского учебника «Юности честное зерцало» (1717). В связи с сочинением Эразма Элиас задается вопросами о месте текстов в структуре меняющегося общественного порядка:

Иной характер поведения проявляется в увеличении роли наблюдения за собственным поведением и поведением других. Люди более сознательно, чем в Средние века, подходят к воспитанию – и других, и самих себя.

Раньше говорилось: делай это и не делай того, но в общем и целом контроль был невелик. <…> Теперь ситуация меняется. Давление людей друг на друга возрастает, требования «хорошего поведения» приобретают все большую принудительную силу. Проблема поведения становится одной из важнейших. Правила, содержавшиеся ранее в стихах-памятках или разбросанные по трактатам, написанным на совсем другие темы, собираются Эразмом в одном сочинении, причем впервые весь круг вопросов о поведении в обществе (не только за столом) освещается в работе, специально посвященной данной проблеме. Успех труда Эразма был явным признаком ее растущей значимости. Близкие по духу сочинения, вроде «Придворного» Кастильоне или «Галатео» Делла Каза – если упомянуть только важнейшие из них, – появляются в это же время. За ними стоят уже указанные нами общественные процессы: старые социальные союзы если не разрушились, то ослабли, вступили в период трансформации. Индивиды разного социального происхождения оказываются в едином бурлящем котле событий, изменяющих их положение. В потоке все ускоряющейся социальной циркуляции происходят подъем одних, падение других.

На протяжении всего XVI и в начале XVII в. – где раньше, где позже, с разного рода отступлениями – идет укрепление новой социальной иерархии. Появляется новый высший слой, новая аристократия, включающая в себя людей различного социального происхождения. В результате необходимость единых для всех них правил «хорошего» поведения становится важной проблемой: изменение состава нового высшего слоя влечет за собой невиданное ранее давление на каждого принадлежащего к нему человека, растет социальный контроль. В этой ситуации из-под пера Эразма, Кастильоне, Делла Каза и прочих авторов и вышли сочинения о манерах (Элиас 2001, I, 141).

В статье о «Езде в остров любви» Лотман в сходных категориях осмысляет культурный слом петровской эпохи:

Бытовое поведение потребовало таких же учебников и наставлений, как ритуальное, и таких же уставов, как рекрутское учение. Отсюда не только обилие метаязыковых инструкций по разным сферам деятельности, но и стремление любой текст истолковывать как такую инструкцию. Такие произведения, как воинский устав 1716 г., духовный регламент, «Приклады како пишутся комплементы», «Генеральные сигналы, надзираемые во флоте его царского величества», «Книга Марсова или воинских дел», «Объявление каким образом асамблеи отправлять надлежит. Асамблеи слово французское, которого на Русском языке одним словом выразить невозможно» или «Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению», вопринимались именно как инструкции для поведения (Лотман 1992б, 27).

Становление новой литературы как института оба теоретика вписывают в общую логику социокультурных сдвигов, сопровождавших кристаллизацию абсолютистского порядка и дисциплинарных режимов Нового времени. В работе «Поэтика бытового поведения в русской культуре XVIII века» (1977) Лотман подчеркивает созданное петровской реформой напряжение между сферой дискурсивной регламентации и привычным, «естественным» поведением:

Русское дворянство после Петра пережило изменение значительно более глубокое, чем простая смена бытового уклада: та область, которая обычно отводится бессознательному, «естественному» поведению, сделалась сферой обучения. Возникали наставления, касающиеся норм бытового поведения, поскольку весь сложившийся в этой области уклад был отвергнут как неправильный и заменен «правильным» – европейским. Это привело к тому, что русский дворянин в петровскую и послепетровскую эпоху оказался у себя на родине в положении иностранца – человека, которому во взрослом состоянии искусственными методами следует обучаться тому, что обычно люди получают в раннем детстве непосредственным опытом. <…> Культурная инверсия такого типа отнюдь не означала «европеизации» быта в прямолинейном понимании этого выражения, поскольку перенесенные с Запада формы бытового поведения и иностранные языки, делавшиеся нормальным средством бытового общения в русской дворянской среде, меняли при такой пересадке функцию. На Западе они были формами естественными и родными и, следовательно, субъективно неощутимыми. Естественно, что умение говорить по-голландски не повышало ценности человека в Голландии. Перенесенные в Россию, европейские бытовые нормы становились оценочными, они, как и владение иностранными языками, повышали социальный статус человека (Лотман 1992в, 249–250).

Обучение «европейскому» языку и бытование соответствующей литературы оказывалось в новой ситуации элементом социальной семиотики, определявшей личный статус и общую картину общественной иерархии. У Лотмана этот важный тезис увязан с идеей принципиального отличия России от Запада, но и эта оппозиция может пониматься как условный элемент семиотического описания, а не сущностное историософское утверждение. Выводы и наблюдения Элиаса позволяют заключить, что напряжение между родным, «естественным» языком и чужим – главным образом французским – было важным атрибутом иерархического порядка начала Нового времени. Элиас начинает свое исследование с генеалогии понятия «цивилизации» как «разделительной линии», очерчивающей в немецком контексте высший слой «говорящей по-французски и по французским образцам „цивилизировавшейся“ придворной аристократии», которая «осознает себя и оправдывает отличия, ссылаясь на особого рода поведение» (Элиас 2001, I, 64). Немецкая словесность XVII–XVIII вв. развивалась на фоне намного более радикального, чем в петровской России, культурного двуязычия:

<…> князья и их свита пытаются подражать двору Людовика XIV (не имея для этого средств) и говорят по-французски. Немецкий – язык низших и средних слоев – тяжеловесен и неуклюж. Лейбниц, единственный придворный философ Германии, единственный великий немец этого времени, имя которого получило признание в придворном обществе, говорит и пишет по-французски или на латыни и лишь изредка переходит на немецкий. Как и многих других, его занимает проблема языка, а именно, вопрос о том, что можно было бы сделать с этим корявым немецким наречием. Французский язык распространяется, у княжеских дворов его перенимает высший слой буржуазии (Элиас 2001, I, 66).

На примере литературных вердиктов Фридриха II, вторившего Вольтеру в осуждении Шекспира и «варварской» немецкой словесности, Элиас разбирает «придворные воззрения» на литературу:

<…> духовная традиция, в которой он [Фридрих] вырос и которая находит выражение в его речениях, является общей традицией «хорошего общества» Европы. Это – аристократическая традиция донационального, придворного общества. Он говорит на языке этого общества – по-французски. <…> To, что Фридрих Великий говорит о Шекспире, на самом деле соответствует модели и стандарту того мнения, что было общепринятым в говорящем по-французски высшем обществе Европы. <…> То, что его политика была прусской, а вкусы и традиция – французскими, точнее, придворно-абсолютистскими, не так уж парадоксально, как может показаться с точки зрения господствующих ныне воззрений, предполагающих национальную замкнутость. Это можно объяснить своеобразной структурой придворного общества, где политические позиции и интересы были самыми различными, а сословная позиция, вкус, стиль, язык – одними и теми же по всей Европе (Там же, 68–69).

Как и его современник Пумпянский, Элиас рассматривает историю литературы XVII–XVIII вв. на фоне общеевропейского абсолютизма и космополитической культуры дворов. Этот подход разворачивается и в статье Лотмана о «Езде в остров любви», отправляющейся от огромного удельного веса переводов в русской словесности XVIII в. Вопрос о культурных функциях «литературной трансплантации» Лотман ставит на примере переведенного Тредиаковским прециозного романа, призванного пересадить на русскую почву механизмы социального функционирования великосветской словесности.

Лотман и Элиас равно связывают функции светской литературы с кристаллизацией абсолютистского порядка. Элиас выводит растущую значимость назидательной литературы из «плодотворного переходного периода, продлившегося от радикального ослабления средневековой социальной иерархии и до стабилизации иерархии эпохи Нового времени» (Там же, 135). Переформирование социального порядка открывает новые пространства для текста и автора:

Помимо всего прочего, данная ситуация давала шанс на социальный подъем и самому Эразму, и всем представителям небольшого слоя бюргерской интеллигенции, гуманистам. Ни раньше, ни позже у представителей этого слоя не было такой возможности снискать уважение, обрести духовную власть и свободу творчества, дистанцироваться от всего происходящего (Элиас 2001, I, 135).

Сходным образом Лотман толкует и стратегию молодого Тредиаковского, переносящего на русскую почву французские модели бытования литературы. «В то время как абсолютистское государство укрепляло и культивировало принцип сословной иерархии», Тредиаковский находит во французском салоне XVII в. образец социального пространства, где низкородный литератор мог «быть любимым, ласкаемым, делаться предметом обожания и зависти, сняв с себя проклятье низкого происхождения» (Лотман 1992б, 26). Как и Элиас, Лотман подчеркивает историческую хрупкость этой модели:

Вопрос о положении плебея в сословном обществе сделался в России второй четверти XVIII в. чрезвычайно острым. Идеологи петровской эпохи склонялись к тому, чтобы в сословиях усматривать лишь разные профессии, своеобразное разделение функций по служению государству. <…> Однако реальная политика противостояла демагогическим декларациям и утопическим надеждам, и поколение 1730‐х гг., с горечью или радостью, убедилось, что новая Россия – Россия сословная, где над массой крепостных «нелюдей» возвышаются люди первого, второго или третьего сорта. Разрыв между надеждами и реальностью сделался трагедией жизни Ломоносова. Он же определил интерес Тредиаковского к прециозной утопии (Там же, 26–27).

Итак, и статус авторов, и культурную функцию их текстов Элиас и Лотман вписывают в вопрос о сословной иерархии, постепенно складывающейся в ходе раннего Нового времени в структуры абсолютистской монархии (воплощенные в России Табелью о рангах).

Хотя двор выступает арбитром вкуса, писательство оказывается в Германии делом «говорящей по-немецки, принадлежащей к среднему классу <…> немецкой интеллигенции», рекрутировавшейся «из бюргерства при княжеских дворах, чиновников (в самом широком смысле слова) <…> мелкого дворянства» (Элиас 2001, I, 64). В посмертно опубликованной работе конца 1930‐х гг. «Ломоносов и немецкая школа разума» Пумпянский так определяет социальный тип ученых немцев-космополитов, служивших в Петербургской Академии наук: «<…> интеллигент (преимущественно бюргерский, очень часто плебейский), специализировавшийся в обслуживании дворянской монархии и даже в создании ее ведущих стилей» (Пумпянский 1983, 7). Сходным образом пишет о первых русских литераторах Гуковский: «<…> они были мастерами цеха культуры и вовсе не хотели быть интеллигентами в том смысле, как ими были писатели последующей эпохи. Они пошли на службу чуждому им делу, чуждому классу, видя в этом классе гегемона в политике и в культуре и не зная других возможностей строить культуру» (Гуковский 1936, 12). Одновременно с Гуковским П. Н. Берков в книге «Ломоносов и литературная полемика его времени» (1936) вписывает литературную борьбу середины XVIII в. в историю двора и придворных группировок.

Вслед за своими учителями и предшественниками Лотман рассматривает в этой перспективе Тредиаковского, который по французскому образцу объявляет двор средоточием языка и литературы:

Ведь не реальный русский двор 1735 г., а тот, что должен возникнуть, когда модель двора Людовика XIV будет перенесена в Петербург, имел в виду Тредиаковский, когда в «Речи о чистоте Российского Языка» утверждал, что украсит русский язык «Двор Ея Величества в слове ученейший и великолепнейший богатством и сиянием. Научат нас искусно им говорить и писать благоразумнейшии Ея Министры и премудрыи Священноначальники» (Лотман 1992б, 28).

Б. А. Успенский в первопроходческой книге «Из истории русского литературного языка XVIII – начала XIX века (Языковая программа Карамзина и ее исторические корни)» (1985) демонстрирует связь языковых стратегий Тредиаковского с «социолингвистическим расслоением общества» и, конкретнее, – с идеей «наилучшего употребления двора и людей искусных» (Успенский 2008, 119). В. М. Живов в важнейшей работе «Первые русские литературные биографии как социальное явление: Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков» (1997) сводит заключения Пумпянского и Лотмана с выкладками Элиаса и связывает становление светской словесности в середине XVIII в. с параллельно формирующимися структурами придворного общества и патронажа (см.: Живов 2002а). В более раннем труде «Язык и культура в России XVIII в.» (1996) Живов располагает секулярную словесность середины XVIII в. в пространстве политико-теологического «культурного синтеза абсолютизма», предполагающего «единую государственную культуру, в которой и светская, и духовная сферы одинаково подчинены всеобъемлющему единовластию просвещенного монарха». Исследователь пишет:

Носителями этого нового ощущения был тот «народ уж новый» (Кантемир, I, 46), который был рожден петровскими преобразованиями и освоил их как свое законное наследие. Ими и была создана европеизированная культура императорского Петербурга, и в рамках этой культуры конфликт между церковью и государством представлялся исчерпанным. <…> Центром императорского Петербурга был двор. Он был не только средоточием новой культурной жизни в ее конкретных проявлениях, но и реализацией <…> культурного абсолюта <…> В парадной жизни двора духовная иерархия занимала столь же твердое место, как и иерархия светская. Культура европейского абсолютизма, насаждавшаяся двором, наряду с компонентом светским содержала и компонент духовный. Духовник императрицы, законоучитель наследника престола, придворный проповедник были такими же литературными агентами двора, как и сочинитель торжественных од или академических приветствий (Живов 1996, 368–370).

Рассмотрение социополитического фона литературы дополняется и у Лотмана, и у Элиаса анализом культурных механизмов ее бытования. Во втором своем масштабном труде, «Придворное общество. Исследования по социологии короля и придворной аристократии» (1969), Элиас переносит акцент с положения литературной интеллигенции на роль и статус различных форм текстуальности при дворе:

Придворный человек описывал себя прежде всего в речи и действии – в специфического рода действии. Его книги суть не что иное, как непосредственные органы общественной жизни, части бесед и светских игр или, как большая часть придворных мемуаров, несостоявшиеся беседы, разговоры, для которых по той или иной причине не было собеседника (Элиас 2002, 132–133).

Как и Лотман, Элиас подчеркивает смежность литературных форм – в той же самой Франции XVII в. – с устройством придворного общества и порожденных им модусов личного поведения. В придворной словесности, согласно Элиасу, отражается придворная конкуренция за статус и порожденное им «искусство наблюдать за людьми» и самонаблюдения:

Самонаблюдение и наблюдение за другими людьми параллельны друг другу. Одно не имело бы смысла без другого. Здесь, стало быть, мы не имеем дела с наблюдением своей «души», с погружением в самого себя как изолированное существо для проверки и дисциплины своих самых потаенных душевных движений ради Бога – как в случае самонаблюдения, возникающего в первую очередь по религиозным мотивам. Но речь идет о наблюдении за самим собой с целью дисциплинировать себя в общественно-светском обиходе. <…>

Искусству наблюдения людей соответствует искусство описания людей. Книга, а тем самым и процесс писания имели для придворного человека совершенно иной смысл, чем для нас. <…> Поскольку искусство наблюдения за людьми было для придворных людей одним из самых жизненно важных умений, понятно, что описание людей доведено до высокой степени совершенства в придворных мемуарах, письмах и афоризмах (Элиас 2002, 131–133).

Итак, литература служит медиумом социального формирования субъектности в тот момент, когда абсолютистская (само)дисциплина претендует на место религиозной. Напряжение между ними, принципиально важное для концепции Лотмана, обусловливает специфические функции текстуальности – и, в частности, изящной словесности – в отношении к субъекту-читателю. Лотман заключает в «Очерках»:

<…> литература требует от читателя определенного типа поведения, формирует читателя. Для того чтобы «стать читателем», быть достойным принять в себя литературу, тот, кому она адресована, должен себя переделать. Литература несет в себе идеальный «образ читателя», который она императивно навязывает реальному читателю. <…> текст обращен не к реальному читателю <…> a к некоторому сконструированному идеалу читателя. Однако этот идеал активно воздействует на реальность, и достаточно одного поколения, чтобы реальный читатель принял эту норму как идеальные правила своего поведения. От читателя требуют, чтобы он не читал книги, a жил по книгам. И читатель воспринимает это требование так, как средневековая аудитория принимала суровые нормы проповедуемой ей морали: если я живу в практической жизни иначе, чем требуют книги, то это по моей слабости и недостоинству. Но я хочу жить по книгам и только такую жизнь считаю правильной и справедливой. И чем ближе мое реальное поведение к книжному, тем выше моя моральная самооценка. Поэтому изображение плохих нравов может восприниматься как проповедь аморализма. <…> Сделавшись «читателем», человек переносит систему книжных представлений, идеалов и оценок на окружающую жизнь и на самого себя (Лотман 1996, 112–113).

Эти выкладки подтверждаются, например, программной статьей «О чтении книг», открывавшей в 1760 г. журнал Московского университета «Полезное увеселение»:

Чтение книг есть великая польза роду человеческому <…> однако великая разность читать и быть читателем. <…> Читать книги много наблюдать надлежит; первое испытать себя: на что я хочу читать? что я хочу читать? и как я буду читать? Ежели я стану читать, чтоб пользу получить от выбранной мною книги, то я прежде всего буду думать: что за книгу я читать берусь? как читать ея буду? всякую ли материю толковать, или скорей книгу кончить? но это не похвално для книг хорошего содержания. Романы для того читают, чтоб искусняе любиться, и часто отмечают красными знаками нежныя самыя речи; а Философия, нравоучении, книги до наук и художеств касающиеся и тому подобныя, не романы, и их читают не для любовных изречений; для сего должно мне, вникнув в содержание книги, разобрать автора моего, содержание его книги и достоинство онаго. <…> Ежели кто для охоты, но без рассуждения читает книгу, тот может из самой полезной много вредных наставлений вычерпать <…> Итак, всего больше надлежит отцам стараться, чтоб их учители толковали книги детям: для какой пользы они писаны? (ПУ, 1760, генварь, 3–8).

В акте чтения осуществляется, таким образом, нормативное конструирование субъекта в соответствии с требованиями социального пространства и исторического времени. В чтении разворачивается, в формулировках книги Фуко «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы» (1975), «отношение „власть – знание“», из которого возникают «познающий субъект, познаваемые объекты и модальности познания» (Фуко 1999, 45). Продуктом этого постоянно действующего процесса оказывается «современная „душа“»:

<…> душа <…> постоянно создается вокруг, на поверхности, внутри тела благодаря функционированию власти, воздействующей на наказываемых, – вообще на всех, кого контролируют, воспитывают, муштруют и исправляют, на душевнобольных, на детей в школе и дома <…> Душа в ее исторической реальности, в отличие от души в представлении христианской теологии, не рождается греховной и требующей наказания, но порождается процедурами наказания, надзора и принуждения (Фуко 1999, 45).

Дисциплинирующее чтение было узловым моментом «института литературы», в котором место личного авторства занимал авторитет верховной власти, транслируемый сотрудниками императорских учебных заведений посредством официальных типографий. Раев и Лотман подчеркивают процессуальное и темпоральное измерение запущенного петровскими реформами процесса чтения, подчинившего культурную историю нескольких поколений общей задаче формирования политического субъекта.

Надо признать, что ни у Лотмана, ни у Элиаса, ни у Фуко очерченный нами момент полного единомыслия между литературой и абсолютизмом не оказывается окончательной формулой культурной истории XVIII в. Для Лотмана главным диахроническим сюжетом была «борьба литературы XVIII в. <…> за право на общественную независимость, за то, чтобы быть голосом истины, а не отражением мнений двора». Эта борьба была связана, среди прочего, с «мощной освободительной мыслью французского Просвещения» и вела к «поколению декабристов» (Лотман 1996, 93, 112). Элиас, отправляясь от формулировок Канта, прослеживает постепенную эмансипацию немецкой интеллигенции, противопоставляющей учтивой цивилизации двора свою культуру, связанную с идеей добродетели и «достижениями в духовной, научной или художественной деятельности» (Элиас 2001, I, 64–65). Наконец, Фуко в эссе «Что такое критика?» (1978) и других статьях рассматривает интеллектуальную эмансипацию Просвещения на примере работы Канта «Ответ на вопрос: Что такое Просвещение?» (1784). Корни критического Просвещения Фуко, подобно Лотману, локализует в масштабном культурном сдвиге начала Нового времени, в ходе которого техники религиозного дисциплинирования были апроприированы светскими инстанциями и послужили основой для экспансии «искусства управлять», охватившего теперь педагогическую, экономическую и политическую сферу. Установившееся таким образом соотношение «власти, истины и субъекта» стало источником и предметом критики как «движения, благодаря которому субъект берет себе право вопрошать истину о заложенных в ней эффектах власти и вопрошать власть о ее утверждениях истины». Критическое движение XVIII в. (совпадающее с Просвещением Канта и литературой Лотмана) определяется диалектической нераздельностью вопросов «как управлять» и «как быть управляемым иначе», искусства «добровольного непокорства» и потребности в позиции властного авторитета (Foucault 1996, 384–387). Но это темы для другой книги.

* * *

За пределами предлагаемой книги осталось несколько смежных с ней работ. В первую очередь это разборы трагедий Сумарокова, составившие отдельную монографию (Ospovat 2016). Кроме того, это статьи, исследующие пути адаптации Ломоносова и Сумарокова к культурным требованиям «придворного общества» (Осповат 2007; Осповат 2009а; Ospovat 2011). Глава VI представляет собой дополненный и переработанный вариант статьи, опубликованной в сборнике «Европа в России» (М., 2010).

Многолетняя работа над книгой была в разное время поддержана исследовательской стипендией Фонда Александра Гумбольдта и профессором Мартином Шульце-Весселем (Ludwig-Maximilians-Universität München); Ньютоновской стипендией Британской академии и профессором Андреасом Шенле (Queen Mary, University of London); и, наконец, стипендией Фонда Фрица Тиссена и профессором Сюзанной Франк (Humboldt-Universität zu Berlin). Им и многим другим собеседникам и друзьям автор выражает свою искреннюю признательность.

ЧАСТЬ

I

Начала придворного вкуса

Глава I

«Польза и забава»: поэзия, государственность и двор в середине XVIII в

В посмертно опубликованной статье «Русская литературно-критическая мысль в 1730–1750‐е годы» Г. А. Гуковский заключает, что литературная рефлексия этой эпохи «была направлена на определение и утверждение общественной функции литературы». «Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков (и вместе с ними Кантемир), – продолжает исследователь, – утвердили накрепко положение новой русской литературы как государственной, учительной, носительницы ответственных идей, как вместилища и выразительницы серьезнейших интересов нации» (Гуковский 1962а, 105, 113). На специфическом литературоведческом языке сталинской эпохи Гуковский артикулирует важнейшее соотношение между литературной теорией и политическим мышлением послепетровской империи. В настоящей главе мы проследим это соотношение на материале складывавшегося в России 1730–1750‐х гг. языка литературной теории.

I

Очертания культурной политики русского двора первой половины XVIII в. хорошо выяснены в работах последних десятилетий. По точной формулировке В. М. Живова, «петровская государственность вводит перевоспитание населения в число важнейших политических задач» (Живов 2002б, 446). Марк Раев так характеризует программу петровского государственного «просвещения»: «Начатая при Петре I перестройка моделей поведения, касавшаяся в первую очередь служилого сословия (очередь других придет потом), не могла состояться и укорениться без существенных усилий: следовало в буквальном смысле устанавливать дисциплину, грозить карами и сулить награды, воспитывать с самого раннего возраста. <…> Целью образования по западному образцу было усвоение новых ценностей вкупе с новыми знаниями и формами поведения» (Raeff 1991, 107–108). В трактате Пуфендорфа «О должности человека и гражданина» «учения публичные» причислялись к политическим прерогативам «высочаишаго правителства»:

<…> понеже <…> зело не многие собственным умом правильно и честно разсуждати могут: Того ради во граде надлежит, да бы тое учениями объявлено было, что правилному концу и употреблению во градех приличествует, и да бы умы гражданов измлада в том обучаеми были. А кто таковых учении во граде учить явственно, могл бы быть достоин? о том определять высочаишаго повелителства есть дело <…> (Пуфендорф 1726, 418–419).

В этих видах создавались главные педагогические учреждения послепетровского времени – Академия наук (1725), Сухопутный шляхетный корпус (1732) и Московский университет (1755; см.: Федюкин и Лавринович 2015). Основатель Московского университета И. И. Шувалов писал в записке о «воспитании юношества», что первая задача дворянского образования – «вселенная учением к отечеству должность» (Шувалов 1867, 71). Академия наук, основанная вскоре после смерти Петра по одобренному им проекту, задумывалась как центральный орган государственного просвещения и перевоспитания подданных (см.: Gordin 2000; Ospovat, в печати). Саксонский дипломат писал в 1743 г., что Петр учредил Академию «для насаждения чужеземных нравов» («zu Fortpflanzung fremder Sitten» – Сб. ИРИО 6, 480). Х. Гросс, занявший в новоучрежденной Академии кафедру нравственной философии, а затем сделавший придворную карьеру в качестве наставника детей вице-канцлера А. И. Остермана и секретаря брауншвейгского посольства, в своих лекциях (1732–1736) вслед за Пуфендорфом обосновывал государственную пользу образования и включал его в сферу непосредственного ведения абсолютного монарха:

Das Recht und die Pflicht wegen guter Erziehung und rechter Unterweisung der Jugend ist seine Gewalt und Schuldigkeit, alles dasjenige in dem gemeinen Wesen zu verordnen, wodurch den Verstand der Untertanen und denen zur gemeinschaftlichen Glückseligkeit nötigsten Künsten und Wissenschaften gezieret, der Wille durch Tugend-Übungen gebessert <…> Weil die Wohlfahrt des gemeinen Wesens ensteht aus den guten Taten der Untertanen. Diese aber urteilen und tun, wie sie in ihrer Jugend unterwiesen werden; so ist leicht zu erkennen, daß dieses Recht, welches die Anordnung guter Auferziehung und Unterweisung der Untertanen betrifft, wann es recht verwaltet wird, dem gemeinen Wesen herrlichen Nutzen schaffen könne.

[Право и обязанность доброго воспитания и подобающего наставления юношества входит в его полномочия и должность, все то в государстве обустроивать, чем разум подданных и необходимые к их общественному благополучию искусства и науки украшаются и воля упражнениями в добродетели воспитывается. <…> Ведь благополучие государства возникает из добрых дел подданных. Они же судят и поступают, как их научили в юности; так что легко понять, что это право, касающееся устройства воспитания и наставления подданных, при правильном распоряжении может принести государству величайшую пользу.] (Цит. по: Grasshoff 1966, 48)

В 1731 г. ученики Академической гимназии поднесли императрице Анне Иоанновне латинскую оду, в которой «разум» и «науки» восхвалялись как инструмент общественной дисциплины и государственного правления. Эта ода сохранилась, в частности, в переводе Кантемира:

Народами той же Разум управляет,

Преступающих же с злочинств достягает,

Он царства правит. <…>

Есть бо уму врожденно

Науки искати, которых советом

И действом свирепство народ усмиренно

Много бывает, и теми правы

Насаждаются, нам в пользу, нравы.

(Кантемир 1956, 211–212)

На фоне такого рода идей, как указывает Раев, следует рассматривать русское книгоиздание первой половины XVIII в., в котором не последнее место принадлежало компендиумам практической морали, формировавшим облик подданных в соответствии с потребностями послепетровской государственности (см.: Raeff 1991, 102–104, 107–109). По словам Живова, «в условиях петровской культурной реформы, воплощавшейся в последовательной и массовой индоктринации» подданных, литературные тексты «делаются средством перевоспитания дворянского общества» (Живов 2002а, 562). В. Н. Татищев, практик-администратор петровской складки, в 1748 г. напоминал о том, «сколько книг и к распространению наук и как науки к просвещению людей и пресечению безумных суеверств и вредных рассуждений, а к приобретению великой государственной пользы потребно и нужно» (Татищев 1990, 336).

При жизни Петра ряд переводных наставительных публикаций был открыт такими изданиями, как «Юности честное зерцало». Приведенное выше замечание Татищева относилось к издательской деятельности Академии наук, наследовавшей петровским начинаниям; в первые десятилетия после смерти Петра ей почти полностью было вверено русское гражданское книгопечатание. Нравоучительное книгоиздание при Академии особенно оживилось к началу елизаветинского царствования. В 1737 г. вышла приписывавшаяся Ф. Фенелону «Истинная политика знатных и благородных особ» в переводе Тредиаковского; в 1741 г. увидел свет «Придворной человек» Б. Грасиана в переводе С. Волчкова. В елизаветинские годы оба этих руководства появились вторично – «Истинная политика…» в 1745 г., а «Придворной человек» в 1760 г. Кроме того, при жизни Елизаветы Волчков трижды (в 1747, 1759 и 1760 гг.) выпустил перевод приписывавшегося Ж. Б. Морвану де Бельгарду «Совершенного воспитания детей», «Науку щастливым быть» некоего William de Britaine (1759) и первый том «Светской школы…» Э. Ленобля (1761). В 1743 г. Волчков поднес наследнику престола Петру Феодоровичу рукописный перевод книги Бельгарда «Истинной християнин и честной человек», напечатанный затем в 1762 г. «Юности честное зерцало», четырежды изданное в 1717–1723 гг., было вновь выпущено Академией в 1740 и 1749 г. Такого рода литература пользовалась высочайшим покровительством: так, русскую версию книги Грасиана лично одобрила к печати Анна Иоанновна (см.: МИАН IV, 423).

Академию первой половины XVIII в. не стоит представлять устоявшимся ведомством, проводившим самостоятельную политику. Как показал Саймон Веррет, положение Академии в послепетровские десятилетия было шатко, ее существование часто находилось под угрозой и зависело от поддержки влиятельных патронов при дворе (см.: Werrett 2000; Werrett 2010). В этом отношении Академия была, конечно, «вспомогательным учреждением», действовавшем «при дворце» (Гуковский 1936, 13). По устойчивой европейской традиции президентами Академии с момента ее основания становились члены придворного общества, выступавшие покровителями ученой деятельности и направлявшие ее от имени двора. Связь между двором и Академией могли осуществлять и другие просвещенные царедворцы; в начале 1730‐х гг. эту роль какое-то время исполнял Татищев, затем фельдмаршал Б. Х. Миних, а в начале 1740‐х гг. кн. Н. Ю. Трубецкой.

В середине 1740‐х гг., вскоре после воцарения Елизаветы, произошло некоторое оживление придворного интереса к «наукам» и Академии. В 1746 г. на должность президента Академии, долгое время пустовавшую, был назначен гр. К. Г. Разумовский, брат тогдашнего фаворита А. Г. Разумовского. В 1747 г. Елизавета торжественно даровала Академии устав; этот факт был отмечен фейерверком в Гостилицах, имении фаворита, и знаменитой одой Ломоносова, поднесенной императрице от имени Академии. В следующем году Елизавета по предстательству Разумовского пожаловала Ломоносову, его прямому подчиненному, две тысячи рублей в награду за оду; об этом сообщали «Санктпетербургские ведомости» (см.: Билярский 1865, 118).

Юный президент принадлежал к довольно узкому кругу елизаветинских вельмож, о которых Ломоносов писал в 1746 г. в посвящении к переводу «Волфианской экспериментальной физики»: «<…> знатных военных, статских и придворных особ беседы редко проходят, чтобы при том о науках рассуждения с похвалою не было» (Ломоносов, I, 421). Это посвящение адресовано М. Л. Воронцову, бывшему камер-юнкеру Елизаветы, получившему в 1744 г. пост вице-канцлера, а еще десятилетие спустя, в 1758 г., – канцлера. В 1743 г. Кантемир, в то время русский посланник в Париже, обращался к Воронцову с просьбой представить его стихи императрице и так объяснял свой выбор: «<…> прошу извинить меня, что я сими безделками вам докучаю. На то я отважился по словам господина Шетардия, который мне изъяснил, сколь вы к наукам и к читанию охотники» (AB I, 358). Охоту к чтению Воронцов разделял с К. Разумовским и с другим бывшим камер-юнкером Елизаветы – Н. И. Паниным, с 1747 г. послом в Дании и Швеции, с 1760 г. – воспитателем вел. кн. Павла Петровича. В 1748 г. Воронцов высылал Панину в Стокгольм сочинения Ломоносова и Тредиаковского вместе со своими «великодушными рефлексиями» о них (AB VII, 459–461), а в 1757–1760 гг. сообщал К. Разумовскому в Глухов французские литературные новинки (см.: AB IV, 427–449). В 1740‐х гг., до возвышения И. Шувалова в конце 1749 г., именно они – вместе с кн. Н. Ю. Трубецким – составляли, по словам Гуковского, «вельможную группу, командовавшую литературой». Гуковский называет их «орудиями „меценатской“ деятельности центральной власти» (Гуковский 1936, 10). Это не совсем так: на деле они входили в ту высшую придворную и чиновную страту, которая, собственно, и отправляла «центральную власть». Вице-канцлер Воронцов и генерал-прокурор Сената Трубецкой принадлежали к первым сановникам империи.

Осуществлявшаяся под придворным покровительством книгоиздательская политика Академии, от имени правительства адресовавшаяся всему российскому дворянству, фактически направлялась культурными потребностями и представлениями немногочисленного круга высокопоставленных «охотников к наукам и к читанию». Сама императрица, надо думать, отчасти разделяла культурный узус этого круга; однако, лишь изредка вмешиваясь в дела книгоиздания и словесности, она не брала на себя деятельной роли и только подкрепляла своим авторитетом действия приближенных. Именно так нужно расценивать издательские начинания Разумовского. В январе 1748 г. от высочайшего имени он отдал в Академию приказ, формулировавший елизаветинский извод унаследованной от Петра издательской программы:

Всепресветлейшая державнейшая государыня императрица Елисавет Петровна Самодержица Всероссийская имянным своим изустным указом всемилостивейше повелеть мне соизволила стараться при академии наук переводить и печатать на русском языке книги гражданския различнаго содержания, в которых бы польза и забава соединена была с пристойным к светскому житию нравоучением <…> (Билярский 1865, 277).

Какого рода «книги <…> различнаго содержания» имелись в виду, можно заключить из более конкретных инициатив Разумовского. Еще в конце 1747 г. Академия выпустила в свет роман Фенелона «Похождение Телемака, сына Улиссова» в переводе А. Ф. Хрущева «по ордеру Академии наук президента графа Кириллы Григорьевича Разумовскова, которому объявлен от ее императорского величества именной указ о напечатании книги Телемака сына Улиссова» (Ломоносов, XI, 211–212). Через несколько дней после январского указа 1748 г. Разумовский велел Тредиаковскому перевести «книгу, называемую „Аргенис“ Баркляйя, на российский язык» (МИАН IX, 60; по признанию самого Тредиаковского, его переводу «Аргениды» поспособствовали к тому же двое других молодых царедворцев – «новыи наши <…> Пилад и Орест», то есть, по всей видимости, И. Г. Чернышев и И. И. Шувалов – Аргенида 1751, I, LVII–LVIII, CIV; Васильчиков 1880, 178). Как видно, указ 1748 г. вводил художественную словесность в канон высочайше одобренной книжности, наставляющей «к светскому житию». Апологию нравоучительных «вымыслов», в том числе романов Барклая и Фенелона, содержит «Краткое руководство к красноречию…» (далее – «Риторика») профессора Академии Ломоносова, сданное в печать в начале 1747 г. и вышедшее летом 1748 г.:

Вымыслы разделяются на чистые и смешанные. Чистые состоят в целых повествованиях и действиях, которых на свете не бывало, составленных для нравоучения. Сюда надлежат <…> из новых – Барклаева Аргенида, Гулливерово путешествие по неизвестным государствам и большая часть Еразмовых разговоров. Французских сказок, которые у них романами называются, в числе сих вымыслов положить не должно, ибо они <…> в самой вещи такая же пустошь, вымышленная от людей, время свое тщетно препровождающих, и служат только к развращению нравов человеческих и к вящему закоснению в роскоши и плотских страстях. Смешанные вымыслы состоят отчасти из правдивых, отчасти из вымышленных действий, содержащих в себе похвалу славных мужей или какие знатные, в свете бывающие приключения, с которыми соединено бывает нравоучение. Таковы суть: Гомерова Илиада и Одиссея, Виргилиева Енеида, Овидиевы Превращения и из новых – Странствование Телемаково, Фенелоном сочиненное.

Возникшая по ходу набора вторая редакция этого рассуждения еще лаконичнее и яснее формулировала такой взгляд на задачи литературы «вымыслов»:

Повестью называем пространное вымышленное чистое или смешанное описание какого-нибудь деяния, которое содержит в себе примеры и учения о политике и о добрых нравах; такова есть Барклаева Аргенида и Телемак Фенелонов (Ломоносов, VII, 222–223).

Нужно полагать, что мнения Ломоносова соотносились со вкусами его придворных читателей – «Риторика» вообще имела успех среди петербургской публики и хорошо продавалась. В частности, вскоре по выходе она заслужила похвалу Татищева (см.: Татищев 1994, 342).

Формулируя в приведенных абзацах общий взгляд на изящную словесность, Ломоносов рассматривает и дифференцирует ее с точки зрения социальных практик, стоящих за практиками чтения. Два типа романов соответствуют двум модусам социального существования. «Французские сказки» плохи тем, что «служат <…> к вящему закоснению в роскоши и плотских страстях»; иными словами, чтение их сопутствует праздному досугу. Нравоучительные романы хороши потому, что содержат «примеры и учения о политике и о добрых нравах». «Политикой» в языке этого времени именовалась, по определению Татищева, «мудрость гражданская» (Татищев 1979, 119) – знание государственных дел. «Аргенида», по уже знакомому нам определению Пумпянского, представляла собой «полный свод абсолютистской морали» (Пумпянский 1983, 6).

Именно эту социально конкретизированную «абсолютистскую мораль» ломоносовская «Риторика» подразумевала под «добрыми нравами». В параграфе 25 Ломоносов предлагает образцовую тему: «неусыпный труд препятства преодолевает». Исходный тезис распространяется далее при помощи таких «идей», как «утро, в которое неусыпный человек рано встает», а также «богатство, которого неусыпный желает, или честь, которая его побуждает», «свободный доступ к знатным», «власть, похвала» и даже (в черновом варианте) «ордены». Успешному трудолюбию противостоят «леность» и «гульба», а главную из преодоленных им тягот составляет «война» (Ломоносов, VII, 110–115). Этот пример риторического развертывания мог опираться на II сатиру Кантемира «На зависть и гордость дворян злонравных», в числе прочих сочинений присланную автором в Академию в начале 1740‐х гг. Кантемир разрабатывал тот же контраст между досужей роскошью и службой, истинным предназначением дворянина:

Пел петух, встала заря, лучи осветили

Солнца верхи гор – тогда войско выводили

На поле предки твои, а ты под парчою,

Углублен мягко в пуху телом и душою,

Грозно соплешь, пока дня пробегут две доли;

Зевнул, растворил глаза, выспался до воли,

Тянешься уж час-другой, нежишься, сжидая

Пойло, что шлет Индия иль везут с Китая <…>

(Кантемир 1956, 71)

Постулаты государственной этики, в том числе антиномия службы и досуга, служили фоном для социальной легитимации словесности (см.: Степанов 1983). В 1748 г. несколько человек из высшего круга, среди них Н. Панин, оплатили издание «Разговора… об ортографии…» Тредиаковского; посвящая им «Разговор», Тредиаковский писал:

Вам невозможно не быть благородныя крови Особам: знаменитейшаго воспитания сердца обыкновенно бывают чувствительнее к такому увеселению, которое производит просвешченная добродетель, неумеюшчая сама никогда корыстоваться, а всегда готовая служить законной ближних пользе (Тредиаковский 1748, 4–5, без паг.).

Эти строки суммируют репутацию литературы в придворном обществе. Утверждение о том, что особы «благородной крови» и «знаменитейшего воспитания» составляют лучшую аудиторию словесности, апеллирует к определенному взгляду на аристократию. Тот извод европейской дворянской этики, который импортировался в Россию Петром и его преемниками, рассматривал образованность как важное обоснование сословных привилегий (см.: Stichweh 1991). В переведенной Тредиаковским «Истинной политике знатных и благородных особ» говорится: «<…> те, которые превосходят других своею породою, или достоинством, долженствуют их превысить и высокостию своего знания» (ИП 1745, 20–21). А. Л. Шлецер, наблюдавший петербургские нравы на рубеже 1750–1760‐х гг., сообщает: «Петр I убедил своих подданных, что современный мир должен управляться учеными знаниями; и действительно, при нем началось литературное образование среди его гражданских и военных чиновников» (Шлецер 1875, 253–254)[1]. Освященная именем Петра программа дворянского просвещения делала культурное потребление («науки») элементом социальной дисциплины и соответствующим образом регулировала практики чтения.

Понятия «пользы» и «добродетели», которыми оперирует Тредиаковский в посвящении, обозначали наставительную функцию чтения. В «Совершенном воспитании детей» об образцовом дворянине говорится:

Добрыя и полезныя книги, то ему ужина и обед <…> С теми нималаго сходства не имеет, которые все то без разбору и разсуждения <…> читают, что им ни попадется <…> Он о всяком деле или материи лутчих писателей книги выбирая мало читает, да много помнит и разсуждает; а изо всего лутчее избирая, к пользе себе и другим в действо произвесть старается. <…> Буде чему учится, или книги читает, то все сие для приведения себя в лутчее совершенство, а не для того делает, чтоб перед людьми ученым и премудрым казаться <…> (СВ 1747, 207–209).

«Пользу» чтения и его место в жизни дворянства иллюстрирует один из редких у Кантемира положительных персонажей, портрет которого находится в ранней редакции той же сатиры II:

Каков же мой отец был – кто того не знает?

Паллас, Марс, судилище об нем воздыхает:

В делах войны искусен, ран полно все тело;

Битвы, осады, миры – все то его дело <…>

В гражданском правлении, ей, был не последен —

Ришелье и Мазарин пред ним в делах беден.

В науках весьма глубок, над книгами ночи

Просиживал – тем горбат был и слаб на очи.

Библиотека его предивная была,

Хоть не очень велика – совершенна слыла;

Книги разны собраны по лучшей примете…

(Кантемир 1956, 370–371)

Элементы сходного идеального образа инкорпорированы в мемуарную ткань «Чистосердечного признания» Фонвизина:

Отец мой <…> читал <…> все русские книги, из коих любил отменно древнюю и римскую историю, мнения Цицероновы и прочие хорошие переводы нравоучительных книг. Он был человек добродетельный и истинный христианин, любил правду и <…> не терпел лжи <…> Ненавидел лихоимства и, быв в таких местах, где люди наживаются, никаких никогда подарков не принимал (Фонвизин 1959, 82).

Здесь имеются в виду академические публикации, выходившие в 1750–1760‐х гг., на памяти родившегося в 1745 г. мемуариста: оплаченные Шуваловым «Мнения Цицероновы… с французскаго языка на российский переведены капитаном Иваном Шишкиным» (1752) и два многотомных исторических труда Шарля Роллена в переводе Тредиаковского: «Древняя история» (1749–1762) и «Римская история» (1761–1767). В предисловии переводчика к «Древней истории» сообщалось, что президент Академии «совершенно уверен о превеликой пользе, кою имеют получить Российскии читатели от издания оныя», поскольку Роллен «благоразумным и высоким Министрам подает способ к твердым и благоуспешным советам» и «острым Политикам предлагает руководство к прозорливым поступкам» (Роллен 1749, без паг.). И в стихах Кантемира, и в мемуарном отрывке Фонвизина чтение «нравоучительных книг» точно так же увязывалось с достойным отправлением государственной службы.

В то же время в категориях государственной «пользы» осмыслялся и дворянский досуг (см.: Живов 2009, 64–67). В посвящении к «Разговору об ортографии» Тредиаковский именовал словесность «увеселением». В «Истинной политике…» читаем:

<…> буде у них еще несколько останется времени, то упражняются они в чтении книг, которыя столько им нравятся, столько их и научают, или <…> трудятся в той из всех наук, к которой больше они имеют охоты и смысла. Самое искусство [опыт] нам показывает, коль великая есть польза таким способом употреблять свободное время <…> (ИП 1745, 72; курсив наш. – К. О.)

Как следует из выделенных курсивом слов, именно назидания дворянских учебников об употреблении досуга стояли за высочайшим указом 1748 г., предписывавшим издание книг, «в которых бы польза и забава соединена была с пристойным к светскому житию нравоучением». Высочайшее определение словесности сращивает категории дворянского социального быта с понятиями классической литературной теории. «Польза» и «увеселение», о которых говорится в посвящении Тредиаковского, складываются в хрестоматийную формулу из «Науки поэзии» Горация. Тредиаковский цитирует ее в предисловии к «Аргениде»:

Подлинно, «все вообще пииты ни о чем больше в сочинениях своих не долженствуют стараться, как чтоб или принесть ими пользу, или усладить читателя, или твердое подать наставление к чесному и добродетельному обхождению в жизни». Но мой Автор все сии соединил в себе преимущества <…> так что можно сказать смело, что «он совокупил полезное с приятным некоторым похвальным и благородным, если притом и непревосходным образом» (Аргенида 1751, I, XIII).

Как видно, формула Горация, часто варьировавшаяся в эстетических декларациях середины XVIII в., вписывала рефлексию о литературе в систему социальных ценностей, определявших культурный обиход дворянства и придворного общества. Замечательное свидетельство этому находим в письме Татищева, одного из внимательнейших читателей словесности 1740‐х гг., к Шумахеру, главе Академической канцелярии, от 7 августа 1747 г. Татищев описывает свои литературные досуги и отзывается на упоминавшиеся выше академические издания:

Я весьма присланными от вас книгами новой печати удовольствовался, ибо когда для болезни писать не могу, то забавляюсь читанием таких, разсуждению нетяжких, а читанию, наставленей мудрых ради, приатных увеселяюсь. Я все сеи, яко же басни Езоповы, Апофтегмата и о возпитании детей, нахожу весьма за полезны и особливо господина Волчкова за его труд и прилежность к доброму, внятному и приатному переводу достойно похвалять не могу <…> Что Езоповых басен принадлежит, то <…> сожалею, что басни, сочиненные покойным князем Кантемиром <…> хвалы достойные, не внесены (Татищев 1990, 326).

Письмо являет в действии культуру назидательного чтения, предписанную аристократической моралистикой. Читая ради отдыха и «забавы», Татищев все равно «увеселяется» «наставленей мудрых ради». Этой читательской потребности отвечают и учебники поведения – в данном случае это «Совершенное воспитание детей», – адресовавшиеся (как мы видим) не только не посвященным в секреты «политики», но и вполне искушенным читателям вроде Татищева. Они могли восприниматься как особый род словесности, точнее – нравоучительной философии; неслучайно тот же Волчков переводил Марка Аврелия и Монтеня. В эту же нишу Татищев помещает и поэзию, представленную в его письме баснями Эзопа и Кантемира. Хотя в корпусе сочинений и переводов Кантемира басни занимают скромное место, нет сомнения в том, что социально-дидактический взгляд на задачи словесности определял всю его литературную работу.

II

Князь А. Д. Кантемир, которого Тредиаковский в 1732 г. наградил титулом «без сомнения главнейшего и искуснейшего пииты российского» (Тредиаковский 1963, 370), был продуктом петровской придворной культуры. Он принадлежал к знатнейшим дворянам империи и получил хорошее образование под руководством профессоров Академии, в том числе Гросса. Посмертная французская биография Кантемира свидетельствует:

Il étudia <…> la Philosophie morale sous Mr. Gross, qui l’avoit aussi conduit dans l’étude des Belles Lettres, & qui, de son aveu, avoit le plus contribué au goût décidé, qu’il a toûjours eu depuis pour la Littérature. Cependant la Philosophie Morale devoit être préférée, selon lui, à toutes les autres Sciences. C’est proprement, disoit-il, la Science de l’Homme, celle qui lui apprend à se connoître, à se conduire, à se rendre utile à la Société.

[Он изучал <…> нравственную философию у г. Гросса, который к тому же сподвиг его на занятия изящной словесностью и который, по его собственному признанию, более всего способствовал решительной склонности, которую он с тех пор испытывал к литературе. Однако же нравственная философия, по его мнению, должна быть предпочтена всем прочим наукам. Это, говорил он, и есть собственно наука о человеке, которая учит его познавать себя, направлять свои поступки и быть полезным обществу.] (Cantemir 1749, 35–36)

Это сообщение, укореняющее литературные интересы Кантемира в прикладной этике, подтверждается разысканиями Х. Грассхофа, обнаружившего множественные переклички между лекциями Гросса и сатирами Кантемира (см.: Grasshoff 1966, 47–60). Как отмечает И. В. Шкляр в работе о мировоззрении Кантемира, «то, на чем основывалось преподавание этики в Академии наук, было также теоретической установкой реформы Петра» (Шкляр 1962, 36). Неудивительно, что Кантемир, остававшийся в числе патронов Академии и присматривавшийся к посту ее президента, соотносил собственные литературные труды с воплотившейся в Академии доктриной государственного просвещения. Государственная монополия на книгопечатание сообщала всем академическим изданиям известную официальность; не удовлетворяясь этим, Кантемир, пересылая свои сочинения для публикации при Академии, требовал для них особого высочайшего одобрения (см.: Гершкович 1962, 195–196). В 1740 г., еще в аннинское царствование, он писал Гроссу:

Comme vous avez autrefois souhaité avoir mes ouvrages poétiques, je viens de vous les envoyer <…> Si messieurs de l’Académie jugent à propos de faire imprimer la traduction des Epîtres d’Horace, ils en sont les maîtres. <…> Pour ce qui est de satires et de mes autres poésies, elles ne serviront que pour votre amusement, car je ne veux pas qu’elles se publient sans un ordre exprès de sa majesté. En cas que le monsieur le comte d’Osterman veuille bien obtenir cet ordre, je consentirois avec plaisir à leur impression, mais pas autrement.

[Поскольку Вы пожелали некогда получить мои поэтические сочинения, я отправил их Вам. <…> Если господа академики сочтут уместным напечатать перевод посланий Горация, пусть распоряжаются ими. <…> Что касается сатир и других моих стихотворений, то они предназначены только для Вашего удовольствия, поскольку я бы не хотел видеть их в печати без особого повеления ее величества. В случае если граф Остерман изволит добиться такого повеления, я соглашусь на их печатание, но лишь на этом условии.] (Майков 1903, 159)

Издание сатир должно было опереться на авторитет престола и первейших сановников, в данном случае Остермана; несколькими годами ранее Кантемир писал канцлеру кн. А. М. Черкасскому о своих стихах: «я бы хотел, чтоб они чрез ваше сиятельство в люди вышли» (Майков 1903, 58). В «Речи к благочестивейшей государыне Анне Иоанновне», поэтическом посвящении к предполагавшемуся сборнику, Кантемир (следуя урокам Гросса) сопоставлял нравоучительную задачу сатир с обязанностями монархии, которая «злые нравы может скореняти» (Кантемир 1956, 267). При жизни Анны сатиры не увидели света, и Кантемир возобновил свое ходатайство три года спустя, в начале елизаветинского царствования. В 1743 г. он писал Воронцову:

<…> что же принадлежит до моих Сатир и приложенных при сем стихах, Ея Императорское Величество изволит сама судити, должно ли их в люди показати или нет. Я их сочинил в одном том намерении, чтоб, охуляя злонравие, подать охоту злонравным исправляться; и столь то мое намерение невинное, что потому смелость принял самой ея имп. в-ству оной мой трудок приписать речью, которая в начале книжицы найдется. В случае, что Ея В-ство соизволит указать оную книжицу напечатати, изволите усмотреть на вложенном в нее листочку, что я от печатника прошу <…> (АВ I, 357).

Как заявлял сам поэт, он «в сочинении своих [сатир] наипаче Горацию и Боалу, французу, последовал, от которых много занял» (Кантемир 1867–1868, I, 8). Вместе с сатирами Кантемир намеревался издать свой перевод посланий («писем») Горация, частью отосланный в Петербург еще в 1740 г. и завершенный в 1742 г. (этот перевод вышел в свет уже после смерти поэта, в 1744 г.). Кроме того, в списках ходили выполненные Кантемиром переложения нескольких сатир Буало, который, в свою очередь, «много с Горация имитовал» (Кантемир 1956, 472). Благодаря этому оригинальные и переводные стихотворения Кантемира складывались в единый пласт горацианской дидактической поэзии, объединенный общими стилистическими установками и сетью взаимных перекличек.

Собственным сатирам Кантемир теперь рассчитывал предпослать посвящение новой монархине, «Словоприношение к императрице Елисавете Первой», варьировавшее основные темы устаревшего посвящения Анне, а переводам из Горация – отдельное посвящение «Елисавете Первой», c особенной отчетливостью изъяснявшее его горацианскую программу. Здесь, как и в «Речи к… Анне Иоанновне» и письме к Воронцову, Кантемир просил высочайшего одобрения и сближал задачи словесности с задачами самодержавной власти:

Тебе ж, самодержице, посвятить труд новый

И должность советует и самое дело;

Извинят они ж мою смелость пред тобою.

Приношу тебе стихи, которы на римском

Языке показались достойными ухо

Августово насладить; тебе он подобие

Расширив и утвердив, везде победитель <…>

К нравов исправлению творец писать тщался,

Искусно хвалит везде красну добродетель,

И гнусное везде он злонравие хулит:

Ты и добродетели лучшая защита,

И пороки прогонять не меньше прилежна.

Сильнее, приятнее венузинца звоны,

Но я твоим говорю языком счастливым,

И, хоть сладость сохранить не могли латинских,

Будут не меньше стихи русские полезны <…>

Если ж удостоюся похвал твоих ценных —

Дойдет к позднейшим моя потомкам уж слава,

И венузинцу свою завидеть не стану.

(Кантемир 1956, 277–278; курсив наш. – К. О.)

Фигура Горация, которому отводилось «между всеми римскими стихотворцами <…> первое место» (Кантемир 1867–1868, I, 385), неслучайно была избрана Кантемиром в качестве важнейшего литературного ориентира. С. И. Николаев связывает пристальный интерес переводчиков петровской эпохи к античному наследию с возникновением в России «новой нравственной поведенческой парадигмы <…> по сути принципиально секуляризированной – место рядом с христианскими подвижниками и идеалами занимают теперь и античные герои и римские добродетели» (Николаев 1996, 35). Кантемир, учившийся у ученого переводчика И. И. Ильинского, посещавший Славяно-греко-латинскую академию и школу капуцинов в Астрахани, был – подобно многим образованным аристократам петровской эпохи – причастен к позднему изводу гуманистической традиции, рассматривавшей сочинения классических авторов как источник политической морали (см., напр.: Grafton, Jardine 1990). Типограф и переводчик Илья Копиевский, в 1699 г. сочинявший по приказу Петра I «книгу политычную» о «строении твердого основания и крепости государств», называл среди своих издательских планов и такой пункт: «Горацый Флякус о добродетели стихами поетыцкими» (см.: Пекарский 1862, 526). Римский поэт мог воплощать придворную легитимацию изящной словесности: в предисловии к своему переводу «Писем» Кантемир напоминал, что «творения его <…> Августу Кесарю и знатнейшим римлянам были любезны» (Кантемир 1867–1868, I, 385).

Восходящее к «Науке поэзии» требование сочетать «полезное» с «приятным», которое Кантемир варьирует в цитированном посвящении, позволяло спроецировать государственные ценности в сферу литературной эстетики. Это хорошо видно на примере латинской «Поэтики» (1705) Феофана Прокоповича, важнейшего идеолога петровских реформ. Феофан был литературным учителем и патроном Кантемира. Его трактат, опиравшийся на стихотворную поэтику Горация и заимствовавший ее заглавие, по словам И. П. Еремина, «оказал заметное влияние на русских и украинских теоретиков поэзии XVIII века» (Прокопович 1961, 18; см. также: Морозова 1980). Согласно формулировке Л. И. Кулаковой, «и нормативные указания, и теоретические положения „Поэтики“ <…> Феофана» были вызваны к жизни «задачами укрепления новой государственности» (Кулакова 1968, 13; ср. в связи с «Риторикой» Феофана: Лахманн 2001, 167–170). Феофан обильно цитирует Горация:

Все это вполне достаточно доказывает значение поэзии, а еще более значительной ее делает та великая польза, которая обильно проистекает от нее на благо людей. Из произведений поэтов мы познаем и военный, и гражданский образ жизни. Гомер, описывая скитания и битвы Улисса, а Виргилий – плавания и войны Энея, прекрасно наставляют и гражданина и воина, как жить на родине и на чужбине. <…> При этом поэты прививают добродетели душе, искореняют пороки и делают людей, раз они избавлены от вожделений, достойными всяческого почета и хвалы. И они делают это тем легче и успешнее, что стихи их в силу наслаждения, порождаемого размером и стройностью, охотнее слушаются, с бóльшим удовольствием прочитываются, легче заучиваются, западая в души. Еще более удивительно то, что даже сатиры их и нападки, т. е. более резкий и горький вид лекарства, окутанные вымыслом и стихом, словно медом и нектаром, становятся приемлемыми. <…> Гораций в знаменитом стихе из книги «О поэтическом искусстве» приписывает поэзии двойное назначение – услаждение и пользу. <…> цель поэта <…> учить людей, какими они должны быть при том или ином положении в жизни; это делают также и политические философы (Прокопович 1961, 344, 347, 407).

Как видно, тезис о «двойном назначении» поэзии вписывал ее в программу государственного воспитания подданных. Основываясь на идее о дидактическом предназначении словесности, Феофан отводил ей место в иерархии политических ценностей: «<…> подобно тому как мы распознаем значительность какого-либо человека в государстве по отведенной ему области, так и превосходство поэзии мы узнаем по множеству вещей – благородных и великих» (Там же, 343).

Кантемир в письме к Воронцову от 1743 г. также обращался к параллели между писательской деятельностью и государственной службой:

К особливому моему удовольству служит, что Ея Императорское Величество изволит читать мои реляции, и что всемилостивейше аппробует намерение мое в поднесении моих книжек. Из тех реляций усмотрена будет моя ревность в службе Ея Императорскаго Величества; а в сих, что излишние свои часы я употребляю, может быть, не без пользы (AB I, 360).

Оправдывая свои литературные досуги, Кантемир возвращал парадоксальность горацианской формуле «полезной забавы»: хотя стихи суть плоды «излишних часов», благодаря приносимой ими «пользе» они приобщаются к началам государственности, воплощенным в «службе Ея Императорскаго Величества».

Топос «двойного назначения» поэзии, обозначавший социальные функции аристократического чтения, в то же время определял новоевропейское истолкование горацианского жанра стихотворной сатиры. Феофил Кролик так отзывался в стихах на сатиры Кантемира: «Немалая есть сила творити благое / Пользу с сладким вмещая, примечати злое» (цит. по: Шкляр 1962, 144). Сатира была фактом аристократической культуры; Пумпянский пишет с обыкновенной точностью:

Слишком долго Кантемир рассматривался как «сатирик», «просветитель», «друг Петровских реформ», «обличитель». Сложился образ как бы «первого русского интеллигента». Это в корне неверно. Неслучайно сатира была органическим жанром классической поэзии эпохи абсолютизма. Буало нисколько не обличитель. Классическая сатира чаще всего была выражением просвещенно-аристократического мировоззрения; недаром она была в сословно-монархическом государстве легальна, и в буквальном и в расширенном смысле слова (вспомним роль ее в школьном преподавании). Просвещенный прелат Феофан и просвещенный аристократ Кантемир оба стоят, в 1729 г. и позже, на позициях модернизированной феодальной культуры (Пумпянский 1935, 102).

Точка зрения Пумпянского подтверждается выводами новейших исследователей европейской сатиры. Так, П. Дебайи соотносит самосознание сатиры «от Луцилия до Буало и Поупа» с «аристократическими идеалами» и продолжает: «<…> авторы сатир ожидают признания их пользы от властителей и вельмож; за сатирой стоит монархическая норма <…> Сатира стремится <…> вернуть смысл понятию службы» (Debailly 1995, 164–165; см. также: Pineau 1990; Griffin 1994, 137–138; Mauser 2000, 80–85; Щеглов 2004, 253–254).

Сатирическому жанру как таковому и Горацию, его основоположнику, вменялись задачи придворно-аристократического нравоучения. В одном из примечаний Кантемира читаем: «Изрядно Гораций изобразует искусство, нужное тому, кто в свете живет и кто от всяких злоключений счастливо вывязаться желает» (Кантемир 1867–1868, I, 394). Переводя римского классика, Кантемир пользовался изданием Дасье, где, по словам исследователя, «Гораций трактовался <…> как galant, philosophe courtisan, homme de monde – завсегдатай французских салонов» (Веселовский 1914, 3; см. также: Marmier 1962, 38, 83–87). Дасье пишет о Горации:

De tous les Poëtes c’est l’unique, qui seul puissse former un honnête homme & un galant homme. Car c’est le seul qui enseigne tous les devoirs de la vie civile, & qui apprenne à bien vivre avec soi-même, avec ses égaux, avec ses superieurs. L’ Homme public, l’Homme privé, le Magistrat, le Guerrier, les Sujets, les Rois, en un mot toutes les conditions, tous les âges y trouvent les préceptes les plus importants & les plus nécessaires pour leur état. <…>

[Из всех поэтов он единственный, способный воспитать человека достойного и учтивого. Ибо он один учит всем должностям гражданской жизни и наставляет хорошему обхождению с самим собой, с равными, с вышестоящими. Человек общественный, человек частный, чиновник, воин, подданные и владыки – одним словом, все состояния и возрасты обретут здесь наставления важнейшие и необходимые в их положении. <…>] (Horace 1727а, LVI)

И. С. Барков, выпустивший в 1763 г. русский перевод «Сатир» Горация, так объяснял замысел первой из них:

Приписал он сию сатиру Меценату, своему благодетелю, и весьма знатному мужу в римской республике <…> в том рассуждении, что как вельможи управляя гражданами должны воздерживать их от злых нравов, так и сами от пороков всячески удаляться долженствуют (Барков 2004, 57).

В собственных сатирах Кантемир также говорил от имени «монархической нормы». Цитировавшаяся выше II сатира, по словам З. И. Гершковича, «выступает на защиту петровской табели о рангах и лежащего в ее основе принципа предпочтения личных заслуг перед одною древностью рода, смело ополчается против спеси, паразитизма и эгоистического своекорыстия тех дворян, чьи нравы „ни отечеству добры, ни в людях приятны“» (Кантемир 1956, 446; см. также: Щеглов 2004, 104–105, 107, 355). В то же время, как хорошо видно по этому резюмирующему описанию, в средоточии сатирического жанра находится проблема сословного самоопределения дворянства.

Уже в I сатире «На хулящих учение» (1729), скандальном дебюте Кантемира в роли скрывавшего свое авторство памфлетиста, речь идет – «от противного» – о том, что «прилично <…> дворянину» (Кантемир 1956, 363). II сатира, «На зависть и гордость дворян злонравных», представляет собой сжатый свод послепетровской дворянской морали, в основе которой лежала идея о необходимости и незыблемости сословных привилегий. В примечании к ранней редакции говорится: «<…> благородные обычайно большие имения и владения в государстве имеют и потому с большим усердием и от внешних неприятелей защищают и внутренней того пользы ищут» (Там же, 507). В самой сатире содержится этическое оправдание иерархического общественного порядка:

Радоваться уж должен, что есть в его веке

Муж таков, иже делы род свой возвышает

Добрыми и полезен всем быть начинает.

Множество благонравных высокого чина

Есть благополучию общества причина.

И столь меньше воздыхать обиды нас нудят,

Сколь больше святы нравы тех, иже нас судят.

(Там же, 376)

Идея о тождестве сословного и нравственного превосходства формулируется и в другом месте:

Добродетель, к природе знатной соплетенна,

Благородного чинит во всем совершенна;

Труды, разум, прилежность и добрые нравы

Лучшие благородству суть и крепки правы.

(Там же, 372)

Сатире был предпослан эпиграф из Лабрюйера: «Если добро есть быть благородным, не меньшее есть быть таким, чтоб никто не спрашивал, благороден ли ты?» (Там же, 446). Необходимость соответствия «трудов» и «добрых нравов» высокому рождению составляла один из основных императивов европейской аристократической этики начала Нового времени (см.: Stichweh 1991). В трактате Грасиана, переведенном на французский язык под заглавием «Всесторонний человек» («L’ Homme universel») и имевшемся в библиотеках Кантемира и императрицы Елизаветы, говорится: «<…> les grands doivent briller par leur vertu en ce bas monde, s’ils veulent en être la gloire [<…> вельможи должны сиять добродетелью в этом низменном мире, если они хотят составить его славу]» (Gracian 1994, 99).

Сатиры Кантемира одновременно соотносятся с горацианским литературным образцом и предполагают специфическую социально локализованную модель чтения. Она инсценируется в II сатире, где «любитель добродетели» Филарет объясняет дворянину Евгению и стоящему за его спиной читателю начала сословного и служебного долга (цитируем окончательную редакцию):

Презрев покой, снес ли ты сам труды военны?

Разогнал ли пред собой враги устрашенны?

К безопаству общества расширил ли власти

Нашей рубеж? Суд судя, забыл ли ты страсти?

Облегчил ли тяжкие подати народу?

Приложил ли к царскому что ни есть доходу?

Примером, словом твоим ободрены ль люди

Хоть мало очистить злых нравов темны груди?

Иль, буде случай, младость в то не допустила,

Есть ли показаться в том впредь воля и сила? <…>

Много вышних требует свойств чин воеводы

И много разных искусств: и вход, и исходы,

И место, годно к бою, видит одним взглядом;

Лишной безопасности не опоен ядом,

Остр, проницает врагов тайные советы <…>

За красным судить сукном Адамлевы чада

Иль править достоин тот, кому совесть чиста,

Сердце к сожалению склонно и речиста

Кого деньга одолеть, ни страх, ни надежда

Не сильны <…>

(Кантемир 1956, 70–74)

В примечании к одному из этих отрывков сказано:

Дворянству предлежат три рода службы: военная, судейская, придворная; во всех тех к исправлению должности своей, наипаче в вышних степенях, требуется много различных знаний и искусств. То самое Филарет начинает изъяснять Евгению; не должен, однако ж, читатель искать в забавных стишках подробное исследование всех тех знаний, на которое дело целые большие книги уже от искуснейших составлены (Там же, 84).

Свои сатиры Кантемир ставит в один ряд с многочисленными дидактическими сочинениями о «должностях» дворянина, изданными со времен Петра по-русски или известными русским аристократам в иноязычных версиях. Сочинения Кантемира подтверждают вывод Лотмана о том, что в России XVIII в. «писатель <…> исходит из необходимости создавать не только тексты, но и читателей этих текстов, и культуру, для которой эти тексты будут органичны <…> литература требует от читателя определенного типа поведения, формирует читателя» (Лотман 1996, 107–112). Функции такого рода изящная словесность заимствовала у дидактической книжности, опираясь на стоявшие за ней механизмы назидательного чтения. О том, что стихотворения Кантемира читались по аналогии с дворянскими руководствами, свидетельствует отзыв Феофила Кролика на II сатиру:

Чем красно благородство? и славного герба

Как удержати целость без славы ущерба?

Здесь учишь сатирою юнош благородных <…>

(Кантемир 1956, 446)

Вельможные читатели хотели узнавать себя в предписаниях Кантемира. Откликаясь на I сатиру, Феофан писал: «Всем честным сладка твоя добродетель» (Там же, 446). Близкий к Кантемиру аббат-янсенист Жюбе, вращавшийся при русском дворе в 1728–1730 гг., свидетельствовал:

Le prince de Valachie a fait des satires en vers russes sur le mépris que le nation a des sciences et contre les principaux défauts qui y règnent, ce sont des bonnes pièces et qui sont en vogue parmi ceux qui se distinguent en peu.

[Князь валашский пишет сатиры русскими стихами о презрении его нации к наукам и против главных недостатков, царящих там; это достойные сочинения, пользующиеся успехом среди людей сколько-нибудь приличных.] (Цит. по: Grasshoff 1966, 67)

Служивший в Турции русский дипломат А. А. Вешняков в 1733 г. перевел на французский язык I сатиру, «n’ayant pas pu désobeir à de très fortes sollicitations des personnes auxquelles j’ai beaucoup d’obligations [не смев ослушаться сильнейших настояний особ, коим я слишком обязан]» (Майков 1903, 21; два десятилетия спустя, в 1756 г., другой дипломат, будущий екатерининский вице-канцлер А. М. Голицын выписывал из Петербурга в Париж «манюскрипты, князя Антиоха сатиры» и «все увражи» – Писаренко 2007, 31, 52). В 1732 г. Вешняков хвалил «прекрасные сочинения» («beaux ouvrages») Кантемира, просил сообщать ему «des nouvelles de litérature [новости словесности]» и жаловался на удаленность от христианских стран, где «ne règne que la raison et la vérité qui est dans les sciences, au lieu qu’on ne voit ici régner que la Barbarie <…> et enfin l’ignorance même [царят разум и истина, обитающая среди наук, в то время как здесь можно наблюдать только господствующее варварство <…> и, наконец, само невежество]» (цит. по: Grasshoff 1966, 280).

Как показывает последнее замечание, пафос переведенной Вешняковым I сатиры «На хулящих учение» согласовывался с культурными потребностями просвещенной дворянской элиты. В сатирах Кантемира консолидировался набиравший влияние, хотя еще далеко не общепринятый этос дворянской образованности. Связанные с ним модели социального продвижения канонизировались в VII сатире «О воспитании», восхвалявшей петровские «училища» и ставившей успехи по службе в прямую зависимость от образования («наук»):

Главно воспитания в том состоит дело,

Чтоб сердце, страсти изгнав, младенчее зрело

В добрых нравах утвердить, чтоб чрез то полезен

Сын твой был отечеству, меж людьми любезен

И всегда желателен, – к тому все науки

Концу и искусства все должны подать руки.

Суд трудный мудро решить, исчислить приходы

Пространна царства и им соравнить расходы

Одним почти почерком; в безднах вод надежный

Предызбирать всегда путь; любитель прилежный

Небес числить всякого удобно светила

Путь и беглость и того, сколь велика сила

Над другим; в твари всему знать исту причину —

Мудрым зваться даст тебе и, может быть, к чину

Высшему отворит вход; народ будет целый

Искусным вождем тя звать, зря царства пределы,

Тобою расширенны, и вражии рати

И городы, стерты в прах.

(Кантемир 1956, 159; курсив наш. – К. О.)

К середине XVIII в. идеи государственного просвещения, несмотря на некоторые усилия двора и карьерные посулы петровского законодательства, еще не укоренились в социальном сознании и обиходе русского дворянства. В записке 1750‐х гг. Шувалов жаловался, что «родители и родственники» имеют «более попечения в доставлении принадлежащим им молодым людям чинов, а не должнаго учения сходнаго с их рождением и пользою общею» (Шувалов 1867, 70). Изложенная Кантемиром социальная идеология отвечала интересам определенной, вполне немногочисленной дворянской страты, желавшей извлечь выгоду из своей образованности в социальной конкуренции за придворный статус и влияние. В переведенном Волчковым «Совершенном воспитании детей» так говорится о пользе наук для дворянина: «Учения, чтения и наставления не презирает: признавая сие за подлинные способы к совершенству в науках и к повышению своему между людьми» (СВ 1747, 152; курсив наш. – К. О.). О групповом этосе просвещенного дворянства наглядно свидетельствует рекомендация, выданная Кантемиром Михаилу Петрову, читателю его сатир и младшему сотруднику русского посольства в Берлине, и адресованная канцлеру А. М. Черкасскому:

Я не сумневаюсь, что он будет угоден в службе ея императорскаго величества чрез свое в чужих краях обучение. <…> приемлю смелость покорно ваше сиятельство просить, дабы изволили принять его в свою милостивую протекцию и по справедливости удовольствовать его определением ему какого места для пропитания, чтоб как он не тужил напрасною потерею времени в чужих краях, так и другие, взирая на то, охотнее в науки вникали, которым ваше сиятельство есть первой протектор в нашем отечестве <…> (Майков 1903, 62).

Притязания образованного дворянства и самого Кантемира сложным образом описаны в зачине VII сатиры:

Если б я, видя кого, что с рук не спускает

Часовник и пятью в день в церковь побывает,

Постится, свечи кладет и не спит с женою,

Хоть отняв у бедного ту, что за душою

Одну рубашку имел, нагим ходить нудит, —

Если б я, видя, сказал: «Дружок, ум твой блудит;

Тем путем не войдешь в рай, и буде радеешь

Душу спасть, отдай назад, чем худо владеешь».

Спылав, ревность наградит мою сим ответом:

«Напрасно, молокосос, суешься с советом».

И дело он говорит: еще я тридцатый

Не видел возврат зимы, еще черноватый

Ни один на голове волос не седеет;

Мне ли в таком возрасте поправлять довлеет

Седых, пожилых людей, кои чтут с очками

И чуть три зуба сберечь могли за губами;

Кои помнят мор в Москве и, как сего года,

Дела Чигиринского сказуют похода?

Напрасно охрип бы я, доводя доводом,

Что ум в людях не растет месяцем и годом;

Что хотя искус дает разуму подпору,

И искус можно достать лише в поздню пору,

Однак как время того, кто не примечает

Причины дел, учинить искусным не знает,

Так прилежность сильна дать искус в малы лета.

(Кантемир 1956, 157)

Известно, что образ старого ханжи, как и многих других персонажей Кантемира, восходит к «портретной галерее в проповедях Феофана, где Кантемир нашел образец сатирической трактовки русского бытового материала» (Пумпянский 1941б, 183–184). В данном случае парафразируется «Слово в день святаго благовернаго Александра Невскаго» (1718):

<…> коликое неистовство тех, котории мнятся угождати богу, когда оставя дело свое, иное, чего не должни, делают. Судия, на пример, когда суда его ждут обидимии, он в церкви на пении. <…> Ищут суда обидимии братия и не обретают; влечется дело, а оным бедным самое продолжение прибавляет обиды <…> А для чего? Судия богомольствует. О аще кая ина есть, яко сия молитва в грех! <…> Аще же всякий чин от бога есть <…> то самое нам нужднейшее и богу приятное дело, его же чин требует, мой – мне, твой – тебе, и тако о прочиих (Прокопович 1961, 97–98).

Положения Феофанова «Слова…» составляли основу как будто бы общеобязательной петровской этики государственного служения, которая на деле усваивалась в VII сатире определенному придворному кругу, известному под ненадежным наименованием «ученой дружины» (см.: Одесский 2004, 249–254; Маслов 2009, 247–248; Шкляр 1962, 143–146). К этому кругу принадлежал и сам Кантемир, и Феофан, который, как говорится в адресованной ему сатире Кантемира, «в дворе, в храме, в городе не напрасно славен» (Кантемир 1956, 385), и адресат VII сатиры Трубецкой; после его назначения генерал-прокурором Сената в 1740 г. Кантемир в особом послании прославлял его «нравы честны» и «чисту совесть» (Там же, 214).

Истории этого круга принадлежит и социальная траектория Кантемира, сделавшего литературные занятия фактором аристократического престижа. Старому ханже-лихоимцу, воплощающему, среди прочего, принцип служебной выслуги, Кантемир противополагает свой автопортрет. Не боясь необычного скопления автобиографических деталей, он в трех стихах распространяется о своей молодости. В примечаниях объяснено: «Еще не исполнилось мне тридцать лет. Стихотворец наш родился 10 сентября 1709 года» (Там же, 165). Эта же тема возникает и в примечаниях к окончательной редакции I сатиры: «Сатира сия, первый опыт стихотворца в сем роде стихов, писана в конце 1729 года, в двадесятое лето его возраста» (Там же, 62).

Осмеивая тех, «которые одной старости, как бы законное преимущество, разум приписуют, почитая, что здравое рассуждение несовместительно возрасту молодых людей» (Там же, 164), Кантемир собственным примером подтверждает высокие притязания образованной дворянской молодежи, основывающей свой успех на «прилежности» («к науке, прежде всего философии», как поясняет Щеглов; см.: Щеглов 2004, 350). Татищев, еще один участник «ученой дружины», в «Разговоре двух приятелей о пользе наук и училищ» (1733–1738) так описывает эту модель социального превосходства: «<…> старость по обхождению не всегда в числе лет почитается, ибо может и во сто лет за незнание младенцем и в младые лета старым за разум имяноваться» (Татищев 1979, 68).

Эти слова можно было отнести к Кантемиру. К моменту своего отъезда из России в 1730 г. двадцатидвухлетний сатирик принадлежал к высшим кругам Петербурга (см.: Grasshoff 1966, 61–74, 84–89). Полученный им пост резидента в Англии настолько не соответствовал его возрасту, что Остерман в беседах с английским резидентом Рондо вынужден был прибавить Кантемиру шесть лет. Сам Рондо обращал внимание на молодость и образованность Кантемира: «He seems to be very young, but is a man of good sense and speaks french and several other languages» ([Он на вид очень молод, но разумен и говорит по-французски и на нескольких других языках] – цит. по: Grasshoff 1966, 89). Автор французской биографии Кантемира (очевидно, со слов самого поэта) приводит слова Бирона, сказанные по этому случаю императрице: «Que l’âge du Prince Cantemir ne vous fasse point de peine <…> je le connois, & je reponds de sa capacité [Пусть возраст князя Кантемира не смущает вас <…> я знаю его и отвечаю за его способности]» (Cantemir 1749, 58).

Очерчивая в зачине VII сатиры пути своего карьерного успеха, Кантемир умело пользуется «условными» элементами сатирической традиции, которые Щеглов напрасно противопоставляет «злободневной актуальности» (Щеглов 2004, 26–29). Как устанавливает Д. Гриффин, в эпоху Старого режима к языку классической сатиры часто прибегали образованные претенденты на места в придворной иерархии (см.: Griffin 1994, 141–143). В примечании к своему переводу «Речи королю» Буало Кантемир ссылается на одноименный текст другого французского сатирика XVII в., Матюрена Ренье (см.: Кантемир 1956, 500), где, в частности, говорится:

J’imite les Romains encore jeunes d’ans,

A qui l’on permettoit d’accuser impudans

Les plus vieux de l’estat, de reprendre et de dire

Ce qu’ils pensoient servir pour le bien de l’empire. <…>

Que tu liras ces vers, où jeune je m’esbas

Pour esgayer ma force ainsi qu’en ces combas

De fleurets on s’exerce, et dans une barriere

Aux pages l’on reveille une adresse guerrière,

Fouement courageuse, afin qu’en passe-temps

Un labeur vertueux anime leur printemps,

Que leur corps se desnouë, et se desangourdisse,

Pour estre plus adroits à te faire service.

[Я подражаю римлянам, коим, пока они молоды,

Позволялось безнаказанно обвинять

Старейших в государстве, упрекать и говорить

То, что служило, по их мнению, благу империи. <…>

Прочти эти стихи, где я забавляюсь по молодости,

Чтобы оживить свои силы, подобно тому как

Упражняются в сражениях на рапирах, и в манеже

В пажах пробуждают военную сноровку,

Безрассудно смелую, чтобы на досуге

Добродетельные труды оживотворяли их весну,

Чтобы тело их раскрепощалось и разогревалось

И могло способней нести твою службу.]

(Régnier 1853, 8–10)

Ставя сочинение сатир в один ряд с военными забавами, Ренье вписывает литературные труды в сословный этос дворянского юношества. Как и Ренье, Кантемир стилизует собственный облик в соответствии с аристократическим идеалом. В одной из его эпиграмм «Автор о себе» констатируется: «Не из подлых родиться дала мне природа» (Кантемир 1956, 237). Феофил Кролик в цитированном отклике на II сатиру упоминает сословные добродетели Кантемира вместе с его высоким происхождением: «И нравом твоих красишь кровь предков свободных» (Там же, 446). Другой почитатель первых сатир Кантемира писал:

Чим Гораций у римлян, у французов Боало,

Тим Кантемир у россов славится немало.

Но те только по уму; сей же не в том едином,

Но родом, нравом, умом, да к тому же чином.

(Там же, 452)

Сравним в составленной десятилетия спустя надписи В. И. Майкова к портрету Кантемира (1777):

Сей муж, породою и саном быв почтен,

Был музам верный друг до смерти от пелен.

Ко добродетели он путь всегда свой правил

И житием своим свой род и сан прославил.

(Майков 1966, 285)

Ренье видел в поэтических занятиях прелюдию к государственной службе. Кантемир осуществил этот карьерный сценарий: он стал полномочным министром России в Англии и Франции, а в начале 1740‐х гг. обсуждалась возможность его назначения на пост вице-канцлера. Тогда же он пересылал ко двору в Петербург свой итоговый сборник с эпиграфом из Буало, отождествлявшим литературные и общественные амбиции: «Не злословить, но себя оказать меж нами / Жадность правду воружи сатиры стихами» (Кантемир 1956, 442; курсив наш. – К. О.). Стихотворные сочинения, вписавшиеся в общий горизонт государственной книжности, становились одной из опор карьерного роста. Как можно заключить, карьера Кантемира и его литературные труды воплощали происходивший при его жизни социокультурный сдвиг, в результате которого «науки» все больше становились в русском дворянском обществе и государственной иерархии фактором социального престижа, или, в терминологии П. Бурдье, – «культурным капиталом».

III

Значение умершего в 1744 г. Кантемира для литературы елизаветинской эпохи решительно недооценено. Хотя его сочинения, как сетовал в 1755 г. Тредиаковский, «и поныне <…> письменные только обносятся» (Критика 2002, 166), до начала 1760‐х гг. он оставался едва ли не самой почитаемой фигурой русской словесности. Скупой на похвалы Ломоносов в 1748 г. констатировал, что «в российском народе сатиры князя Антиоха Дмитриевича Кантемира с общею апробациею приняты, хотя в них все страсти всякого чина людей самым острым сатирическим жалом проницаются» (Ломоносов, IX, 621). В 1749 г. покойный поэт удостоился беспримерной почести: по инициативе русского двора сборник его сатир вышел во французском переводе (см.: Cantemir 1749; Копанев 1986а), а в 1752 г. последовал немецкий перевод (см.: Kantemir 1752; Grasshoff 1973, 171–180).

В 1762 г. Академия, руководствуясь отчасти коммерческим расчетом, выпустила наконец русское издание «Сатир», ходивших до тех пор в списках и не допускавшихся к печати. Помещенное здесь «Житие… Кантемира» сообщало: «<…> изрядныя наставления подали причину, что многие его стихи вошли в пословицы» (Кантемир 1762, 5). В том же 1762 г. Домашнев счел нужным (в известном противоречии с хронологией) включить Кантемира в канон елизаветинской словесности: «Князь Антиох Кантемир был человек превосходнаго разума. Знатность его породы и чина не препятствовали ему упражняться во всех науках. <…> Россия могла бы ожидать в нем великаго Стихотворца и Философа» (Ефремов 1867, 192).

Литературное воздействие Кантемира не ограничивалось редкими сатирами елизаветинского времени. Вельможный стихотворец и его сочинения образцово воплощали «горацианскую» модель легитимации словесности, доминировавшую в теоретико-литературной рефлексии 1740–1750‐х гг. По приказу Трубецкого в 1744 г., вскоре после смерти Кантемира, при Академии были изданы в его переводе десять первых посланий первой книги Горация с приложением стиховедческого трактата Кантемира «Письмо Харитона Макентина». Хотя соединение двух этих трудов под одной обложкой не входило в намерение автора и было, на первый взгляд, произвольно, за этим стояла определенная культурная логика: «Письма» Горация (к ним примыкало не переведенное Кантемиром «Послание к Пизонам», оно же «Наука поэзии») имели отчетливо выраженное металитературное измерение.

Мы видели уже, что освоение римской тематики у Кантемира опиралось на политическую аналогию между империей Августа и русской монархией (см.: Пумпянский 2000, 41–42; Веселовский 1914, 3–5). Описанные в посланиях Горация отношения поэта к римскому двору могли рассматриваться как образец для русских литераторов и их покровителей. Открывающее книгу послание обращено к Меценату, о котором Кантемир сообщает в примечаниях: «Меценат, к которому письмо сие писано, был один из главнейших министров и временщик Августа Кесаря, над всеми ему любимый, особливый защитник наук и ученых людей, искренний приятель и благодетель Горациев» (Кантемир 1867–1868, I, 390). В III послании первой книги литературные занятия усваиваются придворному обществу:

В чем же упражняется ученая свита?

Да и то желаю знать, кто Августа действа

Писать взялся? Кто войны, кто миры известны

Учинив, позднейший век дивиться заставит?

Чтож делает Тициус <…> который напился

В Пиндаровом, не бледнев, источнике дерзок,

Общих озер, и ручьев воды погнушався? <…>

Латинским ли соглашать струнам стихи ищет

Фивейские, помочью благосклонной музы,

Иль силится в зрелищах трагиков искусства

Неистовство оказать и великолепность?

(Кантемир 1867–1868, I, 416)

К первому стиху Кантемир делает примечание: «Ученая свита. Studiosa Cohors. В сем месте Cohors значит свиту, двор, служителей князя какого. Тибериева свита была от большей части составлена из ученых и грамотных людей». Этот стих Горация мог проецироваться на русские обстоятельства; как известно, словосочетание «studiosa cohors» было источником уже фигурировавшего выше понятия «ученой дружины», которое Феофан употребил в отклике на I сатиру Кантемира (см.: Радовский 1959, 32; Николаев 1996, 111). С. И. Николаев, не обращая внимания на упоминание двора, предлагает понимать под «ученой дружиной» «корпорацию ученых людей вообще», сообщество «деятелей культуры нового типа»; однако горацианский источник вместе с его русским толкованием подтверждают скорее точку зрения М. П. Одесского, усматривающего за этим условным наименованием определенный круг «представителей высшего общества», образованных царедворцев (Одесский 2004, 254). Издание 1744 г. опиралось на культурный узус этого круга.

«Письма» Горация в переводе Кантемира положили начало целой серии теоретико-литературных публикаций, опиравшихся на авторитет римского сатирика. Мы имеем в виду «Сочинения и переводы» (1752) Тредиаковского, содержавшие переложение «Эпистолы к Пизонам о поэзии»; конкурирующий перевод этой эпистолы, выпущенный в 1753 г. учеником Ломоносова Поповским; известные статьи 1755 г. «О качествах стихотворца рассуждение» и «Рассуждение о начале стихотворства», напечатанные в «Ежемесячных сочинениях» Г. Н. Тепловым, наставником К. Г. Разумовского; и, наконец, вышедшие уже в начале екатерининского царствования «Сатиры» Горация в переводе другого ученика Ломоносова, Баркова, с прибавлением «Науки поэзии» в переложении Поповского (1763; см.: Берков 1935а). Барков не только перевел сатиры Горация, но и одновременно подготовил упоминавшееся выше издание сатир Кантемира.

Горацианский язык осмысления словесности был узловым элементом складывавшегося в елизаветинские годы «института литературы». Вписывая литературную деятельность XVIII в. в «„регулярную“ систему метагосударственности», Лотман и Успенский констатируют, что в послепетровской России «социальное творчество переносится из сферы текстов в область „грамматик“» и, в частности, «в литературе этого периода в такой же мере заметно стремление к созданию метатекстов, нормирующих „правильное“ творчество, как и в государственной практике» (Лотман, Успенский 1996а, 432–433, 438). Роль таких «грамматик», в которых регламентация литературы смыкалась с конструкциями политического порядка, играли елизаветинские переводы и вариации Горация.

Пожалуй, самое значительное место в этом ряду принадлежит «Сочинениям и переводам» Тредиаковского. Как указывает в специальной работе А. Б. Шишкин, этот двухтомный сборник многострадального автора представлял собой «более или менее систематично составленный компендиум теории и практики „словесных наук“ (понимаемых достаточно широко), где теоретические положения одновременно иллюстрируются соответствующими примерами» (Шишкин 1982б, 142). Представленная Тредиаковским литературная программа носила отчетливо горацианский характер. Двухтомник открывался стихотворным переложением «Науки о стихотворении и поэзии» Буало, «почерпнутой», по выражению переводчика, из «Флакковы Эпистолы» (Тредиаковский 2009, 7). Затем следовал упоминавшийся выше прозаический перевод «Науки поэзии». Две авторитетнейшие переводные поэтики, благодаря многочисленным перекличкам изъяснявшие и распространявшие друг друга, обеспечивали точку отсчета для восприятия помещенных далее собственных теоретических работ Тредиаковского – известного «Способа к сложению российских стихов», а также не столь масштабных «Мнения о начале поэзии и стихов вообще», «Письма приятелю о нынешней пользе гражданству от поэзии», «Речи… о чистоте российскаго языка» и пр. Кроме того, в сборник вошли два нравоучительных слова, оригинальное и переводное, а также стихотворения «о разных материях», в том числе переложения псалмов и отрывков из других библейских книг, переводы стихов из «Аргениды» и «Нескольких Эзоповых басенок».

С аннинских времен переводы Тредиаковского – «Езда в остров любви», «Истинная политика знатных и благородных особ» и «Аргенида» – находились в средоточии русской придворной словесности. В 1746 г. Елизавета давала понять, что считает их непревзойденными (см.: МИАН VIII, 95), а годом раньше высочайшим распоряжением было оформлено назначение Тредиаковского «профессором как российския, так и латинския элоквенции» Академии наук. По этому поводу он произнес, а затем напечатал с посвящением Воронцову пространную апологию своего ремесла – «Слово о богатом, различном, искусном и несхотственном витийстве». Для этого и других своих опытов в литературной теории Тредиаковский (как и Кантемир) добивался высочайшей санкции. В марте 1751 г. он доносил К. Разумовскому: «Сочинил я довольныя величины книгу о российском стихотворении и поэзии; и поднес оную Ея Императорскому Величеству, которая уповаю и поныне в комнатах Ея Величества обретается» (Тредиаковский 1849, I, 804). В 1752 г., прося академическую канцелярию об издании «Сочинений и переводов», он сообщал: «Ея Величество, по обыкновенной своей щедроте, изволила мне, всеподданнейшему своему рабу <…> пожаловать сумму точно на печатание оных моих двух томов, коих материю высочайшею своею аппробациею чрез тож удостоила» (цит. по: Пекарский 1870–1873, II, 163–164; см. подробнее: Тредиаковский 2009, 483–485). В составе самого сборника о благосклонности Елизаветы к Тредиаковскому и вообще «наукам» говорит «Ода VI. Благодарственная»:

Монархиня велика!

Зерцало героинь! <…>

Приводишь в честь науки,

Созиждешь им и дом;

Их предваришь докуки —

Насытишься плодом:

Те возвеличат славу

И ублажат державу. <…>

Щедрот твоих зрю тайну

Последнему и мне,

Внутрь верность чрезвычайну,

Усердие в огне

Зришь и кладешь со други

За самые заслуги.

(Там же, 172–174)

Комментируя это стихотворение, впервые опубликованное в «Сочинениях и переводах», Я. М. Строчков указывает, что поводом для благодарности Тредиаковского могло быть, помимо назначения 1745 г., «введение первого устава Академии наук, утвержденного Елизаветой 24 июля 1747 г., строительство здания для большого глобуса Петра I после пожара в здании Академии наук 5 декабря 1747 г. <…> повеление отпустить Тредиаковскому книг на 2000 рублей после пожара в его доме 30 октября 1747 г. или обещание императрицы дать средства на печатание подготовленного Тредиаковским двухтомника» (Тредиаковский 1963, 504). Напоминая читателю об оказанных ему высочайших милостях, Тредиаковский преподносил их как следствие воплощенного в Академии покровительства высшей власти «наукам».

Программа такого покровительства была составной частью импортировавшейся Тредиаковским классической поэтики. Авторитетнейший Буало в IV песни «Поэтического искусства» основывал благополучие литературного цеха на благосклонности монарха:

И какой же страх в сей век, в кой наук соборы

Щедры на себя влекут от светила взоры,

В кой премудрый промысл скиптродержного везде

Не дает достойным бедностей познать нигде?

(Тредиаковский 2009, 50)[2]

Тредиаковский адаптирует эти строки к русским обстоятельствам, вводя в них упоминание «наук собора»: в поэтическом языке – например, в известной ломоносовской оде 1747 г. – так именовалась петербургская Академия. Организационный стереотип академии подразумевал первостепенную роль власти в регулировании культурного пространства, в том числе изящной словесности. Второй том «Сочинений и переводов» открывался «Речью… о чистоте российского языка», произнесенной Тредиаковским в 1735 г. в связи с учреждением при петербургской Академии наук недолговечного литературного подразделения – так называемого Российского собрания. Его утопической целью – по примеру Французской академии – провозглашалась кодификация нового литературного языка, источником которого должен был стать «двор ея величества в слове учтивейший», «благоразумнейшие ея министры» и «знатнейшее и искуснейшее благородных сословие» (Там же, 149; см.: Успенский 2008, 118–120; Живов 2002а, 573–574). Кроме того, Российское собрание должно было составить нормативную «стихотворную науку» (Тредиаковский 2009, 146).

Неслучайно поэтому, что с академической идеей связывались стихотворные поэтики Горация и Буало, в переводе Тредиаковского прививавшие русской словесности не только новые для нее литературные формы, но и определенную модель «института литературы». В одном из примечаний Тредиаковский приводит сообщение «древнего толкователя» о том, что упомянутый Горацием ценитель словесности Меций входил в ареопаг критиков, собиравшихся в Риме «в храме Аполлиновом, или Музам посвященном», – и добавляет: «Сей есть преславный повод к нынешним Академиям Словесным и касающимся до чистоты языка» (Там же, 65). Дасье – чьим изданием Горация вслед за Кантемиром пользовался и Тредиаковский – приводил версию о том, что сама «Наука поэзии» была издана от имени литературной академии, учрежденной Августом (см.: Horace 1735, 70–71). В таком истолковании горацианская доктрина служила «абсолютистской» регламентации литературы и вписывала ее в число государственных институтов.

В самой «Науке поэзии» стихотворные назидания объявляются одной из исконных основ гражданского порядка:

В древние времена в сем состояла мудрость, чтоб отличать общее от собственного, священное от мирского, чтоб запрещать скверное любодеяние и подавать правила к сожитию сочетавшимся законно, чтоб городы строить и уставы вырезывать на дереве. Сим честь и славу божественные прорицатели и их стихи себе получили. После сих знаменитый Гомер и Тиртей мужественные сердца на военные действия изострил стихами. Стихами ответы давались божеские. Стихами исправляемы были нравы, и все учение состояло. Стихами приходили пииты и у царей в милость (Тредиаковский 2009, 65).

В послании «К Августу» (II, 1) Гораций, как поясняет в примечании к своему переводу Кантемир, увещевает императора «ободрять стихотворство своим великодушием», поскольку оно наставляет «младенцев»:

Хотя он [стихотворец] ленив к войне и негоден,

Полезен отечеству, буде ты признаешь,

Что великим малые вещи пособляют.

Уста шепетливые, нежные младенца

Складно речь изображать стихотворец учит;

В самом мягком возрасте от скверных отводит

Речей ухо, и потом сердце исправляет

Сладким наставлением, изгоняя зависть,

Суровость, гордость и гнев. Поет дела славны,

Собит наступающим временам примеры <…>

(Кантемир 1867–1868, I, 516, 526–527)

В «Слове о богатом, различном, искусном и несхотственном витийстве» Тредиаковский призывал ученых соотечественников:

<…> да обогащают Россию выборнейшими Книгами; да утоляют жажду во многих, которую они имеют к чтению, к получению наставления, к наслаждению разума и сердца, к приобретению не токмо бóльшаго в разуме просвещения, но, что вящшее есть, и твердейшаго исправления в добродетельное сердце; да будут, да будут благовременно и себе, и всему Отечеству, и Самодержице, и православной Церькви, чрез такие труды полезнейшими и нужнейшими людьми <…> (Тредиаковский 1849, III, 585).

В соответствии с этими представлениями о задачах литературы выстраивалась и система требований к ней. В статье «О качествах стихотворца рассуждение», в которой П. Н. Берков справедливо обнаруживает «серьезную программу литературы как гражданского служения» (Берков 1936, 170), Теплов поучает будущего поэта:

Положи основание по правилам Философии практической к благонравию. <…> Когда Сафо, когда Анакреонт, в сластолюбиях утопленны, мысли свои писали не закрыто, когда Люкреций в натуре дерзновенен, когда Люциан в баснях бесстыден, Петроний соблазняет, оставь то веку их, к тому привычному, а сам угождай своему и нежности и в словах благопристойных. Ежели из правил политических знаешь уже должность гражданина, должность друга и должность в доме хозяина, и все статьи, которых практика в Философии поучает; то стихами богатства мыслей не трудно уже украшать, был бы только дух в тебе стихотворческой.

Материю о всем у Сократа найдешь,

К материи слова не трудно приберешь.

(Цит. по: Берков 1936, 183–184)

Как тут же поясняется в сноске, Теплов цитирует «Науку поэзии» Горация, – тот фрагмент ее, где сочинителям действительно предписывается познание «правил политических»:

<…> материю могут вам подать философические Сократовы книги, а речи за промышленною материею сами потекут. Кто познал чрез учение, что он должен отечеству и что приятелям, как должно почитать родителя, как любить брата и обходиться с гостем; какая сенаторская и какая судейская должность, наконец, в чем состоит служба на войну посланного полководца, – тот поистине умеет каждую особу описать прилично и дать ей слова по ея свойству (Тредиаковский 2009, 62).

Теплов в статьях 1755 г. фактически сводит всю словесность к «учительным поэмам» (см.: Берков 1936, 184). По всей видимости, под этим термином следует понимать не особый жанр, но всякий назидательный вымысел. Работа Тредиаковского «Мнение о начале поэзии и стихов вообще», вошедшая в «Сочинения и переводы», заканчивается пространной выпиской из Роллена о воспитательной задаче всех основных литературных родов – эпической поэмы, оды, трагедии, комедии, сатиры и проч.: «<…> с самого начала все они шли к одной цели, а именно, чтоб сделать человеков лучшими» (Тредиаковский 2009, 109).

Горацианские теоретические сочинения не только диктовали литературную норму, но и определяли лицо своей аудитории, осуществляя социальную канонизацию словесности в качестве инструмента (само)воспитания элиты. В одном из переведенных Кантемиром «Писем» Горация (I, 2) подробно изъясняются культурные функции чтения:

Знамените Лоллие, пока удивляешь

Ты Рим сладкоречием, я прочел в Пренесте

Троянской списателя войны, кой Хрисиппа

И Краптора учит нас пространней и лучше,

Что честно, что гнусно нам, что к пользе, что вредно.

Для чего я так сужу, коль досуг – послушай.

Баснь, в ней же описана греков многолетна

С варвары война любви Парисовой ради,

Народов неистовство и царей содержит. <…>

Добродетели, впротив, и мудрости силы

Полезный представил нам образец в Улиссе <…>

Еслиб он с сопутники, безсмыслен и жаден

<…> остался бы во власти блудницы

Глуп и гнусен; прожил бы или псом нечистым,

Иль сластолюбивою в стыд себе свиньею.

Себя можем мы узнать в женихах докучных

Пенелопы, что число умножать лишь годны,

И рождены пожирать плод земли бездельно.

Мы моты, и молодцы Алциновой свиты.

Прилежны нежить свое тело через меру,

Коим лутче всего спать мнилось до полудни,

И под звуком засыпать гуслей свои думы. <…>

Если ты требовать не будешь

Пред зорей книгу с свечой, и сердце к наукам

И к честных дел знанию свое не приложишь,

Любовь иль зависть, отняв сон, тебя измучит. <…>

Теперь, пока молод, ты в чисто прими сердце

Мои слова; теперь ты вручи себя лучшим

Наставникам, и делам обыкай полезным. <…>

(Кантемир 1867–1868, I, 407–414)

Читательские презумпции, заставляющие рассматривать поэмы Гомера и другие основополагающие тексты европейской литературной традиции в качестве источника политических и нравственных истин, были хорошо укоренены в русской культуре середины XVIII в. Мы уже видели, что Ломоносов в «Риторике» – как и Феофан в «Поэтике» – называл эпические сочинения Гомера и Вергилия в числе «смешанных вымыслов», «с которыми соединено бывает нравоучение», и связывал этот теоретико-литературный тезис с осуждением «людей, время свое тщетно препровождающих» и склонных «к вящему закоснению в роскоши и плотских страстях». Сходное назидание Гораций выводит из истории Одиссея и его спутников. Дидактическая аналогия между гомеровскими героями и современниками поэта обнажается в строках: «Себя можем мы узнать в женихах докучных <…> Мы моты, и молодцы Алциновой свиты. / Прилежны нежить свое тело чрез меру», – к которым Кантемир делает пояснение: «<…> молодые придворные Алциноя <…> Житье тех молодиков состояло в праздности и в сластолюбии. Алциной сам о своем дворе говорит в 8 книге Одиссеи: Празднества, музыка, танцы, убор, бани, сон, праздность составляют наши упражнении» (Там же, 410–411). Сам Гораций тоже обращался к придворным: адресат его послания Лоллий, как сообщается в примечаниях Кантемира, был военачальник и приближенный Августа, «человек в правительстве не меньше чем в любомудрии искусный». Кантемир так объясняет цель этого послания:

Гораций, будучи в деревни и читав Илиаду и Одиссею греческаго стихотворца Омира, причину от того берет писать к Лоллию, чтоб ему подать советы против зависти, сребролюбия, любосластия и гнева, злонравии, которым Лоллия вдаваться усмотревал. Но советы те таким искусным образом представляет, что кажется больше наставлять, каким образом должно честь помянутаго князя стихотворцов, и какую в том чтении пользу весь свет искать должен, чем обличать приятеля (Там же, 407).

Гораций предписывает придворной аудитории культурные модели чтения, приобщающие ее к определенному нравственному кодексу, и моделирует архетипическую ситуацию воспитания читателя. «Воспитание» в данном случае можно понимать буквально: Лоллий «пока молод» и обладает «чистым сердцем». Именно таков облик лучшего читателя «басен», как названы в послании поэмы Гомера.

«Басня» в такой интерпретации вообще оказывается важнейшим изводом «вымысла». В «Риторике» Ломоносов объединяет под названием «вымыслов» древние эпические поэмы и «новые» политические романы с «трагедиями, комедиями, эклогами» и «Езоповыми притчами» (Ломоносов, VII, 222–223). «Эзоповы басенки», которыми завершается первый том «Сочинений и переводов» Тредиаковского, могут в этой перспективе рассматриваться как своеобразная квинтэссенция нравоучительной литературы. В подборку Тредиаковского входит басня «Сынок и мать»:

Всяк день в будни мальчик в школу к мастеру ходил,

Там когда тетрадки каждый так не хоронил

Ученик, как надлежит, в ящик за замочек,

Оные тот кражей брал добренький сыночек

И домой вседневно к матери носил своей.

Кража та ребячья нравилась толь много ей,

Что не только никогда сына не стегала,

Да и окриков за ту с бранью не давала.

Воровать тот в малом утвердил свою как страсть,

Так уж и большое, выросши большой, стал красть.

Некогда ж на воровстве явном он поиман

А на пытку, много раз бывши в том, подыман.

На-смерть напоследок достодолжно осужден

И на место казни прямо был уж приведен. <…>

Вот же что и говорил: <…>

«<…> Если б за тетрадки, в малолетстве что крал я,

Был хотя однажды прутом сечен от нея,

То уж красть бы больше мне было неугодно,

И сегодни б не висеть в петле всенародно».

(Тредиаковский 2009, 124–125)

В «Езоповых баснях» с разъяснениями Р. Летранжа, вышедших в переводе Волчкова за несколько лет до «Сочинений и переводов», смысл этой басни поясняется так: «Злые нравы и склонности у детей надлежит заблаговременно укрощать, дабы из того обычай не зделался, которой очень трудно отменить» (Эзоп 1747, 305). «Злые нравы и склонности» оборачиваются в данном случае нарушением общественного закона; чтобы защитить его, традиционная власть, государственная и родительская, должна прививать гражданскую дисциплину при помощи школы. Притча о пользе прилежной учебы и печальной судьбе плохого ученика оказывается своего рода метапритчей. Ее мораль совпадает с педагогическими постулатами, при помощи которых доказывалась польза басен как таковых. В предисловии к изданию Летранжа–Волчкова говорится:

<…> кто <…> себе образами или баснями полезное нравоучение представляет, все то учинил, что в малолетной поступке к честному и добродетельному житию способствовать может. А без сего бы заблаговременнаго рачения и прилежнаго примечания, почти всякаго человека от пелен за потеряннаго почитать надлежало; по тому что с молоду воображаемое в нас учение до смерти пребывает, а доброе воспитание человека совершенным творит (Там же, 3).

Идея воспитания, на которой основывается Летранж, определяла прикладную этику дворянских руководств; у Грасиана читаем: «Человек родится суров, и ничем от животных, кроме учения, не разнится; а чем более учен, тем более человек бывает <…> Ничто так не грубо, как незнание, и никакая вещь человека более политичным не творит, как наука» (Грасиан 1760, 14, 127). Теплов, парафразируя Аристотеля, в «Рассуждении о начале стихотворства» объяснял зарождение поэзии склонностью человека «к подражанию и к переимке видимого перед собою образца» – той самой склонностью, благодаря которой «воспитание делает младенца иным на возрасте человеком». Поэтологические выкладки Теплова отталкивались от педагогической утопии:

Хотя народы разный язык имеющие имеют разные нравы, разные обычаи и разные вкусы, но то бывает по причине воспитания. Ежели бы дикого и степного человека от самого рождения воспитать в истинном благонравии и просвещении наук политических, то какова бы его природа ни была, он всегда уж будет инородный своим родителям (цит. по: Берков 1936, 191).

Литературный канон представал слепком с процедур социального воспитания. В «Сочинениях и переводах» Тредиаковский напечатал «Слово о мудрости, благоразумии и добродетели», возражавшее на знаменитое рассуждение Руссо о вреде наук. Согласно официальному объявлению Тредиаковского, его слово было лично одобрено Шуваловым (см.: Пекарский 1870–1873, II, 167–168). Классическая литература инкорпорировалась здесь в нормативную модель политического воспитания:

Вами, вами самими, о! глубокие наши мудролюбцы, благоразумные законоположники, краснословные витии, сладкопесненные стихотворцы, свидетельствуемся, коих многие сочинения христианскими не без великия обращаются пользы руками, свидетельствуемся вами и вас взываем, не от вас ли предано, что «мудрость есть матерь всем изрядным учениям и царица всем добродетелям, коея ни полезнее, ни преславнее, ни бесценнее ничто не дано свыше человеческой жизни»? Не наши ль восклицания побуждают не токмо обучаться мудрости, но и самой добродетели? Не гласят ли они: «научись, о! каждый отрок, добродетели и совокупно постоянному, великодушному да и достодолжному трудолюбию»? Не мы ль и поныне в книгах вопием наших: «кто обучился исправно и верно преизящным наукам, тот свои нравы и украсил добродетелию, и умягчил их, и удобрил, и совокупно не стал быть ни диким, ни грубым, ни невеждою»? Так громогласно трубят на неисчетных местах в сочинениях своих все оные язычники! Того ради не науки, поистине, не науки причиною развращенных нравов, но, почитай, общее презрение к учениям и потом злое употребление рассуждения, необузданная страсть, слабость попущенная природы, прелесть мирских сластей и роскошей <…>

<…> о! российские всякого чина и состояния чада, не взирая на недостойную сию клевету и злословие и удостоверяясь, всеконечно, что нет полезнее и спасительнее благих и разумных учений человеческому роду, снискивайте мудрость, научайтесь благоразумию и навыкайте добродетели от мягких ногтей. Проложен прямый и гладкий путь, ведущий к священному храму наук, отверсты и царские врата к самому их престолу – всем вам вход невозбранен. Внидите в самое их внутреннее обиталище, приимут вас там и обымут радостно, ласкосердо и приветливо святые, красноличные и сладкопеснивые музы. Не пренебрегайте, как златокованныя, сея душевныя утвари, не презирайте и бесценного сего дара, коим всем нам милостивно обогащаемым быть и наслаждаться судила, повелела и даровала к тому способ чрезвычайно действительный, как безмерно щедрый, общая Матерь Отечества, пресветлая, державнейшая, великая государыня императрица, Елисавета Первая, самодержица всероссийская. <…>

И се паки к вам, российски удобопоятные юноши, слово при окончании. Не пренебрегайте, повторяю и повторить о сем не могу довольно, и не отщетевайтесь толикого вам благодеяния от толикия и таковыя монархини и Матери. Возжелайте просвещаемы быть учениями и украшаемы добронравием вяще и вяще. Все вас к тому призывает: польза Отечества, должностей звание, почесть за изрядные услуги, слава и хвала за трудоположение и подвиги; собственное при том увеселение, подражание мудрым еще народам, честь в сравнении тем себя с ними или и в превышении оных; а всего более – душевное спасение (Тредиаковский 2009, 316–317, 320–321).

Необходимость «учений» Тредиаковский обосновывает речениями Цицерона, Вергилия и Овидия (имена авторов педантично приведены в сносках). Защита поэзии ассимилируется с идеологией государственного воспитания, стоявшей за деятельностью Академии и ее учебных подразделений, в очередной раз оживленных в 1747 г. при непосредственном участии Тредиаковского. Ссылаясь на волю императрицы, Тредиаковский имел в виду высочайше утвержденный академический Регламент 1747 г., провозглашавший: «<…> весьма бы не мешало, ежели бы во всех состояниях, как военном, так и гражданском, внутрь и вне государства были российские люди ученые». Учеба в университете должна была обеспечивать преимущества по службе («почесть за изрядные услуги»): «Дворяне также имеют своих авантажей ожидать, как и в кадецком корпусе, ежели они по экзамене академическом явятся в науках довольны <…> ежели обучатся такие свободные люди высоких наук, о таких делать представление в надлежащих местах, дабы они определены были в штатские чины по достоинствам их, и давать им ранги обер-офицеров армейских» (Уставы 1999, 60).

IV

Предназначая свой сборник «для Юношества» (Тредиаковский 2009, 15), Тредиаковский вместе с литературными познаниями предлагал своим читателям групповой социальный и политический идеал. Среди прочего, в «Сочинения и переводы» вошли два дидактических стихотворения – «Образ человека христианина» и «Образ добродетельного человека». Второе из них, переведенное из Фенелона, публиковалось до этого вместе с «Истинной политикой знатных и благородных особ», а в его оригинальном заглавии вместо «добродетельного человека» фигурирует понятие honnête homme, французское самоназвание членов высшего общества (см.: Тредиаковский 2009, 648–649). Обобщенный облик адресата, стилизованный в соответствии с аристократическим идеалом, очерчивается в кратком «Заключении» к двухтомнику Тредиаковского под видом похвалы неназванному меценату (надо думать, И. И. Шувалову), —

<…> оному, кой есть цвет юношества красный,

Кой славою давно есть рода знаменит,

Кой сердцем и умом от многих отменит,

Кой всех надежда Муз, кой их плодов снискатель <…>

(Тредиаковский 2009, 339)

В сборнике Тредиаковского, таким образом, осуществлялось обычное для европейской словесности начала Нового времени (и часто опиравшееся на Горация) сращение «стихотворной науки» с искусством придворного поведения и политической этикой (см.: Javitch 1978; Matz 2000; Blocker 2009, 109–145). В конструкции «Сочинений и переводов» переложения стихотворных поэтик Горация и Буало сополагались с моралистическими сочинениями – точно так же как в корпусе обоих авторов стихотворные поэтики соседствовали с нравоучительными сатирами и посланиями. В предисловии к вышедшему в 1747 г. собранию сочинений Буало его составитель Ш. Г. де Сен-Марк писал:

J’ai considéré les Ouvrages de cet illustre Auteur, comme êtant, pour ainsi dire, le seul Livre Classique que nous eussions en nôtre Langue. L’usage de ce Livre entre dans tous les plans d’Education; & nous n’en avons point en effet, qui soit plus propre à former l’esprit des jeunes gens & par l’instruction, & par l’exemple. C’est le but, où M. Despréaux, que l’on peut nommer, à juste titre, le Poëte du Bon-sens & de la Vertu, voulait atteindre dans tous ses Ecrits <…>

[Я рассматривал сочинения этого автора как, так сказать, единственную классическую книгу, имеющуюся на нашем языке. Употребление сей книги входит во все части образования; и у нас нет других, которые более бы подходили для воспитания юных умов и назиданием, и примером. Вот цель, которую г. Депрео, коего можно по праву именовать поэтом здравомыслия и добродетели, желал достичь во всех своих сочинениях.] (Boileau 1747, V–VI)

Сборник Тредиаковского тоже мог претендовать на роль «классической книги» благодаря авторитету представленных там иноземных «творцов»: не только Буало и Горация, но и Б. Фонтенеля, Фенелона, Барклая, Эзопа, не говоря уже о библейских пророках.

Литературный облик Буало определялся взаимопроникновением эстетической и этической нормы. В «Поэтическом искусстве» он, по словам И. Клейна, «раскрывает свою концепцию идеального поэта, образ которого совмещает представления о вдохновенном музами, прирожденном стихотворце и обходительном светском человеке – honnête homme» (Клейн 2005а, 332). В переводе Тредиаковского читаем:

Мало то, чтоб в книге только всеприятным быть,

Знать поступки должно и еще ж бы добрым слыть.

(Тредиаковский 2009, 48)

Сен-Марк среди прочих материалов перепечатал некролог сатирику, обнажавший параллель между литературной правкой и личным усовершенствованием:

<…> travaillant sans cesse à rendre sa vie encore plus pure que ses Ecrits, il fit voir que l’amour du vray, conduit par la Raison, ne fait pas moins l’homme de bien que l’excellent Poète.

[<…> трудясь без устали над тем, чтобы сделать свою жизнь еще чище своих сочинений, он являл на своем примере, что любовь к истине, ведомая разумом, творит достойного человека не менее, чем превосходного поэта.] (Boileau 1747, XXXII)

Идея о спасительном действии «разума» и «наук», лежавшая в основе практической философии дворянских учебников, распространялась и на литературную сферу. Предисловие к «Сочинениям и переводам» завершается следующей максимой:

<…> во всяком роде писаний, равно как в нравоучительной науке, погрешения, исправленные и признанные искренно и необиновенно, от всех предаются забвению или, лучше, нет их самих, и следов уже не находится (Тредиаковский 2009, 17).

Хрестоматийное предписание Буало: «<…> уму в покорстве правьте хульное тотчас» (Там же, 46) – в двухтомнике Тредиаковского резонирует с положениями нравоучительного «Слова о терпении и нетерпеливости»:

Человек, коль ни мало употребляет в действие свой внутренний свет к познанию самого себя, однако усматривает слабости и пороки, которыми он наполнен. Сия есть причина, что немедленно человеческий разум ищет способа, как бы оные исправить, имея с природы к совершенству желание, оставшееся в нем от древния великости, коею он почтен был <…> (Там же, 231).

Соположение этики и эстетики было свойственно, как хорошо известно исследователям Горация, и его «Науке поэзии», укоренявшей литературные наставления в социальном самосознании аристократии (см.: Becker 1963, 67–78; Oliensis 1998, 198–211). Трактат Горация адресовался Пизонам, представителям знатного римского рода, и стилистические рекомендации поэта исходили из принципа сословной иерархии:

Фауны и Сатиры пускай берегутся, чтоб им не быть подобным народу и мещанам, чтоб не чрез лишек молодеть и юношествовать стихами, являющими негу, и чтоб также не сквернословить нечистыми и бесчестными речами; ибо такими словами гнушаются конные граждане, сенаторы и богатые римские особы <…> (Тредиаковский 2009, 60).

В этой сословной перспективе нужно рассматривать и рассуждение Горация о необходимой стихотворцу «науке»:

Но вы, о! Пизоны, происшедшие от крови Нумы Помпилия, осуждайте тот стих, которого долгое время и многое чернение не исправляли, а и десятью выправленного еще не привели в целое совершенство. Пускай Демокрит думает, что природа благополучнее бедныя науки, и потому пускай выключает из числа пиитов и отлучает от Геликона тех, которые здраво обучены, а оных почитает пиитами, кои умышленно неистовствуют, для того что знатная и самая большая часть из них ногтей не обрезывают, бороды не бреют и живут в уединении, от общих собраний убегая. <…>

Кто не обучился действовать оружием, тот в поле воином не выходит. Также: кто не умеет играть мячом, метать вверх блюдце, гонять кубарь или четыреспичное колесцо, тот за все сие и не принимается, опасаясь громкого посмеяния от многих сонмов вкруг обстоящих людей. Должно и тому равный иметь страх, кто не способен к сочинению стихов, однако дерзает. А чего б ради ему не дерзать? Особливо ежели он сам господин благородный, конному римскому дворянству положенную сумму денег Росциевым уставом имеет? и притом живет и служит беспорочно? Пускай же такой беспорочный изволяет быть порочным пиитом. Но вы ничего и не произносите и не слагайте, ежели в вас нет к тому способности; сие да будет в вас рассуждение и сие токмо мнение всегда. <…>

Давно уже сей вопрос предлагается, природою ль лучше производятся стихи или наукою? Что до меня, я не вижу, чтоб учение без богатыя природныя способности или б грубая природа одна произвесть могла что-нибудь совершенное. Посему одна вещь у другой взаимныя себе помощи просит, и обе соглашаются между собою дружески. Кто старается беганием до вожделенного достигнуть предела, тот в отрочестве многое понес и претерпел, потел и на холоде мерз, воздержался от венеры и от вина. <…> Но ныне довольно сего выговорить: «Я удивительные поэмы сочиняю». Кто назади, тот шелудив. Мне стыдно оставаться и, чему я не обучился, признаваться, что не знаю (Тредиаковский 2009, 61–66).

Антиномия «природы» и «науки», соседствующая с эмфатическим напоминанием о древности рода Пизонов, вписывается в общую проблематику дворянского образования. Опровергая Демокрита, Гораций апеллирует к нормам светской общежительности. В насмешливом портрете высокородного стихотворца русские читатели могли узнать мотивы, использованные в горацианских сатирах Кантемира. Дворянин, считающий, будто сословное положение избавляет его от необходимости учиться красноречию, напоминает Силвана, персонажа I сатиры («На хулящих учение»):

Буде речь моя слаба, буде нет в ней чину,

Ни связи, – должно ль о том тужить дворянину?

Довод, порядок в словах – подлых то есть дело,

Знатным полно подтверждать иль отрицать смело.

(Кантемир 1956, 58)

Положительная программа Горация, стоящая за сатирической зарисовкой, перекликается с приводившимися уже строками сатиры II:

Много вышних требует свойств чин воеводы

И много разных искусств <…>

(Там же, 73)

Гораций сравнивает стихотворство сперва с воинским искусством, входящим в обязанности благородного сословия, а затем – со спортивными забавами, которые, хотя относятся к сфере досуга, готовят юношей к будущей службе. Поэзия (как позже у Ренье) предстает достойным занятием государственных мужей. В статье «О качествах стихотворца рассуждение» Теплов писал об аудитории «Науки поэзии»:

Во времена Августовы первый был Гораций, который последуя Аристотелю правила лучшие написал Римлянам к стихотворству. Квинтилиан пишет, что тогда стихотворство так было в моде и употреблении, что и сам Август Цесарь писал стихи и от того времени не токмо знатные у двора, но и Императоры Римские некоторого в том будто бы любочестия искали. «Богам де не довольно еще показалося, говорит он, что Консула Германика зделали славнейшим своего времени стихотворцем, ежели не зделали еще его обладателем света». Виргилий пишет, что Азиниус Поллио Консул преизрядные делал стихи. Юлий Цесарь сочинял трагедии. Лелий Сципион, Фурий, Сулпиций, будучи знатные в республике люди, с Терентием тайно трудились в сочинении комедий (цит. по: Берков 1936, 180).

Облик вельможных читателей Горация стилизуется здесь в соответствии с идеалом аристократической образованности. Ломоносов напоминал читателям «Риторики», что «генералы, сенаторы и сами консулы <…> будучи на высочайшем степени римския власти, у Цицерона приватно в красноречии обучались» (Ломоносов VII, 94). В 1763 г. университетский журнал «Свободные часы» писал:

<…> нет благороднее упражнения, обращаться в науках. Не всем должно дворянам быти стихотворцами; а не презирать стихотворства, конечно, должно всем (Свободные часы. 1763. Май. С. 296).

Десятилетия спустя основатель университета Шувалов, поощряя литературные опыты И. М. Долгорукова, высокородного питомца университета, писал ему: «Ничто не может быть полезнее отечеству, как знании в людях вашего рождения, без которого <sic!> чины, знатность и все наружные преимущества тщетны» (Долгоруков 2004, 52). Отметим, однако, что в последних двух случаях сочинительство оценивается не само по себе, но как частный элемент «наук» или «знаний», то есть, пользуясь точным выражением В. П. Степанова, «профессионального обучения военного и чиновника» (Степанов 1983, 110). Самому же стихотворству, как отмечает Степанов, аристократический этос отводил довольно скромное место; в частности, в «Совершенном воспитании детей» читаем:

И то не худо; ежели шляхтич древних и новых стихотворцов книги знает, и при случае на своем языке вирши зделать может, только бы сия охота для забавы была, а в слепую страсть не обратилась. Стихотворство <…> всю свою красоту и почтение теряет, ежели человек публичным рифмотворцом или явным учителем Поэзии зделается <…> (СВ 1747, 87–88).

Степанов (1983, 118) относит эти слова к числу «резких высказываний против поэзии и стихотворцев», однако в действительности сформулированный здесь взгляд обеспечивал социальную легитимацию литературных занятий в придворном обществе. Н. И. Панин, с 1740‐х гг. сочувственно следивший за отечественной словесностью, в начале 1760‐х гг. объяснял великому князю, своему воспитаннику:

Уметь стихи делать и знать правила поэзии похвально. Семен Андреич [Порошин] упражнялся в том, когда ему время было, а как прошли те обстоятельства, то он, конечно, из поэзии никогда профессии себе не сделает (Порошин 2004, 304).

Стихотворствовать было «не худо» и «похвально», и литературная деятельность утверждалась в качестве института аристократического досуга. В статье 1762 г. Домашнев обобщал: «Сие достойно особливаго примечания, что сие искусство [поэзия] никогда не было в России убежищем бедности. Все наши Стихотворцы суть Стихотворцы по склонности, а не по принуждению» (Ефремов 1867, 193). Хотя официальная логика послепетровской государственности требовала полного растворения дворянского существования в государственной службе, однако именно формы просвещенного досуга определяли групповой облик новой элиты, становясь значимым фактором общественного престижа. О Шувалове французский дипломат сообщал, что покровительство «артистам и писателям» и переписка с Вольтером «могут показаться его самыми серьезными занятиями» (Фавье 1887, 392). Домашнев в той же статье ставил в заслугу Кантемиру, что «знатность его породы и чина не препятствовали ему упражняться во всех науках», и главным образом в поэзии (Ефремов 1867, 192).

Непростому статусу поэзии в придворном обществе посвящена особая работа Тредиаковского, помещенная в «Сочинениях и переводах», – «Письмо к приятелю о нынешней пользе гражданству от поэзии». Эта статья, как установил В. А. Западов (1985, 53–54), опирается на фразеологию дворянских руководств. Тредиаковский признает здесь, что «прежде стихи были нужное и полезное дело; а ныне утешная и веселая забава» (Тредиаковский 2009, 110–111). Однако, как мы видели, ученые «забавы», признак образованности, могли обозначать не только принадлежность к придворно-аристократической культуре, но и причастность к насаждавшемуся свыше этосу государственного служения. Вслед за Буало («Делом бы одним стихи не были на диво» – Тредиаковский 2009, 48) Тредиаковский рекомендует литературу в качестве побочного занятия. Одновременно он обосновывает пользу досуга с точки зрения службы:

<…> потолику между учениями словесными надобны стихи, поколику фрукты и конфекты на богатый стол по твердых кушаниях. Много есть наук и знаний, «правилами состоящих и доказательствами утверждаемых», из которых иные просвещают ум, иные исправляют сердце, иные всему телу здравие подают, а иные украшают разум, увеселяют око, утешают слух, вкус услаждают. Первые гражданству чрез познание спасительныя истины, чрез изобретение потребных вещей, чрез употребление оных благовременно, чрез действие добродетелей, чрез приятность благонравия, чрез твердость искусства крайнюю приносят пользу; но другие граждан, упразднившихся на время от дел и желающих несколько спокойствия к возобновлению изнуренных сил для плодоносящих трудов, чрез борьбу остроумных вымыслов, чрез искусное совокупление и положение цветов и красок, чрез удивительное согласие струн, звуков и пения, чрез вкусное смешение растворением разных соков и плодов к веселию, которое толь полезно есть здравию, возбуждают и на дела потом ободряют. Нет труда, чтоб предприемлем был не для какия пользы, но нет и краткия праздности, которая отвращалась бы от спокойствия и утехи. Итак, в какой бы Вы класс, из всех наук и знаний ни положили поэзию, везде найдете ее, что она не без потребности и ныне. Все что ни есть доброе, большую или не весьма великую приносящее пользу и приводящее в славу, знать и уметь по всему есть похвально, а часто и прибыточно. <…> отнюдь не советую Вам, как то знаю Вашу склонность, чтоб стихам быть только и делом единственно Вашим или б они приносили препону чему-нибудь важнейшему. При отдохновении Вашем от порученных Вам попечений о твердейшем и плодоноснейшем да будут они токмо честною забавою; ни лучше, по моему мнению, ни похвальнее еще и ни безвреднее время Ваше препроводить Вы не возможете. Сим образом и гуляние Ваше будет иногда обществу полезно (Там же, 111–112).

По мнению Н. Ю. Алексеевой, в «Сочинениях и переводах» и других своих сочинениях тех лет «Тредиаковский ориентировался не на передовой тончайший слой русского образованного общества, а на его толщу, оставшуюся в большинстве своем безвестной, однако давшую России Державина» (Там же, 479). Это утверждение не может быть принято без оговорок: приведенные выше данные свидетельствуют о придворных связях Тредиаковского и о прямой соотнесенности «Сочинений и переводов» с придворным вкусом. В то же время необходимо согласиться с тем, что аудитория этого сборника отнюдь не ограничивалась двором. Алексеева справедливо указывает на тот факт, что на протяжении двух десятилетий книга Тредиаковского была единственным учебником поэтического искусства, доступным всем слоям русской образованной молодежи – семинаристам и дворянам, в столицах и в провинции.

V

Двойственная адресация «Сочинений и переводов» – как и вообще литературы этого времени – объясняется двойственной социальной ролью образованности и ее атрибутов: чтения и сочинительства. С одной стороны, они составляли принадлежность высшего привилегированного слоя. С другой – в ходе нескончаемой социальной конкуренции они усваивались новыми претендентами на привилегии, выходцами из низших социальных слоев. Конкуренция такого рода подразумевалась устройством бюрократической государственности, деформировавшей принципы традиционной сословной иерархии: в этом был смысл петровской Табели о рангах. Эта конкуренция обеспечивалась, среди прочего, деятельностью образовательных учреждений. По выражению Гуковского, Московский университет осуществлял «пропаганду дворянских верхов в широких кругах дворянства и даже в среде поповичей, наполнявших его „разночинскую“ половину» (Гуковский 1936, 22). Тредиаковский в «Слове о мудрости, благоразумии и добродетели» адресует апологию знаний, обещающих успехи по службе, ко «всякаго чина и состояния чадам».

Пример Державина, который, по собственному признанию, в 1760‐х гг. учился «стихотворству из книги „О поэзии“, сочиненной г. Тредьяковским» (Державин 2000, 26) и общался с ее автором, позволяет хорошо судить о том, как и кем читались «Сочинения и переводы». Родившийся в 1743 г. поэт принадлежал к одному из первых поколений провинциальных дворян, которым государственное образование еще в елизаветинское царствование открывало путь к продвижению по службе. С первых своих шагов он был приучен видеть в «науках» условие государственной карьеры: благодаря «чрезвычайной к наукам склонности» и любви к рисованию он еще в детстве получил от подчиненного его отцу геодезиста «охоту к инженерству», так что отец в середине 1750‐х гг. думал «записать его в кадетский корпус или в артиллерию» (Там же, 10). Вместо этого будущий поэт попал в Казанскую гимназию, подведомственную Московскому университету и опекавшуюся лично Шуваловым. В гимназии Державин также заслужил одобрение начальства «геометрией», так что решился проситься «в артиллерийский или инженерный корпус», но в 1762 г. был по воле фаворита «записан <…> в Преображенский полк за прилежность и способность к наукам» (Там же, 16). Служебно-прагматический подход к образованию должен был соответствовать идеям тех речей «о пользе наук» и «о нужде, чтобы знать учимое ими», которые Державин вместе с товарищами произносил и выслушивал в гимназии (Грот 1997, 37).

В этом контексте нужно рассматривать начало литературных занятий Державина. По словам Гуковского, «литература <…> стала одним из основных звеньев <…> учебно-образовательной <…> деятельности» Московского университета» (Гуковский 1936, 23). В Казанской гимназии, «педагогической колонии» университета (Грот 1997, 33), элементарным упражнениям в словесности отводилась важная прикладная роль. Ученики, среди прочего, разыгрывали трагедии Сумарокова, «что сделало питомцев хотя в науках неискусными, однако же доставило людскость и некоторую розвязь в общении» (Державин 2000, 12).

Воспитательный взгляд на словесность сказался и в литературных интересах раннего Державина. По его словам, у него «стала открываться <…> способность к стихотворству – от чтения Од Ломоносова и Трагедий Сумарокова, а также и книг: Телемака, Аргениды, Маркиза Г. и тому подобных, которыя тогда только переведены и напечатаны были, и в Казани у некоторых особ находились» (Остолопов 1822, 5). Надо полагать, что в круг чтения Державина входили все русские издания, достигавшие Казани, однако краткий перечень важнейших книг сам по себе показателен. Как мы видели, авторитет «Похождения Телемака» и «Аргениды» основывался на том, что в них «польза и забава соединена была с пристойным к светскому житию нравоучением». Хотя Ломоносов и осуждал французские романы, «Приключения маркиза Г…» аббата Прево, по частям выходившие в русском переводе в 1756–1765 гг., также могли претендовать на нравоучительную «пользу». Как показал Лотман, любовные романы играли роль учебников поведения (см.: Лотман 1992б). Секретарь Шувалова барон Т. А. де Чуди, следуя вековой традиции, доказывал в своем петербургском журнале «Caméléon litteraire», что они «sont ainsi dire un précépte vivant de la conduite que je dois tenir, de l’urbanité, de la politesse, de la douçeur, du liant que je dois mettre dans le commerçe de la vie» ([являют собой, так сказать, живой пример подобающего поведения, учтивости, вежливости, мягкости, приветливости, которые мне следует выказывать в общественной жизни] – CL, 193; см.: Егунов 1963, 146–148). В свою очередь, Ломоносов и Сумароков – в значительной степени с подачи Шувалова – рассматривались как главные авторы национального литературного канона; издание «Сочинений» Ломоносова вышло при Московском университете, и оттуда несколько экземпляров его было доставлено директору казанской гимназии Веревкину (Грот 1997, 41). Учась поэзии у двух этих авторов, Державин исполнял совет университетского журнала «Полезное увеселение»: опубликованное там в 1760 г. стихотворное «Письмо» Хераскова призывало «младых росси´ян» писать стихи «как Сумароков пел и так, как Ломоносов», поскольку «пением» смягчается «грубость сердец» (Херасков 1961, 102–103).

Среди «похвальных» увеселений Тредиаковский упоминает, помимо поэзии, живопись («искусное совокупление и положение цветов и красок») и музицирование («удивительное согласие струн, звуков и пения»). Молодой Державин следовал этой модели просвещенного досуга. Он не только писал стихи, но и хотел заниматься музыкой; благодаря его успехам в рисовании Шувалов в 1762 г. принял «его весьма благосклонно», а близкий к Шувалову гравер Академии художеств Чемезов «хвалил его рисунки» и, «для ободрения <…> молодого человека к искусствам», «приказал ему ходить к себе чаще, обещав ему чрез Ивана Ивановича найти средство и путь упражняться в науках». Этос дворянской просвещенности не был еще общепринят и не вписывался в традиционные формы службы, так что в полку Державин должен был «выкинуть из головы науки» (Державин 2000, 17); однако, обращаясь помимо формальных иерархий к покровительству влиятельного Шувалова, он надеялся использовать плоды своих досугов как подспорье для карьерного роста.

Через тридцать лет, на рубеже 1780–1790‐х гг., Державин, по собственным словам, снова был вынужден «прибегнуть к своему таланту» (Там же, 128), на этот раз поэтическому, чтобы в сложной игре придворных партий добиться благосклонности фаворита Екатерины II и, как следствие, почетного назначения. Неформальная логика патронажа соперничала при распределении власти с формальной логикой служебной выслуги, и борьба за чины не без успеха велась и продолжалась в социальном пространстве привилегированного досуга и светской «людскости», атрибутом которой считалась изящная словесность; по словам Живова, «литературные занятия <…> способствовали продвижению в обществе, обращали на автора внимание двора, а это внимание в свой черед обеспечивало службу (порой номинальную), чин и доход» (Живов 2002а, 558–559). Именно об этом писал Тредиаковский: «Все что ни есть доброе, большую, или не весьма великую приносящее пользу, и приводящее в славу, знать и уметь по всему есть похвально, а часто и прибыточно» (Тредиаковский 2009, 112). Двойная роль сочинительства, под видом «утехи» вторгавшегося в государственный быт, описана в знаменитой строфе «Фелицы»:

Ты здраво о заслугах мыслишь,

Достойным воздаешь ты честь,

Пророком ты того не числишь,

Кто только рифмы может плесть,

А что сия ума забава

Калифов добрых честь и слава.

Снисходишь ты на лирный лад;

Поэзия тебе любезна,

Приятна, сладостна, полезна,

Как летом вкусный лимонад.

(Державин 1957, 101)

Эта характеристика поэзии, колеблющаяся – в соответствии с формулой Горация – между «полезным» и «сладостным», напоминает о тонко нюансированных парадоксах цитировавшегося выше послания Горация «К Августу», где говорится, что поэт «полезен отечеству, буде ты признаешь, / Что великим малые вещи пособляют» (по собственному признанию, Державин в период создания «Фелицы» подражал «наиболее Горацию» – Державин 1871, 443). Точно так же в «Письме к приятелю о нынешней пользе гражданству от поэзии» Тредиаковского говорится, что стихи «надобны», хотя «нет поистине ни самыя большия в них нужды, ни от них всемерно знатныя пользы» (Тредиаковский 2009, 111).

Комментаторы статьи Тредиаковского справедливо усматривают отзвуки его кулинарных метафор в державинской строфе (см.: Критика 2002, 417–418). «Фрукты и конфекты» у Тредиаковского, так же как и «лимонад» у Державина, символизировали «отдохновение <…> от порученных вам попечений о твердейшем и плодоноснейшем» (Тредиаковский 2009, 112); иными словами, словесности отводилось место в жизненном распорядке государственного человека. Удостоверяя в «Фелице» традиционный («здравый») взгляд на сочинительство, Державин ставит тех, «кто только рифмы может плесть», ниже людей «достойных», получающих «честь» от императрицы в силу действительных «заслуг». (По всей видимости, ода была сочинена после того, как в 1782 г. сам Державин получил после шести лет ожидания «чин статского советника» – Державин 2000, 89.) В то же время в качестве выделенного речевого жеста стихотворная апология «забав ума» делала наглядной неформальную ценность литературного досуга в механике придворной и государственной «чести и славы».

Вскоре после публикации державинской оды выученик шуваловского университета Фонвизин взывал к Екатерине в «Челобитной российской Минерве от российских писателей»: «<…> нас же, яко грамотных людей, повелеть по способностям к делам употреблять, дабы мы, именованные, служа российским музам на досуге, могли главное жизни нашей время посвятить на дело для службы вашего величества» (Фонвизин 1959, 270). Державин выказывал сходные взгляды на литературу в знаменитых стихах послания Храповицкому (1797):

За слова – меня пусть гложет,

За дела – сатирик чтит.

(Державин 1957, 248)

Под «делами» тут, конечно же, понимается государственная служба (см.: Фоменко 1983, 153–154). Державин цитирует книгу Грасиана «Придворный человек», которая – в изданиях 1741–1742 гг. или 1760 г. – должна была стать известна ему еще в елизаветинские или первые екатерининские годы, тогда же, когда он штудировал «Сочинения и переводы» Тредиаковского. У Грасиана имеется «регула» под названием «Слова и дела творят человека совершенным»:

Надобно хорошее говорить, а лучшее делать. Один объявляет добрую голову, другой храброе сердце, а оба сии достоинства от великаго разума происходят, и слова суть стень дел. Слово жена, а дело муж; чего ради лучше быть причиною похвале, нежели хвалителем. Хвалу полезнее принимать, нежели самому давать. Сказать легко, да сделать трудно. Добрыя дела суть твердость жизни, а словá украшение. Красота слов временна, а превосходство дел вечно, и исполнение действом есть плод разсуждения.

К этим словам добавлено примечание:

Некто спросил Тимоклеа, чем он лучше хочет быть, Ахиллесом или Вергилием? Тимоклей отвечал: лутче быть победителем, нежели стихотворцем (Грасиан 1760, 260–261).

Знаменитые державинские определения общественной роли поэзии и поэта восходят к языку придворной словесности, сложившейся в России в елизаветинские годы. Сам Державин принадлежал к целому поколению дворянской молодежи, будущих сановников, начавшему в 1750–1760‐х гг. воплощать в жизнь двуединый идеал «слов и дел», службы и литературных досугов. Именно тогда, по выражению Степанова, «дилетантские занятия писательством стали нормой в среде образованного дворянства» (Степанов 1983, 120). Однако большинство литераторов этого поколения считали своим учителем не Тредиаковского, а Сумарокова.

Глава II

Защита поэзии: «Две эпистолы» Александра Сумарокова

I

В ноябре–декабре 1748 г., за четыре года до «Сочинений и переводов» Тредиаковского, при Академии наук увидели свет «Две эпистолы. В первой предлагается о русском языке, а во второй о стихотворстве» Александра Сумарокова, традиционно именуемые «манифестом русского классицизма» (об истории печатания см.: Гринберг, Успенский 2008, 224–232; Levitt 2009а).

Сумароков был сыном довольно высокопоставленного царедворца, окончил Сухопутный шляхетный корпус, числился в привилегированной лейб-кампании и состоял адъютантом фаворита императрицы Елизаветы гр. А. Г. Разумовского, чей брат был президентом Академии. Тридцатилетний поэт принадлежал к узкой прослойке знатной молодежи, в силу своих интеллектуальных интересов поддерживавшей связи с Академией. Там печатались в 1740 г. его первые оды, написанные от имени Сухопутного корпуса; позднее он претендовал на членство в Академии (см.: Живов 2002а, 615–617). Как указывают М. С. Гринберг и Б. А. Успенский, решение об издании «Двух эпистол» принималось, по всей видимости, в обход обычной академической процедуры, и это могло быть обусловлено «высокими связями Сумарокова» (Гринберг, Успенский 2008, 264). Фоном для публикации «Двух эпистол» служило, безусловно, полученное Академией в январе того же 1748 года высочайшее распоряжение «переводить и печатать на русском языке книги гражданския различнаго содержания, в которых бы польза и забава соединена была с пристойным к светскому житию нравоучением» (см. выше, гл. I) и последовавшее за ним в феврале объявление в «Санктпетербургских ведомостях» (1748. № 10. 2 февраля. С. 78–79):

Понеже многие из Российских как дворян так и других разных чинов людей находятся искусны в чужестранных языках. Того ради по указу Ея Императорскаго Величества канцелярия Академии Наук чрез сие охотникам объявляет, ежели кто пожелает какую книгу перевесть <…> теб явились в канцелярии Академии Наук. <…>

Формулировки первого распоряжения прямо отзываются в характеристике комедии – излюбленного придворного жанра – в «Эпистоле II»: «Свойство комедии – издевкой править нрав; / Смешить и пользовать – прямой ея устав». В «Эпистоле I» изъясняется, среди прочего, «какой похвален перевод» (Сумароков 1957, 121, 114).

Азы стилистики и поэтики, которые Сумароков преподавал своим читателям, позволяли им отозваться на призыв императрицы и Академии наук. Академические протоколы удостоверяли в 1750 г., что президент Академии гр. К. Г. Разумовский «изволит стараться, чтобы охотников к переводу книг приласкать всеми мерами» (цит. по: Ломоносов IX, 947). Разумовский, по всей видимости, имел в виду тот же практический дефицит, о котором писал Сумароков в «Эпистоле I»: «Когда книг русских нет, за кем идти в степени?» (Сумароков 1957, 115). Подробнее об этом говорится в главном педагогическом трактате послепетровских десятилетий, «Разговоре двух приятелей о пользе наук и училищ» (1733–1738) В. Н. Татищева:

Удивляюся, что вы сказываете, якобы у нас для научения книг довольно. <…> Что же до новых книг принадлежит, то весьма таких мало, каковые к научению юности потребно. Мы доднесь не токмо курсов мафематических, гистории и географии российской, которые весьма всем нуждны, не говоря о высоких философических науках, но лексикона и грамматики достаточной не имеем, а что ныне печатаны, то <…> все, почитай, для забавы людем некоторыми охотники переведены, а не для наук сочиненные. Но разве о тех думаешь, что вечно достойныя памяти Петр Великий, как сам до артиллерии, фортофикации и архитектуры и пр. охоту и нужду имея, неколико лучших перевести велел, и напечатаны, но и тех уже купить достать трудно, а более, почитай, и не видим (Татищев 1979, 130–131).

Татищев очерчивает круг изданий – здесь, как и в «Эпистоле I» и «изустном повелении» Елизаветы, речь идет главным образом о переводах, – которые должны были определять образование «шляхетства». Словесность, существующая «для забавы людем», стоит в одном ряду с «полезными науками», – такими, «которые до способности к общей и собственной пользе принадлежат» (Там же, 91).

В «Двух эпистолах» – «О русском языке» и «О стихотворстве» – канонизировались принципы зарождавшейся дворянской образованности. Именно в эту эпоху требование грамотности укоренялось усилиями правительства в дворянском обиходе. Первой в числе «полезных наук» Татищев называет «письмо»: оно

<…> всякаго стана и возраста людям есть полезно, когда токмо правильным порядком и з добрым намерением употребляемо. Но притом надобно о том прилежать, чтоб научиться правильно, порядочно и внятно говорить и писать. Для того полезно учить и своего языка грамматику (Татищев 1979, 91).

Сформулированное Татищевым требование имело вполне практическое значение. В 1734 г. один из руководителей Сухопутного шляхетного корпуса жаловался, что некоторых великовозрастных кадет можно было только «читанию и писанию в их природных языках обучить» (цит. по: Петрухинцев 2007, 140). Сходные наставления содержит сумароковская «Эпистола I»: «<…> правильно писать потребно всем уметь» (Сумароков 1957, 114).

C этим требованием соотносится и следующая рекомендация «Эпистолы»:

Имеем сверх того духовных много книг;

Кто винен в том, что ты Псалтыри не постиг,

И, бегучи по ней, как в быстром море судно,

С конца в конец раз сто промчался безрассудно.

(Там же, 115)

При помощи «духовных книг» прививались основы грамоты; родившийся в 1743 г. Державин «за неимением в тогдашнее время в том краю учителей, научен от церковников читать и писать», к тому же мать его «старалась пристрастить к чтению книг духовных» (Державин 2000, 9). Казанская помещица следовала не только старинному обычаю, но и сенатскому указу от 20 апреля 1743 г., повелевавшему, «чтоб как дворяне, так и разнаго чина люди детей своих из младых лет с начала обучения Российских книг чтению обучали б прямаго знать толкования Букваря и Катихизиса, в коих истинное Христианской должности и нашея православныя веры ясное показание есть, также б и другия книги церковныя читать тщились» (ПСЗ XI, 794).

По сообщению Державина, в конце 1750‐х гг. учителя Казанской гимназии, подведомственной Московскому университету:

Более ж всего старались, чтоб научить читать, писать и говорить сколько-нибудь по грамматике и быть обходительным, заставляя сказывать на кафедрах сочиненные учителем и выученные наизусть речи; также представлять на театре бывшия тогда в славе Сумарокова трагедии, танцовать и фехтовать <…> (Державин 2000, 12).

Знания грамматики и упражнения в изящной словесности увязывались с навыками обходительности и становились элементом дворянского «социального канона» (Н. Элиас). Татищев относит «стихотворство, или поезию» к числу «сщегольских наук» вместе с «танцованием» и «вольтежированием» (Татищев 1979, 92).

Издательские начинания Академии должны были привить дворянству культурные навыки просвещенного досуга. Разумовский предписывал особую снисходительность к добровольным переводчикам в тех случаях, «когда дворянин в переводе потрудится не для интереса, но для охоты своей собственной» (цит. по: Ломоносов IX, 947). Этой же логикой руководствовался и Сумароков: выпуская наставление в стихотворстве в эпоху, когда поэзией занимались едва ли не единицы, он не столько отвечал на выработанный спрос, сколько пропагандировал складывавшийся при дворе идеал дворянского культурного поведения[3]. Действительно, как свидетельствуют хорошо известные материалы рукописных полемик начала 1750‐х гг., стихотворство в дидактической манере «Двух эпистол» быстро вошло в моду.

Еще Г. А. Гуковский констатировал, «что новая европейская культура людям типа Сумарокова представлялась делом вовсе не общечеловеческим, а сословным», «мыслилась не только как право и достояние родового дворянства, но и как его обязанность», и поэтому «культура вообще, и поэзия в частности, приобрели отчетливые черты характерно сословно-классового занятия и сферы творчества» (Гуковский 1936, 27–28). Сословная культура, поощрявшая занятия словесностью, складывалась в эти самые годы в Сухопутном шляхетном корпусе (см.: Федюкин 2018). Гуковский писал:

Основной педагогической задачей корпуса стало воспитание образцовых жантильомов, вполне цивилизованных, обладающих элементарными гуманитарными знаниями, умеющими [sic] себя держать в обществе. <…> в корпусе занимались литературой. Еще императрице Анне Иоанновне кадеты подносили сочиненные ими в ее честь стихотворения, среди которых были и сумароковские. <…> Первым крупным успехом корпусной педагогики в сфере литературы был именно Сумароков (Гуковский 1936, 18–19).

Даже после публикации «Двух эпистол», спустя почти десятилетие после выпуска из корпуса, Сумароков продолжал поддерживать прочные связи с этим учебным заведением и его «молодежью» (см.: Степанов 2000). Аффилиация Сумарокова с этим «дворянским университетом», в котором создавался «новый тип культуры и культурного человека» (Гуковский 1936, 17–18), имеет принципиальное значение для истолкования «Двух эпистол». Кадеты и выпускники корпуса были квинтэссенцией той образованной дворянской прослойки, к которой адресовался Сумароков. Общеизвестно, что его стихи пользовались популярностью среди благородного юношества: по позднейшим словам Ломоносова, он «сочинял любовные песни и тем весьма счастлив, для того что и вся молодежь, то есть пажи, коллежские юнкеры, кадеты и гвардии капралы <…> ему последуют» (Ломоносов IX, 635).

В конце 1740‐х гг. Сумароков решил претворить светский успех своих «нежных» стихотворений в литературный авторитет. Он издал две трагедии – «Хорев» (1747) и «Гамлет» (1748), быстро завоевавшие признание читателей, а вслед за ними «Две эпистолы». В трагедиях стилистика светской песни инкорпорировалась в большой классический жанр; в «Двух эпистолах» любовный сочинитель, которому «вся молодежь <…> последу[е]т», брал на себя роль наставника в литературе. Песни распространялись в списках и изустно «для забавы людем»; «Две эпистолы», получившие квазиофициальный статус академической публикации, легитимировали словесность в качестве элемента подобающей сословной культуры.

Сумароков опирался на опыт корпуса и его поэтов, к которым сам он некогда принадлежал вместе, например, с М. Г. Собакиным (см.: Берков 1933; Погосян 1997, 55–82; Алексеева 2005, 153–157). Б. Г. Юсупов, назначенный в 1750 г. директором корпуса, в особой записке упоминал, что те кадеты, «в ком есть дарования, будут упражняться в поэзии» (Долгова 2007, 80). В поэме «Совет добродетелей» (1738) Михаил Собакин – отсылая, по всей видимости, к социальному и литературному опыту Кантемира, вельможного подражателя и перелагателя Горация, – рекомендовал литературное ремесло в числе атрибутов «политики», общественного существования дворянина:

Будто нет, сказал, краснословцов сильных,

иль творцов стихов в их делах искусных,

иль нельзя писать книг речьми обильных,

или говорить поздравлений устных,

Помнишь, как Омир Ахиллесу просто,

но достойно сплиол Лавры похвалами,

к Августу писал раз Гораци со сто,

что чли за добро Самодержцы сами;

можешь по тому ты примеру ныне,

хоть подобных взять людям тем преславным,

кои что нашли в Иовишовом сыне,

и с Патентом в том здесь живут исправным.

(Собакин 1738, без паг.)

В появившихся спустя десятилетие «Двух эпистолах» Сумарокова апология словесности тоже апеллировала к процедурам сословного образования. Представление о долге службы и культура дворянского досуга сходились в великосветском культурном потреблении, описывавшемся понятием вкуса. Именно оно делало возможным «патент поэта» и определяло эстетическую проблематику «Эпистолы о стихотворстве».

II

Для изучения художественного устройства «Двух эпистол» первостепенное значение имеют выводы двух специальных работ И. Клейна (Клейн 2005а; Клейн 2005б). В одной из них устанавливается, что сумароковский манифест соотносился с жанровой традицией сатиры (см.: Клейн 2005а). Действительно, Ломоносов, которому «Эпистолы» были переданы на рецензию, отмечал в них «сатирические стихи» и добавлял:

<…> таковые стихи, касающиеся до исправления словесных наук, не взирая на такие сатиричества, у всех политических народов позволяются, и в российском народе сатиры князя Антиоха Дмитриевича Кантемира с общею апробациею приняты, хотя в них все страсти всякого чина людей самым острым сатирическим жалом проницаются <…> (Ломоносов, IX, 621).

Неожиданно развернутая похвала Кантемиру в отзыве на «Две эпистолы» не только оправдывала «сатиричества» Сумарокова, но и вписывала его сочинение в определенную жанровую традицию. По всей видимости, Ломоносов отзывался на характеристику Кантемира в первоначальной редакции «Двух эпистол»:

Преславного Депро прекрасная сатира

Подвигла в Севере разумна Кантемира

Последовать ему и страсти охуждать;

Он знал, как о страстях разумно рассуждать,

Пермесских голос нимф был ввек его утеха,

Стремился на Парнас, но не было успеха.

Хоть упражнялся в том, доколе был он жив,

Однако был Пегас всегда под ним ленив.

(Сумароков 1957, 116)

Эти строки (вместе со следовавшей за ними аналогичной характеристикой Феофана Прокоповича) были исключены после того, как Ломоносов в первом отзыве на «Две эпистолы» посоветовал автору поискать, «что б в рассуждении некоторых персон отменить несколько надобно было» (Ломоносов, Х, 461). Цитированный выше второй отзыв ясно показывает, что Ломоносов защищал от критики признанный авторитет Кантемира и ставил на вид младшему поэту литературные заслуги старшего[4]. При этом и сумароковская оценка Кантемира содержала важные нюансы: отказывая ему в мастерстве стихотворца, Сумароков тем не менее признавал достоинства его сатирического инструментария, восходящего к «преславному Депро», а ниже заявлял о собственной преемственности по отношению к Буало-сатирику («Скажи мне, Боало, свои в сатирах правы» – Сумароков 1957, 121). Иными словами, не желая признавать Кантемира своим образцом, Сумароков тем не менее обозначал свою приверженность проложенному им жанрово-тематическому пути.

По мнению Клейна, первые читатели «Двух эпистол» истолковывали их «не в том жанровом ключе, который был первоначально задан» автором, поскольку, вопреки замыслу Сумарокова, рассматривали их «не в качестве дидактического стихотворения, а в качестве сатиры» (Клейн 2005а, 315). Между тем в сложной неоклассической жанровой таксономии сатирический и дидактический модус скорее сближались, чем разграничивались. Андре Дасье, авторитетный комментатор Горация, отмечал в предисловии к его посланиям, что родоначальник римской сатиры Луцилий, как и его последователи, «ne faisoit pas toujours la guerre au vice dans ses Satires, il y louoit aussi très-souvent la vertu» ([не всегда нападал на порок в своих сатирах, но столь же часто хвалил добродетель] – Horace 1727b, без паг.). Эта формула точно описывает двойной тематический состав сатирического жанрового канона, совмещавшего осмеяние с дисциплинарным наставлением. Одним из изводов этого жанра, как можно видеть на авторитетных примерах Горация и Буало, был избранный Сумароковым род стихотворного послания, традиционно акцентировавший дидактическую составляющую сатиры. Дасье доказывал, что послания Горация были естественным продолжением его сатир: в сатирах поэт скорее «travaille à déraciner les vices» [тщится искоренять пороки], а в посланиях «il s’attache à y donner des préceptes pour la vertu» [стремится дать наставления к добродетели] – Ibid.). Основоположник русской сатирической традиции Кантемир избрал для перевода именно «письма» Горация на том основании, что «оне больше всех его других сочинений обильны нравоучением» (Кантемир 1867–1868, I, 385).

Дидактические послания и сатиры составляли единый жанрово-идеологический фон стихотворных поэтик Горация, Буало и следовавшего им Сумарокова. Переводом «Науки поэзии» Горация открывалась самая авторитетная к тому времени немецкая поэтика – многократно переиздававшийся «Опыт критической поэтики» («Versuch einer critischen Dichtkunst», 1730) И. К. Готшеда. Лейпцигский профессор Готшед, диктовавший немецкой словесности рационалистические законы, был ведущей фигурой местного Немецкого общества, куда в 1756 г. был принят и Сумароков (см.: Гуковский 1958). Литературная программа Готшеда, еще одного «интеллигента из бюргерства», стирала грань между ученой культурой университета и придворными вкусами (см.: Heldt 1997). В «Критической поэтике» Готшед констатировал, что ведению сатирика подлежит «nicht nur das moralische Böse; sondern auch alle Ungereimtheiten in den Wissenschaften, freyen Künsten, Schriften» ([не только нравственное зло, но и все нелепости в науках, свободных искусствах, сочинениях] – Gottsched 1973, I, 172). Сумароков парафразировал этот тезис в поздней сатире «О худых рифмотворцах»:

Одно ли дурно то на свете, что грешно?

И то нехорошо, что глупостью смешно.

(Сумароков 1957, 199)

Следуя своему представлению о единстве поэтической науки и сатирического нравоучения, Готшед в особой главе о сатире полностью приводил поэтологические сатиры немецких сочинителей: «Стихотворца» («Der Poet») И. Рахеля (здесь речь шла, среди прочего, о правильном употреблении немецкого языка), «О стихотворстве» («Von der Poesie») Ф. Каница и «На несмысленных стихотворцев» («Auf unverständige Poeten») Б. Нейкирха. Фрагментами этих сатир Готшед подкреплял положения установочных глав своего трактата «О свойстве стихотворца» («Von dem Charactere eines Poeten») и «О хорошем вкусе стихотворца» («Vom guten Geschmacke eines Poeten»).

Как мы уже видели, идеологическим основанием новоевропейской горацианской сатиры была этика общественного – сословного и государственного – долга. Готшед сообщал, что в самой первой сатире, приписывавшейся Гомеру поэме «Маргит», обличался «бездельник» («Müßiggänger»), «бесполезный член в сообществе людей» («ein unnützes Glied der menschlichen Gesellschaft» – Gottsched 1973, I, 167). В эпистолярном изводе дидактического жанра общая назидательная установка воплощалась в специфической речевой ситуации: структурно значимая фигура адресата динамизировала коммуникативную функцию текста, так что «конструирование читателя» делалось доминантой его тематического развертывания. Социальный облик адресата, рассмотренный в нормативных и надындивидуальных категориях группового долга, становился центральной дидактической темой (см.: Jekutsch 1981, 180–183). Готшед, посвятивший одну из глав своего трактата стихотворным посланиям, цитирует несколько немецких образцов этого жанра, в том числе эпистолу Андреаса Чернинга (Andreas Tscherning) к высокопоставленному магистрату, ставившую в пример другим его успехи на служебном поприще (см.: Gottsched 1973, II, 345 sqq). Сумароков опубликовал в 1759 г. «Эпистолу к неправедным судьям», в сатирическом модусе также напоминавшую чиновникам о долге службы: «О вы, хранители уставов и суда <…>» (Сумароков 1957, 131; об общественно-педагогических функциях русской эпистолы см.: Люстров 2000, 90).

В специальном исследовании о французском стихотворном послании XVII в. C. Тоноло устанавливает, что «в эпоху <…> когда складывается кодекс великосветского поведения (le savoir-vivre de l’honnête-homme), послание служит дополнением к учебным пособиям», способствует образованию и нравоучению, одним словом – «воспитанию светского человека» (Tonolo 2005, 257). Сумароков не чуждался такого истолкования жанра. В 1761 г. он выпустил третье и последнее свое оригинальное сочинение, именовавшееся «эпистолой», – «Эпистолу его императорскому высочеству государю великому князю Павлу Петровичу в день рождения его…», в которой изъяснял обязанности монарха и «честного человека» («Всем должно нам любить отечество свое, / А царским отраслям любити должно боле <…>» – Сумароков 1957, 132). Послание увидело свет, надо полагать, с одобрения Н. И. Панина, в 1760 г. назначенного воспитателем наследника. В особой записке, перекликающейся с сумароковской эпистолой, Панин объявлял своим долгом внушить юному Павлу «сердечное желание о точном исполнении своего звания» и, в числе других педагогических материалов, называл сочинения «Ломоносовых и Сумароковых» (Панин 1882, 317–318; см.: Алексеева 2017).

Форма нравоучительного послания регулярно соотносилась с процедурами аристократической педагогики. Готшед в соответствующей главе приводит эпистолу родоначальника немецкой неоклассической традиции Опица к своему покровителю, графу Дона. Сосредотачивая в условном портрете адресата все сословные добродетели дворянства, Опиц укореняет их в воспитании и образовании:

Du fiengst kaum an zu leben,

Da ließest du alsbald mit vollen Stralen aus

Die Gaben der Natur, die euer werthes Haus

Wie Erb und eigen hat. <…>

Man sahe nicht um dich die faule Wollust schweben,

Die Mörderinn der Zeit, der Jugend ärgste Pest,

So guten Samen nie zur Blüte kommen läßt.

Du hast es dir für Spott und Schande nicht geschätzet,

Den Büchern hold zu seyn; hast deinen Sinn ergetzet

Mit dem worüber oft ein Aeltern-edler lacht;

Doch das den Edlen ziert, und einen edel macht,

Der sonst nicht edel ist: dann Schilde sind das mindste

Von dem was Tugend heißt. Du hast der Musen Künste

Aus ihrem Grund’ erlernt <…>

[Едва ты начал жить,

Ты во всем блеске явил

Дары природы, коими ваш достойный дом

Владеет как наследным имуществом. <…>

Вокруг тебя не видно ленивой роскоши,

Убийцы времени, злейшей чумы юношей,

Коя не позволяет доброму семени расцвести.

Ты не счел позором

Быть милостивым к книгам; ты тем увеселил свой ум,

Над чем смеются порой старые дворяне;

Однако это подобает благородному, и дает благородство

Тому, кто иначе не благороден: ибо гербы есть наименьшее

Из того, что зовется добродетелью. Основательно

Ты выучил науки Муз <…>]

(Gottsched 1973, II, 150–151)

Сходная социально-педагогическая установка осуществлялась в «Двух эпистолах» при посредстве сходных жанровых приемов, и фигура читателя оказывалась средоточием дидактической проблематики. М. Ю. Люстров усматривает «главный жанровый признак» эпистол Сумарокова в их адресации к определенным социальным группам (Люстров 2000, 70). Действительно, в «Эпистоле I» Сумароков очерчивает свою аудиторию: вместо неизбежно условного единичного адресата дается собирательный, но социально конкретизированный портрет молодого дворянина. Хотя этот персонаж предстает своего рода сатирическим антиподом безупречного героя Опица, его изображение строится вокруг тех же постулатов сословной этики:

Сердись, что мало книг у нас, и делай пени:

«Когда книг русских нет, за кем идти в степени?»

Однако больше ты сердися на себя

Иль на отца, что он не выучил тебя.

А если б юность ты не прожил своевольно,

Ты б мог в писании искусен быть довольно. <…>

Не знай наук, когда не любишь их, хоть вечно,

А мысли выражать знать надобно, конечно.

(Сумароков 1957, 115)

Тип недоучившегося по родительскому небрежению дворянского сына, прославленный позднее выучеником Московского университета Фонвизиным, был хорошо узнаваем. Мы уже приводили относящиеся к середине 1750‐х гг. ламентации И. И. Шувалова о том, что «родители и родственники» имеют «более попечения в доставлении принадлежащим им молодым людям чинов, а не должнаго учения сходнаго с их рождением и пользою общею» (Шувалов 1867, 70). Татищевский «Разговор двух приятелей» открывался похвалами отцу, отославшему сына «в чужестранные училища», поскольку иначе «он, в природной злости и невежестве остався, буйством и непорядками всегдашнюю печаль <…> приносить будет» (Татищев 1979, 51). Фельдмаршал А. А. Прозоровский, на рубеже 1740–1750‐х гг. оканчивавший курс наук и начинавший действительную военную службу, предваряет мемуарное повествование о своем отрочестве следующим рассуждением:

Прямой долг родителей есть в том, чтобы научить детей всему нужному, но всякому россиянину известен непростительный порок в родительском чадолюбии относительно сего предмета. Мало таких в России отцов и матерей, которые бы прямую пользу детей своих разумели, или слепая любовь помрачает их разсудок, и они почти никогда их не отлучают от себя в отсудственныя публичныя училища. <…> науки – суть основанием всякого состояния, а наипаче военной службы (Прозоровский 2004, 39–40).

Сам Сумароков писал позднее: «Имея достаток и способы обучати детей, и не обучать есть вина не простительна» (Сумароков 1787, VI, 260).

За практическим беспокойством русских сторонников дворянского образования стояли обычные для Европы начала Нового времени представления о наследственном благородстве, отразившиеся и в послании Опица. Обучение детей, вменявшееся в обязанность родителям, провозглашалось необходимым условием сословной преемственности. В переводном сборнике «Апофегмата», впервые напечатанном при Петре I и вышедшем очередным изданием в 1745 г., говорилось: «Аще не вдаст отец сына учитися от юности добрых нравов, таков не имать наследити достояния отца своего» (Апофегмата 1745, 7). В переведенной Тредиаковским «Истинной политике» читаем:

Родители, которые не стараются о добром воспитании своих детей, еще и больше виноваты. Ибо можно сказать, что от воспитания происходит почти всегда щастие или нещастие в жизни. <…> Молодой человек, будучи худо воспитан и не имея ни знания, ни достоинства, ни к какому делу не может быть годен <…> иногда он вводит в бесславие всю фамилию и собственную свою честь погубляет навеки. Как тогда не иметь великия печали тому отцу, которой прилежно не старался заблаговременно научить такова сына, насадить в нем благочестие и подать ему просвещенное познание к управлению его нравов и поступок, по своей необходимой к тому должности? Но как всячески не радоваться тому, которой сам попечение имел разум просвещать, а сердце исправлять у своего сына, когда увидит, что как скоро оной покажется свету, то везде и у всех приходит в почтение, сыскивает себе приятство у честных людей, отправляет с похвалою впервые положенныя на него дела, приносит честь своей фамилии чрез изрядныя свои достоинства, и день ото дня становится добродетельнейшим и искуснейшим? (ИП 1745, 13–15)

Сумароков описывает своего адресата в категориях аристократической моралистики и педагогики, и обращенные к нему наставления «о русском языке» следует рассматривать на этом же идейном фоне.

Учитель Павла Петровича и выпускник Сухопутного корпуса Семен Порошин, с которым Сумароков приятельствовал и встречался за столом у наследника, объяснял своему высокородному воспитаннику, «как дурно не знать языка своего и силы в штиле», высмеивал вместе с ним макароническую речь придворных, «малосильных в своем языке»: «Такие люди не знают или не хотят знать, что то, что на одном языке очень хорошо, на другом, переведенное от слова до слова, очень худо может быть» (Порошин 2004, 56, 19). Порошин парафразирует здесь наставления сумароковской «Эпистолы I»: «Что очень хорошо на языке французском, / То может в точности быть скаредно на русском» (Сумароков 1957, 114). Собственные познания в русском языке Сумароков в статье «К несмысленным рифмотворцам» (1759) объяснял наследственной принадлежностью к придворной аристократии:

<…> должен я за первые основания в Русском языке отцу моему, а он тем должен Зейкену, который выписан был от Государя Императора Петра Великаго в учители, к господам Нарышкиным, и который после был учителем Государя Императора Петра Втораго (Сумароков 1787, IX, 278).

Образцом для предписаний «Эпистолы I» мог послужить, среди прочего, прославленный педагогический трактат Дж. Локка, только во французском переводе выдержавший к середине 1740‐х гг. десять изданий (см.: Hutchinson 1991, 245), а в 1759 г. выпущенный по-русски Московским университетом под заглавием «О воспитании детей» (об интересе Сумарокова к Локку см.: Levitt 2009b). Обучение родному языку осмысляется здесь в перспективе сословного долга:

Почти нет большаго несовершенства в знатном человеке, как не уметь хорошо изъяснять свои мысли на словах или на письме. Со всем тем коль много видим из дворянства ежедневно, кои при всех доходах и дворянском титуле, которому должны были иметь и соответствующия качества, однако не могут и истории никакой расказать по надлежащему, не только говорить чисто и уверительным образом о какой важной материи? но в сем мне кажется столько на них, сколько на воспитание их жаловаться должно. <…> Когда человек пишет, ни что так не уважает его слова и не привлекает благосклоннаго внимания, как язык исправной. Понеже Аглинской дворянин всегда имеет нужду [1] в Аглинском языке, то ему должно наипаче и учиться, и стараться, чтобы в нем учинить свой штиль чище и совершеннее.

[1] Францусской или Российской дворянин должен стараться уметь писать чисто и исправно по Францусски или по Русски (Локк 1759, II, 199–200, 205).

Параллелью с дворянскими руководствами как «внепоэтическим речевым рядом» определяется установка сумароковских эпистол – «не только доминанта произведения (или жанра), функционально окрашивающая подчиненные факторы, но вместе и функция произведения (или жанра) по отношению к ближайшему внелитературному – речевому ряду» (Тынянов 1977, 228–229).

По точному наблюдению Клейна, «авторский субъект» «Двух эпистол» – «не светский человек, который <…> разговаривает на равных с другими светскими людьми, а строгий наставник» (Клейн 2005б, 338). Это соответствует жанровым константам: как заключает на французском материале С. Тоноло, авторы назидательных посланий, «обращаясь к молодым особам <…> берут на себя роль духовных наставников», так что эпистолярный жанр «наследует античной и гуманистической традиции, прививавшей при помощи посланий новым поколениям неизменные ценности. Нравственная позиция и поэзия сливаются в авторитетной фигуре поэта-эпистолика» (Tonolo 2005, 258–259). Дидактический поэт выступал литературным двойником признанных носителей традиционной морали[5]. Анонимный почитатель и подражатель Сумарокова в начале 1750‐х гг. так характеризовал истинного сатирика:

Всяк видит себе друга, наставника чтет в нем.

(Поэты 1972, II, 383)

В «Эпистоле… Павлу Петровичу…» Сумароков – с санкции двора – приобщал свой поэтический голос к нравственному и общественному авторитету действительного воспитателя наследника. «Истинная политика», которой, среди прочего, следовала «Эпистола I», была, согласно распространенному заблуждению, составлена Фенелоном – «учителем детей короля французского», как пояснялось на титульном листе русского перевода «Похождения Телемака».

За социально расплывчатым понятием наставничества вставала идея родительского авторитета. Как показывает А. Бекасова, в XVIII в. «проблема взаимоотношений родителей и детей оказалась в центре общественного внимания» (Бекасова 2012, 99). В «Эпистоле I» поэт наставляет своего адресата в том, чему его должен был «выучить» отец. Одна из многочисленных анонимных сатир начала 1750‐х гг., варьировавших темы и стиль «Двух эпистол», еще яснее прочерчивает аналогию между поучениями сатирика и отцовскими назиданиями, обуздывающими «волю» юноши:

Так может быть для всех сатиры брань страшна?

Кто совести в себе и чести не имеет,

Хоть надорвись браня, так тот не покраснеет.

Когда признания в ком нет и нет стыда,

Слова его ничем не тронут никогда,

Не любит сын отца, что он содержит грозно,

Потом, что в воле жил, раскается, но поздно.

(Поэты 1972, II, 398–399)

Мерцающее соотнесение фигуры сатирика с патриархальным идеалом отца было устойчивым жанровым ходом и восходило к Горацию. Римский поэт обосновывал собственный авторитет ссылками на воспитание, полученное под руководством отца (см.: Oliensis 1998, 24–26, 33–34). Процитируем сатиру I, 6 в переводе Баркова (1763):

Когда алчбы во мне и гадкости не видно,

Когда я по шинкам не волочусь безстыдно,

Но в непорочности похвально жизнь веду,

И мил за то друзьям, что верность к ним блюду:

Всему тому был труд родителя причиной <…>

Кой <…> для наук меня в Рим отвезти потщился,

Где вместе я с детьми шляхетскими учился,

И меж Сенаторских был наставляем чад. <…>

Он не был от меня отлучен никогда,

Храня обычаи от всякаго вреда;

При всех учителях старался сам прележно,

Чтоб стыд был вкоренен воперьвых в сердце нежно,

Стыд, добродетели краса и перьва честь,

И чтоб не только зла не смел я произвесть,

Но чтоб безчестнаго и слова опасался.

(Барков 2004, 90)

Хотя этические назидания иллюстрируются у Горация примером двух плебеев – самого поэта и его отца, «отпущенника», – однако наставления сатирика предназначались далеко не только честолюбивым простолюдинам, но и самим «римским вельможам». Сатиру I, 6 Гораций адресовал Меценату, своему могущественному и родовитому покровителю, и вменял ему – а на его примере и всему знатному сословию – свое понятие о сословном достоинстве. Как объяснял Барков (близко следуя комментариям Дасье к этой же сатире), Гораций в сатирах «наиболее всего доказывает, что прямое благородство состоит не в знатности и древности предков и не в великом достоинстве, но единственно в добродетели, которой знатные Римские вельможи для безмерной роскоши весьма мало последовали» (Гораций 1763, без паг.). Сумароков заимствовал это толкование «Сатир» римского поэта в «Эпистоле II»:

Гораций <…> страстям ругался,

В которых римлянин безумно упражнялся.

(Сумароков 1957, 125)

История воспитания Горация инсценировала архетипическую для сатиры коммуникативную ситуацию отцовского наставления – и одновременно являла пример преемственной родовой добродетели, «прямого» аристократического наследования. Такое наследование, парадоксально сближенное с этосом «новых людей» (в послепетровской России ему соответствовала идеология Табели о рангах), обеспечивается образованием: отец отдал сына лучшим учителям, так что тот «вместе <…> с детьми шляхетскими учился, / И меж Сенаторских был наставляем чад». Неудивительно, что обличение «родителей, пренебрегающих воспитанием» стало общим местом сатирической традиции (Щеглов 2004, 352–354). В частности, к этой теме обращался Кантемир в программной «Сатире VII. О воспитании»:

Петр, отец наш, никаким трудом утомленный,

Когда труды его нам в пользу были нужны.

Училища основал, где промысл услужный

В пути добродетелей имел бы наставить

Младенцев <…>

Был тот труд корень нашей славы:

Мужи вышли, годные к мирным и военным

Делам, внукам памятны нашим отдаленным.

Но скоро полезные презренны бывают

Дела, кои лакомым чувствам не ласкают. <…>

Детям уж богатое оставить наследство

Печемся, потеем в том; каково их детство

Проходит – редко на ум двум или трем всходит;

И у кого не одна в безделках исходит

Тысяча – малейшего расхода жалеет

К наставлению детей; когда же шалеет

Сын, в возраст пришед, отец тужит и стыдится.

Напрасно вину свалить с плеч своих он тщится:

Богатства сыну копил – презрел в сердце нравы

Добры всадить.

(Кантемир 1956, 158–159)

Под пером Кантемира – с сатирами которого, как мы помним, Ломоносов соотносил «Две эпистолы» Сумарокова – язык горацианской сатиры транслировал идеологию государственного образования дворян и, в частности, «публичных училищ». К их числу относились Академическая гимназия, где учился сам Кантемир, и Сухопутный шляхетный корпус.

Кантемир переложил стихами гимназическую оду 1731 г. и с молодыми поэтами «рыцарской академии» говорил на одном поэтическом наречии. В цитировавшейся только что сатире «О воспитании» (1739) сказано, что из петровских школ «Мужи вышли, годные к мирным и военным / Делам», что «Главно воспитания в том состоит дело, / <…> чтоб чрез то полезен / Сын твой был отечеству» и что такое воспитание «может быть, к чину / Высшему отворит вход» (Там же). Четырьмя годами ранее необходимость образования для службы изъяснялась в корпусном панегирике «Еже Россиа ныне восклицает…» (СПб., 1735), взывавшем к императрице Анне от имени «юности Твоего народа» (без паг.):

Прежде мы в незнании провождали лета,

Ты же отворила нам учения света.

Которои путь истинныи к жизни нам являет,

И в не лености сущих ясно озаряет.

Кто по учреждениям ревностно поступит,

Тот особливо пользу с честию доступит. <…>

И дабы за прилежность нашу наградити,

Тщится со возвышением милость приложити.

Эти мотивы варьируются в собственной корпусной оде Сумарокова (1740), где от лица всех кадет провозглашается:

Анна, мы с тобой видим свет науки!

Анна, нам и впредь матерь буди, буди!

Мы из ничего становимся люди.

Ты ж бы здесь когда, матерь, не владала,

Жизнь бы наших лет даром пропадала.

(Сумароков 1957, 51)

Емкая формула «из ничего становимся люди» суммирует роль образования, обеспечивающего политическое существование дворянина. Спустя несколько лет Кантемир, наставляя в «Сатире II. На зависть и гордость дворян злонравных» нерадивого дворянина Евгения, включал сходную метафору в портрет совершенного государственного мужа:

За красным судить сукном Адамлевы чада

Иль править достоин тот, кому совесть чиста <…>

Наизусть он знает все естественны прáва,

Из нашего высосал весь он сок устава,

Мудры не спускает с рук указы Петровы,

Коими стали мы вдруг народ уже новый,

Не меньше стройный других, не меньше обильный,

Завидим врагу и в нем злобу унять сильный.

(Кантемир 1956, 74–75; курсив наш. – К. О.)[6]

Очерченный Кантемиром педагогический идеал соответствовал постоянным усилиям русской монархии «внушить дворянству хотя бы какую-то озабоченность состоянием правосудия», описанным в исследовании Р. Уортмана: «В течение целого столетия самодержавие донимало дворян официальными призывами не гнушаться канцелярской службой и утверждало ее достоинство вопреки всякой очевидности». Как точно отмечает Уортман, правосудие теоретически должно было исполнять ту же воспитательную и «дидактическую роль, которая признавалась в XVIII в. за литературой». Изящная словесность – в том числе сатиры самого Сумарокова – постоянно трактовала обязанности судей, и вопросы дворянского образования рассматривались в этой государственно-прагматической перспективе (Уортман 2004, 75–83).

В «Эпистоле I» перечислялись формы освоения родного языка, обоснованные педагогическими теориями и применявшиеся в Сухопутном корпусе для воспитания государственных мужей. В их число входили переводы: кадеты должны были «трактовать немецким, русским, французским слогом, делать переводы в сих языках» (Долгова 2007, 79). Кроме того, Сумароков подробно останавливается на двух речевых жанрах – личном письме и торжественной речи:

Письмо, что грамоткой простой народ зовет,

С отсутствующими обычну речь ведет,

Быть должно без затей и кратко сочиненно,

Как просто говорим, так просто изъясненно.

Но кто не научен исправно говорить,

Тому не без труда и грамотку сложить.

Слова, которые пред обществом бывают,

Хоть их пером, хотя языком предлагают,

Гораздо должны быть пышняе сложены,

И риторски б красы в них были включены,

Которые в простых словах хоть необычны,

Но к важности речей потребны и приличны

Для изъяснения рассудка и страстей,

Чтоб тем входить в сердца и привлекать людей.

(Сумароков 1957, 113–114)

В программе обучения кадет фигурировало «письмо и составление писем» (Берк 1997, 228). Локк рекомендовал обучать юношей «писать письма, не требуя того, чтобы в них показывали остроту разума, или излишия учтивости, но научая их изъяснять свои мысли просто, не збивчиво, легко и натурально <…> Писать письма толь великая всякому нужда, что ни один благородный человек избежать того не может, чтобы чрез них не показать своего разума» (Локк 1759, II, 202–203).

По торжественным случаям ученики корпуса выступали с речами (см.: Берк 1997, 229): риторическое искусство считалось необходимым навыком будущих государственных мужей. Татищев, причастный к созданию Сухопутного корпуса (см.: Федюкин 2018, 260), подробно излагал свои представления о «шляхетских школах» в «Разговоре двух приятелей», где, в частности, писал: «<…> человеку, обретающемуся в гражданской услуге, а наипаче в чинах высоких <…> полезно, а иногда и нуждно знать красноречие» (Татищев 1979, 91).

Общие требования стиля, составлявшие едва ли не главную тему «Эпистолы I», также были связаны с нуждами «гражданской услуги». Известно, что правительственные реформаторы добивались внятности государственного делопроизводства (Уортман 2004, 182; Живов 2002в, 265–266). В 1764 г. Панин за столом у наследника хвалил «штиль Иностранной коллегии», а его собеседники жаловались, «что нигде такого черствого штиля нет, как в Военной коллегии» и «как худо у них в Комиссии о коммерции пишут» (Порошин 2004, 57). Кн. Т. К. Голицына писала в 1756 г. своему сыну-дипломату за границу:

Что же у вас не имеетца исправных писцов в руском езыке, надеюсь и здесь весьма немнога. Етаму причина, что росиские почьти все не учется по ортографи[и] росиской писать. А паче дварянство х таму прилежание не имеют. Пот[ь]ячие не по науке, болше по практике исправно пишут (Писаренко 2007, 40).

Восполняя этот дефицит, употреблению языка «по науке» старались обучать в Сухопутном корпусе и других образовательных учреждениях. Осведомленный биограф Шувалова (в 1762 г. ненадолго возглавившего Шляхетный корпус – см.: Наумов 2007) сообщал:

Шувалов пекся об основании московскаго Императорскаго университета. Сие полезное и на пристойных правлению нашему правилах основанное учреждение принесло России не малую пользу, образовав множество людей способных к употреблению в службе: ибо до сего времени, в штатской или гражданской, мы имели токмо в нижних чинах, что называлось, подьячих, едва умеющих читать и писать, и то без порядочнаго расположения речи и слогу и без всякаго притом почти правописания, от чего запутывались дела и не мало судьям причиняли затруднения в их разбирательстве. Сверх того обучившиеся в университете молодые люди, и получив кроме наук хорошее нравственное воспитание, умели себя вести добропорядочно и достигали до больших чинов. Равным образом и некоторые дворяне, получивши также свое просвещение в университете с отличностию отечеству служили (Голицын 1853, 90–91)

У Сумарокова хрестоматийная апология ясного слога также соседствует с осуждением подьячих:

Кто пишет, должен мысль прочистить наперед

И прежде самому себе подать в том свет;

Но многие писцы о том не рассуждают,

Довольны только тем, что речи составляют.

Несмысленны чтецы, хотя их не поймут,

Дивятся им и мнят, что будто тайна тут,

И, разум свой покрыв, читая темнотою,

Невнятный склад писца приемлют красотою.

Нет тайны никакой безумственно писать,

Искусство – чтоб свой слог исправно предлагать,

Чтоб мнение творца воображалось ясно

И речи бы текли свободно и согласно. <…>

Но льзя ли требовать от нас исправна слога?

Затворена к нему в учении дорога.

Лишь только ты склады немного поучи,

Изволь писать «Бову», «Петра Златы ключи».

Подьячий говорит: «Писание тут нежно,

Ты будешь человек, учися лишь прилежно!»

И я то думаю, что будешь человек,

Однако грамоте не станешь знать вовек.

Хоть лучшим почерком, с подьяческа совета,

Четыре литеры сплетай ты в слово «лета»

И вычурно писать научишься «конец»,

Поверь, что никогда не будешь ты писец.

(Сумароков 1957, 113–115)

Исследователи привыкли относить сумароковские насмешки и предписания к изящной словесности. Действительно, поэт осмеивает лубочные романы, а процитированным стихам предпосылает издевки над писателем (как принято думать, Тредиаковским), который «прозой и стихом ползет» (Там же, 113; см.: Гринберг, Успенский 2008, 225). Однако сумароковское рассмотрение «русского языка» не ограничивается собственно литературной продукцией. Следуя логике текста (и учитывая словоупотребление Голицыной), под «писцом» или «творцом» нужно понимать не только неудачливого беллетриста и стихотворца, но и делового автора писем и речей.

Обращенное к нему требование «знать грамоте» принадлежит вполне определенному идейному контексту. «Лексикон» Татищева, ожидавший печати при Академии в те же годы, когда сочинялись и издавались «Две эпистолы», в двух соседних статьях давал почти тождественные дефиниции «грамоты» и «грамматики», которая

<…> представляет правила не токмо другого языка скоро и правильно научиться, но и свои совершенно разуметь и правильно писать, еже особливо в делах, разсуждения остраго подлежащих, яко в законех, указех или определениях (Татищев 1979, 246).

Практический вопрос вразумительности государственных актов, по всей видимости, был фоном для опытов языковой нормализации. В 1736 г. Татищев отозвался на «Речь… о чистоте российского языка» Тредиаковского длинным письмом, где обосновывал потребность в «исправлении языка» и хвалил начало «столь нуждного и чрез много лет желаемого дела». Вопрос о языке Татищев связывал с проблемой ясности законов, над которой, по его мнению, власть должна работать вместе с литературой:

<…> чужестранных слов наиболее самохвальные и никакого языка не знающие секретари и подьячие мешают, которые глупость крайную за великой себе разум почитают и, чем стыдиться надобно, тем хвастают. И сие мнится мне, хотя не вскоре, но исправить удобно в канцеляриях указом, а во употреблении народном – общим представлением и пристойными сатиры или сложенными комедиами и вымышленными разговорами, подобием спектатора. <…>

Главное и нужнейшее есть дело всякому человеку закон божий и гражданский разуметь, дабы всяк оные хранить мог. <…> надобно, чтоб закон просто и внятно таким языком написан был, которым подзаконные говорят, чтоб и простейшей человек силу закона и волю законодавца правильно разуметь мог. <…> (Татищев 1990, 224).

Внятность закона представлялась важнейшим условием правильной работы всего государственного механизма (ср.: Фуко 1999, 139–140). Описывая утопическое «счастливое общество», Сумароков не забыл упомянуть, что «в Государственном совете и во всех судебных местах <…> писцы их пишут очень коротко и ясно» (Сумароков 1787, VI, 366). Ясность в сообщении власти и подданных должна была обеспечиваться не только стилем законодателя, но и распространяющейся грамотностью. О «счастливом обществе» Сумароков писал: «Книга узаконений их не больше нашего Календаря, и у всех выучена наизусть, а грамоте тамо все знают» (Там же, 365). В «Слове на день коронования Екатерины II» Сумароков вменял эту утопическую программу новой императрице и возвращался к положениям «Эпистолы I»:

<…> повели <….> основати училищи готовящимся исправити и наблюдати, предприятыя премудростию Твоею законы! Повели перед писцами разогнути книгу естественныя грамматики, начало нашего пред животными преимущества, которыя многия наши писцы и по имени не знают! Повели им научиться изображати дела ясно, мыслить обстоятельно и порядочно, дабы знало общество, что написано; ибо без того и те могут противузаконствовать, которыя Монаршу волю всею силою исполняти устремляются <…> (Там же, II, 235–236).

Политико-административный идеал прозрачного делопроизводства и незамутненного сообщения между верховной властью и подданными стоял за сатирическим осмеянием подьячих, к которому Сумароков многократно возвращался. В статье 1759 г. «О копистах» (которую Панин читал юному Павлу) с подьячим связывалось одновременно негодное исполнение служебных обязанностей и недолжный уровень образования, грамоты: «Подьячий то[т], кто писати правильно не умеет и берет за плутни Акциденцию [взятки]» (Там же, VI, 374).

Двойному осмеянию подьячих соответствовал двойной императив нового политического образования, увязывавший грамоту со знанием и пониманием законов. Как уже говорилось, юриспруденция входила в программу Сухопутного корпуса. В 1748 г., согласно официальному рапорту, около сорока кадет обучались естественному праву, «юс натуре» (Гусарова 2007, 56; см. также: Петрухинцев 2007, 133–134, 141). Юсупов предполагал отводить «несколько часов на политику, естественное и гражданское право», а позднее наставлять кадет «в римском праве, публичном и феодальном» (Долгова 2007, 80). Татищев писал в «Разговоре двух приятелей»:

Законов своего государства хотя всякому подзаконному учиться надобно, но шляхетству есть необходимая нужда. Первое, понеже шляхтич всякой по природе судия над своими холопи, рабами и крестьяны, а потом может и по заслуге чин судии нести яко в войске, тако и в гражданстве. <…> Правда, что судии законы пред собою имеют, да все ль они сущую силу и волю законодавца разумеют, в оном великое сумнительство; ибо многие приклады того видим, что, кроме коварства или пристрастия, не разумея силы закона, противно истинны решат которые по законам нередко перерешивают. <…> И тако, неученой судья будет подобен безразумной машине, которая ничего собою в себе исправить не может и за неудобностию к надзиранию устроившаго часто вместо пользы вред приносит (Татищев 1979, 128–129).

Неисправность «неученого судьи» происходит от его неспособности понять написанное. В «Сатире II» Кантемира, друга и единомышленника Татищева, невежество нерадивого дворянина «в знаниях, приличных судейскому чину» метафорически сближается с плохим знанием собственного языка:

Арапского языка – права и законы

Мнятся тебе, дикие русску уху звоны.

(Кантемир 1956, 75)

Согласно авторскому примечанию, это значит: «<…> самые речи право, закон кажутся тебе речми арапского языка, дикими русскому уху» (Кантемир 1956, 86). Сумароков в сходных выражениях обличал недостаточные познания своего адресата в церковнославянской письменности, которой принадлежало само понятие закона:

Не мни, что наш язык не тот, что в книгах чтем,

Которы мы с тобой нерусскими зовем.

Он тот же, а когда б он был иной, как мыслишь

Лишь только оттого, что ты его не смыслишь,

Так что ж осталось бы при русском языке?

(Сумароков 1957, 115)

Учение о языке и стиле разворачивалось в «Двух эпистолах» с опорой на педагогические идеи и требования общественной коммуникации, следовавшие из понятия об административном государстве: исправному слогу «писцов» должен был соответствовать образованный ум их читателей. «Эпистолы», как и предшествовавшие им сочинения Кантемира, представляли собой ту самую «пристойную сатиру», которую Татищев в 1736 г. желал для исправления делопроизводственного языка реформированной империи.

В «Эпистоле II» предлагалось осмеять «судью, что не поймет, что писано в указе» (Там же, 121). Эту тему развивает опубликованная в 1759 г. сатира Сумарокова, подхватывавшая мотивы первых двух сатир Кантемира и напоминавшая о проблематике и персонажах «Двух эпистол». В 1748 г. Сумароков взывал к дворянскому сыну, которого «не выучил» отец. Теперь этот отец получал слово:

Невежа говорит: «Я помню, чей я внук;

По-дедовски живу, не надобно наук;

Пусть разоряются, уча рабяток, моты,

Мой мальчик не учен, а в те ж пойдет вороты…» <…>

О правах бредит так: «Я плюю на рассказы,

Что за морем плетут, – потребно знать указы».

Не спорю, но когда сидишь судьею где,

Рассудок надобно ль иметь тебе в суде?

Коль темен разум твой, приказ тебе мученье,

Хоть утром примешься сто раз за Уложенье.

(Сумароков 1957, 507–508)

Лейтмотив рассудка объединяет «Две эпистолы», не советовавшие перенимать негодный слог подьячих, с сатирой 1759 г., вменявшей в обязанность дворянину образование и навыки чтения, необходимые для отправления службы. «Рассказы, что за морем плетут» – по всей видимости, «других государств законы», которые, как напоминал Татищев, Петр I «перевести повелел» (Татищев 1979, 128). В первой редакции II сатиры Кантемира от имени невежды-дворянина говорится: «Гроциус и Пуфендорф и римские правы – / О тех помнить нечего: не на наши нравы» (Кантемир 1956, 373). Во второй редакции сатирик ставит на вид своему нерадивому герою судью, который «знает все естественны прáва, / Из нашего высосал весь он сок устава, / Мудры не спускает с рук указы Петровы». Ф. Голицын, биограф Шувалова и куратор Московского университета, гордился тем, что его питомцы, выучившись «расположению речи и слогу», «достигали до больших чинов» и «с отличностию отечеству служили». К этому поприщу готовила своих читателей и сумароковская эпистола «О русском языке».

III

Двусоставная конструкция «Двух эпистол» позволяла Сумарокову дифференцировать свою апологию словесности. В «Эпистоле I» идет речь о речевых навыках, обязательных для каждого дворянина, в «Эпистоле II» – об одной из достойных забав:

Не нужно, чтобы всем над рифмами потеть,

А правильно писать потребно всем уметь.

(Сумароков 1957, 114)

В то же время «Эпистола о русском языке», занимающая 142 стиха, выглядит своего рода вступлением к «Эпистоле о стихотворстве», состоящей из 422 стихов. Развернутое наставление в поэтическом ремесле отправляется от общих форм грамотности, предписанных государственным обиходом. Этой смежностью определяется сумароковский взгляд на социокультурный статус литературы. Поэзия предстает одним из атрибутов правильного образования:

Нельзя, чтоб тот себя письмом своим прославил,

Кто грамматических не знает свойств, ни правил

И, правильно письма не смысля сочинить,

Захочет вдруг творцом и стихотворцем быть.

(Там же, 116)

Условия для успешной литературной деятельности, в том числе выбор подобающего жанра, Сумароков и далее описывает в категориях дворянской педагогики:

Когда искусства нет иль ты не тем рожден,

Нестроен будет глас, и слог твой принужден.

А если естество тебя тем одарило,

Старайся, чтоб сей дар искусство украсило.

Знай в стихотворстве ты различие родов <…>

Коль хочешь петь стихи, помысли ты сперва,

К чему твоя, творец, способна голова.

Не то пой, что тебе противу сил угодно,

Оставь то для других: пой то, тебе что сродно <…>

Всё хвально: драма ли, эклога или ода —

Слагай, к чему тебя влечет твоя природа;

Лишь просвещение писатель дай уму:

Прекрасный наш язык способен ко всему.

(Там же, 117, 124, 125)

Совет «украшать искусством» врожденные дарования, как и требование «просвещенного ума», которым завершаются «Две эпистолы», относились далеко не только к начинающим поэтам. Сумароков опирался здесь на общепринятые истины сословной педагогики. Так, «Истинная политика» в главе «О избрании своего состояния» советовала: «Тогда вам надлежит о сем конечное учинить определение, когда уже вы довольно рассмотрели вашу склонность, силы и таланты» (ИП 1745, 39). Как показал И. И. Федюкин, педагогические идеи такого рода лежали в основе концепции Сухопутного шляхетного корпуса и других учреждавшихся правительством учебных заведений этой эпохи:

Одна из ключевых категорий в этой системе представлений – «природная склонность». Наиболее известно употребление этого выражения в анонимном проекте кадетского корпуса из бумаг Верховного тайного совета, где утверждалось, что для обучения военному делу следует отбирать «младых людей, которые б имели жени, т. е. натуральное склонение», а поскольку в корпусе предполагалось обучать также и гражданским наукам, то расписание следовало составлять «по изобретению (т. е. после выявления. – И. Ф.) склонности учеников». Идеи учитывать «природную склонность» при определении на службу отразились и в документах Кадетского корпуса после его создания: в корпусе предполагалось преподавать в том числе и гражданские науки, «понеже не каждого человека природа к одному воинскому склонна». <…> «Молодому человеку пристойные экзерциции» также предлагалось преподавать в зависимости от того, «кто к чему диспозицию, склонность и охоту имеет», иностранные языки – тем, «которые к тому охоту показывают» (Федюкин 2014, 110–111).

Эта педагогическая теория была воспета, в частности, в корпусном панегирике «Еже Россиа ныне восклицает…» (СПб., 1735, без паг.):

<…> Россииская юность в обоих тех силно

Желание исполнить может изобильно,

К чему склонность, искусство, охота избранна.

Апеллируя в «Эпистоле II» к природе и склонности стихотворца, Сумароков укоренял поэзию в складывавшемся этосе дворянского существования. Эта связь обнаруживается еще яснее в позднем сборнике «Сатир» (1774) Сумарокова. Сатира «О худых рифмотворцах», возобновлявшая назидания «Двух эпистол» («В поэзии ль одной уставы таковы, / Что к ним не надобно ученой головы?» – Сумароков 1957, 200), соседствовала здесь с сатирами «О честности» и «О благородстве».

Гуковский совершенно точно описал связь сумароковской сатиры с «вопросом о дворянстве». Сатира «О благородстве» должна была, по словам исследователя, «обосновать и укрепить сословные привилегии „благородных“». Представляя собой «дворянскую самокритику, острую, но направленную именно на защиту дворянства как первенствующего сословия», эта сатира доказывает, что «право дворянина, прежде всего, в культуре» (Гуковский 1936, 67–70). Действительно, Сумароков пишет о необходимости образования и «ясного ума», открывающего дворянину различные сферы деятельности в соответствии с его способностями. Среди прочих дворянских занятий упоминается и литература:

Сию сатиру вам, дворяня, приношу!

Ко членам первым я отечества пишу.

Дворяне без меня свой долг довольно знают,

Но многие одно дворянство вспоминают <…>

А во учении имеем мы дороги,

По коим посклизнуть не могут наши ноги <…>

Похвален человек, не ищущий труда,

В котором он успеть не может никогда.

К чему способен он, он точно разбирает:

Пиитом не рожден, бумаги не марает,

А если у тебя безмозгла голова,

Пойди и землю рой или руби дрова,

От низких более людей не отличайся

И предков титлами уже не величайся.

Сей Павла воспитал, достойного корон,

Дабы подобен был Екатерине он;

С Спиридовым валы Орловы пребегают

И купно на водах с ним пламень возжигают;

Голицын гонит рать, Румянцев – наш Тюренн,

А Панин – Мальборуг у неприступных стен <…>

(Сумароков 1957, 189–191; курсив наш. – К. О.)

Соотнесенность требований к сочинителю с постулатами сословной морали была привычна для дидактической поэзии и стихотворных поэтик. В специальном исследовании немецких «эпистол о стихотворстве» XVIII в. Т. Нольден прослеживает их педагогический субстрат и очерчивает особый субжанр «литературного патента на дворянство» (literarischer Adelsbrief; см.: Nolden 1995, 109–130). Во французской словесности этот жанр был представлен, например, поэмой П. Ш. Руа «Вкус, к г-ну герцогу де Ноалю» («Le Goût, à M. le Duc de Noailles», 1727), послужившей одним из источников «Эпистолы II». Из немецких сочинений назовем ранние послания Х. Ф. Геллерта, опубликованные в первой половине 1740‐х гг. в авторитетном журнале «Увеселения ума и остроумия» («Belustigungen des Verstandes und des Witzes»)[7]. Будучи гувернером (Hofmeister) молодого графа Хольцендорфа, Геллерт в эпистоле к своему воспитаннику («Sendschreiben an den jungen Herrn von H—», 1743) воспроизводил речевую ситуацию «Послания к Пизонам», обращенного (как мы помним) к юношам из знатного римского рода, и выдвигал «общественное положение адресата на первый план своей „Науки поэзии“ en miniature» (Nolden 1995, 47–57, 114):

O danke der Natur! Sie hat dich wohl bedacht,

Zum dichten feuerreich, zum Denken stark gemacht;

Die Gaben sind in dir, nun liegts an deinem Wollen,

Wie weit von deinem Ruhm die Grenzen gehen sollen.

So hoch Geburt und Blut vor andern dich erhob;

So hoch erhebe du durch eignen Werth dein Lob.

Verdiene stets das Glück, das dir dein Stand gegeben,

Den Adel erbt man nicht, durch den wir ewig leben! <…>

Freund, merke dir mein Wort, der Dichtkunst ganze Kraft

Bestehet in Natur, Geschmack und Wissenschaft! <…>

[Будь благодарен природе! Она хорошо позаботилась о тебе,

Вложила в тебя поэтический огонь и силу мысли.

Дары у тебя есть, теперь от твоего желания зависит,

Сколь далеко распространятся границы твоей славы.

Сколь рождение и кровь возвысили тебя над другими,

Возвысь настолько же свою хвалу собственными достоинствами.

Будь достоин всегда того счастья, кое дано тебе твоим положением.

Мы не наследуем ту знатность, которая дает нам бессмертие! <…>

Друг, запомни мои слова, вся сила поэзии

Состоит в природе, вкусе и науке!]

(Gellert 1997, 32)

Подобно Геллерту, Сумароков при помощи дидактического жанрового кода вписывал литературное сочинительство в систему сословных и служебных обязательств. Позднее в «Некоторых статьях о добродетели» он ассимилировал деятельность нравоучительного писателя с механикой сословно-административной государственности:

Возращение добродетели принадлежит начальникам и писателям: проповедники добродетели толкуют о ней, а начальники за нее награждают, пороки исправляют и беззаконие истребляют. Сие дело есть перва Монарша должность. <…> Я сею хлеб; купец торгует; обществу сии наши участныя упражнения приносят пользу, косвенною чертою; но судия правосудный и воин защищающий отечество, или человек ученый просвещающий народ, делают отечеству услугу прямою чертою, и более почтения достойны (Сумароков 1787, VI, 234, 259–260).

Сближение нравоучительной словесности с законоположениями верховной власти было, как мы уже видели, привычно для теоретиков дидактической литературы. Готшед в главе «О свойстве стихотворца» упоминал, что «ein alter König der Deutschen befohlen, auf die Lasterhaften gewisse satirische Lieder zu machen» ([в древности один немецкий король повелел сочинять сатирические песни против порочных] – Gottsched 1973, I, 165–166). Работавший под присмотром Готшеда немецкий переводчик Кантемира Г. Э. фон Шпилькер предпослал своему изданию «Сатир» рассуждение о пользе этого жанра, где высказывал такое пожелание: «Zu wünschen wäre es, daß große Herren sich Hofpoeten hielten <…> Diese sollten <…> den Unterthanen das Lächerliche ihrer Handlungen zeigen» ([Было бы желательно, чтоб большие владетели держали при себе придворных поэтов. <…> Они <…> показывали бы подданным смешное в их поступках] – Kantemir 1752, VII).

Дидактические жанры, понятые как язык монархического дисциплинирования, оказывались в этой теоретической перспективе средоточием всего придворно-абсолютистского «института литературы». Именно поэтому стихи, посвященные сатире (и смежному с ней жанру комедии), занимают узловое место в металитературном нарративе «Эпистолы II», хотя сам Сумароков издал первую свою сатиру только десятилетие спустя, и жанр этот так и не приобрел первостепенного значения в его литературной деятельности. Хорошо известно, что «Эпистола II» была написана в подражание «Поэтическому искусству» Буало, которого Сумароков упоминает чаще других авторов (четырежды, считая строки, исключенные при цензурировании) и – единственного – эмфатически провозглашает своим образцом. Показательно, однако, что в соответствующих стихах речь идет не только о жанре стихотворной поэтики, но и о сатире:

О таинственник муз! уставов их податель!

Разборщик стихотворств и тщательный писатель,

Который Франции муз жертвенник открыл

И в чистом слоге сам примером ей служил!

Скажи мне, Боало, свои в сатирах правы,

Которыми в стихах ты чистил грубы нравы! <…>

(Сумароков 1957, 121)

Эти строки, фактически суммирующие художественное задание «Двух эпистол», представляют собой переложение отрывка из «Храма вкуса» Вольтера («Le Temple du Goût», 1733):

Là régnait Despréaux, leur maître en l’art d’écrire;

Lui qu’arma la raison des traits de la satire;

Qui, donnant le précepte, et l’exemple à la fois,

Fit fleurir d’Apollon les rigoureuses lois.

[Там правил Депрео, их учитель в искусстве писать,

Вооруживший рассудок чертами сатиры.

Он, одновременно давая наставления и пример,

Стоял на страже суровых законов Аполлона.]

(Voltaire 9, 201–202; ср.: Ewington 2010, 22)

Сумароков сохраняет основные конструктивные элементы этого фрагмента: тезис о тождестве теории и практики («наставлений и примера») у автора «Поэтического искусства», совместное упоминание его критических и сатирических сочинений и, наконец, метафору утвержденных Буало законов. Однако если у Вольтера эта метафора применяется только к деятельности критика, то у Сумарокова она распространяется и на нравоучительные стихотворения. Под власть поэту отданы не только «уставы» муз и «чистый слог», но и «в сатирах правы, / Которыми в стихах ты чистил грубы нравы». Юридическое понятие правы, смежное с законом, вводит уже знакомую параллель между «писателем» и «начальником»; по словам Кантемира, «[c]удья должен <…> знать исправно естественные правы, наш гражданский устав и все указы и уставы Петра Великого» (Кантемир 1956, 86).

Соответственно этой программе, назидания «Двух эпистол» прямо обращаются к политическому существованию подданных реформированной империи. Галерея отрицательных типов, рекомендованных в «Эпистоле II» будущим авторам комедий и сатир, продолжала критику подьячих и подкрепляла от противного сословный императив государственного служения:

Представь бездушного подьячего в приказе,

Судью, что не поймет, что писано в указе.

Представь мне щеголя, кто тем вздымает нос,

Что целый мыслит век о красоте волос,

Который родился, как мнит он, для амуру,

Чтоб где-нибудь к себе склонить такую ж дуру.

Представь латынщика на диспуте его,

Который не соврет без «ерго» ничего. <…>

Представь картежника, который, снявши крест,

Кричит из‐за руки, с фигурой сидя: «Рест!» <…>

Набитый ябедой прехищный душевредник

Старается, чтоб был у всех людей наследник,

И, что противу прав, заграбив, получит,

С неправедным судьей на части то делит.

Богатый бедного невинно угнетает

И совесть из судей мешками выгоняет,

Которы, богатясь, страх божий позабыв,

Пекутся лишь о том, чтоб правый суд стал крив.

Богатый в их суде не зрит ни в чем препятства:

Наука, честность, ум, по их, – среди богатства. <…>

Такое что-нибудь представь, сатирик, нам.

(Сумароков 1957, 121–122)

Выводя эти же сатирические типы в песне 1750 г., первоначально игравшей роль финального хора к комедии «Чудовищи», Сумароков прямо апеллировал к придворному социокультурному идеалу:

Часто по школам мелют только ветер,

Часто в приказах пишут только вздор,

Лишь о нарядах бредит петиметер,

Вот как то судит город весь и двор.

(Сумароков 1787, VIII, 323; курсив наш. – К. О.)[8]

Порочная служба неслучайно обличалась вместе с недостойными увеселениями: основополагающий для сословной этики вопрос о том, для чего родился дворянин и чему он должен посвящать целый век, встававший за зарисовкой щеголя в «Эпистоле II», определял и осмысление досуга. В «Некоторых статьях о добродетели» Сумароков объявлял достойное времяпрепровождение важным элементом общественной и сословной дисциплины:

Чем вельможи просвещенняе и добродотельняе, тем более чистится и народ. Когда вельможи любят науки, любит и народ: когда вельможи травят только заяцов, тогда другие дворяня так же порскают: когда вельможи играют только в карты, весь народ держится пеструхи: а сия игра есть отрава добродетели, отводящая от должностей, убивающая время и пустым обременяющая головы. Кажется мне, времени мало человеку, ко исправлению должностей, хотя бы и карт не было: да и на что играти тому в карты, у ково и без того доходы велики? Не лутче ли бы отдати сей гнусный труд и вредный прощелыгам? Пускай сею гнусною профессиею обогащаются тунеядцы и разоряют молодых людей. Не явное ли это разрушение добродетели? <…> Чем же провождати время? Не чем, когда голова пуста; но пустой голове, должно ли большой имети чин? <…> (Сумароков 1787, VI, 234–235).

Назидательная словесность способствовала утверждению культурных норм такого рода, а художественный инструментарий классической сатиры позволял инсценировать новые модели дворянского поведения, требовавшие предпочитать картам «науки». В сатире Каница «О стихотворстве», которую полностью приводит Готшед, поэтические досуги противопоставлены игре в кости:

<…> soll ich schon den Zeitvertreib verschwören,

Dadurch ich bin gewohnt die Grillen abzukehren,

Der mir in Sicherheit, bisher die Stunden kürzt?

Anstatt, daß mancher sich aus Lust, in Unlust stürzt,

Der, weil ein schwarzer Punkt im Würfeln ausgeblieben,

Zuletzt aus dem Besitz der Güter wird getrieben.

[Должен ли я отказаться от времяпрепровождения,

Коим привык отвращать горести,

Кое в безопасности сокращает мне часы?

Вместо того чтобы уподобляться иным, кто ради

удовольствия бросается в беду,

Кто, раз не хватило черной точки в костях,

Лишается наконец имения.]

(Gottsched 1973, II, 196)

Дистанцируясь от своих отрицательных персонажей и их прототипов, сатирик инкорпорировал сочинительство в общественную норму и тем самым утверждал его социальный престиж. Каниц, «немецкий Буало» и потомственный аристократ, в свое время занимал высокие посты при прусском дворе. Он был одним из основателей придворной поэтической школы («немецкой школы разума»), влияние которой на русскую поэзию 1730–1740‐х гг. столь энергично описал Л. В. Пумпянский (1937; 1983). Жизнеописание, предпосланное посмертному собранию стихотворений Каница, открывалось эпиграфом из Горация и словами: «Es ist nichts ungewöhnliches, die Staats– und Dicht-Kunst, in einem grossen Manne, glücklich vereiniget zu sehen» ([Нет ничего необыкновенного в том, что великий муж счастливо сочетает искусство в политике и стихотворстве] – Canitz 1727, LXXXV).

Тот факт, что проблематику сатиры определяли императивы политического поведения, объясняет, почему предложенная Сумарокова жанровая модель нашла отзыв у русской придворной публики. В начале 1750‐х гг. из-под пера молодых поэтов вышла целая серия рукописных дидактических и сатирических стихотворений, разрабатывавших топику и стилистику «Двух эпистол». Первой среди них была «Сатира на петиметра» И. П. Елагина (1753), противопоставлявшая литературные занятия автора забавам щеголя (о ее преемственности по отношению к «Двум эпистолам» см.: Клейн 2005а, 309–312). Этот ряд продолжался анонимным посланием к Н. А. Бекетову, которое современные публикаторы предположительно приписывают преподавателю Сухопутного шляхетного корпуса Н. Е. Муравьеву. Ее автор провозглашал: «<…> велик наш Сумароков!» – и, воспроизводя темы «Двух эпистол», защищал любительское сочинительство своего круга:

Скажи, Бекетов, тот не прямо ль веселится,

Кто в усерди учен, не вовсе в том трудится,

Кто чтению любит книг, не может быть без них,

Сидит и с книгою и у друзей своих,

Веселости и труд день прямо разделяет,

В труде острит свой ум и сам чювство услаждает?

Мне кажется, сто крат счесливей он тово,

Акроме кто наук не молвит ничево,

Кто целой день и ночь над книгой провождает

И в постех о творцах старинных разсуждает <…>

Чем славится педант – придворной то ругает,

Чем гордится он – то тотчас пересмехает.

Спроси у обоих, чем в свете есть покой?

Один почтет латынь – веселости другой,

Один за надобности убор почитает

И мнит, что всех девиц висками он прельщает,

Другой старается доводы приискать,

В котором бы образе оному представлять

И фолиантов, что со тщанием разгибает,

Чего ж он ищет в них – и сам не помнит.

Бездушны секретарь велик тем хощет быть,

Что мог бездельствами ково он обольстить,

Себя он мнит в труде, не любит стихотворства

И думает, что есть праздности лишь свойства[.]

Когда тяжбу дворян неправо прекратит,

Оправит виноватого, себя обогатит,

Тогда поетом вам он в мыслях не смеется,

[Тогда, поэты, вам он мысленно смеется: <?>]

Пускай меня бранят – ко мне богатство льется,

Что выслужат стишком, когда у них спросить,

Так скажут не на что им и свечки купить[.]

Но я тебе, дружек, богатство уступаю,

И в бедности стихи всему предпочитаю,

Довольно и тово, что итти я могу

Бездельства уличать и что пишу – не лгу,

Поеты весело в них время провождают,

Разумныя стихи чтецов увеселяют,

В них больше сладости находят и забав,

Как дело слушая, кто винен в нем иль прав.

(Мартынов, Шанская 1976, 142–143)

Эти стихи представляют собой важное свидетельство складывавшейся культуры светского досуга, составлявшей социальный фон дворянского литературного вкуса. Характеристика поэзии, выдержанная в стилистике «Двух эпистол» («Разумныя стихи чтецов увеселяют», ср. у Сумарокова: «Невольные стихи чтеца не веселят» – Сумароков 1957, 116), возвращается в быт.

Литературные занятия постепенно становились в придворных кругах элементом «политичного» развлечения. Очерченный в послании собирательный портрет светского человека («Кто чтению любит книг, не может быть без них, / Сидит и с книгою и у друзей своих») не был совершенно вымышлен: когда в конце 1749 г., через год после выхода «Двух эпистол», попал в случай двадцатидвухлетний паж Иван Шувалов, Екатерина «радовалась его возвышению, потому что, когда он еще был пажом, я его заметила, как человека много обещавшего по своему прилежанию; его всегда видели с книгой в руке» (Екатерина 1990, 95). Шувалов принадлежал к тому же слою светских стихотворцев-любителей, что и автор послания к Бекетову; среди его бумаг сохранились наброски эпиграммы на Сумарокова и возражения на «Сатиру на петиметра» (которая, по легенде, метила в него), а также черновое начало трагедии (см.: РГАЛИ. Ф. 1625. Оп. 2. Д. 4).

В сфере придворной общежительности чтение и сочинительство могло служить самоутверждению дворянина и его карьерным амбициям; неслучайно будущий фаворит читал на виду у всего двора. В послании к Бекетову два сатирических типажа, рекомендованные еще в «Двух эпистолах», – фат, который «за надобности убор почитает», и педант, которому «в свете обходиться / Не так приятно <…> как с книгою возиться», – оттеняют парадоксальную апологию просвещенного досуга: обосновывая необходимость «веселостей», автор не отделяет их от «труда» («Веселости и труд день прямо разделяет, / В труде острит свой ум и сам чювство услаждает»). Прилежание (application) Шувалова, о котором двор мог судить по его обхождению и читательским привычкам, было свойством будущего государственного мужа.

Этим же парадоксом автор послания к Бекетову пользуется для защиты поэзии. Он отстаивает ее от нападок служивого «секретаря», который «себя <…> мнит в труде, не любит стихотворства / И думает, что есть праздности лишь свойств[о]». Приводя это, по видимости бесспорное, различение службы и досуга, поэт на деле отказывается удостоверить его. «Секретарь», извращая правосудие, наживается на «тяжбе дворян», так что его мнимый труд оборачивается бездельством. Безделье вместе с производными имело в языке эпохи двойное значение праздности и беззакония (см.: Словарь 1984, 169). Напротив, светский поэт – вопреки уверениям взяточника-подьячьего, будто поэзия свойственна праздности, – «в труде острит свой ум». Инвертируя социальные клише, молодой стихотворец (как некогда Кантемир) претендует на конкуренцию с чиновником. Хотя, по мнению подьячего, поэты ничего не «выслужат стишком», отсутствие высокого чина, именуемое на условно-поэтическом языке бедностью, возмещается сочинением сатир, позволяющих уличать бездельства, то есть служебные преступления, и доказывающих причастность стихотворца к этосу государственной службы.

Иронический контраст между судейским чиновником и поэтом возобновлял традиционные для сатиры юридические и судопроизводственные метафоры литературной работы. Кантемир в предисловии к первой редакции сатиры II «На зависть и гордость дворян злонравных» ставил в вину своим оппонентам неправедный «суд, где ответчику потакают, а челобитчика не слушают», – и противопоставлял ему труды нечиновного сочинителя: «На последний же их вопрос, которым ведать желают, кто меня судьею поставил, ответствую, что все, что я пишу, пишу по должности гражданина, отбивая все то, что согражданам моим вредно быть может» (Кантемир 1956, 369).

Эти формулировки указывают на соотнесенность литературных и социальных ролей. Язык сатиры и других нравоучительных жанров способствовал символической ассимиляции сочинительства со службой. Сумароков писал в «Некоторых статьях о добродетели», что «судия правосудный и воин, защищающий отечество, или человек ученый, просвещающий народ, делают отечеству услугу прямою чертою». В этой же статье, регламентируя досуг с точки зрения государственных «должностей», Сумароков устанавливал прямую связь между «большим чином» и достойным «провождением времени», подразумевавшим занятия «науками».

Сословный идеал, требовавший сочетать успехи по службе с литературными интересами, стоял за жанровой традицией европейских «эпистол о стихотворстве». В поэме «Вкус, к г-ну герцогу де Ноалю» П. Ш. Руа взывает к адресату, высокопоставленному отпрыску знатнейшего французского рода:

Noailles, Favori de Minerve & de Mars,

Des Heros tel que toi, dépend le sort des Arts.

Tu sçus dès ton Printems porter au pied du Trone

Et le Coeur du Burrhus, et l’Esprit de Petrone <…>

Le Dieu que je dépeins te donna sa lumiere,

Et pour toi de l’Etude abrégea la carrière <…>

[Ноаль, любимец Минервы и Марса,

От героев, подобных тебе, зависит судьба искусств.

Ты умел с юности принести к подножию трона

И сердце Бурра, и ум Петрония. <…>

Воспетый мною бог даровал тебе светлый ум

И сократил ради тебя путь обучения.]

(Roy 1727, 191–192)

Сходные мотивы встречаем в послании Геллерта «К его превосходительству графу С. в Силезию» («An Seine Excellenz den Herrn Grafen von S. nach Schlesien», 1742):

Wie selten, theurer Graf, wie selten ist ein Geist,

Der groß im Cabinet, und groß im Kriege heißt,

Und noch die Weisheit kennt, wodurch die klugen Alten

Das Recht zur Ewigkeit verdient und auch erhalten?

[Любезный граф! Сколь редок ум,

Великий и в делах, и на войне

И знакомый к тому же с мудростью, коей обладали древние

И при ее помощи обрели и сохранили право на бессмертие!]

(Gellert 1997, 24)

Опыт дворянских литераторов из поколения первых читателей «Двух эпистол» свидетельствует, что этот идеал отчасти соответствовал складывавшимся закономерностям придворного карьерного роста. Будущие чиновники в юности начинали с сочинительства и даже публиковались в журналах. Муравьев, предполагаемый автор послания к Бекетову, закончил свою карьеру сенатором, а сочинитель «Сатиры на петиметра» Елагин – обер-гофмейстером Екатерины II. Сенатором стал также почитавший Сумарокова «почти с ребячества» (Переписка 1858, 588) и ненадолго последовавший за ним на литературное поприще А. А. Ржевский, а А. Р. Воронцов, печатавший в 1750‐х гг. прозаические сочинения и переводы, достиг чина государственного канцлера. В этот же ряд можно поставить и Екатерину II, ценившую сочинения Сумарокова и сделавшую сатирическое письмо важнейшим элементом своей монаршей роли.

IV

«Эпистола II» адресовалась не только начинающим сочинителям. Обращаясь ко всей читающей публике, Сумароков очерчивал в ней контуры «института литературы» – модели литературного поля, укоренявшей изящную словесность в общественном быту русского двора и реформированной империи. Как свидетельствуют первые же строки, поэт считал образцом Францию, где

<…> стихи свои слагали

Корнелий и Расин, Депро и Молиер,

Делафонтен и где им следует Вольтер.

(Сумароков 1957, 116)

Этот краткий перечень главных имен французской словесности, на первый взгляд совершенно тривиальный, на деле подчинялся вполне определенной тенденции. Первые пятеро названных Сумароковым авторов составляли костяк литературного канона эпохи Людовика XIV.

Начиная с 1727 г. многократно выходил «Французский Парнас» Э. Титона дю Тийе (Titon du Tillet, «Le Parnasse François») – энциклопедия французских писателей XVII–XVIII вв., предварявшаяся описанием проекта одноименного монумента. На вершине горы Парнас должна была расположиться фигура Людовика в облике Аполлона, окруженная важнейшими поэтами и музыкантами его царствования в обличье трех граций и девяти муз (см.: Voltaire 9, 41–42). Составленные по этому проекту изображения (см. ил. 1) широко тиражировались. В частности, соответствующая гравюра сопровождала «Поэтическую библиотеку», многотомную французскую антологию, продававшуюся в России в 1740‐х гг. (см.: Копанев 1986б, 144, № 398). Почетное место на этом абсолютистском Парнасе занимали все пятеро названных Сумароковым поэтов XVII в. (ниже он объединит их в «хор» – Сумароков 1957, 117).

Несколько лет спустя в другом металитературном послании, варьировавшем темы «Двух эпистол», Сумароков сулил России тот же союз литературного вкуса и самодержавной власти:

Желай, чтоб на брегах сих музы обитали,

Которых вод струи Петром преславны стали.

Октавий Тибр вознес, и Сейну – Лудовик.

Увидим, может быть, мы нимф Пермесских лик

В достоинстве, в каком они в их были леты,

На Невских берегах во дни Елисаветы. <…>

Пусть пишут многие, но зная, как писать:

Звон стоп блюсти, слова на рифму прибирать —

Искусство малое и дело не пречудно,

А стихотворцем быть есть дело небеструдно.

(Сумароков 1957, 130)

В «Эпистоле II» в одном ряду с бесспорными литературными авторитетами прошедшего столетия Сумароков, как десятилетием раньше Тредиаковский в «Эпистоле от российския поэзии к Аполлину» (1735), называл здравствующего Вольтера. Этот жест соотносил программу «Двух эпистол» с литературной современностью. В середине 1740‐х гг. Вольтер, начинавший свою карьеру с громких литературных скандалов, ненадолго добился милости французского двора. В 1745 г. «Санктпетербургские ведомости» сообщали из Парижа, что «Король господина Волтера объявил историографом Франции» (Старикова 2005, 270; см.: Ewington 2010, 75–81). Одним из следствий его нового статуса стало в 1746 г. избрание во Французскую академию, со времен Людовика XIV воплощавшую монархический литературный канон. В торжественной речи по этому поводу Вольтер напоминал о свершениях классических авторов, состоявших в Академии, – все тех же Корнеля, Буало и Расина, – обозначая тем самым свою преемственность по отношению к «великому веку» (Voltaire 30A).

Ил. 1. Тардье. Фронтиспис к «Французскому Парнасу» Титона дю Тийе

В эти же годы при русском дворе складывалась своеобразная вольтеромания, имевшая одновременно литературные и политические измерения. Вольтер был тесно связан с министром иностранных дел Франции маркизом д’Аржансоном, инициировавшим дружественные жесты Людовика XV в адрес России; в 1745 г. писатель составил текст собственноручного и в высшей степени лестного письма французского короля к русской императрице. В том же 1745 г. Вольтер через французского посланника в России Л. Дальона препровождал Елизавете свои сочинения, и среди них «Генриаду» в сопровождении особого посвятительного мадригала. Дальону Вольтер писал: «Mon nom ne luy est pas absolument inconnu puisqu’on m’a assuré que’elle prenoit quelque plaisir à voir représenter mes pièces de téâtre; et c’est probablement monsieur une obligation que je vous ay» ([Мое имя ей уже несколько известно, поскольку меня уверили, что она с удовольствием смотрит мои пьесы; вероятно, сударь, этим я обязан вам] – Voltaire 1970, 273; о переписке Вольтера с Дальоном см.: Шмурло 1929, 36–37; Mervaud 1996, 104–105). Весной 1746 г. сбылось еще одно пожелание Вольтера: по инициативе Дальона и при поддержке вице-канцлера М. Л. Воронцова он был избран почетным членом петербургской Академии наук (см.: Князев 1948, 309–311). В апреле того же года в годовщину коронации императрицы на петербургской придворной сцене исполнялась трагедия Вольтера «Меропа», сюжет которой без труда проецировался на историю восшествия Елизаветы на престол (см.: Осповат 2009б).

Культурный обиход двора составлял ближайший контекст эстетических суждений Сумарокова. В примечаниях к «Двум эпистолам» он именовал Вольтера «великим стихотворцем» и объявлял, что «„Генрияда“<…> есть некое сокровище стихотворства». В «Эпистоле II» он хвалил «Меропу»:

«Меропа» без любви тронула всех сердца,

Умножив в славу плеск преславного творца:

Творец ея нашел богатство Геликона.

(Сумароков 1957, 126, 121)

Еще одна трагедия Вольтера, «Альзира», которую Сумароков тут же именует «Вольтеровой короной», многократно исполнялась на русской придворной сцене начиная с 1746 г. В репертуар петербургской придворной труппы входили в конце 1740‐х – начале 1750‐х гг. и другие драматические сочинения, с похвалой упомянутые в «Эпистоле II»: «Тартюф» Мольера, «Женатый философ» Ф. Детуша и «Митридат» Расина (см.: Всеволодский-Гернгросс 2003, 147–148, 152). Придворный либреттист Дж. Бонекки, сочинивший в 1747 г. одноименную оперу, свидетельствовал, что в Петербурге «славная трагедия „Митридат“, сочиненная Г. Расином <…> есть всем довольно известна» (Старикова 2003, 124). Однако именно Вольтеру принадлежало узловое место в системе придворного вкуса, оформлявшегося «Двумя эпистолами» и сплавлявшего воедино литературную традицию, культуру великосветского досуга и панегирический язык политических торжеств.

А. Юингтон убедительно показала, что буалоизм «Двух эпистол» был замешен на формулировках литературно-критических работ Вольтера (см.: Ewington 2010, 18–23): даже нормативная характеристика Буало в «Эпистоле о стихотворстве» восходила к стихам из «Храма вкуса». Эти же строки Вольтера варьировались в незаконченном анонимном послании к начинающему стихотворцу, сохранившемся в бумагах Я. Штелина:

<…> En vain Lomonosoff, le Gigantesque Auteur

Croit par des Mots pompeux [вариант: sans la Fiction]

eblouïr un Lecteur! <…>

Lisez les loix de l’Art! Boileau Guide fidéle

Vous fournit des bons vers la Regle et le Modéle [.]

Formé par ses leçons, arrachez le pinceau!

Pour tracer les portraits de Russie des héros,

Depeignez Woronzow aux couleurs naturelles,

Y méttant de Mecén les beautés immortelles.

Y jettez le grand jour que Rembrand donneroit

Peignant l’heureuse Nuit, dans quelle Elisabeth [<…>]

[<…> Напрасно Ломоносов, гигантский автор,

Думает надутыми словами [вариант: без выдумки]

ослепить читателя!

Читайте законы искусства! Буало, верный проводник,

Даст вам и правила, и образцы хороших стихов.

Следуя его урокам, возьмите кисть

И напишите портреты российских героев.

Изобразите Воронцова подобающими красками,

Добавьте к ним бессмертные красоты Мецената.

Изобразите в ярком свете, подобно Рембрандту,

Ту счастливую ночь, когда Елизавета [<…>]]

(ОР РНБ. Ф. 871. № 101. Л. 1–1 об.; курсив наш. – К. О.)

По всей видимости, это стихотворение было написано при елизаветинском дворе примерно в те же годы, что и «Две эпистолы»: Воронцов постепенно утратил роль главного придворного мецената (и главного покровителя петербургской французской общины) после возвышения И. И. Шувалова в конце 1749 г., и тогда же в литературном окружении Сумарокова зародилась традиция насмешек над «надутым» стилем Ломоносова.

Буалоистские стилистические рекомендации соседствуют во французских стихах с панегирическим заданием: будущему сочинителю предстоит воспеть ночной переворот, осуществленный Елизаветой и ее сторонниками в 1741 г. В «Эпистоле II» авторам од и эпических поэм также предлагаются темы из недавней русской истории:

Великий Петр свой гром с брегов Балтийских мещет,

Российский меч во всех концах вселенной блещет.

<…> двигнут русской славой,

Воспой Великого Петра мне под Полтавой.

(Сумароков 1957, 118, 125)

Упоминания о победах Петра над Швецией хорошо вписывались в панегирическую культуру первых лет елизаветинского царствования, поскольку непосредственно соотносились с победоносной русско-шведской войной 1741–1743 гг. Ломоносов, прославляя этот военный триумф, торжествующе напоминал шведам об их «полтавской ране» (Ломоносов, VIII, 88). В стихах «Эпистолы II» отзывается собственная ода Сумарокова, первоначально озаглавленная «На государя императора Петра Великого» (1743). Воинские успехи первого императора на западе и востоке там превозносятся в следующих выражениях: «Молния в полках летает: / Мечь Российский там блистает», – и далее: «Петр к востоку прелетает / От Балтийских берегов. / Тамо мечь его блистает» (Сумароков 2009, 25 втор. паг.). Показательно, что уже в этой оде Сумароков увязывает отечественную политическую тему с литературным буалоизмом: первая строфа оды 1743 г. была переложена из оды Буало «На взятие Намюра», которая в России считалась образцовой со времен «Рассуждения о оде вообще» (1734) Тредиаковского (см.: Алексеева 1996).

Вслед за Буало и Вольтером Сумароков в «Двух эпистолах» усваивал положения «разумной» неоклассической эстетики придворному культурному канону, обобщавшемуся в понятии вкуса (см.: Ewington 2010, 28–73). В «Храме вкуса», послужившем образцом для Сумарокова, Вольтер в одном ряду с литераторами восхвалял придворных архитекторов и музыкантов Людовика XIV, а также Ж. Б. Кольбера и его строительные проекты, символизировавшие «la gloire de la nation, le bonheur du peuple, la sagesse et le goût de ses conducteurs» ([славу нации, благоденствие народа, мудрость и вкус правителей] – Voltaire 9, 178–179). Средоточием вкуса было торжественное пространство высочайших резиденций и дворцовых празднеств; именно так описывался двор императрицы Елизаветы в панегирическом сочинении, изданном около 1746 г.:

<…> aussi entretient elle une opera italien, des plus beaux, qui soient en Europe, et une excellente troupe de comediens françois. <…> Elle a le gout exquis: ce qui paroit, non seulement dans ses ajustemens et parures, mais encore dans ses festins, et dans tous les ouvrages qu’elle ordonne; ou le bon gout et la magnificence se trouvent egalement etalés; et l’on ne voit pas en Europe une cour plus leste et plus brillante que le sienne. Elle aime les sciences et les arts; entre autres, la musique, la peinture, et les beaux tableaux, qu’elle fait recueillie de tout coté.

[<…> кроме того она содержит итальянскую оперу из лучших в Европе и отличную труппу французских актеров. <…> У нее изысканный вкус: это является не только в ее обстановке и одеяниях, но и в ее празднествах и во всех произведениях, изготовленных по ее заказу. В них равно явлены хороший вкус и великолепие; и во всей Европе не найдется двора более изящного и блестящего, чем ее. Она любит науки и искусства; среди прочих, музыку, живопись и прекрасные картины, которые она велит собирать повсюду.][9]

В «Анекдотах о царе Петре Великом» («Anecdotes sur le czar Pierre le Grand», 1748), составленных в расчете на благосклонность Елизаветы (а также в академической речи, сочиненной двумя годами раньше), Вольтер хвалил ее двор буквально в тех же выражениях:

A présent, on a dans Pétersbourg des comédiens français et des opéras italiens. La magnificence et le goût même ont en tout succédé à la barbarie.

[Ныне в Петербурге играют французские актеры и ставят итальянские оперы. Великолепие и даже вкус во всем вытеснили варварство.] (Voltaire 46, 55)

Понятием вкуса, в котором часто видят самодовлеющую эстетическую категорию, с XVII в. обозначалось «обоюдное согласие между эстетической мыслью и порождавшим ее благовоспитанным обществом», так что «вкус был в первую очередь социальным феноменом, отражавшим эстетические предубеждения узкого круга избранных» (Dens 1981, 89–90; Chantalat 1992, 29–35). Хорошо известно, что в придворном обществе искусство не обладало автономией, но подчинялось «социальному канону» группового существования элиты (Elias 1993, 64–65, 119). Апология этого «социального канона» содержалась, например, в стихотворении Вольтера «Светский человек» («Le Mondain»), завоевавшем скандальную известность при своем появлении осенью 1736 г. и тогда же вкратце пересказанном – в числе иных придворных известий – в парижской корреспонденции «Санктпетербургских ведомостей» (1736. № 98. 6 декабря. С. 781–782; см.: Ewington 2010, 77; Voltaire 16, 274–277). Вольтер прославлял «изящные искусства, чада вкуса» («la foule des Beaux-Arts, / Enfants du goût» – Voltaire 16, 299) – от живописи и оперы до кулинарии и садоводства – как атрибуты великосветской роскоши.

Приписывая вкус типическому «светскому человеку» («Tout honnête homme a de tels sentiments» [Каждый порядочный человек думает так] – Ibid., 295), французский поэт следовал уже сложившейся традиции. Категория вкуса утвердилась во всей Европе благодаря трудам Грасиана (в том числе «Придворному человеку», уже в 1730‐х гг. переведенному на русский язык Волчковым), вменявшим ее «политичному» обиходу придворных кругов (об истории и контекстах понятия «вкус» см.: Borinski 1894; Dens 1981; Gabler 1982; Chantalat 1992; Brückner 2003). В немецкой словесности она прижилась усилиями толкователей Грасиана, в первую очередь авторитетного теоретика учтивого обхождения Х. Томазия.

Этой традиции наследовало «Разыскание о хорошем вкусе в поэзии и красноречии» покровительствовавшего Готшеду придворного поэта И. У. Кенига (Johann Ulrich König, «Untersuchung von dem guten Geschmack in der Dicht= und Rede=kunst», 1727). В этой работе, предпосланной подготовленному Кенигом изданию Каница, говорилось:

<…> ein solcher Geschmack ist sowohl aus unsern Geschäften, als aus unsern Ergötzlichkeiten und unserm Wandel, aus Erwehlung eines Standes <…> zu erkennen. <…> In der Welt=Klugheit heist der feine Geschmack eine Fertigkeit das billige dem unbilligen, das nützliche dem schädlichen, das unsrer Absicht beförderliche dem verhinderlichen, und das thunliche dem minder thunlichen vorzuziehen. <…> Diese Wohlständigkeit, welche meist auf einem klugen Gebrauche der Welt, und der Kunst sich gefällig zu machen, beruhet, findet man <…> in grossen Städten und an vornehmen Höfen. Dasjenige, was wir daher den Geschmack des Hofes nennen, nehmlich die höfliche Bezeugungen, ungezwungene Geberden, sinnreiche Redens=Arten <…> welches alles die Römer mit einem einzigen Worte Urbanitas auszudrücken wusten, heist Quintilian deswegen den Geschmack der Stadt. <…>

Er verräth sich aus unsern Moden, aus unserm Zeitvertreibe, Gange, Stellung, Hand-Geberden, Tantzen und andern Leibes= Ubungen. Er erscheinet aus der Anordnung eines Fests, eines Balls, eines Schauspiels, eines Ring-Rennens, einer Schlittenfahrt und andrer öffentlichen Lustbarkeiten. <…> In sinnreichen Schrifften <…> zu einem vollkommenen Geschmack <…> ein solcher Verstand erfordert wird, welcher <…> eine gute Erziehung gehabt, und durch einen langen Gebrauch der Welt, Gemeinschafft des Hofes, Umgang mit Grossen, mit Gelehrten, mit Künstlern und andern feinen Leuten, ausgebessert worden.

[<…> вкус такого рода узнается в деловом обращении, увеселениях и поведении, в выборе состояния. <…> В искусстве поведения тонким вкусом именуется умение предпочесть верное неверному, полезное вредному, выгодное для наших целей невыгодному, осуществимое хуже осуществимому <…> Эта благопристойность, состоящая главным образом в умном обхождении в свете и искусстве нравиться, находится <…> в больших городах и при именитых дворах. То, что мы именуем придворным вкусом, – учтивое поведение, непринужденные манеры, остроумные выражения <…> – все то, что называлось у римлян единым словом Urbanitas, – Квинтиллиан именует поэтому городским вкусом. <…> Он выдает себя в модах, в наших времяпрепровождениях, походке, позе, жестикуляции, танцах и физических упражнениях. Он является в устройстве праздника, бала, спектакля, карусели, катаний на санях и других общественных увеселениях. <…> В остроумных сочинениях <…> для безупречного вкуса <…> требуется рассудок, <…> образованный хорошим воспитанием и усовершенствованный долгим обращением в свете, сообщением при дворе, обхождением с вельможами, учеными, художниками и иными тонкими людьми.] (Canitz 1727, 280–282, 317–318)

В эпоху создания «Двух эпистол» понятие вкуса и стоявшие за ним бытовые и культурные практики придворного вежества укоренялись в России вместе со «знанием жить», которое, как говорилось у Грасиана, «в нынешних веках перьвое искусство» (Грасиан 1760, 297). Как показал Б. А. Успенский, русский литературный язык этой эпохи развивался вместе с «щегольской» культурой; так, Кантемир, изображая щеголя в ранней редакции «Сатиры II», в одном ряду с «модой» упоминал «вкус в платьях» и сравнивал его с архитектурным искусством Растрелли (Кантемир 1956, 375; см.: Успенский 2008, 120–123). На этом фоне складывались поэтические интересы столичного дворянства. А. Т. Болотов вспоминает о Петербурге начала 1750‐х гг.:

Светская ныняшняя жизнь уже получала свое основание и начало. Все что хорошею жизнию ныне называется, тогда только что заводилось, равно как входил в народе и тонкий вкус во всем. Самая нежная любовь, толико подкрепляемая нежными и любовными и в порядочных стихах сочиненными песенками, тогда получала первое только надо молодыми людьми господствие, и помянутых песенок было не только еще очень мало, но оне были в превеликую еще диковинку, и буде где какая проявится, то молодыми боярынями и девушками с языка была неспускаема (Болотов 1870, 179).

Сумароков, главный любовный поэт тех лет, своей литературной репутацией и успехом в обществе был обязан светской моде на песни, порожденной бытовыми обыкновениями «хорошей жизни». Если верить Д. Н. Бантыш-Каменскому, первая песня Сумарокова «была принята с восхищением знатнейшими дамами, которыя пели ее пред императрицею, танцовали под голос ея минуеты» (Бантыш-Каменский 1836, 113). Как отметил еще П. Н. Берков, «Две эпистолы» – в прямом противоречии с Буало – отводили песням существенное место в жанровом пантеоне (см.: Берков 1936, 104–112), а в качестве образца предлагали читателям пересказ собственной песни Сумарокова «Прости, мой свет, в последний раз…».

Соответствующий фрагмент «Эпистолы II» вообще представлял собой слепок придворного вкуса. Как видно из слов Болотова, «порядочные», то есть силлаботонические, лирические стихи были модной новинкой, и появление их увязывалось с утверждением новых форм светской общежительности. Именно поэтому Сумароков в характеристике песни пространно пеняет своим собратьям на стиховые огрехи:

О песнях нечто мне осталося представить,

Хоть песнописцев тех никак нельзя исправить,

Которые, что стих, не знают, и хотят

Нечаянно попасть на сладкий песен лад. <…>

Коль строки с рифмами – стихами то зовут.

Стихи по правилам премудрых муз плывут.

Ни ударения прямого нет в словах,

Ни сопряжения малейшего в речах,

Ни рифм порядочных, ни меры стоп пристойной. <…>

(Сумароков 1957, 123–124)

Воспоминания Болотова подтверждают вывод классической работы Ю. М. Лотмана о том, что любовные песни были востребованы в дворянском обществе середины XVIII в., поскольку предоставляли образцы «любовного поведения» и «нормативные выражения различных переживаний любовного чувства» (Лотман 1992б, 27). Обращаясь в этой перспективе к «Двум эпистолам», Лотман проводит неожиданную параллель между «Наставлением хотящим быти писателями», как «Две эпистолы» именовались в поздней редакции, – и любовной литературой, «наставлением хотящим быть влюбленными» (Там же, 28). Эта аналогия основывается на общей для этих несходных текстов культурно-моделирующей функции: «Две эпистолы», канонизировавшие сочинительство в качестве элемента великосветского («щегольского») поведения, поучали ту же дворянскую публику, что и романы. Обобщая в «Эпистоле II» практический опыт светской поэзии, Сумароков инсценировал ее бытовые функции, подразумевавшие взаимопроникновение любовной и поэтической речи и ассимилировавшие речевые ситуации сочинительства и любовного ухаживания:

Слог песен должен быть приятен, прост и ясен,

Витийств не надобно; он сам собой прекрасен;

Чтоб ум в нем был сокрыт и говорила страсть;

Не он над ним большой – имеет сердце власть.

Не делай из богинь красавице примера

И в страсти не вспевай: «Прости, моя Венера,

Хоть всех собрать богинь, тебя прекрасней нет»,

Скажи, прощаяся: «Прости теперь, мой свет! <…>».

Кудряво в горести никто не говорил:

Когда с возлюбленной любовник расстается,

Тогда Венера в мысль ему не попадется.

Ср. выше об элегии:

Любовник в сих стихах стенанье возвещает,

Когда аврорин всход с любезной быть мешает,

Или он, воздохнув, часы свои клянет,

В которые в глазах его Ирисы нет,

Или жестокости Филисы вспоминает,

Или своей драгой свой пламень открывает,

Иль, с нею разлучась, представив те красы,

Со вздохами твердит, прешедшие часы.

Но хладен будет стих и весь твой плач – притворство,

Когда то говорит едино стихотворство;

Но жалок будет склад, оставь и не трудись:

Коль хочешь то писать, так прежде ты влюбись!

(Сумароков 1957, 124, 118; курсив наш. – К. О.)

Сумароков говорил языком светской поэзии, и его поучения одновременно адресовались стихотворцам и любовникам. Так истолковал их анонимный подражатель, чье стихотворное поучение влюбленным сохранилось в числе рукописных сочинений начала 1750‐х гг.:

А как ты станешь о страсти ей говорить,

Романически речь свою не тщись плодить,

Не занимай ты слов плачевных у Расина, —

Любви не вспалит трагедия едина, —

Разумно говори и не рабей тогда,

Возможно угодить и шуткой иногда,

Всех больше жалких слов и слезного притворства,

В речах с любовницей не нада стихотворства.

(Мартынов, Шанская 1976, 144)

В сферу любовного обихода здесь переносятся не только предостережения против «притворства» и «стихотворства» (рифмующихся, как и у Сумарокова), но и рекомендация «разумно говори[ть]» (ср. у Сумарокова, в связи с жанром песни: «Нет славы никакой несмысленно писать» – Сумароков 1957, 124)[10]. Двойной смысл сумароковских назиданий соответствовал многогранному понятию вкуса – светского «искусства нравиться», равно распространявшегося на сочинительство и бытовое обхождение.

При помощи риторики вкуса, вписывавшей эстетический опыт в великосветский бытовой уклад, «Эпистола II» утверждала принадлежность изящной словесности к придворно-аристократическому «социальному канону». Именно так следует толковать музыкальную метафору, которой Сумароков в первых строках эпистолы суммирует свою эстетическую программу:

О вы, которые стремитесь на Парнас,

Нестройного гудка имея грубый глас,

Престаньте воспевать! Песнь ваша не прелестна,

Когда музыка вам прямая неизвестна.

(Сумароков 1957, 115)

Музыка культивировалась при дворе Елизаветы, державшей итальянских певцов и русских певчих, и часто соединялась с литературным материалом, будь то в собственных песнях Сумарокова или в придворных операх (о музыкальной культуре елизаветинского двора см.: Всеволодский-Гернгросс 2003; Огаркова 2004). Штелин, летописец музыкальной жизни этого времени, свидетельствует, что начиная с 1730‐х гг. «при <…> увлечении двора итальянской музыкой, она очень скоро распространилась и среди именитой русской знати. Многие молодые люди и девушки знатных фамилий <…> искусно владели изысканными инструментами и хорошо исполняли итальянские арии» (Штелин 2002, 111–114). «Прямая музыка» придворных исполнителей противостояла плебейству простонародных инструментов, среди которых Штелин называет и «гудок, употребляемый среди черни, особенно матросов. Простые любители этого гнусавящего инструмента играют на нем <…> общераспространенные мелодии»; его струны «звучат скрипуче и назойливо <…> Для их же ушей это звучит довольно приятно» (Там же, 69–71; см.: Клейн 2005в, 229–232).

В «Письме о некоторой заразительной болезни» Сумароков вновь упоминал гудок в качестве социальной эмблемы:

Вышел некогда черт из-под каменнова моста и, опознавшися с подьячим Корчемной конторы, прохаживаяся по городу, шел мимо Петровского кружала [кабака] и услышал огромную музыку и пение: известно, что черти до музыки охотники, а особливо до гудков: и зашел туда по зову подьячева, которой ему объявлял, что в том доме продают разныя напитки, а при том на всякой день представляют оперу, в которой самая лучшая инструментальная музыка, гудки, волынки, рыле, балалайки и протчее, и что самыя тут лутчия певцы и танцовщики, а иногда и баталии представляются <…> (Сумароков, 1787, VI, 354–355).

Кабацкие увеселения, сопровождающиеся звуком гудка, представлены здесь нелепой пародией на оперу – главный торжественно-панегирический жанр петербургского придворного театра, фигурировавший в хвалебных описаниях среди символов утвердившегося в России хорошего вкуса. Сам Сумароков в 1750‐х гг. сочинил два оперных либретто по высочайшему заказу.

В «Двух эпистолах», где упоминание гудка также сочеталось с осуждением взяточников-подьячих, Сумароков апеллировал к придворному социокультурному идеалу, в котором эстетика изящного потребления переплеталась с требованиями служебной этики. В письме «К издателю „Трудолюбивой пчелы“», помещенном в последнем, декабрьском номере сумароковского журнала (1759), литературные труды Сумарокова восхвалялись от имени «некотораго общества, которых благородныя мысли ответствуют знатности их и благорождению: они так ненавидят порок лихоимства, как гонителей онаго почитают» (ТП, 756–757). Этот нормативный идеал придворного и государственного вкуса часто формулировался при помощи музыкальных тропов. Влиятельнейший немецкий теоретик галантной этики Х. Томазий писал в своем манифесте «Речь о том, как следует подражать французам в быту и обхождении» («Discours, welcher Gestalt man denen Franzosen in gemeinen Leben und Wandel nachzuahmen hat?», 1687),

daß also den Namen d’un homme de bon goust derjenige verdienet <…> der sich lieber an einer anmuthigen Laute oder wohlgestrichene Violine als an den besten Brumeisen oder der zierlichsten Sackpfeiffe delectiret <…> der eine vergnügliche und dem gemeinen wesen nüzliche Lebens=Art einer verdrießlichen und pedantischen vorziehet.

[что имени человека с хорошим вкусом заслуживает тот, <…> кто охотнее забавляется на приятной лютне или хорошо выделанной скрипке, чем на лучшей гармошке или благозвучнейшей волынке <…> кто предпочитает приятный и полезный обществу образ жизни педантическому и грубому.] (Thomasius 1994, 13–14)

Переплетение эстетической регламентации с механикой сословного статуса и политической этикой стоит и за теми строками «Эпистолы II», в которых Сумароков непосредственно вводит понятие вкуса:

Тот, кто не гуливал плодов приятных садом,

За вишни клюкву ест, рябину виноградом

И, вкус имея груб, бездельные труды

Пред общество кладет за сладкие плоды.

(Сумароков 1957, 116–117)

А. Юингтон, показавшая первостепенную важность категории вкуса для эстетики Сумарокова, обращает внимание на эти стихи и справедливо отмечает в них «напряжение между буквальным значением вкуса как одного из телесных чувств и переносным значением разборчивости в суждениях» (Ewington 1990, 184).

Используя понятие вкус – по французскому образцу – в переносном значении и канонизируя его в качестве эстетической категории, Сумароков поясняет непривычную для русского читателя кальку при помощи гастрономической аналогии. Аналогии такого рода исполняли двойную роль: с одной стороны, они отсылали к реалиям аристократического быта, а с другой – служили аллегорическим кодом эстетической рефлексии. Отправляясь от двойного значения вкуса и сопоставляя словесность с угощением, Кениг развернуто повествует о кулинарных навыках, принятых «в знатнейших застольях» («an <…> vornehmsten Tafeln» – Canitz 1727, 310). Эстетическое наслаждение он сближает с аристократическим императивом избыточного потребления:

In sinnreichen Schrifften wird so wenig, als dort für eine vornehme Tafel, alles nur schlechterdings zur Noth, sondern auch zur Belustigung verfertiget.

[В остроумных сочинениях, как и в вельможном застолье, готовят не только по необходимости, но и для увеселения.] (Canitz 1727, 317)

Вишня и виноград, упомянутые Сумароковым в качестве достойных ягод, были узнаваемой приметой придворной кулинарной роскоши: так, в 1744 г. Татищев, в ту пору губернатор в Астрахани, сообщал в Петербург, что «ягоды вишня, априкозы, виноград», согласно полученному распоряжению «сымать и отправлять» их ко двору, «выбираюца <…> изо всех обывательских садов, где лутчее есть, и с тех деревьев не только в народ на продажу, но и хозяевам про себя брать воспрещено» (Татищев 1990, 309). В то же время сумароковский образ плодового сада восходит к иносказанию Квинтилиана (Inst. Orat., 8.3.8–11):

Неужели то поле, где увидел одне лилии, фиалки и прозрачные источники, должен я предпочесть обильным жатвам или насаждениям, плодов наполненным? Неужели захотел бы я иметь лучше безплодный явор и искусно подстриженные мирты, нежели обвитый виноградными лозами вяз и маслины, обремененные плодом своим? Пусть будет все сие у людей богатых: я согласен. Но что было бы с ними, когда бы они, кроме сего, ничего другого не имели? Неужели не надобно придавать красоту древу плодотворному? Кто отрицает сие? Я такие древа разсадил бы в порядке и в известном расстоянии. Ибо что красивее дерев, расположенных треугольником, который, куда бы я ни посмотрел, представил бы прямую черту глазам моим? <…> Бегущие слишком вверх маслины я подрезал бы: оне сделались бы круглее и красивее, а между тем большее число ветвей было бы с плодом. <…> Никогда истинная красота не отделяется от пользы: для усмотрения сего не нужно дальнее проницание (Квинтилиан 1834, II, 52–53).

Описание сада и узловой образ плода привычно обозначали на аллегорическом языке преимущественную значимость нравоучительной пользы и вторичность эстетического удовольствия в словесном искусстве (см.: Galand-Hallyn 1994, 126–127). Суждения Квинтилиана проистекали из общей программы воспитания «истинного гражданина, способного управлять общественными и частными делами, умеющаго советами своими содержать спокойствие между сожительствующими, ограждать их законами, назидать здравыми суждениями» (Квинтилиан 1834, I, V). Учение Квинтилиана было востребовано новоевропейской аристократической педагогикой, в частности иезуитами, готовившими своих учеников к государственной деятельности (см.: Flamarion 1998, 1285). Автор французского перевода 1718 г. в посвящении регенту рассуждал о воспитании монархов, в том числе малолетнего Людовика XV, и провозглашал, что трактат Квинтилиана «a tousjours regardé comme le plus propre qu’il y eust à former l’esprit, le goust, & les moeurs des hommes» ([всегда считался наилучшим для воспитания ума, вкуса, и нравов] – Quintilien 1718, без паг.).

Иезуит Грасиан, разработавший учение о вкусе, в трактате о «политичном» поведении «Всесторонний человек» («L’homme universel») дважды обращался к Квинтилиановой аллегории и при ее помощи описывал свойства и задачи словесности:

L’utile et l’agréable sont les fruits de la politesse et de l’ordre. Après le bon choix des fleurs et des plants, ce qui fait l’agrément et l’utilité d’un jardin, c’est la disposition et la culture de ces fleurs et de ces plants. Je dis en quelque sorte le même de tout ouvrage d’esprit. Après le choix judicieux du sujet et des choses, ce qui plaît & ce qui instruit, c’est l’ordre et la politesse qu’on y a mis. <…>

De-là l’on peut passer dans les jardins délicieux de la poésie, mais moins pour s’exercer à cet art, que pour en recueillir les beautés. La lecture des poètes n’est pas seulement à l’esprit un plaisir, elle lui est un très grand avantage, une sorte de nécessité. Cependant, si l’on est trop sage pour se faire de la poésie un métier, on n’est pas si peu poète, qu’on ne sache tourner un vers dans l’occasion; mais il faut s’en tenir là. On lit donc tous les vrais poètes, c’est-à-dire tous ceux qui ont excellé: leurs ouvrages sont semés de sentences judicieuses, de pensées sublimes, de sentiments nobles, de tours éloquents, d’expressions heureuses; en un mot, de mille traits en tout genre, qui forment l’esprit, qui l’élevent, qui l’embellissent.

[Польза и приятство суть плоды учтивости и порядка. Пользу и приятство саду создает не только искусный отбор цветов и насаждений, но и их расположение и уход за ними. В известном отношении то же самое можно сказать обо всех произведениях ума. Не только выбор темы и предмета нравится и наставляет, но и порядок и учтивость в их расположении. <…>

Оттуда можно перейти в сладостные сады поэзии, не с тем чтобы практиковать сие искусство, но более затем, чтобы собирать его красоты. Чтение поэтов не только удовольствие ума: оно приносит ему великую пользу, и едва ли не необходимо. Поэтому, хотя мудрость не дозволяет сделать стихотворство своим ремеслом, нет ничего недостойного в том, чтобы иметь стихотворческий дар и сочинять по случаю; однако этим следует ограничиться. Необходимо читать всех истинных поэтов, то есть тех, кто преуспел в этом искусстве. Их сочинения исполнены разумными суждениями, высокими мыслями, благородными чувствами, красноречивыми оборотами, счастливыми выражениями; одним словом, тысячью свойств разного рода, которые образуют, возвышают и украшают ум.] (Gracian 1994, 119, 162)

Аллегория сада становится ключевым поэтологическим символом «Эпистолы II», поскольку подчиняет эстетическое переживание сословным ценностям. Таково было вообще устройство придворного вкуса, закрепленного в «Двух эпистолах». Не рекомендуя поэзию в качестве особого «ремесла», Грасиан регламентирует ее применения исходя из требований «политичного» существования. Аристократические навыки культурного потребления, значимый атрибут социального превосходства, противостояли специальной учености. Как показывает на материале более поздней эпохи Бурдье, вкус как атрибут элитарного социального канона требует умения «облекать практические предпочтения в квазисистематическую форму и выстраивать их вокруг осознанных принципов», так что «квазисистематичность формальной эстетики подменяется объективной систематичностью „эстетики в себе“, порожденной практическими принципами вкуса» (Bourdieu 1984, 67).

«Практические принципы» аристократического вкуса – те самые «учтивость и порядок», о которых говорит Грасиан, – обобщалась в эстетическом регламенте «Двух эпистол», перенимавших некоторые функции дворянских учебников. Свои рекомендации Сумароков обосновывал не ссылками на классических теоретиков (имя Аристотеля не встречается в его критических сочинениях, кажется, ни разу), но – как мы видели на примере сатиры и песни – практическими закономерностями бытования литературы[11]. Эстетические достоинства словесности, относившиеся к сфере вкуса, оценивались с точки зрения общественной морали. Сам Сумароков писал позднее: «Пиит каков бы ни был, не будет полезен обществу без проповедания добродетели и без умножения вкуса» (Сумароков 1787, VI, 245).

V

Точкой отсчета для понимания литературы, декларируемого Сумароковым, служила не только ученая традиция, но и социальные практики назидательного чтения – одной из канонических форм аристократического досуга, обозначавшегося горацианской формулой «полезное с приятным». Буало в «Поэтическом искусстве» описывает при помощи этой формулы ожидания просвещенного читателя:

Чтоб обильна Муза и плодоносяща в сто

Всюду прилагала к сладкому полезно что;

От пустыя мудрый чтец бегает забавы,

Мнит свои он исправлять, и гуляя, нравы.

(Тредиаковский 2009, 47)

Сумароков подражал рекомендациям Буало и развивал их в смежных фрагментах «Эпистолы II», где нравоучительные жанры сатиры и комедии рассматривались с точки зрения их воздействия на публику:

Для знающих людей ты игрищ не пиши:

Смешить без разума – дар подлыя души. <…>

Свойство комедии – издевкой править нрав;

Смешить и пользовать – прямой ея устав. <…>

В сатирах должны мы пороки охуждать,

Безумство пышное в смешное превращать,

Страстям и дуростям, играючи, ругаться,

Чтоб та игра могла на мысли оставаться

И чтобы в страстные сердца она втекла:

Сие нам зеркало сто раз нужняй стекла.

(Сумароков 1957, 121–122)

Зеркало было традиционной эмблемой сатирического жанра. Кантемир пишет – вслед за Буало – в сатире IV:

<…> всяк в сем зеркале, как станет смотрети,

Мнит, зная себя, лицо свое ясно зрети.

(Кантемир 1956, 110; ср.: Щеглов 2004, 228)

Сумароковская обработка этого мотива указывает, однако, на более общие его социокультурные импликации. В соответствующей строке можно усмотреть выпад против Ломоносова, к лету 1748 г. после многолетних усилий добившегося строительства Химической лаборатории, где предполагалось изготавливать «стекла разных цветов, которые бы к <…> художествам годны были» (Ломоносов, IX, 48). Этот выпад, видимо, неслучаен; он повторится десятилетие спустя в письме Сумарокова Шувалову: «Я <…> не хуже Ломоносова, хотя и бисера не делаю» (Письма 1980, 87). Противопоставляя специальную науку изящной словесности, Сумароков апеллировал к аристократическому культурному канону. Вкратце рассматривая «социальную ситуацию характерных для придворно-синьориального общества форм знания и литературы», Элиас указывает, что придворный вкус ставил естественно-научные занятия ниже нравоучительных жанров, прививавших необходимое в придворной конкуренции практическое «знание о нравах и характерах людей» и искусство «наблюдения за самим собой с целью дисциплинировать себя в общественно-придворном обиходе» (Элиас 2002, 131–134). В «Совершенном воспитании детей» интересы дворянина описаны следующим образом:

К странным и различным наукам света не очень жаден; ведая, что ум человеческой от них нетолько в смятение, но и в умаление приходит. Он о изучении того наиболее старается, что доброму и честному человеку необходимо знать надлежит <…> Он о всяком деле или материи лутчих писателей книги выбирая мало читает, да много помнит и разсуждает: а изо всего лутчее избирая, к пользе себе и другим в действо произвесть старается. <…> Буде чему учится или книги читает, то все сие для приведения себя в лутчее совершенство, а не для того делает, чтоб перед людьми ученым и премудрым казаться. <…> Он сие за безумие почитает, чтоб человеку нужное и полезное учение <…> оставя, в опасное и безполезное любопытство (куриозность) углубляться (СВ 1747, 207–209).

Чтение относилось к числу процедур сословного самосовершенствования, которое, собственно, и обозначалось эмблематическим мотивом зеркала. В «Придворном человеке» Грасиан говорит: «Подлинно себя не зная, никогда господином над собою быть не можно. На лицо зеркал много, а на разум ни одного нет» (Грасиан 1742, 79–80). О том, как работало такое чтение, свидетельствует эпизод из «Записок» Екатерины. В середине 1740‐х гг. она встретила опытного наставника в придворной жизни, который

<…> мне сказал, что пятнадцатилетний философ не может еще себя знать и что я окружена столькими подводными камнями, что есть все основания бояться, как бы я о них не разбилась, если только душа моя не исключительного закала; что надо ее питать самым лучшим чтением, и для этого он рекомендовал мне «Жизнь знаменитых мужей» Плутарха, «Жизнь Цицерона» и «Причины величия и упадка Римской республики» Монтескье. Я тотчас же послала за этими книгами, которые с трудом тогда нашли в Петербурге, и сказала ему, что набросаю ему свой портрет так, как себя понимаю, дабы он мог видеть, знаю ли я себя или нет (Екатерина 1990, 40).

Европейская «вольтеромания», к которой апеллировали «Две эпистолы» Сумарокова, основывалась на такого рода практиках придворно-аристократического чтения. Открывая свою прославленную переписку с Вольтером, Фридрих II, носитель классических «придворных воззрений» на литературу (Элиас 2001, I, 67–70), признавался в разборчивости и презрении к обыкновенной поэзии, но делал исключение для стихотворений своего корреспондента:

Vos Poësies ont des qualités qui les rendent respectables, et dignes de l’admiration et de l’étude des honnêtes-gens: elles font un cours de Morale, où l’on aprend à penser et à agir.

[Ваши стихотворения заслуживают своими свойствами уважения, восхищения и изучения со стороны порядочных людей, поскольку представляют собой курс морали, обучающий их мыслить и действовать.] (Voltaire 1821, 12)

Как мы уже видели, к середине 1740‐х гг. слава Вольтера достигла и России. Екатерина в 1746 г. просила мать «присылкою его сочиненных книг поспешить» (Писаренко 2009, 90). По собственным воспоминаниям, в ту пору она «целый год <…> читала одни романы; но, когда они стали мне надоедать <…> мне попались под руку произведения Вольтера; после этого чтения я искала книг с большим разбором» (Екатерина 1990, 66). Сумароков, по свидетельству Тредиаковского желавший считаться «первенствующим нашим Волтером» (Пекарский 1870–1873, II, 256), также претендовал на роль поэта для «честных людей» (Письма 1980, 164).

Навыки культурного потребления, утверждавшиеся при русском дворе вместе с модой на сочинения Вольтера и Сумарокова, отвечали «нуждам придворно-светской жизни и потребности в социальном обособлении» (Элиас 2002, 132). «Эпистола II» следовала «Храму вкуса», в котором Вольтер обращался к благородному юношеству и представлял образованность и литературные занятия свойствами придворной цивилизации:

Il me reste à dire un mot sur notre jeune noblesse, qui emploie l’heureux loisir de la paix à cultiver les lettres et les arts; bien différents en cela des augustes visigoths, leurs ancêtres, qui ne savaient pas signer leurs noms. <…> Il faut seulement que les graves critiques, aux yeux desquels il n’y a d’amusement honorable dans le monde que le lansquenet et le biribi, sachent que les courtisans de Louis XIV, au retour de la conquête de Hollande, en 1672, dansèrent à Paris sur le théâtre de Lulli <…> A plus forte raison doit-on, je crois, pardonner à la jeunesse d’avoir de l’esprit dans un âge où l’on ne connaissait que la débauche. Omne tulit punctum qui miscuit utile dulci.

[Мне остается сказать кое-что о нашем благородном юношестве, употребляющем досуг по случаю мира на занятия словесностью и искусствами. Оно отличается в этом от державных вестготов, своих предков, не умевших подписать своего имени <…> Суровым критикам, на чей взгляд в мире нет достойного увеселения, кроме ландскнехта или бириби, следует знать, что придворные Людовика XIV, вернувшись после завоевания Голландии в 1672 г., танцевали в Париже на театре Люлли. <…> Тем более должно, кажется мне, простить юношеству обладание рассудком в возрасте, когда обычно знакомы только с развратом. Omne tulit punctum qui miscuit utile dulci.] (Voltaire 9, 209–210)

В последней строке Вольтер в очередной раз возвращается к стиху Горация: «Тот пиит удостояется токмо от всех обще похвалы, который соединяет полезное с приятным, услаждая читателя и совокупно преподая ему наставление» (Тредиаковский 2009, 63). Гораций обращался к римским аристократам, и Вольтер применяет его формулу к культурному существованию двора, совмещающего высокую политику с образованностью и театральными увеселениями.

Эта придворная программа стоит за сумароковской характеристикой комедии. Буало отводил место комедии в сфере обитания высших сословий, советуя комедиографам: «Смотрите нрав двора и быт градских жильцов», – и желал, чтобы Мольер

<…> да угодит он больше простакам [peuple],

Кривляний не давал так часто игрокам.

(Тредиаковский 2009, 44)

Вольтер в «Храме вкуса» тоже сожалел, что Мольер слишком часто сочинял для «простонародья» («pour le peuple»), вместо того чтобы обращаться исключительно к «знатокам» («connaisseurs» – Voltaire 9, 204). Сумароков буквально повторял эти рекомендации комедиографу: «Для знающих людей ты игрищ не пиши». Список персонажей, рекомендованных в «Эпистоле II» будущему драматургу, представлял собой слепок сословной иерархии, увенчанной монархом и придворной аристократией:

Посадский, дворянин, маркиз, граф, князь, владетель

Восходят на театр.

(Сумароков 1957, 119)

Среди французских комедий, игравшихся на придворном театре Елизаветы Петровны, была комическая безделка Ф. Пуассона (Philippe Poisson) «Скоровыдуманная для деревни» («L’ Impromptu de campagne»), исполненная весной 1746 г. (см.: Осповат 2009б). Ее главный герой, рассуждая о незазорности театрального ремесла для дворянина, доказывал нравоучительную пользу комедий при помощи той же метафоры зеркала, которую Сумароков использовал для описания комедии в «Эпистоле II»:

La comédie est belle,

Et je ne trouve rien de condamnable en elle;

Elle est du ridicule un si parfait miroir,

Qu’on peut devenir sage à force de s’y voir.

Elle forme les mœurs, et donne à la jeunesse

L’ornement de l’esprit, le goût, la politesse.

Tel même qui la fait avec habileté,

Peut, quoi qu’on puisse dire, en tirer vanité.

La comédie enfin, par d’heureux artifices,

Fait aimer les vertus et détester les vices;

Dans les âmes excite un noble sentiment,

Corrige les défauts, instruit en amusant;

En morale agréable en mille endroits abonde;

Et, pour dire le vrai, c’est l’école du monde.

[Комедия прекрасна,

Я не нахожу в ней ничего предосудительного.

Она столь безупречное зеркало смешного,

Что можно стать мудрецом, посмотрев ее.

Она образует нравы и сообщает юности

Украшения ума, вкус, учтивость.

Тот, кто практикует ее умело,

Может, что бы ни говорили, гордиться этим.

Комедия, наконец, искусными хитростями

Внушает любовь к добродетели и отвращение к пороку.

Она возбуждает в душах благородное чувство,

Исправляет пороки, наставляет развлекая.

Она в тысяче мест изобилует приятным нравоучением

И, сказать правду, она – школа света.]

(Poisson 1804, 458–459)

Включая идею горацианскую приятного нравоучения («смешить и пользовать»), вокруг которой строилось понимание литературы как таковой, в характеристику комедии, Сумароков вписывал ее в специфическую стилистику придворных увеселений.

Придворная культура развлечений и сопутствующий ей комедийный репертуар составляли практическую точку отсчета для дидактической программы «Эпистолы II». Теоретическим средоточием этой программы был жанр классической сатиры, однако в литературной практике елизаветинской эпохи он не прижился, несмотря даже на сатирическое оживление начала 1750‐х гг.: при всем почтении и интересе к покойным классикам жанра, публичное осмеяние современных общественных обыкновений плохо вписывалось в абсолютистский уклад. Рукописная полемика вокруг «Сатиры на петиметра» быстро обнаружила, что, по выражению современника, «почти все ненавидят сатирический род стихов» (Серман 1964, 100). Показательно, что ни одна из сатир этого времени не попала в печать. Напротив того, комедии входили в число привычных атрибутов придворного быта. Как следует из комментариев Беркова, даже очерк сатирического жанра в «Эпистоле II» на деле отсылал к известным французским комедиям – «Тартюфу» Мольера, «Всеобщему другу» А. Леграна и «Наследнику» Ж. Ф. Реньяра (см.: Сумароков 1957, 529). По крайней мере одна из этих пьес игралась во второй половине 1740‐х гг. на придворном театре (см.: Писаренко 2009, 96). В годы, последовавшие за «Двумя эпистолами», сам Сумароков добился успеха в качестве не сатирика, но гордого своей ролью сочинителя и постановщика пьес для «увеселения двора» (Письма 1980, 83).

ЧАСТЬ

II

Лирика власти

Глава III

«Тою князи повелевают»: политическое богословие духовной лирики

I

В конце 1743 г. в Петербурге увидела свет помеченная уже следующим годом книжка Ломоносова, Сумарокова и Тредиаковского «Три оды парафрастические псалма 143, сочиненные чрез трех стихотворцов, из которых каждый одну сложил особливо». Помимо предуведомления, излагавшего различавшиеся воззрения трех поэтов на свойства ямба и хорея, их переложениям был предпослан эпиграф из «Науки поэзии» Горация:

Сим образом искусные стихотворцы и их

Стихи честь и славу себе получают.

(Trediakovskij 1989, 426)

Этот эпиграф, отсылавший к авторитетной поэтике, указывал на литературные задачи авторов брошюры, далеко не ограничивавшиеся вопросами стихотворной техники. Стихи Горация заимствованы из рассказа о происхождении поэзии, который в позднейшей передаче Тредиаковского выглядит так:

Орфей, священный и толкователь воли божеския, прежде в лесах живущих людей отвел от взаимного убийства и от мерзкия пищи, а за сие приписывают ему, что он укротил тигров и свирепых львов. Прославился и Амфион, Тебанския создатель крепости, что он в движение приводил игранием своея лиры дикие камни и сладким словом оные влек, куда ему надобно было. В древние времена в сем состояла мудрость, чтоб отличать общее от собственного, священное от мирского, чтоб запрещать скверное любодеяние и подавать правила к сожитию сочетавшимся законно, чтоб городы строить и уставы вырезывать на дереве. Сим честь и славу божественные прорицатели и их стихи себе получили. После сих знаменитый Гомер и Тиртей мужественные сердца на военные действия изострил стихами. Стихами ответы давались божеские. Стихами исправляемы были нравы, и все учение состояло. Стихами приходили пииты и у царей в милость (Тредиаковский 2009, 65).

А. Б. Шишкин в специальном исследовании обращает внимание на эпиграф к «Трем одам парафрастическим…» и устанавливает его источник, однако сводит его значение к вопросам поэтического мастерства (см.: Шишкин 1983, 236–238). Между тем, как мы видели в главе I, горацианский взгляд на поэзию ассоциировался с ее нравоучительной способностью «подавать правила». Если идея «исправления нравов» могла связываться даже с любовным романом, то священные библейские книги тем более соответствовали этой установке. В «Сочинениях и переводах» Тредиаковский приводил суждение Роллена, который причислял «Пророков и Псалмы» к образцам нравоучительной поэзии: «<…> в них блещет своим величественным сиянием оная существенная поэзия <…> подающая наставление без отвращения от себя» (Тредиаковский 2009, 108). Однако эпиграф из Горация не только напоминал об общей нравоучительной пользе псалмов, хорошо известной каждому христианину. Его условное повествование о первобытных временах соотносило поэзию с устройством монархической государственности, приобщало поэтическое искусство к учреждению обществ, к царской власти, к войнам и управлению подданными.

Горацианский взгляд на поэзию позволял вписать духовную лирику в общий горизонт политико-дидактической словесности. В 1727 г. Феофан адресовал Петру II латинскую горацианскую оду, включавшую в себя парафразу 100‐го псалма, в котором, по словам самого Прокоповича, «государских должностей аки зерцало представляется» (Прокопович 1961, 101). Как заключает К. Ю. Рогов, в своем переложении, которое Тредиаковский потом объявлял образцовым, «Феофан предельно актуализирует содержание псалма <…> посредством перевода его в иной, нецерковнославянский культурно-лингвистический контекст и таким образом придает каноническому тексту характер не просто религиозно-политической доктрины, но даже программы конкретных царских действий и жестов», «модели „императорского благочестия“» (Рогов 2008, 28).

Политический подтекст был вообще свойствен новоевропейским поэтическим переложениям Библии. Начиная по меньшей мере с Клемана Маро, в середине XVI в. переводившего псалмы при французском дворе и выпустившего их с посвящением королю Франциску I, полные и частичные стихотворные парафразы Псалтыри зачастую были своего рода слепком придворного благочестия (см.: Jeanneret 1969, 350–359, 455–467; Bach, Galle 1989, 190–193; Ahmed 2005, 53–65; Boucher 2005; Quitslund 2008, 19–57). Это относится и к «Псалтыри рифмотворной» Симеона Полоцкого (1680), посвященной царю Федору Алексеевичу и, по сохраненной Татищевым легенде, создававшейся при его личном участии (Татищев 1968, 175; см.: Николаев 1996, 113–114). Как отмечает Бет Квитсланд, «в последнее время стало своего рода общим местом представление о том, что тематика стихотворных переложений псалмов начала Нового времени отображала политические обстоятельства их создания. В самом деле, толкователи эпохи Возрождения приписывали авторство всех или многих псалмов Давиду – царю, испытавшему до и после своего восшествия на престол едва ли не все возможные политические бедствия, тем более что древнееврейские надписания соотносили некоторые из псалмов с его бурной личной и политической биографией» (Quitslund 2008, 28). Рассматривая корпус немецких переложений Псалтыри XVII в. и сопутствующих им теоретических деклараций, К. П. Эвальд заключает, что они «пропагандируют ценности, нормы, взгляды и потребности, обосновывающие общественный порядок и способствующие его устойчивости». Эту функцию духовной поэзии исследователь возводит к политической роли религии как таковой, обеспечивавшей в Европе начала Нового времени символическую легитимацию общественного устройства (Ewald 1975, 264–289, 328–334; см. также: Mauser 1976, 196–311).

За литературной практикой псалмодических парафраз стояла определенная традиция политической рефлексии, которую можно назвать politica christiana и которая толковала священные книги как свод гражданского знания (см., напр.: Tadmor 2010, 119–131). Она вполне укоренилась в России, привычной к «сакрализации монарха». Осмысление политического господства в понятиях христианского благочестия порождало при европейских дворах своего рода монархический культ (см., напр.: Живов, Успенский 1996; Monod 2001; Агамбен 2018). Эрнест Зицер, описывая символический язык петровского двора, обнаруживает там важнейший библейский субстрат, свидетельство «процесса самосакрализации, благодаря которому приближенные царя увидели в себе светских апостолов августейшей харизмы» (Зицер 2008, 14). На этом фоне, как указывает исследователь, необходимо рассматривать духовные сочинения Феофана Прокоповича, «катехизаторствовавшего» при дворе и очерчивавшего языком священного предания корпоративное самосознание правящего слоя, «команды высших чиновников „регулярного“ государства»: «Но к вам да обратится слово, честнии, благородныи, чином и делом славнии и таковии, их же мочно общенародным имянем позывати: о Россие!» (Прокопович 1961, 91; Зицер 2008, 151–157, 187).

Через восемь лет после «Трех од парафрастических…», в 1751 г., увидела свет новая, «Елизаветинская», редакция церковнославянской Библии – одно из главных культурных и издательских предприятий елизаветинского царствования. Эта книга, необходимо оказавшаяся в самом средоточии официального благочестия, предварялась посвящением императрице и, согласно его формулировкам, содержала в себе «вся, яже Тебе, и всему достоянию Твоему к благополучному в сем мире житию и к непреложному небесному блаженства стяжанию потребная». Вслед за тем воспроизводилось предисловие к изданию 1663 г., выпущенному при покровительстве царя Алексея Михайловича. Здесь при помощи ходячей ветхозаветной цитаты (Притч. 8:15–16) действующие принципы абсолютистского государственного устройства отождествлялись с «Божественной премудростью»: «Тою царие царствуют, и законницы правду разсуждают: Тою князи повелевают, и силнии пишут правду» (Библия 1757, л. 4 об., 6). Среди панегирических девизов, пущенных в ход в честь коронации Елизаветы в 1742 г., фигурировали слегка измененные стихи Второзакония (17:18–19): «И будет, егда сядет Царь на престол славы своея, да впишет себе закон сей в книги, и да чтет во вся дни жития своего» (Старикова 2005, 314; курсив наш. – К. О.).

Придворная моралистика тоже сближала наставления в политической практике с истинами вероучения. В 1734 г. Татищев поучал своего сына в преддверии службы:

<…> нужно тебе со вниманием читать письмо святое, то есть Библию и Катихисм, а к тому книги учителей церковных <…> Також печатанные в наше время: Истолкование десяти заповедей и блаженств, которыя за Катехисм, а Малой букварь, или Юности честное зерцало, за лучшее нравоучение служить могут (Татищев 1979, 137).

В один ряд с «Юности честным зерцалом» Татищев ставит духовные сочинения Феофана: «Христовы о блаженствах проповеди толкование» (СПб., 1722) и букварь «Первое учение отроком» (первое изд.: СПб., 1721), включавший изъяснение молитвы «Отче наш», евангельских «блаженств» и десяти заповедей. Переведенный С. С. Волчковым трактат Грасиана «Придворной человек», в 1735 г. отосланный Бироном на рассмотрение Феофану, а позднее заслуживший высочайшее одобрение Анны Иоанновны и дважды напечатанный (в 1741 и 1760 гг.), подытоживал уроки придворной морали требованием «наконец быть святому» (Грасиан 1760, 363). Тот же Волчков, как мы уже упоминали, перевел в 1743 г. и посвятил наследнику престола трактат Бельгарда «Истинной християнин и честной человек: то есть соединение должностей християнских с должностьми жития гражданскаго» (изд.: СПб., 1762).

Можно заключить, что при русском дворе сложилось своеобразное политическое благочестие. Согласно емкой формуле Ю. М. Лотмана и Б. А. Успенского, в послепетровской России «государственная служба превращается в служение Отечеству и одновременно ведущее к спасению души поклонение Богу. Молитва сама по себе, в отрыве от „службы“, представляется Петру ханжеством, а государственная служба – единственной подлинной молитвой» (Лотман, Успенский 1996б, 131). Обер-гофмейстер Елизаветы Х. В. Миних в «Проекте генерального придворного регламента» предлагал исправлять нравы придворных служителей по наставлениям 100‐го псалма:

<…> обретающиеся в вышних и знатнейших придворных чинах <…> должны подчиненным подавать образ благочестивого и добродетельнаго жития <…> никто б в сем обмануться не мог, ежели б себя искусил и себя о житии своем разсудил, следуя 100 псалму, в котором <…> хотя кратко, однако весьма явственно показано, какие поступки придворному служителю приличны и которые неприличны (АВ II, 450; см.: Агеева 2007).

Рассуждение Миниха очень показательно для придворных прочтений Псалтыри. Псалом одновременно рассматривается тут как инструкция для корпоративного существования двора и как инструмент продиктованной этим существованием личной дисциплинарной интроспекции. Так, согласно уже приводившемуся выводу Б. П. Маслова, в эту эпоху складывался «новый тип субъективности: на основе представления о задолженности христианина появляется концепция гражданского долга как внутреннего нравственного императива» (Маслов 2009, 247). Этот «тип субъективности» конструировался и канонизировался в XVIII в. в духовных стихотворениях, в которых лирический герой обеспечивал обычно основную тему. Как устанавливает на немецком материале Эвальд, задачей псалмодической поэзии было «воспитание человека добродетельного и покорного общественной норме» (Ewald 1975, 333–334).

О том, что переложения псалмов, в том числе «оды парафрастические псалма 143», исполняли эту роль и при русском дворе, красноречиво свидетельствует воспитатель Павла Петровича С. А. Порошин. В январе 1765 г. он записал:

Часу в седьмом приехал опять Его Преподобие отец Платон. Разговорились мы о разных родах стихосложения, о ямбе, о хорее и о дактиле. Читал я шестую духовную оду г. Ломоносова, преложение псалма 143, также осьмую выбранную из Иова (Порошин 2004, 150).

Как и сами авторы брошюры 1744 г., Порошин переходит к переложениям псалмов от разговора «о разных родах стихосложения». Однако состав собеседников и их культурно-педагогические установки, подробно очерченные в порошинских «Записках», не позволяют свести январскую беседу в покоях наследника к стиховедческим вопросам.

И сам Порошин, и Платон Левшин, духовный наставник Павла, и Никита Панин, ответственный за его воспитание, были почитателями поэтического дара Ломоносова. Порошин читал и хвалил наследнику сочинения «стихотворца века блаженной памяти бабки его высочества Елисаветы Петровны», а Платон после смерти Ломоносова в апреле 1765 г. «сожалел, возбуждая к тому и великого князя» (Там же, 129–130, 199). Панин еще в 1760 г. в особой записке «о воспитании его императорского высочества» писал:

Что касается о добром научении собственнаго нашего языка, хотяб Россия еще и не имела Ломоносовых и Сумароковых, тоб, при обучении закона, чтение и одной древняго писания псалтири уже отчасти оное исполнило (Панин 1882, 318).

Заявленная здесь преемственность новой поэзии по отношению к духовной литературе объясняет место ломоносовских переложений в круге чтения наследника. В более раннем «Письме о порядках в обучении наук» (1757) Порошин предлагал искать в «священных Российских книгах» одновременно образцы «красноречия» и «спасительные наставления» (Порошин 1757, 138–139). По словам Панина, воспитание Павла должно было основываться «на учении самаго Спасителя нашего о человеческих стараниях», которое подразумевало

<…> чувствительное познание своего Творца; Его святое намерение в создании нас, и нашей за то Ему посвященной должности. Первое происходит тогда, когда уже наполнится сердце любовию и повиновением к Нему и ко власти, от Него постановленной; второе – от сердечнаго желания о точном исполнении своего звания, для которых на свет производимся; третие от ревности и попечения – учинить себя способным к исполнению долга того звания (Панин 1882, 317).

Христианская «должность» прочно вписана здесь в секулярные политические иерархии и отождествлена с политическим рвением «о точном исполнении своего звания». Этому политическому благочестию Панин подчиняет и назидательное чтение Писания:

<…> он сам в своем чувствии откроет духовной и естественной закон, которой Бог безпосредственно предписал откровением священнаго писания, и в здравой совести Своим избранным помазанным, яко Его во плоти наместникам, о попечении народнаго благосостояния в сей времянной жизни (Там же).

Духовное наставничество Платона Левшина тоже следовало политико-богословской логике. В 1764 г. Платон поднес своему воспитаннику «Рассуждение о Мельхиседеке», упомянутом в Псалтыри ветхозаветном царе-священнике и предтече Христа: «Христос кроме того, что Священник, есть Царь, царствующий духовно в церкви своей: и Мельхиседек кроме священства был и Царь» (Платон 1780, 236). В другой раз, толкуя наследнику последний разговор апостола Петра с Иисусом, который «поручил ему паству свою», Платон «заключил, что тем и государям повелевается любить народ свой, врученный от Бога, что народ есть паства, государь пастырь и проч.» (Порошин 2004, 64). На этом фоне предпринятое двумя наставниками Павла чтение псалмов царствующего пророка Давида в отечественных переложениях заставляет задаться вопросом об их политико-богословской основе.

II

Предпосланный «Трем одам парафрастическим…» эпиграф из Горация и стоявшая за ним идея нравоучительной словесности должны были вызвать у первых читателей вполне определенные литературные ассоциации, отчасти очерченные Ю. В. Стенником (1984, 104). В 1743 г., когда задумывалось и осуществлялось тройственное состязание, в Петербург был переправлен итоговый рукописный сборник стихотворений Кантемира, переводчика и подражателя Горация. Как мы уже видели, для соперничавших перелагателей 143‐го псалма Кантемир был, безусловно, крупнейшей фигурой немноголюдного русского Парнаса. «Три оды парафрастические…» адресовались той же немногочисленной публике, что и сборник Кантемира. Строки из «Науки поэзии», вынесенные в эпиграф к брошюре, Кантемир использовал в предисловии к своим переводам, говоря о самом Горации: «<…> его сочинения <…> заслужили себе отменную похвалу и почтение» (Кантемир 1867–1868, I, 388).

В двух своих «песнях», или одах, Кантемир дал образцы лирической формы, сочетавшей горацианскую поэтику с библейскими и христианскими темами. «Основание» оды «Противу безбожных», по словам авторских примечаний, было «взято из 34 Горациевой в книге I», однако «доказывается в ней бытие божества чрез его твари» (Кантемир 1956, 203). Сходный жанровый эксперимент осуществлялся в оде «О надежде на бога»:

Видишь, Никито, как крылато племя

Ни землю пашет, ни жнет, ниже сеет;

От руки высшей, однак, в свое время

Пищу, довольну жизнь продлить, имеет.

Лилию в поле видишь многоцветну —

Ни прядет, ни тчет; царь мудрый Сиона,

Однако, в славе своей столь приметну

Не имел одежду. Ты голос закона,

В сердцах природа что от век вложила

И бог во плоти подтвердил, внушая,

Что честно, благо, – пусть того лишь сила

Тобой владеет, злости убегая.

О прочем помысл отцу всемогущу

Оставь, который с облак устремляет

Перуны грозны и бурю, дышущу

Гибель, в приятно ведро обращает.

Что завтра будет – искать не крушися;

Всяк настоящий день дар быть считая,

Себе полезен и иным потщися

Учинить, вышне наследство жадая.

Властелин мира нужду твою знает,

Не лишит пищи, не лишит одежды;

Кто того волю смирен исполняет,

Не отщетится своей в нем надежды.

(Там же, 197)

В примечании Кантемир пояснял:

Основание сей песни взято из Евангелия и из Горация. Чудно, сколь меж собою Спаситель и римский стихотворец согласуются в совете о отложении лишних попечений и сколь от того разгласные заключения производят. Смотри в святом Евангелии от Матфея, гл. 6, ст. 28 и от Луки, гл. 12, ст. 27, да Горациеву оду 9 книги I (Там же, 204).

Расхождение между Евангелием и «римским стихотворцем» связано с нравственными уроками Горация: его ода советует читателю предаться светским и любовным утехам. В пояснениях к ней П. Санадон, еще один известный французский комментатор, писал о Горации: «Franc Epicurien, il tire, pour ainsi dire, parti de tout en faveur de la volupté» ([Истинный эпикуреец, он все, так сказать, оборачивает к сластолюбию] – Horace 1756, 106). Однако напоминание об отброшенных в русском переложении гедонистических темах Горация не отражало общих взглядов Кантемира на римского поэта, ценимого более всего за нравоучительные сочинения. Лирический гедонизм классика служил скорее контрастным фоном для поэтического назидания, разворачивавшегося в сложной стилистической партитуре оды: наряду с вариациями Евангелия и Горация (в строфах 1–2 и 4–6) ее изощренный лирический синтаксис, выстроенный по латинским поэтическим образцам, вмещает элементы латинизированного языка петровской политической прозы.

Вслед за автором «Посланий» Кантемир обращает к придворной публике уроки политической морали. В его собственной «Сатире II» и в переведенном им послании Горация I, 2 важнейшим уроком оказывается осуждение «сластолюбия» и апология деятельной жизни. Гораций, как мы помним, обращается к Лоллию, который был «человек в правительстве не меньше чем в любомудрии искусный», и разъясняет ему нравоучительный смысл поэм Гомера: «молодые придворные Алциноя», чье «житье <…> состояло в праздности и в сластолюбии», противостоят деятельному Улиссу, в котором представлен «[д]обродетели <…> и мудрости силы / Полезный <…> образец» (Кантемир 1867–1868, I, 409–411). В оде «О надежде на бога» осуществляется тот же механизм нравоучительного чтения, маркированный значимой фигурой адресата.

Ода обращена к старинному другу поэта кн. Н. Ю. Трубецкому, которому вообще была отведена важная роль в поэтическом корпусе Кантемира. Ему посвящена «Сатира VII. О воспитании», а также весь итоговый рукописный сборник 1743 г.:

Книжку забавную тебе дам, другу,

Никито, ты мои стишки с досугу

Охотно прежь сего чел <…>

(Кантемир 1956, 522)

К этому времени Трубецкой вошел в число первейших вельмож империи: он занимал высокий пост генерал-прокурора Сената и пользовался исключительным влиянием при дворе. Среди стихотворений Кантемира находится особое «Письмо… к князю… Трубецкому», посвященное его пожалованию «тайным действительным советником и генерал-прокурором» в 1740 г.:

Слышу, что нужны труды твои судит

Матерь народов, коих она любит,

Сколько ее – бог, и бдеть тебя нудит,

Чтоб чин и правда цвела в пользу люду,

И в суде страсти вески не качали,

Чтоб был обидчик слаб себе в остуду,

И слезы бедных на землю не пали.

Нудит приятно кто в путь правой славы

Ввлекает славы любителя иста.

Сколько отрады сулят твои нравы

Честны и тихи! сколько твоя чиста

Совесть сулит тем, коих утесняя

Нападок, нужда и ябед наветы,

С зарею вставши, печально зевая,

Слепой девицы ждут косны ответы!

(Там же, 214)

Льстя могущественному другу, чье покровительство могло стать существенным подспорьем для карьерного роста, Кантемир стилизовал его облик в соответствии с постулатами служебной этики. Согласно авторским пояснениям, в этих стихах «описана должность генерал-прокурора», а в виде «слепой девицы» изображается «суд», поскольку «судьи не должны взирать на лица тех, коих судят, но правду чинить равномерно сильному – как слабому, убогому – как богатому» (Там же, 218). Эта формула восходит к переведенному по личному приказу Петра I трактату С. Пуфендорфа «О должности человека и гражданина», который Кантемир в примечании к сатирам имел случай рекомендовать своим читателям:

Которые судиами поставлени, свободное к себе пришествие всем да позволяют, народ от утеснения силнеиших да защищают. Суд да творят равно нищему и смиренному, яко силному и любимому (Пуфендорф 1726, 533; см.: Кантемир 1956, 508).

Описывая фигуру адресата – генерал-прокурора языком официальной политической моралистики, Кантемир, по сути, очерчивал собирательный и дидактически-идеализированный портрет своей чиновной аудитории и задавал интерпретационные горизонты для других текстов собственного корпуса. В этой перспективе нужно рассматривать и оду «О надежде на бога».

Насыщая библейскими заимствованиями горацианскую лирическую форму, Кантемир, как известно, следовал опытам Феофана Прокоповича, своего наставника и покровителя, и стоявшей за ними барочной традиции «христианизации античности» (см.: Морозова 1980, 181–184; Николаев 2001, 306, 313). С. И. Николаев говорит в этой связи о подчинении стиля и тем Горация «религиозно-христианским идеям», однако на деле этот прием достигал едва ли не противоположного эффекта: христианская мораль усваивалась секулярному политическому языку. Дасье находит в лирике Горация нравственный кодекс политического миролюбия и добросовестной службы:

Elle enseigne aux particuliers à être contents de leur condition, à ne pas troubler la tranquillité de leur vie, par une ambition déreglée, à obéir aux Loix, à être soumis à leurs superieurs, & à fuir l’avarice; à être modérez en tout, & à n’appeller & ne croire heureux que ceux qui savent user sagement des présens des Dieux. <…> Elle enseigne au Magistrat à surmonter ses passions, & à rendre la justice avec fermeté & avec constance.

[Она учит частных лиц удовлетворяться своим положением, не тревожить собственного спокойствия неумеренными притязаниями, покоряться законам и начальникам, избегать алчности, соблюдать во всем умеренность и считать счастливыми лишь тех, кто умеет с мудростью распоряжаться дарами богов <…> Она учит начальствующего преодолевать свои страсти и отправлять правосудие с твердостью и постоянством.] (Horace 1727a, LXX–LXXI)

Обращенные к Трубецкому наставления оды «О надежде на бога» точно соответствует этой политической этике. Л. В. Пумпянский описывает воспринятый Кантемиром «лирический идеал Горациевых од» и очерчивает его историю: «римский императорский идеал просвещенного мудреца», порожденный «греческой моральной философией» и «монархической политикой», в новоевропейской традиции «осложнился христианством», так что их приходилось «искусственно отождествлять, стирая различия». Этот двойственный идеал был воспринят Кантемиром в качестве «идеологии просвещенного, истинно благонамеренного вельможи», позволявшей «сочетать в своей жизни горацианскую парадигму с евангельским учением» (Пумпянский 2000, 44).

Действительно, благочестивая «надежда на бога», главный урок Кантемировой оды, неизменно фигурировала в дворянских руководствах среди основных императивов сословной морали. По словам «Совершенного воспитания детей», образцовый дворянин,

[п]овинуясь воли Всемогущаго, которой возводит и низводит по своему произволению, никогда и ни в чем Повелениям Провидения его не спорит, но все приходящее от руки Творца своего с благодарением принимает <…> (СВ 1747, 231).

Этот же мотив находим в другой горацианской оде Кантемира, озаглавленной «Противу безбожных» и составляющей тематико-композиционную пару к оде Трубецкому:

Признайте бога, иже управляет

Тварь всю, своими созданну руками. <…>

Низит высоких, низких возвышает;

Тут даст, что тамо восхотел отъяти.

Горам коснувся – дыметь понуждает:

Манием мир весь силен потрясати.

(Кантемир 1956, 195–196)

В этих строках варьируется псалтырный стих: «Бог судия есть: сего смиряет, и сего возносит» (Пс. 74:8; см.: Dykman 2001, 71). Феофан Прокопович в «Слове в день… святаго… Александра Невского» (1718; Прокопович 1961, 98) при помощи этого стиха обосновывал божественное происхождение земной чести. Позднее он развивал ту же идею в одном из главных своих политико-богословских трудов – трактате «Христовы о блаженствах проповеди толкование» (1722; именно его Татищев рекомендовал своему сыну). За этим трактатом стояли воззрения Петра I, лично участвовавшего в его подготовке и даже составившего вариант предисловия к нему (см.: Чистович 1868, 124–128; ЗА 1945, 119). Император был недоволен, что «многия пути спасение не ведают и звание свое ни во что ставят, но еще и суете сего мира, а не точию божию определению приписуют». Феофан разворачивал христианское оправдание сословных и государственных почестей («чести» и «богатства»), в которых предлагалось видеть божественную награду за добросовестное служение:

Мнози богатство, аще и законно стяжанное имущии, такожде и честь достойную получившии смущаются духом, иногдаже и очаянием милости Божия колеблются, вспоминающе словеса Господня: Блажени нищии: Блажени изгнани: и прочая. Помышляют бо о себе, что яко бы ради богатства и чести своея, блаженств оных лишаеми суть. И понеже богатство и честь отринути им трудно, того ради очаявшеся вечных благ, вдают себе в безстрашие и безбожие. <…> Блажени нищии духом, яко тех есть царствие небесное: Худый толк есть, чрез нищету зде ублажаемую, разумети нищету просто вещественную, якоже толкуют по себе человецы ленивии, прошаки, и волокиты безстуднии, и прочии им подобнии. <…> Иов праведный дважды богат, единожды убог бысть, но во обоих состояниях пребыл праведен: и яко богатство подается, тако и убожество наводится от Бога, по писанию: Господь убожит, и богатит, смиряет, и высит. Богатство в числе Божиих благословений полагается. <…> Но и запрещает Бог нищету от лености раждаемую <…> Вопреки же, стяжавати трудом имения повелевает <…> Христос не на спасение точию единых телесне убогих прииде: Лицу бо его молятся богатии людстии: и мнозии царие видети его восхотеша (Прокопович 1722, 1 об. – 2, 5 об. – 6 об., 8–8 об.).

Обращение Кантемира к Евангелию в оде «О надежде на бога» необходимо рассматривать на фоне придворного политического благочестия, и в частности сочинений Феофана. Свою дружбу с Феофаном поэт увековечил в посвященной ему «Сатире III», где именовал его «дивным первосвященником». Превознося в особом отступлении заслуги Феофана, Кантемир объявлял о своей приверженности его богословским учениям и напоминал об их политическом резонансе:

Пастырь прилежный своем о стаде радеет

Недремно; спасения семя часто сеет

И растить примером он так, как словом, тщится.

Главный и церкви всея правитель садится

Не напрасно под царем <…>

Воля нам всевышнего ясна уж исходит

Из его уст и ведет в истинну дорогу.

(Кантемир 1956, 99)

В примечаниях к сатире помещена подробная биографическая справка о Феофане и краткий список его трудов, среди которых упоминается и «Толкование о блаженствах. Нравоучительная книга, многого у ученых почтения» (Кантемир 1956, 89, 99, 101). Трактат Феофана был посвящен так называемым заповедям блаженства, открывающим в Евангелии от Матфея Нагорную проповедь (Мф. 5:3–11). Завершают ее наставления Христа «о отложении лишних попечений», положенные в основу оды Кантемира «О надежде на бога»: «И о одежде что печетеся? Смотрите крин сельных, как растут: не труждаются, не прядут» (Мф. 6:28).

В Евангелии от Луки эти же наставления предваряют притчу о долге правительствующих:

кто убо есть верный строитель и мудрый, его же поставит господь над челядию своею, даяти во время житомерие; Блажен раб той, его же пришед господь его обрящет творяща тако: воистинну глаголю вам, яко над всем имением своим поставит его <…> Всякому же, ему же дано будет много, много взыщется от него <…> (Лк. 12:42–44, 48).

Евангельские стихи Кантемир вписывал в конструкцию дидактической оды, вменявшей читателю нравственный кодекс «истинно благонамеренного вельможи». Речевая установка оды соответствовала усилиям Петра, внушавшего своим подданным этос честной службы и утверждавшего его на авторитете Священного Писания и религиозном понятии о совести (совесть фигурирует среди достоинств адресата в «Письме… к… Трубецкому» Кантемира). Петровский Генеральный регламент 1720 г., на который Кантемир ссылался в примечаниях к «Сатире VI» (Кантемир 1956, 153), включал форму присяги, очерчивавшей модель чиновной субъектности (см.: Марасинова 2008, 127–128). Покорность «богу и суду его страшному» должна была, согласно формулировкам присяги, уберечь чиновника от «корысти»:

Аз, нижеимянованныи, обещаюсь и кленуся всемогущим богом пред святым его Евангелием <…> повереннои и положеннои на мне чин <…> надлежащим образом, по совести своеи, исправлять и для своеи корысти, свойства, дружбы, ни вражды противно должности своеи и присяги не поступать. <…> И таким образом себя весть и поступать, как доброму и верному Е. Ц. В. рабу и подданному благопристойно есть и надлежит, и как я, пред богом и судом его страшным, в том всегда ответ дать могу, как суще мне господь бог душевно и телесно да поможет (ЗА 1945, 483–484).

Надежда на бога, стоящая в заглавии Кантемировой оды и замыкающая ее последний стих, была важнейшим элементом петровского политического богословия. В 1724 г. Петр через Феофана переправил в Синод указ о сочинении «кратких поучений людем», «в которых бы наставъления, что есть прямой пут спасения, истолкован был, а особливо веру, надежду и любоф, (ибо <…> о середней и не слыхали, понеже всю надежду кладут на пение церковъное, пост и поклоны и протчее, тому подобное <…>) <…> а спасение делами своими получат <…>» (Там же, 143–144). Учение о «спасении делами» подробнее излагалось Феофаном в «Слове в день… святаго… Александра Невского», которому был предпослан евангельский вопрос: «Учителю благий, что сотворив, живот вечный наслежду?» (Лк. 10:25; 18:18). Точно в такой формулировке этот частый вопрос задает Иисусу «некий князь». Так и в оде Кантемира евангельские наставления о том, что следует «учинить, вышне наследство жадая», обращаются к князю Трубецкому (его титул фигурирует в авторских примечаниях).

Очерчивая нравственный долг своего адресата, Кантемир в первую очередь ссылается на «голос закона, / В сердцах природа что от век вложила / И бог во плоти подтвердил, внушая…». Хорошо известно, что петровская этика строилась на согласовании «естественных законов», выведенных светской политической философией, с библейскими заветами (см., напр.: Прокопович 1961, 81–83; Бугров, Киселев 2016, 57–120). По наблюдению Дж. Майелларо, в поэтическом корпусе Кантемира – как и вообще в словоупотреблении эпохи – религиозное понимание «закона» сближается с политическим (Maiellaro 2000, 23). В «Слове в день… святаго… Александра Невского» Феофан при помощи христианского вероучения, обещающего спасение души, обосновывал требования гражданской службы:

Аще же всякий чин от бога есть <…> то самое нам нужднейшее и богу приятное дело, его же чин требует, мой – мне, твой – тебе, и тако о прочиих. Царь ли еси, царствуй убо, наблюдая да в народе будет безпечалие, а во властех правосудие и како от неприятелей цело сохранити отечество. Сенатор ли еси, весь в том пребывай, како полезныя советы и суд не мздоприимный, не на лица зрящий, прямый же и правильный, произносити. <…> И се уже, слышателие, имеем довольный ответ ко всегдашнему многих у нас вопросу: как спастися? Уведали мы и от разума естественнаго, и от священнаго писания, <…> что творити имамы, аще хощем путем спасения шествовати и наследия живота вечнаго не лишитися. Се же то есть <…> сверх общих всему христианству добродетелей верно и тщательно творим всяк своего звания дело, яко дело, от бога нам врученное (Прокопович 1961, 98, 101).

Кантемиров совет: «Себе полезен и иным потщися / Учинить, вышне наследство жадая» – также принадлежит сложному политическому языку петровской эпохи. Библейская заповедь о любви к ближнему, перетолкованная в рационалистических категориях пользы, объединялась с прочими требованиями гражданского долга. Феофан пишет:

Аще бо и все, еже на пользу ближняго видим угодное, должни есмы хранити, но наипаче то, еже всякому по его чину, яко дело, от бога врученное, належит (Там же, 95).

Составная формула долга в строках Кантемира афористически суммирует пространные рассуждения Пуфендорфа о «разделении должностеи <…> по закону естественному»: «<…> оныя предлоги на три части делятся. Из которых первая научает: Како человек самым правым естественным разсуждением, должен бы был управлятися до Бога. Вторая до себе самаго: Третия до инных человеков». Рассматривая благочестие своего адресата как основу его гражданского существования, Кантемир следовал выкладкам Пуфендорфа:

<…> конечное основание должностеи до инных человеков от благочестия и страха Божия происходит, тако что содружен не был бы человек, аще не был обучен Богознания: и яко самое разсуждение в Богознании далее поступати не может, кроме того что надлежит и помоществует к получению тихомирнаго и содружнаго сего жития. Ибо Богопознание ко спасению душы приводит и от собственнаго Божия откровения происходит. Должности же человека до себе самаго от Богопознания и содружества совокупно происходят: И для того не все по своеи единаго воли человек, что до его самаго надлежит определять, может, частию яко есть почитатель угодныи Бога, частию же да бы полезныи и потребныи член содружества человеческаго мог быти (Пуфендорф 1726, 73–74).

Наряду с долгом перед богом и перед ближним и у Кантемира, и у Пуфендорфа упоминается долг «до себе самаго» – карьерная амбиция, поощрения которой требовали нужды «регулярной» государственности. В трактате Пуфендорфа находится особая глава «О должности человека к себе самому»:

Суть такожде и инныя вещи, которые хотение человеческое зело возбуждают, которым да бы человек удовлесотворил, о том тщатися должен. В сих же первейшее есть, разсуждение своея чести и превосходителства, откуду почтение и слава пред другими раждается изряднейшая, и которая разсуднейших людей о сохранении и умножении себе тщателных творит. <…> Умножителныя чести, и славы и похвалы до толе желати и искати, пока славными и честными делами, доброму содружеству человеческому, пользу творити может: однакож зело подобает оберегатися, да бы ум гордостию и возношением не был надмен. А идеже несть случая, которым бы изящество свое могл показати, да благодушно терпит, ибо не в нашеи власти есть, по произволению своему щастие себе сотворити: но да ожидает лучшаго времене без уныния, понеже таковым случаем никто ему ругатися не может (Там же, 109–111).

Положения политической морали созвучны с наставлениями, извлеченными из Горация и Евангелия: Пуфендорф предостерегает от «гордости», и Кантемир рекомендует «смирение» («Кто того волю смирен исполняет»), а строка «Что завтра будет – искать не крушися» повторяет совет Пуфендорфа «благодушно терпеть» в ожидании случая выказать свое «изящество», то есть «выдающиеся достоинства, превосходство» (Словарь 1979, 219).

Быстрые перемены в карьере Трубецкого подкрепляли это предписание: как напоминали читателям авторские примечания, тот был в 1740 г. «пожалован кавалером святого Александра и назначен губернатором сибирским; но потом ея императорское величество, отменив ту резолюцию, пожаловала его тайным действительным советником и генерал-прокурором» (Кантемир 1956, 218). К конкретным вопросам политической этики отсылали и настойчивые уверения в том, что праведник «От руки высшей <…> в свое время / Пищу, довольну жизнь продлить, имеет» и что «Властелин мира нужду твою знает, / Не лишит пищи, не лишит одежды». Здесь Кантемир возвращается к вопросу о богатстве, занимавшему, как мы видели, узловое место в богословских выкладках Феофанова трактата «Христовы о блаженствах проповеди толкование», сосредоточенных вокруг заповеди «Блажени нищии духом».

Отвергая буквальное понимание «нищеты», Феофан провозглашал: «Богатство в числе Божиих благословений полагается <…> Нищета же духовная не ино что есть, точию познание и исповедание духовныя нашея пред Богом скудости» (Прокопович 1722, 6, 7). Внушая своему адресату это благочестивое чувство, Кантемир языком евангельских заповедей предостерегал его от неподобающей чиновнику излишней алчности, свойственной тем, кто, по словам Феофана, «понеже богатство и честь отринути им трудно, того ради очаявшеся вечных благ, вдают себе в безстрашие и безбожие». Отождествление безбожия с корыстолюбием развивается в переложенной Феофаном эпиграмме Марциала (IV, 21):

Говорит, что бога нет, Селий богомерзский,

и небо пустым местом зовет злодей дерзкий,

А тем утверждается в догмате нечистом,

что хорошо розжился, как стал афеистом.

(Прокопович 1961, 224)

Этот вольный перевод следовал распространенным – хотя, с современной точки зрения, небесспорным – толкованиям латинского текста, очерченным в специальной работе А. И. Доватура: вслед за ранними комментаторами и перелагателями Марциала Феофан видит в эпиграмме сатирическое обличение нечестия Селия и увязывает отрицание богов с преступной наживой, добавляя отсутствующие в подлиннике «порочащие эпитеты» (Доватур 1986, 15–17). Филологическая экзегеза приводила римскую эпиграмму в соответствие с общепринятыми идеями о дисциплинирующей роли веры в общественной практике. Феофан и в этом случае прибегает к «христианизации античности»: множественных богов («deos») он заменяет единым «богом» и таким образом соотносит перевод из Марциала с богословским вопросом о богатстве. В русском политическом богословии XVIII в., пути которого были определены Феофаном, этот вопрос и позднее толковался в его духе. Придворный проповедник Елизаветы Петровны Гедеон Криновский говорил в особом «Слове о том, что никакие звания не препятствуют ко спасению, толькоб по надлежащему управляемы были»:

Могут заслужить в своем звании спасение вечное у Бога и судии для разсмотрения правды учиненные; толькоб заступали сирых, защищали обидимых, уши имели отверсты всегда ко всякому просителю. <…> Текст о неудобном богатых в царствие небесное вшествии [Мф. 19:23–24] не запрещает, например, Куплю законно и праведно производить, но к богатству не велит только (как и Пророк негде поет) прилагать сердца: Не прилагать же сердца к Богатству, есть то имея его, аки бы не иметь: и есть ли, благодарить Бога; нет ли, також благодарить его (Гедеон 1756, 312–313).

Эти выводы, напоминающие о наставлениях оды «О надежде на бога», живо волновали современников. Пометы одного из них, ограничивающиеся только этим «Словом», сохранились на экземпляре собрания речей Гедеона в РГБ (инв. № MK III – 2255). По поводу приведенного отрывка читатель замечал: «<…> и богатым в царство Н[ебесное] внити удобно с нижеписанными кондициями».

Как показывает характерный деловой язык этого суждения, поднятые Кантемиром богословские вопросы имели самое прямое значение для практической жизни русского политического слоя. В 1766 г. выученик Гедеона и законоучитель наследника престола Павла Петровича Платон Левшин, в будущем влиятельнейший придворный богослов, выпустил катехизис с посвящением Павлу. Евангельская притча о птицах и лилиях, переложенная Кантемиром в оде «О надежде на бога», подкрепляла здесь необходимость добросовестной службы и недопустимость лихоимства:

Чтоб не впасть в подлый и вредительнейший какого ни есть хищения порок, требуется предосторожность от <…> лихоимства, то есть от ненасытимаго к собиранию богатства желания, и от лености или праздности. Лихоимец ничем не будучи доволен, всякий способ позволительным почитает, толькоб приумножить прибыток: а праздный и ленивый самовольно приводя себя в скудость, принужден бывает воровством искать себе пропитания. Почему всяк должен в своем звании пребывать с прилежанием и от благословенных трудов своих довольствоваться. Лучше бо иметь мало, да быть честным человеком, нежели много, с безчестным именем хищника и нечестнаго человека. А притом надеяться на Божий промысл, который, по уверению Евангельскому, о последней печется птице, и траву скоро увядающую питает и одевает: кольми паче не оставит нас, ежели мы в надежде на его щедроты не ослабеваем, и ежели часто себе будем припоминать, что скудость честностию совести украшаемая будет награждена богатством небесным (Платон 1766, 91 об. – 92).

III

Подобно сочинениям и переводам Кантемира, о которых напоминал эпиграф к «Трем одам парафрастическим…», сама эта книжка была фактом придворной словесности. Выкладки ее предисловия о свойствах ямба и хорея могли быть интересны читателям стиховедческого трактата Кантемира «Письмо Харитона Макентина…», переправленного в Россию в начале 1740‐х гг. Трактат был адресован Трубецкому и по его указанию был напечатан в 1744 г. вместе с переводами Кантемира из Горация; подготовку издания Трубецкой поручил Тредиаковскому, и тот держал корректуру трактата «параллельно с подготовкой „Трех од парафрастических“» (Николаев 2010, 261). «Письмо Харитона Макентина…» представляло собой возражение на «Новый и краткий способ к сложению российских стихов» (1735) Тредиаковского, обращенный ко «всем высокопочтеннейшим особам, титулами своими превосходительнейшим, в российском стихотворстве искуснейшим и в том охотно упражняющимся» (Тредиаковский 1963, 365). «Три оды парафрастические…», как показывает А. Б. Шишкин (1983, 235–236), предназначались этой же публике. Книжка с тремя переложениями 143‐го псалма увидела свет в декабре 1743 г. по личному распоряжению Трубецкого (см.: Куник 1865, 434).

Придворных читателей «Трех од парафрастических…» должны были занимать не только вопросы стихосложения. Тредиаковский пояснял в предисловии, что, несмотря на разногласия трех поэтов, касающиеся стихотворной техники, в своих переводах 143‐го псалма они «в один пункт сходятся» и имеют общую «цель, в которую бы метить» (Trediakovskij 1989, 430). Их совместное предприятие, определявшееся взаимной проекцией горацианской эстетики эпиграфа и ветхозаветного вероучения Псалтыри, апеллировало к определенному придворному вкусу, не видевшему противоречия между светской поэтической формой и вероучительными темами.

Этот вкус был связан с именами Трубецкого и Кантемира, которые вместе с уже покойным Феофаном и Татищевым составляли «ученую дружину» и имели общий интерес к политическому богословию. Французская биография Кантемира сообщала о его пристрастии к труду Ж. Б. Боссюэ, придворного проповедника Людовика XIV, «Политика, из самых слов Священного писания почерпнутая» («Politique tirée des propres paroles de l’Écriture sainte», 1709; частичный рус. пер. с посвящением Александру I – СПб., 1802). Как пишет биограф Кантемира, «les principes d’une politique puisée dans l’Ecriture Sainte, ne pouvoient manquer d’être du goût d’un Ministre, qui puisoit lui-même la Politique dans sa Philosophie» ([начала политические, заимствованные из Священного Писания, не могли не прийтись по вкусу министру, который сам черпал политические мнения из философии] – Cantemir 1749, 110). Взаимопроникновение политической морали и христианского учения заметно в «Духовной» Татищева, изобилующей ссылками на Библию, и в его «Разговоре двух приятелей…». В свое время Татищев подал Феофану идею толкования на «Песнь песней». В 1736 г. в письме к Тредиаковскому он сопровождал рассуждения о новой словесности обзором русских судеб Библии и уже знакомым нам сопоставлением божественного и государственного законов:

Междо законами же главнейшия суть божеский изъявлен нам чрез Библию, а потом собранными уставы и ученых людей толкованиями и учениями, царским уложением и потом различными указами и уставами (Татищев 1990, 224).

В 1749 г., через несколько лет после выхода «Трех од парафрастических…», Татищев советовал Ломоносову перелагать псалмы и в качестве образца намеревался прислать ему одну из парафраз Феофана (см.: Ломоносов, X, 462). Сам выбор 143‐го псалма для перевода мог быть подсказан литературным опытом Кантемира: в последних строках оды «Противу безбожных», как следует из авторского примечания, цитируются слова этого псалма «Коснися горам, и воздымятся» (Пс. 143:5; см.: Кантемир 1956, 204).

Трубецкой, которому стихи Кантемира вменяли особое благочестие, не случайно заинтересовался «Тремя одами парафрастическими…». При этом личное участие генерал-прокурора помещало их во вполне определенный издательский контекст. В начале 1740‐х гг., когда пост президента Академии был вакантен, Трубецкому выпала роль посредника между двором и Академией с ее типографией. Придворный интерес к печатной продукции подогревался в эти годы политическими обстоятельствами первых лет елизаветинского царствования. Захватив престол в ноябре 1741 г., Елизавета выписала из Германии племянника, провозгласила его своим наследником под именем Петра Феодоровича, весной 1742 г. венчалась на царство, а в 1743 г. подписала Абоский мир, закрепивший ее победу в недолгой войне со Швецией. Торжества в честь новой императрицы и прибытие несовершеннолетнего наследника возобновляли потребность придворного общества в панегирических и нравоучительных сочинениях.

В феврале 1744 г., вскоре после выхода «Трех од парафрастических…», Тредиаковский извещал Трубецкого «о благоволении его императорского высочества, чтоб напечатать сию книшку» – переведенный им и посвященный Петру сборник И. Э. Ниремберга «Речи краткия и сильныя состоящия в рассуждениях благоразумных…» (МИАН VII, 26–27). Эта книга так и не увидела свет: академическая типография была поглощена иным заданием – осуществлявшейся под руководством Трубецкого публикацией парадного «Обстоятельного описания… священнейшаго коронования… Елисавет Петровны…», затянувшейся – вопреки дате на титульном листе – до середины 1745 г. На фоне этого масштабного издательского предприятия и стоявшей за ним панегирической программы нужно рассматривать, среди прочего, и отданное в ноябре 1743 г. (незадолго до подачи в печать «Трех од парафрастических…») распоряжение генерал-прокурора о печатании оды Сумарокова на день восшествия императрицы (см.: МИАН 5, 964). «Три оды парафрастические…» вписывались в переплетавшиеся ряды политической словесности – светской и духовной, моралистической и панегирической, – оживленные с началом нового царствования.

Узловое место в придворной книжности принадлежало роскошно изданному «Обстоятельному описанию…», увековечивавшему в книжной форме обряд венчания Елизаветы на царство и сосредоточенное в нем сакральное понимание монархии. Как показывает Б. А. Успенский, и в русской, и в западноевропейской традиции «христианский монарх может восприниматься <…> как новый Давид, причем образ Давида приобретает особую актуальность при помазании на царство» (Успенский 2000, 36). В ходе коронации Елизаветы произносилась следующая молитва:

Господи Боже наш царю царствующих и Господи господствующих, иже чрез Самуила пророка избравый раба Твоего Давида, и помазавый его во Царя над людом твоим Израилем <…> Елисавет Петровну, Юже благоволил еси поставити Императрицу над языком Твоим <…> помазати удостой елеом радования <…> (Обстоятельное описание 1744, 57).

Переложенный тремя поэтами 143‐й псалом подходил на роль библейского прообраза этой молитвы, основывавшей власть монарха на общении с богом. Вот как говорит Давид в «оде парафрастической» Тредиаковского:

Повинуя род людей,

Дал он крайно мне владети,

Дал правительство имети,

Чтоб народ прославить сей. <…>

Боже! воспою песнь нову,

Ввек тебе благодаря,

Арфу се держу готову,

Звон внуши и глас царя <…>

(Trediakovskij 1989, 437, 440)

В стоявшей за псалмами фигуре Давида священный авторитет пророка сливался с политической харизмой монарха. В переиздании Елизаветинской Библии Псалтырь предварялась гравюрой, которая изображала Давида в царском венце, по вдохновению свыше предписывающим законы своему народу, и включала слова псалма: «Безвестная и тайная премудрости Твоея явил ми еси» (Пс. 50:8; Библия 1757, стб. 921–922). Псалтырь, наряду с другими библейскими книгами, была естественным источником священной легитимации единовластия. Трактат Боссюэ – выстроенная на библейских цитатах апология неограниченной монархии – венчался словами: «<…> je ne puis mieux finir cet ouvrage, qu’en mettant entre les mains des rois pieux ces beaux psaumes de David» ([Нет ничего превосходнее для окончания сего труда, как вложить в руки благочестивым владетелям прекрасные псалмы Давидовы] – Bossuet 1967, 450).

Параллель между царством Давида и христианской монархией составляла важнейший подтекст новоевропейских поэтических переложений псалмов (см., напр.: Ahmed 2005, 55–57). Герцог Антон Ульрих Брауншвейг-Вольфенбюттельский, собеседник Петра I, прадед Петра II и прапрадед свергнутого Елизаветой Иоанна VI, в юности выпустил сборник своих духовных стихотворений под заглавием «Давидова арфа христианского владетеля» («Christfürstliches Davids-Harpfen-Spiel», 1667; см.: Anton Ulrich 1969). Очередной перевод Псалтыри немецкими стихами, вышедший за три года до «Трех од парафрастических…», предварялся посвящением Фридриху Прусскому; благочестивое почитание ветхозаветного пророка сплавлялось в этом посвящении с верноподданническим преклонением перед властвующим королем: «Wer Jessens Sohn geprüft, der muß dich zu ihm zählen» ([Кто испытал Иессеева сына, должен сравнить тебя с ним] – Spreng 1741, без паг.). В посвящении к «Псалтыри рифмотворной» (1680) Симеона Полоцкого, по легенде внушившей Ломоносову охоту к стихотворству, с Давидом сопоставлялся царь Федор:

Псалми святии царя велика есть дело,

паче духа святаго повествую смело, —

Ибо егда Давид я усты просвещаше,

иже на Израилско царство избран бяше,

Самим господом богом бысть он умудренны <…>

Царь небесный земнаго на то умудрил есть,

тайны сокровенныя чрез него явил есть <…>

Под трудами Давида мой аз полагаю,

мой Давидовых ради труд прийми желаю.

Он, царь, о тебе, царе, молит бога в небе <…>

Юн Давид Голиафа силнаго преможе,

даждь ти, юну, силнаго турка збити, боже <…>

(Симеон 1953, 211–212)

Монархическое прочтение Псалтыри лежит в основе сохраненной Татищевым легенды, приписывавшей переводы 132‐го и 145‐го псалмов из книги Симеона самому Федору (см.: Татищев 1968, 175; Dykman 2001, 32–35). В псалме 132 описывалось священное царство во главе с монархом-помазанником:

Се, что добро, или что красно, но еже жити братии вкупе; Яко миро на главе, сходящее на браду, браду Аароню <…> яко тамо заповеда господь благоговение и живот до века (Пс. 132:1–3).

Политический подтекст принципиален для истолкования «Трех од парафрастических псалма 143…» и возобновленной ими жанровой традиции. Ломоносов последовал совету Татищева и в «Собрании разных сочинений…» 1751 г. добавил к торжественным одам парафразы нескольких псалмов. Тредиаковский к началу 1750‐х гг. осуществил полный поэтический перевод Псалтыри и библейских песен, оставшийся в рукописи, и опубликовал некоторые из «од божественных» в составе «Сочинений и переводов…», напечатанных с личного одобрения Елизаветы. Наконец, Сумароков на протяжении многих лет публиковал парафразы отдельных псалмов, а в 1774 г. выпустил собственное полное переложение Псалтыри, выполненное по совету Платона Левшина, к тому времени архиепископа Тверского и члена Синода. 110‐й псалом складывался у него в акростих «Великая Екатерина»[12].

Как отметил А. Дикман, десятистишная строфа, избранная Тредиаковским для 143‐го псалма, и сопутствующие ей приемы риторической амплификации восходили к французскому образцу – полному переводу Псалтыри, выполненному в XVII в. учеником Малерба Онора де Раканом (см.: Dykman 2001, 195; об ориентации русских подражаний псалмам на французские см.: Живов 2002г). Ракан упоминался в «Поэтическом искусстве» Буало и его русской версии, вошедшей в «Сочинения и переводы…» Тредиаковского. Его псалмы вышли очередным изданием в 1724 г. В сопроводительном письме Ракан описывал цели и приемы своего перевода:

<…> expliquer les matières et les pensées de David, par les choses les plus connues et les plus familières du siècle et du pays où nous sommes, afin qu’elles fassent une plus forte impression dans les esprits de la Cour.

[<…> разъяснить темы и мысли Давида при помощи вещей, знакомых нашему веку и стране, чтобы произвести сильнейшее впечатление на придворные умы] (Racan 2009, 870).

В частности, 19‐й псалом – молитва подданных за царя-помазанника – был приноровлен французским поэтом «к личности короля и его царствованию» («je l’ai accommodé entièrement à la personne du Roy et de son Règne» – Racan 1857, 14).

На опыт Ракана опирались прославленные переложения Ж. Б. Руссо, удостоенные особой похвалы в «Эпистоле от Российския поэзии к Аполлину» (1735) Тредиаковского («Больше чрез псалмы Русо, хоть чрез всё он знатен» – Тредиаковский 1963, 391; Пумпянский 1937, 157). Эти сравнительно немногочисленные парафразы создавались для благочестивого двора последних лет царствования Людовика XIV (см.: Grubbs 1941, 56) и содержали очевидный политический субстрат: так, 71‐й псалом был озаглавлен «Понятие об истинном величии владык» («Idée de la véritable grandeur des rois» – Rousseau 1820, 18). В подборку Руссо входило и переложение 143‐го псалма, написанное точно той же десятистишной строфой, что и версии Ракана и Тредиаковского, и послужившее образцом для русского поэта (ср.: «Qui suis-je, vile créature! / Qui suis-je, Seigneur!» и «Боже! кто я нища тварь?» – Rousseau 1820, 32; Trediakovskij 1989, 437).

Если учившийся в Париже Тредиаковский (как и служивший там Кантемир) тяготел к французскому католическому благочестию (см.: Успенский, Шишкин 2008), то вернувшийся из Германии Ломоносов строил свою духовную лирику по образцу лютеранской гимнологии (Пумпянский 1935, 109; Топоров 1986; и др.). Тредиаковский позднее уличал Сумарокова в том, что при переложении 143‐го псалма тот справлялся с «немецким переводом» Библии (Критика 2002, 46). Лютеранство было хорошо укоренено в русской придворной среде начала 1740‐х гг., где распоряжался не чуждый религиозной экзальтации обер-гофмейстер Х. B. Миних. Наследник престола Петр Феодорович был окружен протестантами и не скрывал симпатий к вере своих немецких предков; по свидетельству Штелина, он «имел всегда при себе немецкую Библию и кильский молитвенник, в котором знал наизусть некоторые из лучших духовных песней» (Штелин 2003, 44). Наставлять наследника и его супругу в православной вере был назначен Симон Тодорский, учившийся в свое время в столице пиетизма Галле.

Политические толкования Псалтыри были вполне привычны для лютеранской традиции. Об избранном тремя поэтами 143‐м (144‐м) псалме сам Лютер писал, что это «ein Danckpsalm fur die Koenige und Oberkeit zu sprechen, Denn David dancket Gott hiemit als ein Koenig, der kriegen und regiren muste» ([благодарственный псалом для произнесения владычествующим и начальствующим, ибо Давид благодарит в нем Господа как царь, коему приходилось воевать и править] – Luther 1912, 66). Процитируем переложение Сумарокова:

Защитник слабыя сей груди,

Невидимой своей рукой!

Тобой почтут мои мя люди

Подверженны под скипетр мой. <…>

Дающу области, державу

И царский на главу венец,

Царем спасение и славу.

Премудрый всех судеб Творец!

Ты грознаго меча спасаешь,

Даешь победы, низлагаешь.

(Trediakovskij 1989, 432, 434)

За молитвенной патетикой вставало политическое учение о божественном происхождении монархической власти. Именно так первые стихи 143‐го псалма толковались и у Лютера, и у Боссюэ: «Dieu inspire l’obéissance aux peuples. <…> Dieu qui tient en bride les flots de la mer, est le seul qui peut aussi tenir sous le joug l’humeur indocile des peuples» ([Господь внушает повиновение народам <…> Один Господь, обуздавший морские валы, может совладать с непокорным нравом народов] – Bossuet 1967, 272). Сумароков, отступая от прямого смысла псалма, тоже толковал «воды» как метафору политического возмущения:

И дай покой в мои пределы <…>

Разрушь бунтующи народы,

И станут брань творящи воды.

(Trediakovskij 1989, 433–434)

В эпоху мятежей и переворотов вопрос о власти и покорности занимал не последнее место в русском политическом богословии. В ходе коронации Елизаветы читались слова апостола Павла: «Всяка душа властем предержащим да повинуется, несть бо власть, аще не от Бога, сущияже власти от Бога учинены суть; тем же противляяйся власти, Божию повелению противляется» (Рим 13:1–2; Обстоятельное описание 1744, 55). Перепечатанный в «Обстоятельном описании…» манифест от 1 января 1742 г. провозглашал:

<…> учит нас несумнительное слово Божие: яко владеет Вышний царством человеческим, и емуже аще хощет, дает е; и от него единаго токмо вышняго Царя славы земнии монархии предержащую, и крайне верьховную власть свою имеют (Там же, 2).

Как видно, темы 143‐го псалма непосредственно соотносились с панегирической топикой елизаветинского восшествия. В псалме прославляются победы Давида, предшествовавшие его воцарению; Елизавета также восторжествовала над внутренними врагами, «немцами», и внешними – шведами. Во время коронации Амвросий Юшкевич восклицал:

Прежде врагов победила еси, веру православную и любимое отечество из рук чюжих освободила, нежели на сей Всероссийской престол вступить изволила (Там же, 65).

Сравним в ломоносовской «оде парафрастической»:

Благословен Господь мой Бог,

Мою десницу укрепивый

И персты в брани научивый

Сотреть врагов взнесенный рог.

Заступник и спаситель мой,

Покров, и милость, и отрада,

Надежда в брани и ограда,

Под власть мне дал народ святой. <…>

Тебе, Спасителю Царей,

Что крепостью меня прославил,

От лютаго меча избавил,

Что враг вознес рукой своей.

Избавь меня от хищных рук

И от чужих народов власти:

Их речь полна тщеты, напасти;

Рука их в нас наводит лук.

(Ломоносов, VIII, 111, 114–115)

Общая для большинства псалмов речевая ситуация молитвенного общения монарха с богом обретала в «Трех одах парафрастических…» очертания основополагающего политического обряда. В разговоре царя с богом разыгрывалась центральная для русского политического богословия идея династического завета.

Согласно выводам Е. А. Погосян, восшествие Елизаветы понималось как осуществление этого завета; «имя Елизавета, как указывалось в календарях, означало „Божья клятва, присяга“» (Погосян 2005, 16–18). Ломоносов писал в 1757 г.: «О твердь небесного завета, / Великая Елисавета» (Ломоносов, VIII, 633). Божий завет с Израилем, имевший отчетливое политико-милитаристское измерение («…и наследит семя твое грады супостатов» – Быт. 22:17), был одним из лейтмотивов библейских песен, переложенных Тредиаковским и вошедших в «Сочинения и переводы…». Процитируем «Парафразис песни Богородичны»:

Державу мышцею явил

Своею, Сам и утвердил <…>

Низверг в глубокий сильных дол,

Вознес смиренных на престол <…>

Так Аврааму Сам дал клятву издалека,

И семени его до века.

(Тредиаковский 2009, 220)

Вознесение к земной власти – в соответствии со смыслом коронационного обряда – прославляется здесь в качестве священного таинства. Сравним в «Парафразисе песни Анны»:

Господь восшел на небо в славе <…>

Царям Он крепость в нас пасет.

(Тредиаковский 2009, 207)

В песне Богородицы, приуроченной в Евангелии к посещению ею св. Елизаветы (Лк. 1:46–55), сосредоточивались основные мотивы политического почитания Елизаветы Петровны. Параллель между русской императрицей и Богородицей составляла один из важнейших лейтмотивов коронационных торжеств (см.: Сморжевских-Смирнова 2008). Св. Елизавета, мать Иоанна Предтечи, была небесной покровительницей императрицы, так что ее почитание тоже стало частью монархического культа (см.: Живов, Успенский 1996, 256–257; Marker 2007, 215–216). Во время торжественной встречи императрицы в Москве Амвросий цитировал стихи этой евангельской песни после того, как призывал на Елизавету Петровну благословение Богородицы и Иоанна Предтечи «вместе со своими родительми Захариею и святою праведно Елисаветою» (Обстоятельное описание 1744, 20).

Тема завета вместе с сопутствующим ей псалмодическим языком прочно вошла в арсенал панегирической поэзии. Ломоносов в 1754 г. заканчивал оду на рождение Павла Петровича такой молитвой:

О Боже, крепкий Вседержитель,

Пределов Росских расширитель,

Коль милостив бывал ты нам!

Чрез семь сот лет едино племя

Ты с Росским скиптром сохранил;

Продли сему по мере время,

Как нынь Россию расширил. <…>

Пред мужем, некогда избранным,

Ты светом клялся несозданным

Хранить во век престол и плод.

Исполни то над поздным светом

И таковым святым обетом

Благослови Российский род.

Для толь великих стран покою,

Для счастья множества веков,

Поставь, как солнце пред Тобою

И как луну, престол Петров.

(Ломоносов, VIII, 564–565)

Эти стихи, как указывает М. И. Сухомлинов, восходят к 88‐му псалму (Ломоносов 1893, 112 втор. паг.)[13]. Согласно краткой экспликации, предварявшей перевод этого псалма в книге Тредиаковского, в нем говорится «о завещании с Давидом, коим Господь обещал утвердить его престол». Процитируем переложение Тредиаковского:

Зделал я, Ты говорил,

Мой завет с моим избранным;

Клятвою тот утвердил,

Обещая словом данным

Верно моему рабу,

Сердцем кроткому Давиду:

К семени я вечно сниду,

В род престол твой и судьбу

Дам, наследства без откиду. <…>

Я вознес и в честь толику

Здесь Избранна от людей:

Я нашел раба Давида;

А достоинству для вида,

Освящен Елеем сей;

Прочь вся от него обида! <…>

Ввек его пребудет род,

И престол его пред Мною

Как бы Солнце с года в год,

Тверд, иль как луну, устрою <…>

(Trediakovskij 1989, 228–234)

В молитвенном языке Псалтыри увековечивался политический завет помазанника с богом. Еще в 1733 г., прославляя воцарение Анны Иоанновны, Тредиаковский предпосылал своей оде эпиграф из Псалтыри: «Десница господня вознесе мя, десница господня сотвори силу» (Пс. 117:16; Погосян 1997, 141, 44–45). Для эпиграфа к оде на коронацию Елизаветы («Господи! велия слава ея спасением Твоим») он приноровил 6‐й стих псалма 20, читавшегося по ходу венчания и начинающегося красноречивой формулой: «Господи силою твоею возвеселится Царь…» (Обстоятельное описание 1744, 55; Тредиаковский 2009, 387).

IV

Политико-богословским языком Псалтыри и других библейских книг освящался не только завет царя с богом, знаменовавший установление верховной власти, но и ее политический завет с сообществом подданных. Это видно, например, в сцене высочайшей молитвы из ломоносовской «Оды… Екатерине Алексеевне… на… ея восшествие… июня 28 дня 1762 года», выстроенной на заимствованиях из псалмов:

Екатерина в Божьем храме

С благоговением стоит,

Хвалу на Небо воссылает,

И купно сердце всех пылает

О целости Ея и нас;

Что Вышний крепкою десницей,

Богиню нам подав Царицей,

От гибели невинных спас.

Услышьте, Судии земные

И все державные главы:

Законы нарушать святые

От буйности блюдитесь вы

И подданных не презирайте,

Но их пороки исправляйте

Ученьем, милостью, трудом.

Вместите с правдою щедроту,

Народну наблюдайте льготу,

То Бог благословит ваш дом.

О коль велико, как прославят

Монарха верные раби!

О коль опасно, как оставят,

От тесноты своей, в скорби!

Внимайте нашему примеру,

Любите их, любите веру:

Она – свирепости узда,

Сердца народов сопрягает

И вам их верно покоряет,

Твердее всякаго щита.

(Ломоносов, VIII, 778)

Эти стихи предвосхищали обряд венчания Екатерины, готовившийся при участии бессменного Трубецкого, и обнажали политическую механику литургического действа. Откровенная в своем макиавеллизме политическая рекомендация монархам «любить веру», поскольку она «верно покоряет» им народы, составляла узловой момент придворного политического благочестия. Феофан писал в «Слове о власти и чести царской», переизданном в 1760 г. в составе его «Слов и речей»: «<…> самыи афеисты <…> советуют, дабы в народе бог проповедан был. Чесо ради? Инако, рече, вознерадит народ о властех» (Прокопович 1961, 83).

На этой концептуальной основе Ломоносов разворачивает поэтическую сцену, средствами библейского языка обнаруживающую в обряде дворцового молебна политико-богословские основания монархического порядка. Вера «сердца народов сопрягает», то есть выступает основополагающим принципом политического единства монарха и подданных:

Екатерина в Божьем храме <…>

Хвалу на Небо воссылает,

И купно сердце всех пылает

О целости Ея и нас.

Двумя десятилетиями раньше Елизавета в ходе коронационных торжеств требовала исповедания политической лояльности и всенародным указом повелевала подданным молиться за ее «долголетное, постоянное и щастливое государствование» (Обстоятельное описание 1744, 27–28). Общая молитва подданных за государя составляла речевую ситуацию некоторых псалмов, в том числе упомянутого уже псалма 20, а также псалма 19. Процитируем переложения Тредиаковского:

O! Господи, Царя спаси;

А нашего в день обща зова,

Им слух Твой вскоре огласи,

И нам не отреки покрова.

(Псалом 19)

Твоею силою наш Царь,

О! Господи, возвеселится;

И, как подобна всем нам тварь,

Вельми он радостен явится,

Спасением как ободрится. <…>

Благословляя предварил

Его имением довольным;

Венцем главы верьх озарил,

И каменем, и златом гольным,

Поставив сам его престольным.

(Псалом 20; Trediakovskij 1989, 54–55)

Молитвой за царя венчается посвящение к «Псалтыри рифмотворной» Симеона Полоцкого:

Он, царь, о тебе, царе, молит бога в небе,

аз, раб царя сил и твой, зде молю о тебе:

Да многая ти лета изволит подати,

здравие, мудрость, славу врагов побеждати.

(Симеон 1953, 212)

В следующих строфах Ломоносов очерчивает условия политико-богословского договора между монархом и подданными, подобного завету, заключенному Давидом со старейшинами Израиля «пред Господом» (2 Царств 5:3). Нарушение этого завета необходимо приводит к политической катастрофе:

О коль велико, как прославят

Монарха верные раби!

О коль опасно, как оставят,

От тесноты своей, в скорби!

Разбирая эти строфы, Лотман обращает внимание на содержащиеся там «совершенно неожиданные у Ломоносова слова об обязанностях монархов, обусловливающих их право на власть» (Лотман 1996, 56). Ломоносов, как известно, парафразировал екатерининский манифест, изъяснявший провинности свергнутого Петра III:

<…> православными владычествовать восхотел, перво всего начав истреблять страх Божий, писанием святым определенный началом премудрости. По таковому к Богу неусердию и презрению закона Его, презрел он и законы естественные и гражданские <…> все отечество к мятежу неминуемому уже противу его наклонялося (Бильбасов 1900, 86).

Манифест по традиции толковал священный закон как абсолютистское политическое учение о власти и покорности. Апеллируя к «доктрине договорности» между властителем и подданными (Лотман 1996, 56), манифест укоренял ее в религиозном языке: императрица перед лицом «неисповедимаго промысла Божия» обещала «Нашим императорским словом» ввести определенные «государственные установления» и выражала надежду, что в ответ «Наши верноподданные клятву свою пред Богом [т. е. присягу] не преступят в собственную свою пользу и благочестие» (Бильбасов 1900, 86, 91; о разбираемых строфах в связи с манифестами см.: Ломоносов 1893, 338–342 втор. паг.; Чернов 1935, 176, 179–180; Погосян 1997, 107–123). Язык официальной религиозности воссоединял учение о «непосредственном воплощении божества в царе» и идею договора между монархом и подданными – два обоснования царской власти, имевшие, согласно выводам Лотмана, равно фундаментальное значение для русской культуры XVIII в. (Лотман 1996, 39–59).

Характеризуя политико-богословский завет, Ломоносов неслучайно подбирает библейский поэтический язык, построенный на отрывках из Псалтыри и Книги пророка Исайи. Как указывает Н. Ю. Алексеева, среди источников ломоносовской строфы был и «Парафразис песни Деввориной» Тредиаковского:

Услышьте, о! цари земли

И каждый из князей, внушая

А вопли сонмов утишая,

С благоговением внемли;

Я воспою песнь велегласно,

Я Господу пою днесь красно. <…>

(Тредиаковский 2009, 222, 611)

«Девора Пророчица посреде народа Израильскаго», авторитетный прообраз женского правления, фигурировала во время коронационных торжеств 1742 г. в числе библейских прототипов Елизаветы (Обстоятельное описание 1744, 131; Старикова 2005, 311; ср.: Osherow 2009, 77–110). Сопутствующий панегирический девиз был заимствован из песни Деборы, в которой молитвенное приобщение к божественной воле служило обоснованием властных полномочий правящей корпорации. Продолжим цитировать переложение Тредиаковского:

Но во Израиле всех глав

И от народа добровольных,

Собравшихся от мест окольных,

Как любит сердце, так мой нрав,

О! сильные людей, гласите

И Господа превозносите.

Вы, ездящие в полы дня

Въявь на своих ослятах белых,

И вы, сидящие на целых

Судищах, кривду прочь гоня,

И в сонм ходящие, собщайте

Дела друг другу и вещайте.

(Тредиаковский 2009, 223; курсив наш. – К. О.)

Дж. Агамбен исследует, вслед за Э. Канторовичем, богословские истоки секулярной государственности и, в частности, прослеживает связь между «ангелологией и бюрократией». Постоянная соотнесенность «между духовной и светской властью», mysterium и ministerium, сказывается не только в сакрализации монарха, но и в соположении земной иерархии с ангельским чином. Воплощенный в них обоих «принцип имманентного порядка и управления» совпадает с «призванием к прославляющему песнопению»: «иерархия есть гимнология» (Агамбен 2018, 241–274). Это совпадение манифестировалось в чине коронации: вместе с Елизаветой к торжественной службе в Успенском соборе шествовали «депутаты от купечества» и «малороссийской старшины», а вслед за ними «коллегии и канцелярии, яко то государственные правления, корпусами» и мн. др. В ходе торжеств читалась ектения с прошениями «о всей палате и воинстве» императрицы и о сохранности административных начал: «Господь <…> да подчиненные суды Ея немздоимны и нелицеприятны сохранит» (Обстоятельное описание 1744, 40–42, 54; см.: Уортман 2002, 129–152).

Тредиаковский в «Парафразисе песни Деввориной» и вслед за ним Ломоносов в оде на восшествие Екатерины увековечивают библейским языком явленную в литургии секулярную сакральность государственной иерархии и политико-богословского закона:

Услышьте, Судии земные

И все державные главы:

Законы нарушать святые

От буйности блюдитесь вы <…>

Поэтическая и политическая смелость этой угрожающей строфы обосновывается сложным переплетением речевых инстанций. Речевой субъект ломоносовской строфы размыт: ее ветхозаветные назидания можно вложить в уста Екатерине, с чьим манифестом эти стихи близко соотносятся, молящемуся с ней народу или непосредственно поэту-подданному. Обращенные к «правителям и судьям» уроки пророчествующего поэта оборачиваются вариациями официального политического богословия, утверждающего священный характер мирской власти. Культурный авторитет пророческих книг и следующего им поэта-панегириста основывается на политическом авторитете освященной монархии, воплощающей на земле божественную правду и веру. По точной формулировке Лотмана, «литературное слово облекалось авторитетом государства, сакрализовалось за счет обожествления светской власти» (Лотман 1996, 93).

В одобренной Екатериной ломоносовской оде голос поэта черпает силу из высочайшего манифеста. Эта близость подкрепляется созвучиями с Псалтырью и отсылками к ее царственному сочинителю. Среди псалмодических параллелей к ломоносовским строфам находится и псалом 48, в котором Давид взывает ко всем звеньям общественной иерархии. Цитируем переложение Тредиаковского:

Сие услышьте все народы,

И кои на земле живут

Всея подсолнечныя роды,

К тому ж да слух свой призовут;

Тож да внушают кои жнут,

И кои нивами владеют;

Которы в бедной нищете,

И вкупе кои толь здесь спеют

В богатстве, и на высоте. <…>

О! коль тот беден человек,

Кой в чести от ума далек <…>

(Trediakovskij 1989, 124, 128)

Обратим внимание на речевую ситуацию этого псалма: царь Давид внушает подданным – не в последнюю очередь тем, кто «в чести», – вероучительные истины, неотделимые от сословных и политических обязательств. Этот сюжет соответствовал политическим прочтениям Псалтыри, стоявшим за «Тремя одами парафрастическими…» и другими переложениями псалмов. Державин, мастерски усвоивший уроки политической и духовной лирики Ломоносова и Тредиаковского, в итоговом «Рассуждении о лирической поэзии» (1811) приводил рассмотренную нами ломоносовскую строфу 1762 г. в особом разделе, доказывавшем нравоучительное действие лирики:

По той ли причине, что поэзия язык богов, голос истины, пролиявшей свет на человеков… известно, что во всех народах и во всех веках принято было за правило, которые и поныне между просвещенными мужами сохраняется, что советуют они в словесности всякаго рода проповедывать благочестие, или науки нравов. Особливо находят более к тому способною лирическую поэзию, в разсуждении ея краткости и союза с музыкою, чем удобнее она затверживается в памяти и, забавляя, так сказать, просвещает царства. <…> добрые государи, отцы отечества, любившие доблесть и благочестие, их [скальдов] при себе содержали, уважали их песни, хвалились ими. <…> Псалтирь наполнена благочестием. Самый первый псальм не что иное, как нравоучение. Пророк вдохновенный (vates) или древний лирик был одно и то же. <…> Посему-то, думаю я, более, а не по чему другому, дошли до нас оды Пиндара и Горация, что в первом блещут искры богопочтения и наставления царям, а во втором, при сладости жизни, правила любомудрия (Державин 1872, 568–569).

Державин опирается на расхожие представления, отразившиеся и в «Трех одах парафрастических…». Латинский термин vates с его двойным значением «поэта» и «прорицателя» фигурировал в горацианском эпиграфе к брошюре 1744 г. (см.: Шишкин 1983, 237–238). Параллель между классической лирикой и Псалтырью обосновывалась в «Рассуждении об оде вообще» (1734) Тредиаковского, перепечатанном в памятных Державину «Сочинениях и переводах». Суммируя опыт высокой лирики XVIII в., Державин артикулирует стоявшие за этой параллелью представления о политико-богословском союзе между лирикой и властью в деле «наставлений царям» и «просвещения царств».

V

Толкование Псалтыри как образца высочайшего воспитания подданных, соответствующего двойной роли царственного пророка Давида, было востребовано в эпоху появления «Трех од парафрастических…». Незадолго до выхода этой книжки, в феврале 1743 г., Симон Тодорский произнес проповедь в честь дня рождения наследника престола Петра Феодоровича на псалтырный стих «Праведник яко финикс процветет, и яко кедр, иже в Ливане, умножится» (Пс. 91:13). Библейское праведничество прямо связывалось здесь с политическим наследием Петра I и идеей дисциплинарной монархии:

За то тщалася злоба искоренити Давида со всем домом его: Понеже праведный сей Монарх Израильский по должности своей возлюбил благостыню, тщился искоренить неправду родную злобы сестру, со всеми злыми ее нещадками. Якоже сам о себе свидетельствует: творящия преступление возненавидех, не прильпе мне сердце строптиво, уклоняющагося от мене лукаваго не познах, оклеветающего тай искряннего своего, сего изгонях. Не живяше посреде дому моего творяй гордыню, глаголяй неправедная не исправляше пред очами моима. Во утрия избивах все грешныя земли, еже потребити от града Господня вся делающия беззаконие. <…> неправду <…> праведныи Монархи праведными своими регламентами, и милостивыми праведников защищающими указами <…> c целаго государства вон за пределы изгнати сильны (Кислова 2009, 320).

Языком Псалтыри очерчивался двойной авторитет монархии, основывающей политическое господство на заповедях священной нравственности. В приведенном отрывке Тодорский цитирует 100‐й псалом, входивший со времен Феофана в чин коронации. Подобно обер-гофмейстеру Миниху, Тодорский усматривал в этом псалме установленные «праведным монархом» начала общественного порядка.

Вместе с другими гомилетическими и наставительными текстами этого времени проповедь Тодорского составляла жанрово-тематический фон для поэтических прочтений Псалтыри в «Трех одах парафрастических…» и панегириках тех лет. В сочиненной летом 1743 г. оде на тезоименитство наследника Ломоносов, вслед за Тодорским, варьирует стихи 91‐го псалма и превращает их в пророчество об успешном царствовании Петра Феодоровича:

Возвысится, как кедр высокий,

Над сильных всех Твоя глава <…>

Твоими сам Господь устами

Завет во век поставит с нами <…>

(Ломоносов, VIII, 106)

Панегирическая топика переплеталась с назидательной, и темы псалмов встраивались в политический портрет благоустроенного царства. Таким образом мог читаться и переложенный тремя поэтами 143‐й псалом. В том же 1743 г. Волчков посвятил Петру Феодоровичу свой перевод трактата Бельгарда «Истинной християнин и честной человек: То есть соединение должностей християнских с должностьми жития гражданскаго», где переплетались парафразы 91‐го и 143‐го псалмов:

Бого-Отец, и Царствующий Пророк, о грешных людях сие говорит; человек яко трава, дние его яко цвет сельный, тако оцветут <…> А о праведных так пишет. Праведник, яко финикс процветет; и яко кедр иже в Ливане умножится. <…> Перьвыя, щасливы временным благополучием; то есть богатством, и всяким земным изобилием. Цветущая их фамилия; показывает великолепие, и славу дому их. Во времянном благополучии их, по видимому, никакого недостатку нет. <…> В том то, по мнению светскому, совершенное благополучие состоит. <…> Християнин и честной человек, по примеру Давидову, весьма противное сему мнение имеет. Он своего благополучия, во владении золотом и серебром, не полагает, но на едином служении Богу <…> вечно утверждает <…> (Бельгард 1762, 232–233).

Сравним в «оде парафрастической псалма 143» Тредиаковского:

О! чужих мя от полчища,

Сам избави скоро нища.

Резв язык их суета,

В праву руку к ним вселилась,

И лукавно расширилась,

Хищна вся неправота.

Сии славу полагают

Токмо в множестве богатств,

Дух свой гордо напыщают

Велелепных от изрядств:

Все красуются сынами,

Больше как весна цветами;

Дщерей всех прекрасных зрят,

В злате, нежно намащенных,

Толь нет храмов испещренных:

Тем о вышнем не радят.

Их сокровище обильно,

Недостатка нет при нем,

Льет довольство всюду сильно,

А избыток есть во всем:

Овцы в поле многоплодны

И волов стада породны;

Их оградам нельзя пасть;

Татью вкрасться в те не можно;

Всё там тихо, осторожно;

Не страшит путей напасть.

Вас, толь счастием цветущих,

Всяк излишно здесь блажит;

Мал чтит и велик идущих,

Уступая ж путь, дрожит.

О! не вы, не вы блаженны,

Вы коль ни обогащенны:

Токмо тот народ блажен,

Бог с которым пребывает

И который вечна знает,

Сей есть всем преукрашен.

(Trediakovskij 1989, 440–442)

Поэтические переводы 143‐го псалма, делавшие его фактом новой литературы, разыгрывали политико-богословский «сценарий власти» и одновременно инсценировали воспитательные функции словесности, приходящей на помощь монархии в деле «просвещения царств». Во второй, только что процитированной, части псалма молитва «царствующего пророка» о победе над врагами превращается в урок личной и общественной этики. Лютер усматривал в 143‐м (144‐м) псалме отповедь царя своим подданным:

Darnach bittet er widder sein eigen volck und strafft jren unglauben, Denn das volck Jsrael, weil es den rhum hatte, das es Gottes volck hies, war es uber alle mas stoltz, halstarrig, ungehorsam, auffrhuerisch, geitzig, neidisch, ungleubig, wie sie beide gegen Mose und David und andern Koenigen wol beweiseten, Und ob sie wol sahen, das David mit wunderthaten kriegte und regierte, gleich wie Mose, doch wurden sie nichts deste besser Und fragten nichts nach Gott oder glauben an Got, Was Gott? Was gleuben? Hetten wir schoene kinder, heuser, vieh, gros gut und gute tage, das were ein selig volck <…> Hastu mich nu erloeset von des moerders Goliath schwerd und mir, wie andern Koenigen, offt sieg gegeben, so behuete mich auch fur diesem Gotlosen, boesen, falschen volck, das wedder Gott noch Koenige acht Und nichts darnach fragt, was einem Regentem im krieg und friede not ist <…> Er heisst sie frembde kinder, Denn sie woellen die furnemesten kinder Gottes sein und sind doch frembde und erger denn Heiden, Bastarte sind sie, die Gott mit dem maule ehren, und jr hertz ferne von jm ist.

[Затем просит он на свой собственный народ и карает его нечестие. Ибо, хотя славился народ Израиля тем, что назывался божьим народом, был он сверх всякой меры горд, упрям, непокорен, мятежен, алчен, завистлив, маловерен и таким выказал себя Моисею, Давиду и другим царям. И хотя видели они, что Давид являл чудеса в войне и правлении, подобно Моисею, но лучше не становились, и о боге не вопрошали и вере в бога: «Что бог? что вера? Нам бы чад прекрасных, дома, скотину, имения побольше и ясных дней, то-то был бы блаженный народ!» <…> «Избавил ты меня от меча убийцы-Голиафа и даровал мне и иным царям многие победы, так защити меня от этого нечестивого, злоумышленного, лживого народа, который не почитает ни господа, ни царей и не спрашивает, что потребно правителю в мире и брани» <…> Он называет их чуждыми сынами, ибо они желают быть среди первых детей господа, но чужды ему и хуже язычников. Выблядки они, языком трепят о почтении к господу, но сердце их далеко от него.] (Luther 1912, 66–67)

В «Слове похвальном о баталии Полтавской» (1717) Феофан выводил из освященной богом воинской победы урок общественной дисциплины:

И кто уже не видит, что викториа сия и отроди, и укрепи, и в совершенный возраст приведе благополучную Россию? Что убо воздадим господеви о сих, яже воздаде нам! Добре и достодолжне при воспоминании толикаго дара божия совершаем благодарение богу нашему. Но сие всякому помыслити надлежит, что не так от уст, яко от сердец, не тако от словес, яко от дел наших благодарствия требует бог наш. Требует и устен и словес, но которые согласие имеют с сердцем и делы нашими. Инако не благодарение, но паче укоризна будет. Благодарение ли есть славити бога усты, яко сотвори нам по желанию нашему, а делом не творити по святой воли его? Благодарение ли есть, за толикую честь хулити имя его, за славу толикую презирати прославившаго нас? Что пользует, яко победихом видимых врагов, аще невидимым самовольне предаемся в плен? Кая отрада отечеству, яко от внешних неприятелей освободихом его, аще сами на себе междоусобно завистию, враждою, клеветами и инным злобы оружием воевати не престанем? (Прокопович 1961, 59)

Канва этого рассуждения напоминает о 143‐м псалме и его толковании у Лютера: от военных побед богоизбранного царя и его борьбы с «внешними» и «невидимыми неприятелями» Феофан переходит к субъектности подданных, колеблющихся между внешним благочестием и внутренней «злобой».

Осуждавшееся в 143‐м псалме корыстолюбие нечестивых, полагающих «славу <…> токмо в множестве богатств» и предпочитающих «избыток» истинной вере, было (как мы уже видели) в числе важнейших пороков, с которыми боролось политическое богословие Феофана и Петра. В толковании Лютера на 143‐й псалом это корыстолюбие тоже оказывается лишь составной частью общенародного нечестия, требующего царской отповеди. Петр I, часто именовавшийся «русским Давидом», собственноручно составил толкование на десять заповедей, просторечной выразительностью напоминавшее о стиле Лютера. Обозрев все запреты заповедей, он обрушивался на всеобъемлющий «грех лицемерия и ханжества» как первую угрозу иерархическому порядку. По словам Петра, лицемеры,

<…> страха Божия не имущи <…> пастырей, иже суть вторые по натуральных отцы, от Бога определены, как почитают, когда первое их мастерство в том, чтобы по последней мере их обмануть, а вяще тщатся бедство им приключить подчиненных пастырей оболганием у вышних, а вышних – всеянием в народе хульных про оных слов, подвигая их к бунту, как многих головы на кольях свидетельствуют <…> оружием не так скоро человека погубить мочно, как языком; и который на свете разбойник столько может людей погубить, как заводчик бунта <…> а все то чинят образом святыни (Чистович 1868, 126).

Подобно Лютеру, Петр под именем «ханжества» осуждает старинное благочестие и ставит на его место обновленное учение о покорности властям и общественной дисциплине. В записке, обнаруженной И. Федюкиным среди бумаг Петра, само понятие дисциплины и его значения применительно к церковному и армейскому порядку объясняются с опорой на его эквивалент в церковнославянской Псалтыри – «наказание» (Fedyukin 2018, 205). В частности, записка ссылается на 49‐й псалом, где «наказание»-дисциплина появляется в речи бога, упрекающего нечестивца в пренебрежении божественным заветом (ст. 16–17). В переложении Тредиаковского эти стихи звучат так:

Но грешнику сказал Бог то:

Ты Право чтешь мое почто?

Почто и мой Завет приемлешь

Ты во твои уже уста?

Ты исправлению не внемлешь;

Моя речь для тебя пуста:

Как татя видишь, с ним ты ходишь;

С прелюбодеем часть находишь.

Уста умножили зло, месть:

Язык сплетал вседневно лесть;

На брата сидя ты клевещешь,

Его ты хулишь и бранишь. <…>

Хвалу кто в чисту жертву мне

Приносит в искреннем огне;

Тот самым тем меня прославит:

Кто на един прямый сей путь

Свою по всяк день ногу ставит;

В того не премину вдохнуть,

И объявить ему нелесно,

Спасение мое небесно.

(Trediakovskij 1989, 130–131)

Согласно синопсису Тредиаковского, в этом псалме осуждается «лицемерие в Израилтянах, уповавших на жертвы и обряды, а не радевших исполнять должности самые существенные Закона» (Ibid., 128). Тредиаковский, в свое время сочинявший «псальмы» под личным покровительством Феофана, не мог не соотносить этих назиданий с его политической этикой. Процитируем еще раз критику лицемерия в «Слове в день святаго благовернаго Александра Невскаго» Феофана:

<…> коликое неистовство тех, котории мнятся угождати богу, когда оставя дело свое, иное, чего не должни, делают. Судия, на пример, когда суда его ждут обидимии, он в церкви на пении. <…> О аще кая ина есть, яко сия молитва в грех! (Прокопович 1961, 97–98)

Контраст между истинной праведностью и мнимым благочестием, который Лютер и русские перелагатели обнаруживали в Псалтыри, был краеугольным элементом разрабатывавшейся Петром и Феофаном политико-теологической дисциплины. В основе ее, как показал Э. Зицер, лежало богословское учение о спасении верой, а не делами, под которыми понимался церковный обряд. Вера, в свою очередь, оборачивалась синонимом ревностной светской службы, которая «ставится в один ряд с христианскими добродетелями и укореняется в „сердце человеческом“» (Зицер 2008, 151–157).

Это отождествление разворачивалось в переложениях псалмов, находивших и воспитывавших своего читателя на границе религиозной и политической сферы. Наставления Псалтыри воспринимались во взаимной проекции с формулировками других ветхозаветных и новозаветных книг и их официальными дидактическими толкованиями. Так, Державин именует «нравоучением» 1‐й псалом, переложенный к началу 1750‐х гг. Ломоносовым и Тредиаковским. Начальная формула этого псалма «Блажен муж иже не иде на совет нечестивых» прямо перекликалась с евангельскими «блаженствами», составлявшими тему книги Феофана «Христовы о блаженствах проповеди толкование». Трактат Феофана, в свою очередь, опирался на составленное Петром I изъяснение Моисеевых заповедей (Чистович 1868, 127–128). Феофан и сам толковал заповеди в одобренном Петром и многократно переиздававшемся букваре «Первое учение отроком», где пояснялось, что «благая дела имеют корень во всех заповедех Божиих» (ПУО, 6–6 об.).

Сближение Псалтыри с заповедями, ветхозаветными и евангельскими, соответствовало одной из конкурировавших речевых установок, определявших жанровую поэтику парафраз: помимо молитвенной аффектации, они могли тяготеть к безличному дидактизму нравственных предписаний (см.: Quitslund 2008, 29). Среди ломоносовских переложений этот жанровый извод был представлен включенной в «Риторику» парафразой псалма 14:

1

Господи, кто обитает

В светлом доме выше звезд?

Кто с тобою населяет

Верьх священный горних мест?

2

Тот, кто ходит непорочно,

Правду завсегда хранит

И нелестным сердцем точно,

Как устами, говорит;

3

Кто языком льстить не знает,

Ближним не наносит бед,

Хитрых сетей не сплетает,

Чтобы в них увяз сосед;

4

Презирает всех лукавых,

Хвалит вышняго рабов

И пред ним душею правых,

Держится присяжных слов;

5

В лихву дать сребро стыдится,

Мзды с невинных не берет.

Кто так жить на свете тщится,

Тот во веки не падет.

(Ломоносов, VIII, 157–158)

Риторика этого псалма прямо соотносится с Моисеевыми заповедями. Третья строфа напоминает о заповеди «Не послушествуй на друга твоего свидетелства ложна» (Исх. 20:16). Петр, как мы помним, осуждал своих подданных, подрывающих государственный порядок сутяжничеством, «подчиненных пастырей оболганием у вышних». Сходные темы возникали и в толкованиях заповеди «Не возмеши имене господа бога твоего всуе» (Там же, 20:7), с которой созвучна четвертая строфа. Феофан разъяснял: «Во лжу свидетеля Бога призывают, котории клятвы и присяги ложныя творят против совести своея» (ПУО, 7).

Оживляя словесный материал псалма, Ломоносов сосредоточивал в нем важнейшие темы русской политической этики и выразительно очерчивал ее нравственный идеал. Под «нелестным сердцем» надо понимать совесть подданного и чиновника, не отступающего из своекорыстного лицемерия от присяжных слов, то есть закрепленных присягой обязательств, и без остатка вверяющего себя небесной и земной власти. В трактате «Христовы о блаженствах проповеди толкование» Феофан в сходных выражениях толковал евангельскую заповедь «блажени чистии серцем»:

<…> той есть чист серцем в люблении ближняго, который не коварствует, ничего не делает подлогом, не лжет, не кленется лестию, не входит в дела не своя, грехов чюжих не зазирает, хранит прилежно свое звание, властем повинуется, не гнева их бояся яко силных, но совестию доброю почитая их яко Божиих служителей, и от самого Бога уставленных, с равными же и меншими себе согласно, снисходително, и благоприменително живет по прямосердечии, и прямодушии, а не того ради, да бы ухитрити друга, прелстити завистию к некоему его падению и разорению, или самолюбия ради своего обманути брата к своей ползе, а к его самаго тщете, или да бы похитити некое слово его к сошитию клеветы, или укоризны и смеха на него, и прочая: кратко рещи: чистый серцем в любви к ближнему есть, который есть не двоедушный, не иное лицем и словом желающий, иное же на серце имущий, но простосердечный, тожде на серце своем носящий, что и словом и нынешним делом показует (Прокопович 1722, 67–67 об.; курсив наш. – К. О.).

Как видно, самые общие библейские предписания проецировались в русской придворной словесности на общественный быт правящего слоя и его политические функции. Это хорошо видно на примере последней строфы «Преложения псалма 14». Формула благоденствия вовеки не падет обозначает твердое положение во властной иерархии. Не менее конкретное значение имеет и требование не брать мзды. Разъясняя заповедь «Не укради», Феофан писал: «<…> когда судия на мзде судит: тот хотя праведно, хотя неправедно судит, крадет, приемлет мзду» (ПУО, 23 об.).

При всей своей видимой тривиальности это положение не было бесспорно принято. Так, Татищев наставлял своего сына в «Духовной»: «По вступлении в дело наипаче всего храни правосудие во всех делах, не льстися никакою собственною пользою», – но несколькими строками ниже пояснял:

<…> за труд и доброхотство от приносящего взять ни пред богом, ни пред государем не погрешу, яко письмо святое учит: «Служай алтарю, от алтаря питается» <…> лихоимство показует, яко неправо взято, а мзда делающему по должности, яко и письмо святое повелевает: «Деющему отдаждь мзду без умаления и достоин есть делатель мзды своей» (Матфея, гл. 10, ст. 10). <…> есть ли я <…> противо закона зделаю, повинен наказанию, а естьли изо мзды, то к законопреступлению присовокупится лихоимство и должен сугубого наказания. Когда же право и порядочно сделав, и от правого возблагодарение приму, ничем осужден быть не могу (Татищев 1979, 143).

Языком придворного политического богословия (и ссылками на личное одобрение Петра) Татищев попытался оправдать «порядочное» взяточничество, позволенное «делающему по должности». Этот взгляд – имевший, надо думать, немало приверженцев – прямо опровергался в ломоносовском переложении. В то время как в библейском подлиннике запрещается брать «мзду на неповинных», то есть из корысти осуждать правых, ломоносовский праведник «мзду с невинных не берет», то есть не принимает награды даже за праведные решения. Встававший за ломоносовской строкой вопрос о допустимости мздоимства имел далеко не только теоретическое значение (см.: Корчмина 2015). Самому Татищеву он стоил карьеры: в 1739–1745 гг. он находился под следствием за «взятки и обиды», был выслан в свои деревни и умер там под надзором пять лет спустя (см.: Валк 1971).

VI

Пути литературного освоения Псалтыри в русской словесности середины века были отчасти предуказаны справочным трудом Кантемира «Симфония, или Согласие на богодухновенную книгу псалмов царя и пророка Давида» (СПб., 1727). Как установил Х. Кайперт, именно «Симфония» послужила основой для позднейших лингвистических выкладок ломоносовского «Предисловия о пользе книг церковных» (1758), обобщавшего роль библейского языка в литературной практике (см.: Кайперт 1995, 37–41). «Симфония», вне всякого сомнения, принадлежала культуре придворного благочестия. В ее посвящении, обращенном к Екатерине I, языком Псалтыри описывались политические отношения подданного к монархии:

Сочинися аки бы сам собою, за частое во священных псалмопениях упражнение, ими же богодухновенный царь Давид всевышнему Богу хвалу воспеваше и божественная прославляше благодеяния. Каковая и мне и фамилии моей от вышшаго онаго вседержителя и всестроителя, благотворительныя величества вашего и Петра Великаго руки употребившаго, равною мерою и в подобных – да тако реку – случаях явленна быти зная, теми же и хвалами часто имя его превозносити должности моей приличествовати разсуждаю. Той убо самый верховнейший всего круга земнаго управитель, моя и всея пространнейшия сея империи (яже таяжде суть) сердечножелания благоприятна да сотворит и священное ваше императорское величество со всею пресветлейшею фамилиею во всех делах присноцветуще на множайшая да сохранить лета <…> (Кантемир 1867–1868, II, 338–339).

Псалтырь служит здесь материалом для нескольких взаимосвязанных аллегорических аналогий, складывающихся в многосоставный политический код. Подобно Симеону, Кантемир сопоставляет «богодухновенного царя Давида» со «священным императорским величеством» русской императрицы. В то же время со «священными псалмопениями» Давида сравниваются молитвы подданных о благоденствии монархини и ее царства. Голос пророка присваивается литератору, облекающему в публичное слово политическую эмоцию «всея пространнейшия сея империи».

Как заключает Погосян, для осмысления панегирической словесности этой эпохи чрезвычайно важно понятие политической эмоции, «которая должна быть им [читателем или слушателем] пережита „по должности“ патриота и гражданина». В одическую лирику эмоциональные матрицы такого рода переходили в том числе из торжественной проповеди, где вызванная свершениями государя «обязательная и искренняя радость, в соответствии с внутренней логикой жанра, должна вылиться в обращение слушателей ко Всевышнему» по образцу псалмов: «<…> не ино что на уста приходит, токмо различныя оныя духом святым иногда воспетыя гласы, торжеством вкупе и благодарением божию помощ славящыя» (Прокопович 1961, 37; Погосян 1997, 26–27). Исследователи справедливо усматривают в одической поэзии «фундаментальное соответствие между положением субъекта-подданного (и субъекта речи) в религиозном и политическом мироустройстве» (Маслов 2015, 219; ср.: Ram 2003, 55–57).

Действительно, в посвящении Кантемира благодарение бога выступает образцом для политической эмоции подданного: милости, оказанные Петром и Екатериной фамилии Кантемиров, приписываются божественной воле, которая, в свою очередь, предстает мистической проекцией царской власти. Запечатленная в Псалтыри фигура молящегося Давида, средоточие христианского смирения, оборачивается архетипом подданного, ожидающего вознаграждения за преданность: посвящением к «Симфонии» молодой Кантемир, находившийся в непростом положении после смерти отца, надеялся добиться поддержки императрицы.

Идея о божественном происхождении царской воли культивировалась Петром. Известна сцена, имевшая место между ним и И. И. Неплюевым:

Я поклонился государю; а он, подумав, изволил приказать, чтоб меня во оную посылку назначить; и при сем из‐за стола встали, а меня адмирал поздравил резидентом и, взяв за руку, повел благодарить к государю. Я упал ему, государю, в ноги и, охватя оные, целовал и плакал. Он изволил сам меня поднять и, взяв за руку, говорил: «Не кланяйся, братец! Я ваш от Бога приставник, и должность моя – смотреть того, чтобы недостойному не дать, а у достойного не отнять, буде хорош будешь, не мне, а более себе и отечеству добро сделаешь; а буде худо, так я – истец; ибо Бог того от меня за всех вас востребует, чтоб злому и глупому не дать места вред делать; служи верою и правдою! В начале Бог, а при нем и я должен буду не оставить» (Империя 1998, 420).

Представление о том, что божью и царскую награду заслуживают сходные достоинства, опиралось, среди прочего, на 100‐й псалом. Согласно разъяснению Тредиаковского, он представлял собой «извет Давида Царя, что он правил своими людьми справедливо: а особливо, что он наказывал и отдалял от себя злых, а милость являл к добрым» (Trediakovskij 1989, 257).

Х. B. Миних и Симон Тодорский, видевшие в этом псалме образец придворного и политического регламента, опирались на хорошо развитую традицию. Лютер писал в особом изъяснении, что в 100‐м (101‐м) псалме «David, der ein Koenig war und hoffgesinde halten muste, sich selbs zum exempel setzt, wie ein fromer Koenig oder Furst sol auff sein gesinde sehen» ([Давид, царствовавший и содержавший двор, приводит себя в пример того, как благочестивый царь или князь должен смотреть за своей свитой]). Стих 6 толковался в том смысле, что Давид «habe <…> sich umb gesehen nach trewen, fromen leuten, wo er sie hat koennen finden, und erfur gezogen on alles ansehen der person, gleich wie Gott auch thut, der seine gaben auch austeilet nicht nach dem ansehen der person und macht aus dem hirten knaben David solchen grossen, klugen, seligen Koenig» ([выискивал верных, смиренных людей где только можно было и возносил их, невзирая на их положение, подобно господу, который дары свои раздает невзирая на положение и делает из мальчишки-пастуха столь великого, мудрого и благословенного царя]). Затем Лютер ссылался на пример немецкого императора Максимилиана, который вынужден был «zu thun wie David und sich im lande umbgesehen, wo er hat leute kriegen muegen, die vleissig und trewlich erbeiten und sein Regiment huelffen tragen, es seien Adel, Schreiber, Pfaffen oder was gewest sind» ([поступать, подобно Давиду, и осмотреться в своих землях, выискивая людей, которые бы трудились прилежно и верно, в помощь его правлению, будь то дворяне, писари, попы или кто еще] – Luther 1914, 201, 255–256).

Иными словами, ссылками на божью волю и пророка Давида обосновывалась абсолютистская идеология чинопроизводства, привитая в России Петром и стоявшая за Табелью о рангах. В «Сокращении философии канцлера Франциска Бакона», вышедшем вместе с биографией Бэкона в 1760 г. при Московском университете по желанию Шувалова и в переводе Тредиаковского, в главе «Наставление политическое, написанное к некоторому министру» говорилось:

Плут и лукавец не достоин пребывать в моей палате, говорил Давид. Что ж то будет ныне, ежели честный человек не будет удостоеваем к вступлению во двор Государев, и ежели добродетели останется токмо молчать и уединяться? (Бакон 1760, 219)

Связь библейского этического идеала с общественным положением упоминалась в духовной лирике. Процитируем вошедший в «Сочинения и переводы…» Тредиаковского «Парафразис псалма 111»:

Счастлив! Бога кто боится:

Заповедей всяко не преступит он Того;

Род его благословится;

Сильно будет семя на земле и, сверх всего,

Славен и богат весь дом,

Правда вечна в нем самом. <…>

Он дает и расточает,

На него убогим твердая надежда есть:

Их отнюдь не забывает,

Тем и вознесется в силу и в высоку честь <…>

(Тредиаковский 2009, 187; курсив наш. – К. О.)

Образцом придворного успеха могла служить судьба самого Давида; в 1743 г. один из елизаветинских проповедников поучал свою паству:

Что надлежит до благополучия нашего, кто не исповесть что оно есть дар великаго милосердия Божия? <…> Явственно таковым образом засвидетельствовал себя Бог кроме прочих безчисленных в произведении Давида Царя, по свидетельству бо священнаго писания рожден он был от родителей не весьма знатных, сам был последняго пастушеского состояния в малолетстве своем <…> но вдруг взят во двор Царский, перьвее зятем Царю, потом же и действительным престола Израильскаго наследником быть удостоился (Стефан 1743, 6–9).

Перелагая 143‐й псалом, Тредиаковский разворачивал отсутствующую в подлиннике пространную тираду об общественном вознесении Давида (см.: Луцевич 2002, 213–214):

На смотря мою на подлость

И на то, что бедн и мал,

Прочих видя верьх и годность,

Что ж их жребий не избрал,

Вышняго судьбе дивлюся,

Так глася, в себе стыжуся:

Боже! кто я нища тварь?

От кого ж и порожденный?

Пастухом определенный!

Как? о! как могу быть царь?

Толь ничтожну, а познался!

Червя точно, а возвел!

Благ и щедр мне показался!

И по сердцу изобрел!

Лучше ль добрых и великих?

Лучше ль я мужей толиких?

(Trediakovskij 1989, 437–438)

Хотя здесь речь идет о царской власти, молитвенная благодарность такого рода подобала не только монархам, но вообще «владычествующим и начальствующим» и, вслед за ними, всему сообществу подданных. Общепринятое при русском дворе политическое благочестие видело в государственных карьерах и чинах непосредственное проявление божьей воли. Будущий посланник в Лондоне и вице-канцлер князь А. М. Голицын, читатель Кантемира, в ожидании производства в 1755 г. получил от матери такое назидание:

О чине твоем я не смею думать. Надобно быть тем даволным. Ето тебя так многа Бог и Ея И[м]ператорское Величество наградили. Ежели на то воля Божия будет, вперед не уйдет (Писаренко 2007, 17).

В своей критике на Сумарокова, ходившей в эти же годы в списках, Тредиаковский счел нужным заметить о себе:

<…> в чине благоговейно, со всеми добрыми почитает верховнейшее благоволение производящее в чин и непрекословно повинуется руке предводительствующей, по тому ж благоволению, чин учрежденный (Критика 2002, 32).

Переложение 143‐го псалма и и другие «оды божественные» соседствовали в «Сочинениях переводах» Тредиаковского с «Одой VI. Благодарственной», прославлявшей оказанные поэту благодеяния императрицы:

Подобно вышню Богу,

Не втуне где мольба,

Творит награду многу

Твоя рабам судьба,

Там вера нас спасает,

Здесь верность украшает.

(Тредиаковский 2009, 173)

Как и Кантемир в посвящении к «Симфонии», Тредиаковский осмысляет собственное придворное положение в молитвенных категориях благодарения и прошения. В обоих случаях двойная молитва – к богу и императрице – не только определяет речевую роль автора, но и распространяется на всех «нас», сообщество «твоих рабов». Авторское «я» предстает в посвящении Кантемира и оде Тредиаковского образцовым воплощением политической эмоции, которую Петр желал привить всем своим подданным под именем «кротости Давидовой» (Чистович 1868, 125). Эта эмоция канонизировалась в духовной лирике, жанровое устройство которой вполне соответствовало такой задаче.

Тематическое движение большинства переложений подчинено развертыванию молитвенной субъективности. В литургической практике псалмы используются в качестве молитв, так что каждый христианин сливает свой голос с голосом Давида и узнает себя в его исповеди. Аналогичным образом в акте чтения поэтических переложений их лирическое «я» вменялось читателям, и Давидова молитва оборачивалась литературной матрицей для осмысления их собственного опыта. Бет Квитсланд заключает на английском материале: «Поскольку и отцы церкви, и комментаторы эпохи Реформации настаивали на личной применимости псалмов, способных служить каждому молитвой в его собственных бедствиях, естественно полагать, что авторы поэтических переложений Псалтыри проецировали на древнееврейский источник собственную разработку вопросов о личности и власти» (Quitslund 2008, 28; см. также: Greenblatt 1980, 119–120, 277–278; Zim 1987, 80–81).

В. М. Живов, по устойчивой традиции признавая духовные оды XVIII в. «основным жанром, в котором находят выражение личные переживания», рассматривает их на общем фоне возникновения литературы личного опыта после никонианской религиозной реформы:

Интересно, что в XVIII в. духовные оды, т. е. поэтические переложения псалмов, становятся основным жанром, в котором находят выражение личные переживания, горе, негодование, страдание и т. п. Это развитие по существу аналогично <…> трансформации жития в индивидуальную биографию: старый канон духовной литературы перерабатывается и приспосабливается к новым задачам. Эта частная литература последовательно и сознательно противопоставляется жанрам, связанным с публичной сферой: панегирической прозе и поэзии, богословским трактатам, религиозным наставлениям (Живов 2002е, 339).

Последнее утверждение должно быть скорректировано: как показано выше, духовная лирика XVIII в. теснейшим образом соотносилась с публичными панегирическими и дидактическими жанрами. Как мы видели, схема жизненного пути праведника, к которой сводилась извилистая судьба Давида, представала в официальном политическом богословии архетипом политического существования (ср. на немецком материале: Martens 1996, 121–165). Начиная с эпохи Возрождения придворные проекции фигуры Давида и сюжетов Псалтыри сосредоточивались в сюжете мытарств героя в борьбе с клеветниками (см.: Prescott 1991). Этот сюжет часто вспоминался русским дворянам при прохождении службы и был лейтмотивом дворянского благочестия XVIII в. Надеясь добиться оправдания, Татищев писал в 1748 г. М. Л. Воронцову:

<…> я <…> много претерпел и многое полезное вижу уничтоженным, однакож приняв себе слова Давидовы в утешение: «Совет нисчего не прияша, но господь упование его есть», не оскорбясь, имел намерение и прилежал, чем бы мог е. в. государыне императрице и отечеству верную услугу <…> изъявить <…> (Татищев 1990, 340).

Генерал-прокурор Синода кн. Я. П. Шаховской тоже вспоминал Псалтырь для описания своих карьерных неурядиц:

<…> все те, кои меня <…> ее величеству выхваляли, сделались мне завистниками и по всем путям моим ко входу пред очи ее величества неисчисляемые бессовестные, на лжах и обманах составляемые препятствия делали. <…> Я часто оные познавая, но не имея сил прервать и сквозь их продраться, подкреплял дух свой здравыми рассудками, устыжая сам себя, когда в должных моих предприятиях имел всегда право, Бога и Его помазанницу себе в помощь призывать и просить к исправному снесению наложенного на меня ими бремени, а по наружным видам робостью пленяем был, употребляя в пословицу царя Давида слова: «Господь мой и Бог мой, на Него уповаю, Им и спасуся». Таким образом ободрял дух мой и во всем том, что по моему рассудку и понятию казалось несогласно с законами и справедливостью, а мои сотоварищи производить хотели и исполнять, спорил, не соглашался и не подписывал <…> (Империя 1998, 49–50, 133–134).

Воззвание притесняемой «святой души» к богу составляло центральный речевой сюжет псалмодических парафраз. В. А. Нащокин, в ту пору гвардейский офицер, в 1750 г. выписал в свой «памятный журнал» сумароковское переложение 70‐го псалма «для оного преизрядного толкования»:

На тя, о Боже! уповая,

Не постыжуся я вовек.

А в сей надежде пребывая,

Колико щастлив человек!

Избавь мя правдою твоею,

Владыко от врагов моих;

Подвигнись просьбою моею:

Разрушь на мя советы их. <…>

Меня напасти окружали,

Разверзлась бездна подо мной;

Твои мя руки удержали

Над самой пропастью земной.

(Сумароков 1787, I, 92; Империя 1998, 276)

Речевая ситуация молитвы, в которой сосредоточивалось привычное для европейской духовной поэзии взаимное соотнесение религиозного и политического (см.: Schoenfeldt 1991; 1994), обеспечивала обобщенную словесную модель всякого личного самосознания, санкционированную публичным политическим богословием. Как показывает первый стих выписанного Нащокиным переложения, рудиментарная лирическая (авто)биография псалмов отправлялась от основополагающего для петровской этики императива надежды на бога. В литературных проекциях на Псалтырь личная биография, представавшая в письмах и мемуарах частным делом, соотносилась с началами государственной морали и становилась законным элементом политической субъектности.

В этой перспективе можно разрешить старый парадокс, укоренившийся в исследованиях ломоносовских переложений, в которых исследователи одновременно усматривали автобиографию самого поэта и картину «судьбы человека вообще» (Серман 1973, 59–60). Язык Псалтыри выступал удобным средством осмысления и репрезентации индивидуального политического опыта, вписывавшегося таким образом в символическую и речевую экономику (economy) придворного общества. Перелагавший Псалтырь Ломоносов дважды использовал молитвенную патетику 85‐го псалма (ср.: Пс. 85:17) в письмах к своим покровителям, И. И. Шувалову в 1754 г. и Ф. Г. Орлову в 1762 г., с просьбами о служебном производстве:

Итак, ежели невозможно, чтобы я по моему всепокорнейшему прошению был произведен в Академии для пресечения коварных предприятий, то всеуниженно ваше превосходительство прошу, чтобы вашим отеческим предстательством переведен я был в другой корпус <…> Я прошу всевышнего господа бога, дабы он воздвиг и ободрил ваше великодушное сердце в мою помощь и чрез вас бы сотворил со мною знамение во благо, да видят ненавидящие мя и постыдятся, яко господь помогл ми и утешил мя есть из двух единым, дабы или все сказали: камень, его же небрегоша зиждущии, сей бысть во главу угла, от господа бысть сей <…> (Ломоносов, X, 518–519; курсив здесь и ниже наш. – К. О.).

Для подтверждения моего законного прошения еще документы моей службы при сем прилагаю, кои прошу всепокорно вручить его превосходительству милостивому государю Григорью Григорьевичу для показания всемилостивейшей государыне. К оным присовокупить можно, что в Германии знатных профессоров жалуют высокими чинами <…> Между тем, отдаясь в божие благоволение, его прошу: сотвори со мною знамение во благо, да видят ненавидящие мя и постыдятся, яко ты, господи, помогл ми и утешил мя еси <…> (Там же, 561–562).

О том, как библейский язык позволял осмыслять личную политическую судьбу, свидетельствует изданная в Москве в 1763 г. книга «Стихи, избранные из Священного Писания, служащие ко утешению всякого христианина, неповинно претерпевающего злоключения». Она была составлена при участии архимандрита Гавриила Петрова в честь возвращения ко двору бывшего канцлера А. П. Бестужева, в 1758 г. попавшего в опалу и сосланного Елизаветой, и представляла собой серию выписок из разных библейских книг, складывавшихся в своего рода молитвенную биографию сановника (о примерах сборников такого рода см.: Zim 1987, 82–85). В основе ее лежала параллель между небесной и земной властью, заданная словами 122‐го псалма: «Се яко очи раб в руку господий своих <…> тако очи наши ко Господу Богу нашему, дондеже ущедрит ны» (Пс. 122:2; Стихи 1763, л. 31). К стиху 29‐го псалма: «Аз же рех во обилии моем: не подвижуся вовек» (Пс. 29:7) – на полях пояснялось: «будучи Канцлером» (Стихи 1763, л. 39 об.). Падение и новый взлет Бестужева проецировались на судьбу Давида, обобщенную, в частности, стихом популярного 70‐го псалма: «Елики явил ми еси скорби многи и злы, и обращся оживотворил мя еси, и от бездн земли возвел мя еси» (Пс. 70:20; Стихи 1763, л. 40 об.).

Центральная часть книги была озаглавлена «Из псалмов избранная молитва противу диаволских стихотворцев, то есть оклеветателей и лжесвидетелей: и противу диаволских ловчих и гончих собак, то есть врагов и гонителей». Сюжет о борьбе праведника с гонителями не только позволял оправдать личные неудачи Бестужева, но и соотносил его судьбу с официальной политической этикой. Напечатанный в приложении к книге указ Екатерины о возвращении бывшего канцлера открывался словами:

Знает каждой благоразумной, каково он пред Богом имеет обязательство, чтоб ни в каком случае не преступать должнаго правосудия, а наипаче не подвергнуть невиннаго напасти и утеснению (Там же, 1–1 об. втор. паг.).

При помощи библейских аналогий карьера чиновника и царедворца, наглядно являвшая все преимущества и опасности жизни при дворе, преподносилась русской публике («всякому христианину») в качестве образцового духовного подвига, осуществлявшего политико-богословский завет между монархией и ее подданными. Поэтическим медиумом этого завета был секулярный жанр духовной лирики.

Глава IV

Политическое богословие и физико-теология: «Ода, выбранная из Иова» Ломоносова

I

Духовная ода в разнообразных ее изводах, складывавшихся в середине XVIII в., была образцовым воплощением стоявшей за новой поэзией диалектики секуляризации. Ю. М. Лотман характеризует ее так: «<…> в секуляризованной культуре поэзия заменила собой сакральные тексты <…> новая русская культура была глубоко укоренена в предшествующую традицию и сохраняла присущую ей структуру ценностных характеристик: место, которое было освобождено церковной письменностью и – шире – религиозной культурой, было занято литературой светской» (Лотман 1996, 89–91). Похожим образом смотрел на вещи и Ломоносов. В «Предисловии о пользе книг церковных» (1758) он так описывал роль библейских заимствований в новом поэтическом языке: «По важности освященного места церкви божией и для древности чувствуем в себе к славенскому языку некоторое особливое почитание, чем великолепные сочинитель мысли сугубо возвысит» (Ломоносов, VII, 591).

«Предисловие» (подробнее о нем см. в гл. VI) открывало «Собрание разных сочинений в стихах и в прозе» Ломоносова и давало ключ к его поэтическому корпусу. Помимо политических од и переложений псалмов этот корпус включал три философские – или, по определению Л. В. Пумпянского, «богословские» – оды: «Утреннее…» и «Вечернее размышление о божием величестве», написанные в начале 1740‐х гг., и «Оду, выбранную из Иова», впервые опубликованную в 1751 г. Два «Размышления» принадлежали по жанру и фразеологии к европейской научно-популярной поэзии эпохи Г. В. Лейбница и Х. Вольфа. «Религиозность, – пишет Пумпянский, – здесь опирается не на тексты (как в псалмах), а на материал науки <…> читая оды 1743 г., мы думаем о сети европейских академий, о веке Эйлера и до-кантовом богословии – ряд иностранных ассоциаций. Без этих од погибла бы одна важная деталь русской культуры: участие России в общеевропейской науке и, следовательно, в общеевропейской системе отождествления – т. е. наличность и внеправославного типа религиозности» (Пумпянский 2000, 66–67; см. также: Schamschula 1969). В «Оде, выбранной из Иова» Пумпянский усматривает «средний между псалмом и философской одой род: <…> строфа 5 – пример стиля псалма, 7 – научной оды. Все же середина здесь не точная, она явно ближе к Библии, чем к вольфианской космологии» (Пумпянский 2000, 68). В более поздней работе исследователь отметил сходство «Оды…» и панегирических од Ломоносова, тоже обращавшихся к библейской космогонии (Пумпянский 1935, 105–107).

«Ода, выбранная из Иова» располагалась, таким образом, на перекрестье естественно-научного, богословского и политического языка. Это пересечение было укоренено в институциональной идеологии Академии наук, служившей средоточием послепетровской светской культуры. Ученая карьера Ломоносова со студенческих лет и до конца его жизни была связана с Академией; там было напечатано и «Собрание разных сочинений», где «Ода…» увидела свет. Еще неочевидную современникам назидательную весомость поэтического высказывания «Ода…» черпает из смежности с иными, отчасти уже устоявшимися языками наставления. Ломоносов не только перелагает библейскую Книгу Иова, но и соотносит ее с научным естествознанием, «новой наукой», составлявшей главное занятие Академии и – до времени – его собственное. Для академической культуры была вполне закономерна и хорошо описанная соотнесенность философских од Ломоносова с учениями Лейбница и Вольфа (см.: Мотольская 1941, 293–296). Проект основанной Петром I в 1725 г. Академии был разработан Лейбницем в многочисленных записках (см.: Guerrier 1873; Герье 2008). После смерти Лейбница в 1716 г. его место в глазах русского двора занял его ученик Вольф, которому был предложен пост вице-президента Академии (см.: Копелевич 1977).

Лейбницианская модель Академии задавала то соотношение веры, знания, власти и текста, из которого вырастала философская поэзия Ломоносова. По утвержденному Петром проекту Академия объединяла научно-исследовательскую деятельность с педагогической. Сосредоточенные здесь «науки» должны были служить инструментом абсолютистского воспитания подданных, в первую очередь дворянства и «придворного общества» (см.: Raeff 1991; Gordin 2000). В переведенном на русский обширном меморандуме 1716 г. Лейбниц подчинял этой задаче программу будущей Академии, совмещавшую естественно-научное обучение с наставлением в христианской вере:

Чему младенчество обучаться имеет, в следующем состоит, а именно: в познании творца и твари. А что б оба сии довольно познать, потребно просвещение божие, о котором нам в Святом Писании объявлено, от чего происходит Феология. Но сия состоит не в непотребных спорах и диспутациях об одних церемониях, чрез что никакая Богу угодность не чинится, но состоит в истинной любви к Богу и ближнему своему (ЗА 1945, 271).

В записке 1708 г. Лейбниц формулирует эту мысль так:

Der wahre Zweck der Studien ist die menschliche Glückseligkeit, das ist zu sagen eine beständige Vergnügung, so viel bey Menschen thunlich, und zwar also dass sie nicht in müssiggang und üppigkeit leben, sondern durch eine ungefärbte Tugend und rechtschaffene erkenntnis zur Ehre Gottes und gemeinen Nutzen das ihrige nach Ihrem Talent beytragen.

[Истинная цель обучений есть человеческое блаженство, то есть постоянное удовольствие, насколько оно возможно среди людей, а именно чтобы они не в безделии и роскоши жили, но чрез незапятнанную добродетель и праведное познание по своим дарованиям служили каждый по-своему к славе божьей и общей пользе.] (Guerrier 1873, 95)

Отбрасывая конфессиональные споры и церковные «церемонии», Лейбниц отождествляет «феологию» с учением о «человеческом блаженстве» и службе к «общей пользе», то есть с секулярной политической моралью. В его формулировках мы легко узнаем постулаты петровской государственной этики, противопоставлявшие службу безделью и ложное благочестие государственному рвению. Христианскую любовь к ближнему Феофан в 1718 г. толковал так: «Аще бо и все, еже на пользу ближняго видим угодное, должни есмы хранити, но наипаче то, еже всякому по его чину, яко дело, от бога врученное, належит» (Феофан 1961, 95).

Сам Лейбниц в одном из ранних проектов ученого общества тоже провозглашал политическую деятельность правителей и чиновников («Rectores rerum publicarum») формой служения богу и предписанных христианской верой добрых дел (Leibniz 1931, 535–536). Формулировки его меморандума русскому двору 1708 г. близко связаны с его богословской системой, изложенной в знаменитой «Теодицее» («Essais de Théodicée sur la bonté de Dieu, la liberté de l’homme et l’origine du mal», 1710), которая была составлена по следам бесед философа с прусской королевой Софией Шарлоттой и адресовалась широкой, не в последнюю очередь придворной публике (см.: Rateau 2011). Задачей своего трактата Лейбниц называл утверждение «истинного благочестия», состоящего не в исполнении обрядов, но в «добродетельных действиях»: «Ибо когда люди исполняют свой долг, повинуются разуму, тогда они покоряются требованиям высочайшего разума и направляют все свои устремления к общему благу, которое не отличается от славы Бога» (Лейбниц 1989, 49, 51–52).

Идеям Лейбница и Вольфа наследовала пространная научно-популярная статья «О философии», вышедшая несколькими выпусками в петербургском академическом журнале «Примечания на ведомости» за 1738 г. Обзор научного знания был привязан здесь к урокам политического служения: статья разъясняла «должности, от Бога, на каждого члена человеческаго сожития положенныя» и увещевала тех, кому «малыя вещи, к содержанию света для управления поручены», в том, что им «малой сей чин со всякою верностию и тщанием отправлять должно» и «надобно помнить, что от Бога и другия поставлены, которым более его в правление поручено» (Ч. 52. С. 195; Ч. 53. С. 196).

Лейбницианское учение объединяло политическую мораль с физико-теологией, находившей в рационально познаваемом тварном мире важнейшее свидетельство о боге, и проецировало этот синтез на Священное Писание. Философам своей утопической Академии Лейбниц ставил в образец Моисея, Иова и Давида, воспевавших в «хвалебных песнях» («Lobgesänge») сотворенные богом «естественные чудеса» («natürlich[e] Wunde[r]»): «wie er dem Meer seine grenzen gesezet, den Himmel gewölbet, über den Wolcken dahehr fahre, seinen Donner erschallen» ([как он поставил пределы морю, возвел небесный свод, держит путь над облаками, как гром его гремит] – Leibniz 1931, 534). Один из первых адептов Лейбница, швейцарский врач и натуралист Иоганн Якоб Шейхцер, чуть не ставший по предстательству своего патрона лейб-медиком Петра I, выпустил в 1730‐х гг. монументальный естественно-научный комментарий к Библии, озаглавив его «Священное естествознание» («Physica Sacra, oder Geheiligte Natur-Wissenschafft», 1731–1735; о Шейхцере см., напр.: Müsch 2000). В качестве пробного камня Шейхцер (чьи труды были известны Ломоносову – см.: Коровин 1961, 220–221) сперва напечатал отдельным изданием комментарий к Книге Иова. В предисловии он пояснял, что эта библейская книга содержит «eine Theologiam revelatam, und naturalem, eine Sittenlehr, eine Natur=Wissenschaft» ([богословие откровенное и естественное, нравоучение и естествознание] – Scheuchzer 1721, без паг.). В познании природы Шейхцер находил «überzeugende Antriebe zu Ausübung unserer Pflichten gegen Gott, gegen dem Nächsten, und gegen uns selbs» ([убедительные доводы к исполнению нашей должности перед богом, перед ближним и перед самим собой] – Ibid., без паг.), а в «целой системе» («ganzes Systema») мироздания, открывавшейся за строками Книги Иова, видел проповедь этических истин, одушевляющих общественный быт:

<…> in der ganzen Natur=Wissenschaft diß die sicherste Wahrheit, daß ein Gott ist. Diese Grund=Wahrheit soll ein Lehrer treiben auf der Canzel, und in besonderem Umgang mit seinen, auch einfältigsten Zuhöreren, der Regent an seinem Richter=Orth, <…> der Vatter in seiner Haußhaltung, der Soldat in seinem Dienst, der Handwerksmann in seiner Werkstatt, der Baur bei seinem Pflug, <…> alle Menschen an allen Orthen, wo sie stehen, gehen, arbeiten.

[<…> во всем естествознании наивернейшая истина есть та, что есть бог. Эту основополагающую истину должен проповедовать наставник на кафедре и в личном обхождении со своими слушателями, даже самыми простыми; правитель на судейском месте <…> отец в домохозяйстве, солдат на службе, ремесленник в мастерской, крестьянин за плугом, <…> все люди во всех местах, где они обретаются, ходят, трудятся.] (Ibid., без паг.)

Работа Шейхцера служит образцом специфической герменевтики, сводящей воедино наблюдаемый мир и Писание. В акте такого толкования корпус естественно-научного знания отождествлялся с библейским текстом, назиданием par excellence. Возобновляя старинный топос, Ломоносов писал в «Прибавлении» к «Явлению Венеры на Солнце» (1761), что «Создатель дал роду человеческому две книги»: «видимый сей мир» и Священное Писание (Ломоносов, IV, 375). По мнению М. Левитта, метафора книги природы обозначала непосредственную доступность истины «непредубежденному наблюдателю» и его телесным чувствам, в первую очередь зрению (Levitt 2011, 157). В то же время параллель с Писанием наделяла мироздание, которое открывалось благочестивому взгляду, свойствами учительного текста, встроенного в систему культурных кодов и требовавшего герменевтических усилий (см.: Blumenberg 1986; Фуко 1994). Одновременно разграничивая и сближая полномочия богословия и естественных наук, Ломоносов ссылался на отцов церкви, которые «познание натуры с верою содружить старались, соединяя его снискание с богодохновенными размышлениями в однех книгах» (Ломоносов, IV, 374). «Физики, математики, астрономы», с одной стороны, и «пророки, апостолы и церковные учители» – с другой, равно именуются здесь «истолкователями и изъяснителями» божественных книг. Саму операцию толкования текста Ломоносов объяснял на примере богословской экзегезы:

Толкователи и проповедники священного писания показывают путь к добродетели, представляют награждение праведным, наказание законопреступным и благополучие жития, с волею божиею согласного (Там же, 375).

И Писание, и понятая по его образцу книга природы оказываются нравоучительными сочинениями, дисциплинирующими читателя при помощи богословского понятия «воли божией» и более внятных мирянам представлений о «награждении» и «наказании». Эту идею назидательной текстуальности Ломоносов подкрепляет авторитетным примером «Бесед на Шестоднев» Василия Великого – богословского комментария к библейской истории творения, где тварный мир по образцу священного текста служил уроком покорности и долга: «Аще сим научимся, себе самыя познаем, бога познаем, создавшему поклонимся, владыце поработаем» (Там же, 376).

Такой взгляд на книгу природы с самого начала сопутствовал импорту «новой науки» в Россию и осуществлялся на практике в научно-популярных изданиях. Первое же издание такого рода – вышедший в 1717 г. с личного одобрения Петра I перевод «Книги мирозрения…» Х. Гюйгенса – открывалось предисловием Я. Брюса, обосновывавшим при помощи ссылок на Священное Писание нравоучительную пользу астрономических сведений:

Егда же к заключению сего да помыслится, что сие видимое небо и всех небес небеса (по изречению премудраго Соломона Царя) всемогущаго творца, тако неизмеримых великих вещей объяти не могли, то гораздо не возможно того отбыти, чтоб святым удивлением и ужасательным чести страхованием в познании божием, полезнаго прибавления не имели, и к его хвале, славе и чести подтвердително не возбуждены. Також и к вящшему испытанию таких преславных чудес и их движениев, еже с начала творения по законах в них вложенных безотменно исполняют, не принуждены, також при том купно, к послушателному следованию заповедеи божиих и ко всякому доброму делу не приневолены были (Гюйгенс 1724, 8).

«Видимое небо» астронома соотносится здесь с фигуративным языком Соломона, воплощавшего сведенный воедино авторитет монархии и авторства, веры и знания. Действие этого авторитета направлено на читателей, ввергаемых в состояние одновременно личного и коллективного аффекта. «Святое удивление», проистекающее из естественно-научного «познания божия», перерастает в императив послушания и «добрых дел». Вера и знание оказываются формой принуждающей и приневоливающей власти, одновременно разворачивающейся в общественном пространстве и внутри субъекта (см.: Фуко 1999, 42–43).

В духовной лирике Ломоносова инсценировались и канонизировались эти отношения между знанием, субъектом и общественной дисциплиной. В «Утреннем размышлении» созерцание и познание тварного мира сопряжены с идеей личного долга:

Творец! Покрытому мне тмою

Простри премудрости лучи

И что угодно пред Тобою

Всегда творити научи <…>

(Ломоносов, VIII, 119)

В «Оде, выбранной из Иова» образцовая субъективность такого рода вменялась уже не автору, а читателю. Этот сдвиг следовал из дидактической установки текста, подчинившей себе его лирическую патетику. Ломоносов обращает к читателю венчающуюся моралистической концовкой космологическую тираду ветхозаветного Бога:

О ты, что в горести напрасно

На Бога ропщешь, человек,

Внимай, коль в ревности ужасно,

Он к Иову из тучи рек!

(Там же, 387)

Эта речевая ситуация соответствует сценарию благочестивого назидания, параллельно осуществляющегося в наставительном чтении и в созерцании тварного мира. Воззвание бога к человеку «из тучи» («сквозе бурю и облаке» в церковнославянской Библии) могло толковаться как текстуальная аллегория философского познания как такового. Обыгрывая ветхозаветные образы теофании, Лейбниц в «Теодицее» видел цель размышлений о боге в том, чтобы читатели были

<…> изумлены его величием и восхищены его благостью, просвечивающими через облака всего кажущегося разуму, который вводится в обман лишь тем, что видит теперь, пока ум не возвысится до истинных причин, к тому, что незримо нами, но тем не менее достоверно (Лейбниц 1989, 126).

Облекая космологическую картину творения в авторитетную форму учительного текста, ломоносовская ода вместе с тем возобновляла словесную выразительность библейского подлинника и утверждала дидактическую действенность литературной поэтики – «великолепных мыслей», способных внушить публике полурелигиозное «особливое почитание». По точному замечанию Лотмана, «в XVIII в. соединение художественной и моралистической функций было условием для эстетического восприятия текста» (Лотман 1972, 8). На этих началах Ломоносов выстраивал институт новой поэзии.

II

Литературная конструкция «Оды, выбранной из Иова» определялась актом освоения древнего подлинника и его адаптации к языку новой словесности. Исследователи, обыкновенно рассматривавшие «Оду…» в философском контексте, сходятся во мнении, что «Ломоносов читает соответствующие фрагменты книги Иова в духе раннего Просвещения: существенным в данном случае оказывается представление о совершенстве мира, созданного всемогущим и мудрым Творцом» (Клейн 2005г, 295; см. также: Мотольская 1941; Серман 1966; Лотман 1992г; Коровин 2017).

Ломоносовская парафраза Библии встраивалась в общий ряд европейской физико-теологической литературы, из которого И. З. Серман выделяет «Опыт о человеке» Александра Поупа, «„евангелие“ европейского деизма первой половины XVIII в.» (Серман 1966, 62–63), не совсем точно считавшееся изложением системы Лейбница. Вскоре после выхода «Оды, выбранной из Иова» поэма Поупа была при поддержке Ломоносова переведена на русский язык его учеником Николаем Поповским (см.: Тихонравов 1898; Модзалевский 1958; Модзалевский 2011; Гирфанова 1986; Keipert 2001; Кочеткова 2004). Замысел первой части поэмы Поповский в предисловии к переводу резюмирует так: «<…> с крайним благоговением он доказывает божескую премудрость, святость и правосудие; и тем самым важно изобличает слепоту человеческую и безумное на бога негодование тех, кои недовольствуясь своим состоянием, и всегда завидуя лучшему неистово или божеское правосудие дерзают порочить, или для своих недостатков свету несовершенство приписывают» (Попе 1757, 2 первой паг.).

Точно теми же словами можно было описать намерение «Оды, выбранной из Иова». Ее речевое строение определено сюжетом «распри» бога «с человеком вообще, с „грешным“, с „непокорным“, „отпавшим“» (Пумпянский 1935, 106). Этот сюжет сосредоточивал в себе жанровую конструкцию «Опыта о человеке» и динамизировал его риторическую ситуацию: рассудительный голос поэта-философа, ненадежного посредника между «божеской премудростью» и читателем, звучит намного выразительнее под маской прямой божественной речи с ее абсолютным и внелитературным авторитетом, а усмирение ропщущего Иова оборачивается сюжетной метафорой наставления читателя, подобающего всякой дидактической словесности. Обобщенный облик этого читателя обретал сюжетные очертания в лирическом пространстве, где разыгрывалось его перевоспитание:

1

О ты, что в горести напрасно

На Бога ропщешь, человек,

Внимай, коль в ревности ужасно

Он к Иову из тучи рек!

Сквозь дождь, сквозь вихрь, сквозь град блистая

И гласом громы прерывая,

Словами небо колебал

И так его на распрю звал:

2

«Збери свои все силы ныне,

Мужайся, стой и дай ответ.

Где был ты, как я в стройном чине

Прекрасный сей устроил свет,

Когда я твердь земли поставил

И сонм небесных сил прославил,

Величество и власть мою?

Яви премудрость ты свою! <…>

13

Обширнаго громаду света

Когда устроить я хотел,

Просил ли твоего совета

Для множества толиких дел?

Как персть я взял в начале века,

Дабы создати человека,

За чем тогда ты не сказал,

Чтоб вид иной тебе я дал?»

14

Сие, о смертный, рассуждая,

Представь Зиждителеву власть,

Святую волю почитая,

Имей свою в терпеньи часть.

Он всё на пользу нашу строит,

Казнит кого или покоит.

В надежде тяготу сноси

И без роптания проси.

(Ломоносов VIII, 387–388, 391–392)

Словесную характеристику адресата, находящуюся в тематическом фокусе «Оды…», Ломоносов развивал и дополнял по сравнению с Книгой Иова. Не только две обрамляющие строфы, но и завершающая всевышнюю тираду строфа 13 представляет собой, согласно выводу специальной работы Б. Унбегауна, «собственное сочинение Ломоносова, не имеющее никаких соответствий в библейском тексте» (Unbegaun 1973, 165). В. Л. Коровин показал, что эти стихи на самом деле имеют соответствия в Книге Иова и ее толкованиях в Новом Завете и у отцов церкви (см.: Коровин 2017, 114–117). В то же время у Ломоносова они приписаны самому поэту и соотнесены с языком новой философской словесности.

Обращая свою оду ко всякому человеку и трактуя вопрос о его сотворении, Ломоносов опирался на физико-теологический язык и распространял свою парафразу по образцу поэмы Поупа. «Опыт о человеке» мог быть известен Ломоносову в подлиннике и в переводах на французский, немецкий или латынь. Мы будем цитировать текст Поповского, подчеркивающий переклички английской поэмы с «Одой, выбранной из Иова»:

Скажи, твоя или божественная сила

Великую сию цепь в свете утвердила,

Что вяжет меж собой все части и крепит,

И сим согласием весь круг земной хранит?

О мысльми человек высокими надменный!

Ты хочешь тонко знать причины сокровенны,

Почто ты сотворен так немощен, так мал,

Почто тебя творец бессмертным не создал.

Но прежде мне скажи: почто ты не слабее?

Почто твой век еще проходит не скорее? <…>

Престань же называть себя не совершенным,

И Богу досаждать упорством дерзновенным <…>

Исправь погрешности в естественном сем чине,

Дай твари вид иной и лучшей, нежель ныне <…>

Вопи, и клевещи на бога горделиво,

Что он для сих причин творит не справедливо,

Исторгни скиптр из рук, Творца с небес сведи,

И правду самую неистовый суди;

Над богом буди бог, сядь на его престоле

Суди по что твоей не угодил он воле. <…>

Признай же промысл здесь живущего на небе,

Что все творит к твоей он ползе и потребе.

Что даст, за то хвалу усердно воздавай,

Чего недаст, и то за милость почитай. <…>

О смертный! постыдись днесь гордости своей,

Нестройным перестань звать чудный чин вещей.

Что нашей слабости быть кажется напастью,

То тайным к нашему бывает средством щастью.

Отвсюду сам себя прилежно рассмотри,

С смирением за все творцу благодари. <…>

Поди, о горда тварь, одна из всех созданий!

Куда тебя влечет стремленье многих знаний,

Вселенныя всея пространство испытай,

Взвесь воздух на весы, и тяжесть угадай,

Планетам предпиши в течении уставы,

Вели приливу сбыть с морей для переправы,

Исправь погрешности в старинных временах,

И солнце в бег управь в предписанных кругах <…>

Взойди на небеса, наставь творца советом,

И научи его как лучше править светом.

Лзяль сделать то тебе? дерзай и говори,

Сам испытай себя, все силы рассмотри! <…>

(Попе 1757, 5, 7, 10, 14–15, 19, 21)

Риторические обращения к читателю, которыми у Поупа перемежаются пространные философские выкладки, в «Оде, выбранной из Иова» служат основным приемом словесного развертывания. Занимающая двенадцать из четырнадцати строф оды речь бога представляет собой череду вопросов, которыми вводятся характеристики тварного мира, от строения небес до животных и человека.

Космологические вопрошания Поупа отсылали к Книге Иова (см.: Pope 1982, 17, 59, 95; Lamb 1995). Как показывает Энн Уильямс, Книга Иова и содержащаяся в ней речь всевышнего были востребованы в английской лирике начала XVIII в. как образец поэтики, обеспечивавшей эстетическими средствами должное читательское переживание совершенства природы и божьего величия (Williams 1984, 14–15, 46–62). Сколько можно судить, только в английской словесности этой эпохи поэтические переложения Книги Иова стали заметным явлением (см.: Jones 1966, 45–47; Lamb 1995, 71). Наибольшей известностью в континентальной Европе пользовалось относящееся к 1719 г. переложение Эдварда Юнга, автора «Ночей», вышедшее в немецком переводе Й. А. Эберта в 1751 г., незадолго до стихов Ломоносова (см.: Коровин 2017, 88; Kind 1906, 137). Вслед за Поупом и другими, Ломоносов обращается к Книге Иова как к библейскому прообразу физико-теологической литературы с ее тематической организацией, композиционными приемами и дидактическими задачами.

Очерк мироздания в монологе всевышнего из Книги Иова обеспечивал авторам XVIII в. авторитетную риторическую модель новой космологии. По словам Шейхцера, «darinn bald die vornehmsten Sachen, so in dem Schoß der Natur=Wissenschaft ligen, vorkommen, und einer, der die Natur=Forschung zu seinem Vorwurff hat, bey dem einigen Hiob, so zu reden, ein ganzes Systema findet <…>» ([там являются скоро важнейшие предметы, находящиеся в лоне естествознания, и тот, кто взялся за исследования природы, найдет у одного Иова, так сказать, целую систему] – Scheuchzer 1721, без паг.). В библейском перечислении предлагалось узнавать новейшую систематику. В основе ее лежал концепт «цепи бытия», понятый как метафизический принцип и модус медиального оформления и изложения знаний (см.: Лавджой 2001). Идея «цепи бытия» занимала важное место в «Опыте и человеке» и многих других литературных сочинениях, популяризировавших естествознание и философию. Она определяет, например, композицию популярной французской поэмы П. А. Дюляра «Величие божие в чудесах природы» («La grandeur de Dieu dans les merveilles de la nature» – Dulard 1749). Поэма состояла из семи песен, посвященных разным сферам мироздания, от «астрономических небес» до птиц, насекомых и, наконец, человека с его страстями.

Едва ли не более важны для учившегося в Германии Ломоносова и его петербургской аудитории были сочинения Б. Х. Брокеса, самого известного из немецких физико-теологических поэтов и переводчика «Опыта о человеке». В «Послании к Аполлину» (1735) Тредиаковского он фигурировал как мастер естествоописательной лирики:

Брокса, Триллера – кому б выше можно знати,

Что в вещах природных есть для стиха изрядно?

(Тредиаковский 1963, 392; см.: Пумпянский 1937, 176–177)

В одном из томов серийного сборника Брокеса «Земное наслаждение в господе» («Irdisches Vergnügen in Gott», 1721–1748) объявлялось о дружбе автора с российским вельможей Людвигом Гессен-Гомбургским, а выпущенный Брокесом в 1745 г. перевод «Времен года» Дж. Томсона был посвящен наследнику российского престола Петру Феодоровичу с супругой. Отрывок из Брокеса был в числе первых произведений современной чужеземной поэзии, представленных в российской печати: он появился в 1735 г. в журнале «Примечания на ведомости» под заглавием «Из книги немецкого стихотворца Брокса: удовольствие, которое человек при рассуждении твари иметь может» (Неустроев 1874, 32). Стихи Брокеса были в числе источников «Утреннего…» и «Вечернего размышления» Ломоносова (см.: Schamschula 1969).

«Ода, выбранная из Иова» также наследует физико-теологической космогонии и дидактике. Выдержанное единообразие библейского переложения мастерски маскирует у Ломоносова свойственный физико-теологии – и, в частности, Брокесу – эклектический монтаж риторики священных книг с топосами классической античности и нового естествознания (см.: Fry 1990). Их смешение задается в «Оде…» строфой 3, почти не имеющей соответствий в библейском тексте (Unbegaun 1973, 165) и открывающей божественный обзор мироздания в характерных физико-теологических тонах:

Где был ты, как передо мною

Безчисленны тмы новых звезд,

Моей возжженных вдруг рукою,

В обширности безмерных мест

Мое Величество вещали,

Когда от солнца возсияли

Повсюду новые лучи,

Когда взошла луна в ночи?

(Ломоносов, VIII, 388)

Идея о том, что небесные светила «вещают» славу божию – то есть выступают риторически организованным текстом, – восходит к псалму 18, важнейшему библейскому прообразу физико-теологической риторики. Ломоносов цитирует и распространяет его в поэтических «Размышлениях» и в научно-популярном «Слове о происхождении света» (1756): «Небеса поведают славу божию. Селение свое положил он в солнце, то есть в нем сияние божества своего показал яснее, нежели в других тварях» (Ломоносов, III, 317; курсив наш. – К. О.). В строфе «Оды, выбранной из Иова» этот мотив так же вписан в новейшие космологические представления.

С характерной легкостью Ломоносов вменяет библейскому тексту представление о бесконечном числе небесных тел («бесчисленны тмы новых звезд»), принадлежавшее гелиоцентрической космологии и находившееся поэтому под подозрением у духовных властей (см.: Райков 1947). В 1754 г. духовный цензор вычеркнул из «Опыта о человеке» в переводе Поповского стихи «Хотя тем мирам нет пределов, ни числа, / В которых бог свои являет нам дела» (Тихонравов 1898, 84). Напряжение между церковной догмой и новой наукой видно, например, в трактате Ф. Фенелона «Доказательство существования бога, взятое из познания природы» («Démonstration de l’existence de Dieu, tirée de la connoissance de la nature», 1713), очень влиятельном в России: на нем основывалась создававшаяся одновременно с «Одой…» поэма Тредиаковского «Феоптия», а до этого – составленное в начале 1740‐х гг. прозаическое сочинение Кантемира, известное под названием «Писем о природе и человеке» (см.: Grasshoff 1966, 231–241; Breitschuh 1979). Новая (в данном случае картезианская, а не ньютонианская) космология только вводится здесь наряду с традиционной в качестве равноправной теории мироздания. Разворачивается она при помощи вопросов, предвосхищающих «Оду, выбранную из Иова»:

Кто учредил порядочно составы света и уставил движение всякому точно? <…> Но надлежит взор наш возвести на небо и дивиться пречудному сему зданию, познавая всемогущую руку, которая над главами нашими утвердила пространный и ужасный свод небесный. Какие видим разные виды, какое уму непостижимое здание ото всех видов отменно! <…> Порядочное наступление дня и ночи довольно нам премудрости являет <…> Солнце, по глаголу пророка, позна запад свой, чрез то оно всю вселенную освещает <…> Воззрим еще на множество сводов, на которых несчетные блистают звезды, если те своды тверды и непоколебимы, кто сотворил их, кто поставил светлыя те планеты в местах учрежденных и измерил расстояние их точно? кто своды те порядочно кругом нас обращает, когда в противном чаянии небо не что иное как присполненный состав жидкими телами, подобными воздуху, который нас окружает? <…> что значат бесчисленные звезды, которые бог рассыпал щедрою рукою в небе? Хотя и говорят, что всякая звезда подобна нашему свету <…> но я тем более прихожу во удивление и ужас; помышляя о силе и премудрости вышней, почитаю всевышнюю руку, которая сотворила столь несчетные светы и земли и порядочно держит, провождая их порядочно чрез многие лета (Кантемир 1867–1868, II, 34, 37–39; курсив наш. – К. О.).

С текстом Кантемира могут быть сопоставлены и следующие две строфы «Оды…», в которых Унбегаун отмечает многочисленные мелкие отступления от библейского подлинника (Unbegaun 1973, 165). Обозначим их курсивом:

Кто море удержал брегами

И бездне положил предел,

И ей свирепыми волнами

Стремиться дале не велел?

Покрытую пучину мглою

Не я ли сильною рукою

Открыл и разогнал туман

И с суши здвигнул Океан?

Возмог ли ты хотя однажды

Велеть ранее утру быть

И нивы в день томящей жажды

Дождем прохладным напоить,

Пловцу способный ветр направить,

Чтоб в пристани его поставить,

И тяготу земли тряхнуть,

Дабы безбожных с ней сопхнуть?

(Ломоносов, VIII, 388–389)

Вот соответствующие стихи Книги Иова (38:8–13, 25–27):

Кто <…> заградих же море враты, егда изливашеся из чрева матери своея исходящее: положих же ему облак во одеяние, мглою же пових ю: и положих ему пределы, обложив затворы и врата: рех же ему: до сего дойдеши и не прейдеши, но в тебе сокрушатся волны твоя. Или при тебе составих свет утренний, денница же весть чин свой, ятися крил земли, отрясти нечестивыя от нея <…> Кто же уготова дожю велию пролияние, и путь молнии и грома, одождити на землю, на нейже несть мужа, пустыню, идеже человека несть в ней, насытити непроходиму и ненаселену, и прозябнути исход злака <…>

В «Письмах…» читаем:

И тако вода не одну человеческую жажду утоляет, но и все сухие и песчаные места на земном шаре напояет тучка <…> Кто учредил меру и порядок в бесчисленных составах, кто уставил морю вечные границы, которые оно преступить не смеет, и где власно сказано свирепому и волнующемуся морю: «здесь да сокрушится грозный вал твой»? <…> От коего сокровища взяты те ветры, которые воздух очищают и всякое время содержат в пристойном порядке? <…> Некоторые ветры в известных морях в обыкновенное время владеют и продолжаются несколько дней, потом на их место другие поступают, власно как бы нарочно, чтоб мореплавание учинить порядочно и покойно (Кантемир 1867–1868, II, 35–36).

Как показывает перекрестное сопоставление этих отрывков, ломоносовская ода вырастает из физико-теологического языка, смешивающего библейские цитаты с новым стилем научной и философской популяризации. Это смешение хорошо видно по предыстории ломоносовского описания дождя. С опорой на трактат Фенелона этот мотив разработал Брокес в одноименном стихотворении, написанном хореическим вариантом ломоносовской строфы (см.: Breitschuh 1979, 29–30). Своим стихам Брокес предпослал эпиграф из Книги Иова (36:27–28), однако сами они не претендуют на статус библейской парафразы и выдержаны в стиле новой описательности:

Der verdickten Düfte Söhne,

Der geschwoll’nen Wolcken Frucht,

Trieft mit rauchendem Getöne,

Und vertreibt die heisse Sucht

Der vor Durst geborst’nen Felder;

Nährt die Wiesen, tränckt die Wälder;

Schwängert den sonst dürren Sand,

Und erfrischet Laub und Land.

[Сын сгущенных дуновений, плод набухших облаков рушится с дымным звуком и прогоняет жаркую алчность потрескавшихся от жажды полей, насыщает луга и поит леса, оплодотворяет засохший песок и освежает листву и почву.] (Brockes 2013, 171)

Отзвуки Книги Иова, грандиозный стиль которой Брокес отказывается имитировать, транспонированы здесь в светски-описательную стилистику. Инвертируя этот ход, Ломоносов распространяет свою парафразу тех же самых библейских стихов при помощи словесного материала, восходящего к популярно-философской поэтике Фенелона и Брокеса. Так возникают стихи: «И нивы в день томящей жажды / Дождем прохладным напоить».

Сходным образом элементы новейшей описательности переплетены с библейскими в знаменитых строфах о Левиафане:

Как жернов, сердце он имеет

И зубы – страшный ряд серпов:

Кто руку в них вложить посмеет?

Всегда к сраженью он готов;

На острых камнях возлегает

И твердость оных презирает:

Для крепости великих сил

Щитает их за мягкой ил.

Когда ко брани устремится,

То море, как котел, кипит;

Как печь, гортань его дымится,

В пучине след его горит;

Сверкают очи раздраженны,

Как угль, в горниле раскаленный.

Всех сильных он страшит, гоня.

Кто может стать против меня?

(Ломоносов, VIII, 391)

Как замечает Унбегаун, выделенные стихи «принадлежат исключительно Ломоносову» и «делают из Левиафана животное, склонное к нападению, – мотив, отсутствующий в библейском описании» (Unbegaun 1973, 173). Серман в свое время предложил соотносить эти строфы с «морской коровой» – «особым видом морских млекопитающих, открытым второй экспедицией В. Беринга (1733–1742) и описанным ее участником, адъюнктом петербургской Академии наук Г. В. Стеллером» (Серман 1966, 56–58). Ломоносовские стихи соотносятся и с картинами морской фауны в поэме Дюляра, где – как и у Брокеса – очевидные отзвуки Книги Иова растворены в секулярном описательном стиле, подкрепленном обильными естественно-научными примечаниями. Подводный мир Дюляра полон грандиозных чудовищ, ведущих между собой «бесконечную войну»:

Sur ce peuple infini les énormes Baleines

Dominent fièrement, superbes souveraines,

Et sous l’immense poids de leur corps monstrueux,

Pressent & font gémir les flots tumultueux. <…>

A mes regards tremblans quel monstre se présente!

II seme au sein des flots la mort & l’épouvante.

Nul de tes citoyens, ô liquide élément,

N’a tant de cruauté, n’a tant d’acharnement.

Par son vaste contour sa tête est monstrueuse.

Son dos large est couvert d’une peau raboteuse,

Et telle est la largeur de son affreux gosier,

Qu’un homme est dans ses flancs englouti tout entier.

De six cordons de dents, tranchantes, crénelées,

Et sur chaque machoire en étages doublées,

Sa gueule spatieuse est armée, & ses yeux

Aperçoivent la proie au gouffre le plus creux.

Il fond, & l’engloutit. Tout le craint: tout l’évite.

Il en est plus ardent, plus âpre à la poursuite:

Monstre, des vastes mers le fléau, la terreur <…>

Combien d’autres poissons de figure effrayante

Occupés à se faire une guerre constante!

Le puissant Cachalot, ennemi du Requin,

Du combat avec lui balançant le destin <…>

Et l’Espadon <…>

Qui, toujours provoquant la baleine au combat,

Fond sur elle, l’attaque, et sous ses coups l’abat.

[Над этим бесчисленным народом гордо господствуют огромные киты, надменные владыки, и мятежные волны стонут под огромным весом их чудовищных тел. <…> Какое страшное чудовище предстает моему трепещущему взгляду! Оно сеет среди волн ужас и гибель. Никто из твоих обитателей, о влажная стихия, не наделен такой неистовой жестокостью. Его огромная голова чудовищна по своим очертаниям, широкая спина покрыта жесткой шкурой, а размер его устрашающей глотки таков, что человек целиком поглотится его чревом. Его просторный зев вооружен шестью рядами острых зазубренных зубов, расположенных на каждой челюсти в два яруса. Его очи находят добычу в глубочайших пропастях, он бросается и глотает ее. Всё его боится и бежит. Он яростней всех и настойчив в погоне – чудовище, бич и ужас бескрайних морей. <…> Сколь много других рыб, ужасных обликом, занятых бесконечной войной друг с другом! Могучий кашалот, враг акулы, ведущий с ней сражение с переменным успехом. Меч-рыба <…> вечно вызывает кита на битву, бросается на него, нападает и сокрушает его своими ударами.] (Dulard 1749, 40–44)

Узловым моментом тематико-стилистического монтажа «Оды…» служит строфа 7, которая, по словам Унбегауна, почти «полностью принадлежит Ломоносову» (Unbegaun 1973, 166; Коровин 2017, 97):

Стесняя вихрем облак мрачный,

Ты солнце можешь ли закрыть,

И воздух огустить прозрачный,

И молнию в дожде родить,

И вдруг быстротекущим блеском

И гор сердца трясущим треском

Концы вселенной колебать,

И смертным гнев свой возвещать?

(Ломоносов VIII, 389)

Отзвуки уже памятных читателю «Оды…» библейских стихов о дожде и грозящем «безбожным» землетрясении складываются здесь в картину, отображающую литературную конструкцию всего стихотворения: космологические образы в очередной раз отождествляются с текстом, возвещанием, обращенным к аудитории «смертных». Эта картина и обнаруживающиеся в ней установки физико-теологического письма принадлежат далеко не только жанровой поэтике библейского переложения. Строфа Ломоносова может быть возведена к оде Горация I, 34 и ее переложению Кантемиром – оде «Противу безбожных», в которой при помощи новой космологии «доказывается <…> бытие божества чрез его твари» (Кантемир 1956, 203):

Тщетную мудрость мира вы оставьте,

Злы богоборцы! обратив кормило,

Корабль свой к брегу истины направьте,

Теченье ваше досель блудно было.

Признайте бога, иже управляет

Тварь всю, своими созданну руками.

Той простер небо да в нем нам сияет,

Дал света солнце источник с звездами. <…>

Его же словом в воздушном пространстве,

Как мячик легкий, так земля катится;

В трав же зеленом и дубрав убранстве

Тут гора, тамо долина гордится. <…>

Той, черный облак жарким разделяя

Перуном, громко гремя, устрашает

Землю и воды, и дальнейша края

Темного царства быстр звук достизает;

Низит высоких, низких возвышает;

Тут даст, что тамо восхотел отъяти.

Горам коснувся – дыметь понуждает:

Манием мир весь силен потрясати.

(Там же, 195–196; курсив наш. – К. О.)

В примечаниях к оде Кантемир фиксирует ее связь с Горацием и с научно-популярным языком переведенного им на русский Фонтенеля; очевидны и сходства этих стихов с его переложением Фенелона (см.: Там же, 465). Кроме того, поэт указывает на цитату из Псалтыри в предпоследнем стихе (см.: Там же, 204). Иными словами, Кантемир осуществляет на жанровой основе горацианской оды точно тот же тематико-стилистический монтаж, для которого Ломоносов выбирает форму библейского переложения.

Физико-теологическую экспозицию мироздания, в обыкновенной последовательности от небес до животных и человека, Кантемир монтирует с подходящей одой Горация: в ней представлено обращение эпикурейца («libertin» в переводе Дасье – Horace 1727a, 287) к благочестию под впечатлением от грома, соотнесенного с мифологическими образами Тартара и Стикса. Дасье в авторитетном комментарии указывает на нарочитость и естественно-научную несостоятельность стихов Горация и видит в них пародию на язык стоицистской благонамеренности (Ibid., 288 sqq). Хотя Кантемир не разделяет такого толкования, для нас принципиально важно отмеченное Дасье поэтическое качество образов естественной истории: будто бы представленные как предмет непосредственного наблюдения и личного опыта, они оборачиваются на деле поэтическими условностями, устойчивыми тропами космического и нравственного порядка и выразительными приемами дидактического внушения. В «Риторике» Ломоносов приводит длинное рассуждение Цицерона, заканчивающееся сходной формулой: «Кто мещет гром, тот есть: безбожники, вострепещите» (Ломоносов, VII, 326). Как указывает Дасье, фигуры такого рода востребованы и в Ветхом Завете; сравним в Книге Сираха (43:18): «Глас грома его порази землю». Следуя в своем переложении Книги Иова Кантемиру и Горацию, Ломоносов делает гром, или перун, узнаваемой аллегорией божьего гнева. В этом тропе, построенном на напряжении между предметной изобразительностью и эмоционально-поэтической выразительностью, отношения человека к богу обнаруживают свою зависимость от сил поэтического языка.

Справедливо отмечая, что космические картины «Оды, выбранной из Иова» представляют собой «не самоцель, а аргумент, предназначенный для убеждения человека в правосудии <…> Творца», В. Л. Коровин приписывает этому приему специфически православный характер (Коровин 2017, 123). Между тем он составлял общее место европейской физико-теологической словесности. Пространные описания тварного мира и общепонятное изложение естественно-научных и философских теорий служили риторическим инструментарием для воспитания читателя-субъекта в системе вселенской дисциплины. По словам Поупа, «Опыт о человеке» представлял собой «систему нравственности» («system of Ethics» – Pope 1982, 7; см.: Solomon 1993, 38). Во французском стихотворном переводе Ж. Ф. дю Ренеля поэма была озаглавлена «Начала нравственности» («Les principes de la morale»), а в предисловии переводчика пояснялось, что она воспитывает в читателе свойства христианина и «порядочного человека» (honnête homme) – фигуры, в которой универсальная нравственность смыкалась с социальным статусом (Pope 1738, VIII). Последняя строфа «Оды, выбранной из Иова», предписывающая человеку «терпение» «без роптания» и «надежду», прямо соотносится с нравоучением «Опыта о человеке»:

Познав божественну власть, смертный, усмиряйся,

Не дерзостно в своих надеждах простирайся <…>

В терпеньи смерти жди: сей общей всех учитель;

И чти того, кой царь всей твари и зиждитель. <…>

Надежда вечная во всяком процветает,

И серце каждого всечасно оживляет.

(Попе 1757, 8)

Аналогичные поучения находим у Брокеса:

Bedenke, lieber Mensch, um Gottes willen,

Wie gröblich du gefehlt! wie närrisch deine Grillen,

Die, fast wie Lucifern, dein eitles Hirn erfüllt,

Da du, aus einem stolzen Triebe

Der abgeschmacktsten Eigen-Liebe,

Fast mehr dich selbst zum Gott, als Gott zum Menschen, machest <…>

[Подумай, милый человек, ради бога, как глубоко ты заблуждался! Как глупа твоя хандра, наполняющая твой тщеславный ум, как будто ты Люцифер. Ведь ты, из гордых побуждений пошлейшего самолюбия чуть ли не больше делаешь себя богом, чем бога человеком <…>] (Brockes 2013, 606)

За этой повторяющейся и на первый взгляд совершенно прозрачной дидактической схемой стоит внушительная, но неустойчивая и подвижная конструкция авторитета, расположенная на стыке традиционного благочестия, новой рациональности и поэтической выразительности. Главный урок «Оды, выбранной из Иова» формулируется так: «Представь Зиждителеву власть». Власть бога над человеком и тварным миром, названная в «Письмах…» Кантемира «божественным самовластием» (Кантемир 1867–1868, II, 81), оказывается одновременно главной темой оды и главным принципом ее лирического развертывания: эта власть осуществляется в представлении читателя, которое порождено поэтическим языком оды и разыгранным в ней двойным авторитетом библейского текста и вещающего бога. Поэтическое воздействие, отождествленное с религиозным чувством и рациональным познанием, вписывает субъективность читателя во вселенскую иерархию господства и покорности. Работа этого механизма была отрефлексирована в эстетической и риторической теории.

III

Устройство «Оды, выбранной из Иова», как и ломоносовской оды вообще, нужно толковать в категориях риторической науки (см.: Тынянов 1977). Как мы видели в предыдущих главах, в России эпохи Феофана и Ломоносова риторика и поэтика не были отделены от политической теории и морали, отвечавших за осмысление и воспроизводство символического порядка. В этой перспективе интерпретировалось и риторическое учение о воздействии на читателей. «Ораторское действие», понятое как «принцип конструкции, доминанта» оды, Тынянов описывает при помощи определений риторической работы из двух редакций ломоносовской «Риторики»:

«Преклонить» второй редакции не есть «удостоверить» первой. Здесь убедительности красноречия противопоставлена его «влиятельность»: не убедить в справедливости и не «пристойными словами изображать», а «красно говорить» и «преклонить слушателя». В том, что такое различие для риторики существенно, убеждает известная, вероятно, Ломоносову характеристика двух родов витийства, которую дает Лонгин: «<…> выспреннее не убеждает слушателей, но приводит в исступление; удивляющее до изумления подлинно всегда берет верх над убеждающим и приятным» (Там же, 229).

Трактат Псевдо-Лонгина «О возвышенном», известный в Европе благодаря французскому переводу Буало, был, действительно, хорошо знаком Ломоносову, конспектировавшему его в годы учебы в Германии (Серман 1983; 2002). Тынянов частично цитирует (в позднейшем русском переводе И. Мартынова) определение, которое Лонгин дает возвышенному:

<…> il ne persuade pas proprement, mais il ravit, il transporte, et produit en nous une certaine admiration mêlée d’étonnement et de surprise, qui est toute autre chose que de plaire seulement, ou de persuader. Nous pouvons dire à l’égard de la persuasion, que pour l’ordinaire elle n’a sur nous qu’autant de puissance que nous voulons. Il n’en est pas ainsi du Sublime. Il donne au Discours une certaine vigueur noble, une force invincible qui enlève l’âme de quiconque nous écoute.

[<…> оно не убеждает в собственном смысле, а увлекает, восторгает и производит в нас некое восхищение, смешанное с изумлением и удивлением, и это совершенно иное дело, чем просто нравиться или убеждать. Об убеждении можно сказать, что обыкновенно оно имеет над нами лишь столько власти, сколько мы желаем. С возвышенным все обстоит совсем иначе. Оно придает речи некую благородную решительность, непобедимую силу, охватывающую душу нашего слушателя.] (Boileau 1966, 341–342)

Возвышенное понимается как чрезвычайная степень риторического воздействия. В отличие от «убеждения», сохраняющего за субъектом республиканскую способность самостоятельного суждения, возвышенное покоряет его суверенной «непобедимой силе» и устанавливает неограниченную власть над слушателем. Лонгин вменяет это свойство и языческой поэзии, и Библии: наряду с описаниями богов у Гомера он приводит и сцену сотворения мира из Книги Бытия. К середине XVIII в. теория Лонгина и его эстетическое толкование библейской космогонии живо обсуждались не только во Франции, но и в Германии и Англии (см.: Morris 1972; Fritz 2011). С учением о возвышенном прямо соотносились поэтические переложения библейских книг, в том числе занимающих нас глав Книги Иова. Написанный практически одновременно с одой Ломоносова и вышедший в 1757 г. трактат Эдмунда Берка «Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного» («A Philosophical Inquiry into the Origin of Our Ideas of the Sublime and Beautiful») возобновлял формулировки Лонгина и так определял разницу между возвышенным и прекрасным: «<…> мы покоряемся тому, чем восхищаемся, но любим то, что покоряется нам; в первом случае от нас добиваются согласия силой, во втором – лестью» (Берк 1979, 140). Различие между двумя этими эстетическими модусами соответствует двум типам риторической власти над читателем: завлечению и принуждению.

В теории возвышенного порядок власти совпадает с действием поэтики и риторики: с одной стороны, эта теория вписывает поэтическую работу и эстетический опыт в космические и политические иерархии, а с другой – обнаруживает риторическую природу этих иерархий, их зависимость от искусств словесного убеждения. В главе, так и названной «Сила» (или «Власть» – «Power»), Берк определяет возвышенное через его способность к господству и насилию:

<…> я не знаю ничего возвышенного, которое не являлось бы каким-либо видоизменением силы (power). И эта категория возникает так же естественно, как и две другие, на основе страха, этого общего источника всего, что есть возвышенное. На первый взгляд идея силы представляется принадлежащей к классу безразличных идей, которые в равной мере могут относиться и к удовольствию, и к неудовольствию. Но в действительности природа аффекта, возникающего из идеи огромной власти, чрезвычайно далека от нейтральной. <…> боль всегда причиняется силой, несколько превосходящей нашу, потому что мы никогда добровольно не подчиняемся неудовольствию. Так что власть, насилие, боль и страх – все эти идеи вместе обрушиваются на душу (Берк 1979, 95; перевод исправлен. – К. О.).

Функцией от «возвышенной» механики риторической власти предстает у Берка сама идея бога, предстающая воображению в уже знакомом нам тройном отражении – в непосредственно наблюдаемой природе, Священном Писании и римской словесности. Наряду с Горацием, Лукрецием и псалмами Давида Берк цитирует речь всевышнего из Книги Иова:

Описание дикого осла в книге Иова возбуждает довольно сильную идею возвышенного просто тем, что подчеркивает его свободу и его пренебрежение к людям; в противном случае описание такого животного не могло бы содержать в себе ничего благородного <…> Величественное описание единорога и левиафана в той же книге полно таких же возвышающих их обстоятельств: «Захочет ли единорог служить тебе?.. Можешь ли веревкою привязать единорога к борозде?.. Понадеешься ли на него, потому что сила его велика?..» «Можешь ли ты удою вытащить левиафана?.. Сделает ли он договор с тобою, и возьмешь ли его навсегда себе в рабы?.. не упадешь ли от одного взгляда его?» (Там же, 96–97)

Возвышенность божества в различных его обличьях Берк описывает через воздействие, оказываемое им на личную и коллективную субъектность аудитории:

Но когда мы размышляем о таком громадном предмете, находясь как бы под крылом всемогущей силы, обладающей к тому же всесторонним вездесущием, мы сами съеживаемся, уменьшаясь до ничтожных размеров нашей собственной природы, и тем самым как бы уничтожаем себя в его глазах (Там же, 98–99).

Этот механизм, увязывающий созерцание бога с самоуничижением субъекта, разыгрывается в знаменитых стихах ломоносовского «Вечернего размышления»:

Так я, в сей бездне углублен,

Теряюсь, мысльми утомлен!

(Ломоносов, VIII, 121)

«Ода, выбранная из Иова» тоже соответствует теории возвышенного, толкующей библейскую теофанию как риторический инструментарий секулярных – эстетических и политических – отношений господства и подчинения. «Ода…» с ее грандиозными космологическими картинами предстает актом «возвышенной» риторики, вменяющей своим читателям принужденное согласие и обустраивающей их субъективность вокруг принципа покорности.

Учение о возвышенном самым прямым образом соотносилось с политическими представлениями об иерархическом порядке. Берк в той же главе связывает монархическую власть с возвышенным и ссылается при этом на Книгу Иова:

Власть, которой в силу своего положения пользуются короли и военачальники, имеет такую же связь со страхом. <…> «Когда я выходил к воротам города, и на площади оставил седалище свое, – говорит Иов, – юноши, увидев меня, прятались…» (Берк 1979, 97)

Увиденная глазами восхищенно-подавленного субъекта власть отнесена одновременно к эстетической, религиозной и политической сферам – соответственно тому, как в эстетическом трактате Берка механика политического господства рассматривается с опорой на библейский текст. Смешение политической и религиозной эмоции было принципиально важно для поэтики возвышенного. Влиятельные швейцарские критики и теоретики И. Я. Бодмер и И. Я. Брейтингер, внимательные читатели английских эстетических дебатов, так писали о возвышенном созерцании божества в работе 1746 г.:

Gott ist der Höchste in der ganzen Natur, er ist ihr Urheber, und hat ein vollkommnes Recht, und eine unumschränkte Gewalt über alles von ihm erschaffene. Sein Wesen ist dem Menschen verborgen, er wohnt in einem Lichte, dessen Glanz die blöden menschlichen Augen blendet. Wir kennen ihn nur aus seinen Thaten, aus seiner Regierung und Anordnung der Dinge, und diese sind allemal seiner Unendlichkeit gemäß, und führen den Charakter eines unbegreiflichen Wesens. Darum füllen sie auch die grossesten Gemüther mit heiliger Bewunderung und Ehrfurcht an. Dieses thun insbesondere die erschrecklichen Würkungen seines Zorns, von welchen die wunderbarsten Veränderungen in den Königreichen und Landern entspringen, die das Gemüthe ganz danieder drücken; ferner die Würkungen semer unermeßlichen Stärke, so wohl diejenigen die unmittelbar, als die so durch Mittel geschehen.

[Бог возносится над всею природой, он ее родоначальник и имеет полное право и неограниченную власть над всем им созданным. Его сущность скрыта от человека, он обитает в блеске, слепящем простой человеческий глаз. Мы знаем его лишь по его делам, по его правлению и устроению вещей, и они всякий раз соответствуют его беспредельности и имеют свойства непостижимого существа. Посему внушают они даже величайшим умам священный восторг и почтение. Это действие имеют в особенности ужасные проявления его гнева, от которых происходят удивительнейшие перемены в царствах и землях, совсем подавляющие умы; а также действия его беспредельной мощи, являющие себя как непосредственно, так и при помощи вспомогательных средств.] (Bodmer, Breitinger 1746, 98)

«Восторг и почтение», вызванные идеей божества, имеют не только религиозный и эстетический, но и политический характер. Во-первых, роль бога в мире описывается при помощи политического тропа: при всей непознаваемости, она представляет собой «правление». Во-вторых, осязаемые следствия этой власти и ее «гнева» расположены в политической сфере. «Удивительнейшие перемены в царствах и землях» есть формула политико-исторического существования. В теориях возвышенного, происходивших из либеральной Англии и олигархического Цюриха, Ломоносов и его отечественные читатели могли найти риторико-эстетическую парадигму абсолютистского политического мистицизма.

Мистицизм такого рода был свойствен официальному языку петровской империи, которому следовал Ломоносов-панегирист. В главном манифесте русского самодержавия – составленной с опорой на западную политическую теорию «Правде воли монаршей» (1722) – Феофан Прокопович прибегает к библейской риторике, созвучной «Оде, выбранной из Иова»:

<…> вся яже восхощет сотворит, якоже Царь совладе, и кто речет ему, что твориши; явственно дух святый научая подданных совершенного Царем своим повиновения показует, что власть царская весьма в повелениях и деяниях своих свободна есть, и ничиему истязанию о делах своих не подлежит. <…> что бо в помянутом Екклезиаста слове глаголется о Царе, «и кто речет ему, что твориши»; то ни о коем же другом чину в писании не обретается, токмо о едином бозе: Тако о власти и силе божией разсуждая Иов, между иными разсуждениями глаголет: «Аще изменит, кто возвратит, или кто речет ему, что сотворил еси» и Исайа, «еда речет, глина скуделнику, что твориши». <…> всяк подданныи долженствует творити повелеваемая от царя, не истязуя советов и намерения его, якоже явно есть из союза слова: Сказав бо приточник, что слава Царева есть в почтении повелений его, наводит: Небо высоко, земля глубока, сердце же Царево необлично. Аки бы рекл: Чти всяк царева повеления, и не испытуй чесо ради сие или оное повелевает, или уставляет: якоже бо высоты небеснои, и глубины земнои испытати не возможно (Правда 1722, 22–24).

«Правда воли монаршей» имела не столько теоретическую, сколько риторическую установку: ее задачей было внушить сообществу подданных идею об абсолютной власти, не оставляющей им права на критику. Умелый ритор, Феофан при помощи библейских цитат и заключенных в них космологических тропов стирает границу между небесным и земным царствами, вменяет монархии божественную непознаваемость. Порожденная таким образом политическая покорность неотделима от личной веры в бога и почтения к священному тексту. Ломоносов сходным образом использует библейскую космологию в панегирическом языке «Оды …Екатерине Алексеевне …в новый 1764 год»:

Блаженны мы, что Ей послушны:

Покорность наша – к счастью путь!

О вы, страны единодушны,

Согласием едина грудь,

Обыкши жить в Монаршей воле,

Ликуйте: Правда на престоле,

И Ей премудрость приседит,

Небесными блеснув очами,

Богини Нашея устами

Законы вечные гласит:

«Цветут во славе мною Царства,

И пишут правой суд Цари;

Гнушаясь мерзостью коварства,

Решу нелицемерно при. <…>

Господь творения начало

Премудростию положил;

При мне впервые воссияло

На тверди множество светил;

И в недрах неизмерной бездны

Назначил словом беги звездны.

Со мною солнце он возжег,

В стихиях прекратил раздоры,

Унизил дол, возвысил горы

И предписал пучине брег».

Премудрый глас сей Соломонов,

Монархиня, сей глас есть Твой;

Пребудет твердь Твоих законов

Ограда истины святой. <…>

(Ломоносов, VIII, 794–795)

Очередная вариация ветхозаветной космогонии ставится тут в средоточие семантической конструкции, объединяющей политический, поэтический и библейский языки, божественную и политическую власть. Это единство обозначается понятиями «правды» и «премудрости», отсылающей одновременно к Ветхому Завету и новой политической рациональности: речь идет о екатерининских проектах просвещенного законодательства (см.: Живов 2002в, 274–277). «Премудрость», однако, не теряет своего риторического характера: она опирается на авторитет и мощный словесный инструментарий Книги Притч, заимствованный Ломоносовым для аллегории самодержавия. Представая умственному взору подданных, эта оглушающая аллегория обеспечивает их «единодушную» политическую эмоциональность, общую радость послушания. Как и в «Правде воли монаршей», библейская космология оказывается здесь фигурой речи – «возвышенным» приемом властного внушения. Риторико-аффективная структура «Оды, выбранной из Иова», в которой космологические картины оборачиваются уроком беспрекословной покорности, также имела фундаментально-политический характер.

IV

Политическое толкование «Оды, выбранной из Иова» было предложено недавно Д. Крыстевой. Обращение Ломоносова к Книге Иова и образу Левиафана она соотносит со сформулированной в одноименном трактате политической философией Гоббса. Левиафан воплощает здесь неограниченную суверенную власть, усмиряющую мятежи и опирающуюся на христианское вероучение. В контексте «просветительской религии» исследовательница предлагает читать ломоносовскую «Оду…» как аллегорическую защиту абсолютистского принципа в ситуации послепетровской политической неустойчивости и, в частности, елизаветинского переворота 1741 г. Апологию бога-творца Крыстева сопоставляет с панегирическими образами монархов, в том числе Петра, а в последней строфе «Оды…», добавленной Ломоносовым к библейскому тексту, усматривает урок политической покорности и осуждение мятежа (Кръстева 2007; Кръстева 2013, 73–93). Это прочтение представляется нам в узловых моментах верным, хотя не лишеным упрощений: так, вывод о прямой политической аллюзионности «Оды…» кажется слишком поспешным, а соположение бога и монарха – недостаточно проработанным. В то же время намеченное исследовательницей сопоставление риторического устройства оды с концептуальными очертаниями абсолютизма и его политического богословия нужно признать исключительно продуктивным.

«Ода…» предлагает своим читателям признать непостижимую справедливость божественной воли:

Он все на пользу нашу строит,

Казнит кого или покоит.

(Ломоносов, VIII, 392)

Вопрос о метафизической и этической обоснованности земного, то есть политического, счастья и несчастья часто трактовался в моралистической литературе и находился в средоточии «Теодицеи» Лейбница. Карл Шмитт с полным основанием ссылается на Лейбница в подтверждение своего тезиса о том, что «все точные понятия современного учения о государстве представляют собой секуляризированные теологические понятия», так что «например, всемогущий Бог становился всевластным законодателем» (Шмитт 2000, 57–59). «Теодицея» пронизана сравнениями божественной и государственной власти. Возможность жалобы смертного на божественную несправедливость толкуется здесь в двойном, богословском и политическом ключе:

Люди, сохраняющие такое расположение духа, что они довольны природой и своим состоянием и не жалуются на них, представляются мне достойными предпочтения перед всеми другими; ибо кроме того, что человеческие жалобы необоснованны, они являются ропотом на провидение. Нельзя легкомысленно причислять себя к числу недовольных в государстве, в котором мы живем; тем более нельзя быть недовольным в царстве Божием, в котором можно проявлять недовольство вопреки всякой справедливости. <…>

Следует, однако же, признать, что в этой жизни есть непорядок, обнаруживающийся преимущественно в благоденствии некоторых злых людей и в несчастии многих добрых людей. <…> И было бы желательно, чтобы следующие слова Горация были истинными в наших глазах:

Raro antecedentem scelestum

Deseruit pede poena claudo.

[Редко за идущим впереди злодеем

Не следует хромой ногой наказание.]

Часто бывает также, хотя, может быть, и не в большинстве случаев, когда

В глазах вселенной небо оправдывает себя,

так что можно сказать вместе с Клавдианом:

Abstulit hune tandem Rufini poena tumultum,

Absolvitque Deos…

[Только теперь Руфинова казнь уняла мою смуту

И оправдала богов…]

Когда же этого не бывает на земле, вознаграждение уготовано в иной жизни; этому нас учат религия и даже разум, и мы не должны роптать на небольшую отсрочку, которую высочайшая мудрость находит полезной даровать людям для их исправления (Лейбниц 1989, 139–140, 503).

Свое наставление Лейбниц подкрепляет и картиной созерцаемого мироздания:

Небеса и весь остальной мир, добавляет г-н Бейль, возвещают славу, могущество и единство Бога. <…> Наша планетная система представляет собой подобное обособленное и совершенное создание, если будем рассматривать ее отдельно; каждое растение, каждое животное, каждый человек до известной степени представляют подобное же единство совершенств; можно усматривать в них удивительное искусство Творца <…> И один только человек, возражает г-н Бейль, этот венец творения своего создателя среди других видимых вещей, – только человек, говорю я, представляет величайшие возражения против единства Бога. И Клавдиан сделал такое же замечание, но облегчил свое сердце известным стихом:

Saepe mihi dubiam traxit sententia mentem, etc.

[Изречение в моей душе часто порождало сомнение, и т. д.]

Но гармония, существующая во всем остальном, очень ясно указывает на то, что она же существует и в управлении людьми <…> (Там же, 229–230).

Оправдание существующего порядка, увязывающее божественное могущество и философское созерцание вселенной с уроками политической покорности «государству, в котором мы живем», опирается на авторитет классических поэтов империи: Горация и Клавдиана. Оба отрывка Клавдиана взяты из поэмы, восславляющей богов за опалу императорского фаворита Руфина. Начало первой книги этой поэмы, процитированное Лейбницем во втором отрывке, Ломоносов переложил стихами и включил в «Явление Венеры на Солнце». Здесь разыгрывается тот же сценарий субъектности, что и в «Оде, выбранной из Иова»: созерцание космоса приводит героя к внутреннему переживанию божественного присутствия и могущества.

Клавдиян о падении Руфинове объявляет, коль много служит внимание к натуре для познания божества:

Я долго размышлял и долго был в сомненье,

Что есть ли на Землю от высоты смотренье,

Или по слепоте без ряду все течет,

И промыслу с небес во всей вселенной нет.

Однако, посмотрев светил небесных стройность,

Земли, морей и рек доброту и пристойность,

Премену дней, ночей, явления Луны,

Признал, что божеской мы силой созданы.

(Ломоносов, IV, 376)

В скрупулезном исследовании усвоения Клавдиана в русской литературе Р. Л. Шмараков заключает, что Ломоносов «радикально трансформирует структуру переводимого текста» – отказывается от «проблематики теодицеи» и, «оставаясь в рамках космологической проблематики», элиминирует «проблематику, связанную со злом в человечестве» (Шмараков 2015, 122–124). Хотя конкретные отступления от подлинника описаны Шмараковым совершенно точно, их итог можно толковать иначе. В контексте работы, доказывающей, что естествоиспытатели и богословы «обще удостоверяют нас не токмо о бытии божием, но и о несказанных к нам его благодеяниях» (Ломоносов, IV, 375), не приходится говорить об отказе Ломоносова от «проблематики теодицеи». (Шмараков имеет в виду, по-видимому, отсутствие в ломоносовском переложении процитированного Лейбницем стиха об оправдании богов.) Точно так же не совсем исчезает у Ломоносова политическая приуроченность стихов Клавдиана: читателю сообщается, что они написаны «о падении Руфинове».

В языке теодицеи познание божества в природе неотделимо от рефлексии о политических судьбах и соответствующей им нравственной дисциплине. Так, в «Письмах о природе и человеке» Кантемира созерцание и развернутое описание тварного мира предстает операцией этического (само)совершенствования субъекта, ведущего политическое существование и размышляющего о его законах. Фигура всемогущего бога становится точкой отсчета для осмысления общественных иерархий и этики успеха:

Мы видим людей многих, имущих великое богатство, знатные чины и изобилие даже до роскоши надмерной в домах своих, но редко от них слышим, чтоб они сказали: «уже живу я года два или три безмятежно, дух мой ныне спокоен, и ничего не желаю». <…> Если б всякий помнил, что никто властию почтен не бывает, как званны от бога, то б сего беспокойства не имели, всякой бы доволен был определенным. <…> добродетель научает человека довольствоваться тем, что он имеет, не допускает завидовать другому состоянию, сокращает желания <…> (Кантемир 1867–1868, II, 21–22).

Моралистика «Писем» направлена, как видим, против избыточных желаний и недовольства своим общественным положением. Противоядием от них должна служить идея бога, физико-теологическая риторика и связанная с ними специфическая нравственная программа, отождествляющая этический императив «добродетели» с политическим смирением и приятием иерархического строя как такового. Повествователь «Писем…» учится такому приятию после карьерной «неудачи», которую он – в отличие от древнего «афинского мещанина» – с гордостью приписывает не «несклонности судей <…> и народа», а «единой власти всемогущего бога» (Там же, 25).

Эта констелляция различима и в сочинениях Ломоносова. Еще одна цитата из стихов Клавдиана против Руфина обнаруживается в составленном Ломоносовым черновом наброске проповеди «о существовании бога» (см.: Шмараков 2015, 122–123). Этот набросок предположительно датируется 1752–1753 гг., временем публикации «Оды, выбранной из Иова», и представляет собой приступ к заключенным в ней темам. Цитируем его полностью, с включением интересующего нас зачеркнутого варианта:

Высокий славы твоея престол.

В проповеди De existentia Dei in exordio dicendum erit [«О существовании бога» во вступлении следует сказать]: Ужас объемлет и мысли ослабевают хотящаго говорить о толь высокой вещи. Однако правда подает надежду и помощь того, cujus causa agitur [о ком идет речь].

Полк безбожников противу ополчается, пример: червяк <зачеркнуто: и царския палаты; монарх и червяк> и черьвь в лесу и в презренном листу гнилой капусты. Сверьчок в деревни за печью кричит и думает про себя, чать, много. Ex Claudiano. Toll[untur] [из Клавдиана. Возносятся]. Возносятся на высоту беззакониями и неправдами, но к тяжчайшему падению (Ломоносов, VIII, 545).

Фигура всесильного бога и сопутствующий ей риторический аффект обращаются во втором абзаце против «безбожников». Эти последние отличаются, впрочем, не столько своими мнениями о метафизических вопросах (в этом отношении и сам Ломоносов не был вне подозрений), сколько модусом политической субъектности, – амбицией, соотнесенной с пространством «царских палат» и фигурой «монарха». Безбожником оказывается сверчок, не знающий своего шестка. Далее Ломоносов цитирует широко известные стихи Клавдиана, часто иллюстрировавшие единство божественных и политических судеб. В изданной при Петре «Церковной истории» Ц. Барония ими сопровождается рассказ о гибели Руфина:

Страшныя судбы Божия: Сей иже на венчание царскою диадимою изыде, кровию своею венчася, а юноша кесарь незлобив, иже о кознех ничтоже ведяше, покровением руки Божия свободися от злокозненнаго сановника своего. Поганин Клавдиан сему удивляяся глаголет: Уже богов разрешаю, имже поносих, яко злых праведно не наказуют, и велие благополучие подают им. Ныне познах: яко того ради высоко возносят злых, да бы тяжчайшим падением низпадали.

Tolluntur in altum

Возносятся высочае,

ut lapsu grauiore ruant

Да падут жесточае.

(Цит. по: Шмараков 2015, 33)

В одическом языке Ломоносова этот мотивный комплекс появляется в политико-аллегорической картине падения Бирона, наследующей европейским инвективам против «мятежных феодалов» (см.: Пумпянский 1935, 113–118):

Что сердце так мое пронзает?

Недерск ли то Гигант шумит?

Не горыль с мест своих толкает?

Холмы сорвавши, в твердь разит? <…>

Проклята гордость, злоба, дерзость

В чюдовище одно срослись;

Высоко имя скрыло мерзость,

Слепой талант пустил взнестись!

Велит себя в неволю славить,

Престол себе над звезды ставить,

Превысить хочет вышню Власть <…>

Мой Император гром примает,

На гордость Свой перун бросает;

Внезапно пала та стремглав,

С небес как древня в ад денница;

За рай уж держит ту темница.

Ну, где же твой кичливой нрав?

(Ломоносов, VIII, 37–38)

В такой риторической обработке сюжет падения вельможи увязывается одновременно с образом божественного могущества и с уроком личного смирения. В оде Кантемира «Против безбожных» такой урок тоже опирается на политические доказательства божьей власти: «Низит высоких, низких возвышает». В четвертой и последней эпистоле «Опыта о человеке» Поупа вопрос о справедливости распределения земных благ и невзгод, богатства и бедности разворачивается в апологию политической иерархии:

Знай, что во всех делах господь, сей мир создавый,

Не особливые хранит, но общи правы.

Прямое счастье он не в счастьи одного

Изволил положить, но в счастии всего.

Нет счастья, кое бы так одному давалось,

Чтоб к обществу оно хоть мало не касалось <…>

Порядок первый есть создателев закон,

Который ежели исполнить должен он,

То должно людям всем конечно быть не равным,

Но знатным одному, другому же бесславным,

И нужно, чтоб один других превосходил

Богатством, разумом и крепостию сил. <…>

Неравенство даров нимало не мешает,

Чрез слабость каждого всех целость укрепляет.

Что каждо существо имеет разный вид,

Спокойство в естестве создатель тем крепит. <…>

Ни обстоятельства, нижé другá причина

Не может пременить сего в природе чина.

Царь, раб, предстатели, терпящие напасть,

Любимый и любяй, все ту ж имеют часть.

(Попе 1757, 55–56)

В этом рассуждении, построенном на проекции принципа «цепи творения» в политическую сферу, неудовлетворенность собственным положением и риторико-эмоциональные техники ее преодоления оказываются системным элементом политического существования и центральным моментом субъектности:

Которы случай нам слепой дары дает,

В тех ниже равенства, ниже единства нет:

Одних за счастливых и знатных признавают,

Других за подлых лишь и бедных почитают.

Но правость божеских весов чрез то явна,

Что страх одним, другим надежда подана;

Не настоящее в них счастье и напасти

Рождают радости или печали страсти,

Но чувство будущих премен благих иль злых

Движенья те сердец раждают в обои´х.

Скажите, смертные, опять ли гор громады

Друг нá друга взвалить и умножать досады

Хотите вы творцу, желая выше звезд

Ворваться силою внутрь неприступных мест;

Безумны ваши в смех господь советы ставит,

Он теми же и вас горами всех подавит.

Познай, что все добро, которым человек

Здесь может в временной сей наслаждаться век,

Все то, что сам творец и щедрая природа

Приуготовила к веселию народа,

Все те приятности, что мысли веселят,

Все сладости в сих трех вещах лишь состоят:

В потребах жития, во здравии телесном,

Потом в спокойствии надежном и нелестном.

(Попе 1757, 56–57)

Политический панегирик и философская моралистика сходятся в осуждении дерзости человека, равно сказывающейся в недолжной политической амбиции, ропоте против политико-метафизической «вышней власти» и даже в акте обращенного к ней совета. Сравнение «смертных» с бунтующими титанами у Поупа – Поповского неслучайно резонирует с политической метафорикой ломоносовской оды 1741 г. В обоих случаях картины божьего величия, явленного в неизбежном поражении дерзких, имеют своей риторической задачей формирование верноподданнического этоса и соответствующей ему нравственно-эмоциональной дисциплины: покорство и терпение должны быть ответом на разрушительные и зримо несправедливые политические катастрофы. Этой установке подчинено и развертывание грандиозных библейских картин в «Оде, выбранной из Иова».

V

Политическое прочтение «Оды», предложенное Крыстевой, строится на соотнесении стихов Ломоносова с «Левиафаном» («Leviathan or The Matter, Forme and Power of a Common-Wealth Ecclesiasticall and Civil», 1651) Томаса Гоббса. Это сопоставление, лишь вкратце очерченное исследовательницей, заслуживает особого внимания. Ломоносов ни разу не упоминает Гоббса, но его учение имело основополагающую роль для всей политической теории той эпохи и было известно в России; «Левиафан» имелся, например, в библиотеке Я. Брюса (см.: Grasshoff 1966, 75). Покровительствовавший Ломоносову Татищев свидетельствовал, что уже к 1730 г. «Левиафан» бытовал в русском переводе и вместе с прочими «непотребными» книгами внушил верховникам их «непристойные» планы (Татищев 1994, 359). У Гоббса именем библейского чудовища именуется не морской зверь, как у Ломоносова, а воплощающий государство аллегорический гигант («искусственный человек» – Гоббс 1991, 6). Он был изображен на знаменитом фронтисписе (см. ил. 3 в гл. V) и венчался стихом о Левиафане из использованной Ломоносовым 41‐й главы Книги Иова в латинском переводе: «Нет в мире силы [potestas], которая сравнилась бы с ним».

Хотя использованные Ломоносовым стихи Дюляра о китах-«владыках» и других морских чудовищах, ведущих друг с другом постоянную войну, описывают подводный мир по модели гоббсовских определений суверенитета и естественного состояния, Ломоносов не развивает этих тем в своей «Оде…». Вместе с тем важные сближения между одой Ломоносова и Гоббсом обнаруживаются в свете исследований, подчеркивающих риторическую природу «Левиафана» и политической философии вообще (Kahn 1994; Skinner 1996; Evrigenis 2014). Теория общественного порядка основывается у Гоббса на метафорической параллели между возникновением государства и библейским сотворением человека:

Впрочем, искусство идет еще дальше, имитируя разумное и наиболее превосходное произведение природы – человека. Ибо искусством создан тот великий Левиафан, который называется Республикой, или Государством <…> договоры и соглашения, при помощи которых были первоначально созданы, сложены вместе и объединены части политического тела, похожи на то «fiat» или «сотворим человека», которое было произнесено Богом при акте творения (Гоббс 1991, 6–7).

Мирская власть понимается у Гоббса как образ или (в риторических терминах) представление, удерживающее аудиторию подданных в подчинении средствами риторико-эстетического внушения. Гоббс-ритор заимствует библейскую космогонию как фигуру речи, придающую весомости и выразительности его секулярной – или, по распространенному в XVIII в. определению, прямо атеистической – теории. В «Риторике» 1744 г. Ломоносов, опираясь на Псевдо-Лонгина, тоже приводит стихи из Книги Бытия в связи с фигурой представления:

Представление есть подобное, но весьма краткое деяния изображение важными словами. Так представлено божие сотворение света словом в книгах Бытия: и рече бог: да будет свет, и бысть свет, что несравненно великолепнее, нежели простая речь: бог свет сотворил словом (Ломоносов, VII, 59).

Эта фигура оказывается в средоточии «Оды, выбранной из Иова», где сотворение мира облекается в дважды риторическую форму поэтической парафразы Писания и всевышнего представления Иову. Речь бога к Иову занимает особое место в гоббсовском анализе риторической власти (см.: Evrigenis 2014, 174). Рассматривая соотношение господства и справедливости, Гоббс прямо обращается к этому библейскому эпизоду:

Много споров вызывал у древних вопрос: почему порочные люди часто преуспевают, а праведные терпят невзгоды? Вопрос этот совпадает с нашим: по какому принципу Бог распределяет блага и невзгоды земной жизни? <…> А как горько упрекает Бога Иов за обрушившиеся на него многочисленные несчастья, несмотря на его непорочность. В случае с Иовом Бог сам решает этот вопрос, руководствуясь не грехом Иова, а своим собственным могуществом. Ибо, после того как друзья Иова из факта его страданий заключили о его грехе, а он защищался, сознавая свою непорочность, Бог сам вмешался в спор и оправдывал обрушенные на голову Иова несчастья такими доводами своего могущества, как (Иов 38, 4): где ты был когда Я полагал основания земли?, и подобными, признав этим как непорочность Иова, так и ошибочность учения его друзей (Гоббс 1991, 278–279).

Беды Иова воплощают, таким образом, произвольность чистой власти, не стесненной требованиями справедливости. В воспроизведенном у Гоббса библейском монологе этот политический принцип обретает действенную медиально-риторическую форму, которую Берк столетие спустя опишет в эстетических категориях. Эффект возвышенного, выведенный Берком из «насилия, боли и страха», причиненных «силой <…> превосходящей нашу», оказывается точной эстетической проекцией гоббезианской механики власти. Эта политическая эстетика осуществляется в ломоносовской «Оде», где Иов выступает аллегорическим архетипом подданного-субъекта перед лицом высшего господства.

По словам Лотмана, «тема Иова, введенная в русскую литературу протопопом Аввакумом, начинала традицию изображения „возмутившегося человека“. „Ода, выбранная из Иова“ и „Медный всадник“ Пушкина как бы стоят на двух противоположных полюсах развития этой темы, а пародийное отождествление С. Н. Мариным ломоносовского Бога с императором Павлом в свете сакрализации императорской власти в XVIII в. делало такое сближение естественным». Сам Лотман относит это толкование «Оды…» к числу тех, «которые актуализируются по мере исторической жизни текста», а не «непосредственно актуальн[ы] для автора в момент написания произведения» (Лотман 1992г, 29). Однако и для Ломоносова с современниками фигура Иова была связана с узловыми вопросами абсолютистской политической теологии и субъектности.

Библейская Книга Иова и судьба ее героя могли прямо соотноситься с перипетиями существования в придворной системе власти. Праведность Иова соответствует его высокому положению: «И бяху… слуг много зело…. и бе человек оный благороднейший сущих от восток солнца» (Иов 1:3). Юнг в своей парафразе характеризует Иова как добродетельного и могущественного владыку, «a prince so great» (Young 1732, 5). Сам Иов так описывает свое былое могущество (Берк приводит этот отрывок в качестве иллюстрации возвышенного):

<…> егда бех богат зело, окрест же мене раби <…> егда исхождах изутра во град, на стогнах же поставляшеся ми престол <…> Видяще мя юноши скрывашася, старейшины же вси воставаша: вельможи же преставаху глаголати, перст возложше на уста своя (Иов 29:5–9).

В несчастьях Иова угадывались перепады придворных карьер. Елизаветинский придворный проповедник поучал свою паству в 1743 г.:

<…> не видим ли мы часто, что и так благополучныи и в крайнем благополучии рожденныи люди <…> приходят в последнее раззорение и бедность, когда благополучия того не благоволит утверждать милосердие Божие. Воспомянем каков был Иов Святый? свидетельствуют о нем священныя книги, что в то время на земли богатее и благополучнее его не было. Но когда ж восхотел Бог <…> и таковой благополучный и в благополучии рожденный человек пришел в <…> неописуемую бедность <…> В то бо время, когда Бог посылает на человека нечто противное, поступает примером врача премудраго и отца милосердаго <…> он малейшими противностьми наказуя нас промышляет такую пользу, которая во веки от нас не отъимется (Стефан 1743, 7–9).

Аналогией с Иовом открываются уже упоминавшиеся «Стихи, избранныя из Священного писания» (1763), посвященные опале и возвращению А. П. Бестужева:

<…> можно тебе, любезный читатель, представить сочинителя книжицы сея седми-десяти-летнаго Старика, который высокаго звания будучи в жизни своей, неоднократно перемену щастия дознал, а при самой старости неповинно и изгнание претерпел. Ево непоколебимости в злоключениях духа, ясным описанием может быть книжица сия. Она представя тебе ево в пример, уверит: сколько крепок и неподвижим в нещастии человек, уповающий на бога! Ево возведение с болшею честию на прежнее благополучие ободрит тебя, да и даст тебе узнать, как то небесный отец печется о уповающих на него своих рабах! Нам божия судьбы неизвестны: толко благость ево непреоборимым есть доказательством, что он над всеми, напреклонную на него имеющими надежду, удивленный, яко над праведным Иовом, оказывает свой промысл (Стихи 1763, без паг.).

«Стихи, избранныя из Священного писания…» показательны для придворной моралистики, сближавшей христианскую и политическую добродетель. Так, в книге Э. Ленобля «Светская школа, или Отеческое наставление сыну о обхождении в свете», выходившей в русском переводе С. С. Волчкова в 1761–1764 гг., находим такой диалог между двумя дворянами, Тимагеном и его отцом Аристиппом:

Тимаген

Я почитал терпение за добродетель Християнскую, а вы из него политическую добродетель изволите делать?

Аристипп

Оно по святому Евангелию подлинно Християнская добродетель; в терпении всяких бед, скорбей, и злостей на свете: а во ожидании счастья, и пользы такая политическая добродетель, которая ни состоянию добраго Християнина, ни справедливости честнаго человека отнюдь ни противна <…> (Ленобль 1763, 276).

Право на эти наставления дает Аристиппу жизненный путь, напоминающий об Иове:

Тимаген

<…> все претерпенныя вами беды и не щастии <…> хотя всего имения вас лишили, однакож того спокойства с кротостью души, отнять у вас не могли, которое вас выше всех ваших бед поставя; помогло вам чрез себя и в самом себе, высочайшее и лутчее всего на свете сокровище найти: то есть, спокойство посреди сует и печалей; свет в недрах темницы; вечную славу в глубойчайшем унижении; пищу с содержанием в самой бедности <…>

Аристипп

Все такие милости и дары проистекают от отца светов и всемогущего подателя; которой людьми власно также играет, как они мячом забавляются. Иного взносит, а другова смиряет; и по своей Святой воле унижая, в одно время, непостижимым своим провидением, наказует и милует: для приведения их, к положенному в неизследуемом своем от века совете пределу, или концу (Ленобль 1763, 3–4).

При помощи выразительных отсылок к божественной воле и архетипической истории Иова придворная моралистика воспитывает своих читателей в определенной этике, укорененной в секулярном порядке. В «Риторике» Ломоносова Иов в очередной раз предстает образцом нравственного существования среди переменчивых властных иерархий:

Надеясь на свои достатки, какие обиды, презрения, нападения и гонительства богатые бедным наносят? И чрез таковые злобные поведения не мерзость ли и отвращение пред богом и пред человеческим родом бывают? <…> Таков был терпения и добродетели образ Иов. Лишение детей, дому и всего имения не подвигнуло ума его, добродетелию огражденного, добродетелию возвышенного, добродетелию украшенного, ниже плоть его снедающие струпы добродетельный дух заразили. В бесчадстве был многочаден, изобилен в нищете, в болезни силен и, ничего не имея, по правде сказать мог, что он носил все свое с собою (Ломоносов, VII, 309–310).

«Ода, выбранная из Иова» и венчающий ее урок смирения («Имей свою в терпеньи часть <…> В надежде тяготу сноси») вписаны в ту же логику политического назидания. В дидактической словесности отношения субъекта с богом служили важнейшим тропом политического существования: личное благочестие сплавлялось с общественным конформизмом. Это сопряжение, как мы уже видели, было заложено в европейских поэтических наречиях, заимствованных Ломоносовым в «Оде…». Ее строфическая форма восходит не только к немецкой протестантской гимнологии, но и к стихотворению Ф. Каница – высоко ценимого Ломоносовым основателя «немецкой школы разума», или придворной поэтической школы (см.: Frank 1980, 654; Пумпянский 1937, 168–171; Коровин 1961, 323). Это стихотворение (позднее переложенное на музыку Моцартом) носит характерное заглавие «Довольство в малом состоянии» («Zufriedenheit im niedrigen Stande»):

Ich mercke, daß in unserm Leben

Was Göttliches mit unter spielt;

Wer sich will zu den Sternen heben,

Und diesen Trieb nicht bey sich fühlt,

Muß endlich gar ein Spott auf Erden,

Ja, sich selbst Höll und Hencker werden:

Weil der, der sich am meisten quält,

Zu erst offt seinen Zweck verfehlt.

Wer will, mag in den Lüfften fliegen,

Mein Ziel erstreckt sich nicht so weit;

Ich lasse mich mit dem begnügen,

Was nicht bemüht, und doch erfreut.

Ein andrer mag sich knechtisch beugen,

Um desto höher aufzusteigen,

Ich neid ihn nicht in meinem Sinn,

Und bleibe gerne wer ich bin.

[Я замечаю, что в нашей жизни действует что-то божественное: кто хочет подняться к звездам и не чувствует за собой этого подспорья, становится наконец посмешищем на земле, сам себе ад и палач. Ибо тот, кто мучает себя больше всех, часто первым промахивается мимо цели. Кто хочет, пусть парит по воздуху – моя цель не лежит столь далеко. Я довольствуюсь тем, что есть, что не требует усилий, но все равно приносит радость. Пусть другой рабски кланяется, чтобы тем выше вознестись. Я не завидую ему и с радостью остаюсь сам собою.] (Canitz 1727, 81)

Легким стилем, предвосхищающим зрелого Державина, и риторической структурой эти стихи противоположны ломоносовской «Оде…»: здесь говорит сам субъект, а не властвующие над ним авторитетные инстанции (о стихотворении Каница см.: Mauser 2000, 89 sqq). Вместе с тем у Каница разыгрывается тот же сценарий секулярного благочестия, прозревающего божественное таинство за случайностями общественного успеха и провозглашающего квазирелигиозное смирение главным принципом политической этики. Сходные импликации «Оды, выбранной из Иова» обнаруживались с почти пародийной отчетливостью в анонимной «Епистоле», появившейся в 1761 г. в «Полезном увеселении». Отзвуки ломоносовской «Оды…» и «Опыта о человеке» Поупа в переводе Поповского открыто сочетались здесь с фрустрациями чинопроизводства:

Когда ты, человек, в отчаянье приходишь,

И со стенаньем взор на небеса возводишь,

Пуская жалобы к селениям Творца <…>

Оставь печальну мысль, и силы собери,

Войди ты сам в себя и силы рассмотри <…>

На щастье сетуешь, и ропщешь ты на рок,

Что честно ты живешь, а чином не высок <…>

(ПУ, 1761, №4, 33–34; курсив наш. – К. О.)

Этот перепев быстро ставшего классическим ломоносовского текста ясно обнаруживает его родство с этосом придворных и служебных иерархий. «Ода, выбранная из Иова» предстает перед нами многосоставным поэтико-риторическим жестом, в котором секулярное благочестие, физико-теологическая изобразительность и «возвышенная» поэтическая экзальтация сопрягались с дидактизмом придворной моралистики и – шире – с символическими конструкциями «вышней власти» и субъектности верноподданного.

Глава V

Аккламация, аллегория, суверенитет: политическое воображение ломоносовской оды

I

Торжественная ода располагается в точке пересечения политического и поэтического воображения (см.: Пумпянский 1935; Пумпянский 2000; Погосян 1997; Уортман 2002; Ram 2003; Рогов 2006; Маслов 2015). Еще Пумпянский описал манифестировавшуюся в оде (и русском «классицизме» вообще) модель политической темпоральности: «<…> после века смут – век политического спокойствия» (Пумпянский 2000, 42). В стихах Ломоносова и Малерба Пумпянский вычленяет общий политический сюжет победы монархии над врагами, фигурирующий в двух аллегорических итерациях: под видом мифа о торжестве богов над титанами, восходящего к апологиям «августианской реставрации» в одах Горация, и в метеорологических образах «бури», уступающей место «тишине». Важность этой общеевропейской темы для русской оды исследователь связывает с «характером русской дворцовой истории XVIII в.», изобиловавшей переворотами (Пумпянский 1935, 114–122). Наблюдения Пумпянского созвучны размышлениям Мандельштама, связывавшего в статье «Пшеница человеческая» (1922) русскую и европейскую литературу XVIII в. с переживанием политических катастроф:

Политическое буйство Европы, ее неутомимое желание перекраивать свои границы можно рассматривать как продолжение геологического процесса, как потребность продолжить в истории эру геологических катастроф. <…> Но политическая жизнь катастрофична по существу. Душа политики, ее природа – катастрофа, неожиданный сдвиг, разрушение. Хорошо бюргерам в «Фаусте», на скамеечке, покуривая трубку, рассуждать о турецких делах. Землетрясение приятно издалека, когда оно не страшно. Если не слышно гула политических событий – для Европы, насквозь политической по мироощущению, – это уже событие:

Царей и царств земных отрада

Возлюбленная тишина, —

то есть простое отсутствие катастрофы ощущалось почти материально, как некий тонкий эфир тишины (Мандельштам 2010, 83–84).

И у Пумпянского, и у Мандельштама ода Ломоносова выступает средоточием определенной политической эстетики, вырастающей из «политического буйства Европы». Пумпянский обозначает эту эстетику понятием «классицизма», а его немецкий современник Вальтер Беньямин описывает в «Происхождении немецкой барочной драмы» (1928) под именем «барокко».

И Пумпянский, и Беньямин пишут о придворно-политической словесности XVII–XVIII вв., восходящей на немецкой почве к переводчику «Аргениды» и реформатору стиха Мартину Опицу. Прочтение этой литературы у Беньямина опирается на влиятельные выводы Карла Шмитта, помещавшего политико-юридическое учение о происхождении государственного порядка из чрезвычайного положения в средоточие политико-богословского мышления начала Нового времени (см.: Шмитт 2000, 11–29). На этом фоне поэтизация бунта и его подавления, катастрофы и реставрации предстает не только отображением исторической ситуации в России или европейских странах, но и артикуляцией теоретических представлений о суверенитете и его развертывании в политическом времени:

Суверен олицетворяет [repräsentiert] историю. Он сжимает исторические свершения в своей руке, как скипетр. Такое представление – вовсе не привилегия людей театра. В их основе – соображения государственного права. <…> Если современное понятие суверенитета сводится к высшей, монаршей исполнительной власти, то барочное понятие развивается из дискуссии о чрезвычайном положении и делает важнейшей функцией монарха предотвращение этого положения. Находящийся у власти уже заранее предназначен быть носителем диктаторской власти в чрезвычайном положении, вызванном войной, мятежом или иными катастрофами. <…> Ведь антитезой исторического идеала реставрации является идея катастрофы. Эта антитетика и сформировала теорию чрезвычайного положения. <…> Дело тирана – восстановление порядка в условиях чрезвычайного положения: диктатура, утопическим идеалом которой навсегда будет стремление заменить непостоянство исторических событий неколебимой конституцией законов природы (Беньямин 2002, 50–52, 61).

Для описания исторической эры катастроф и ее художественного языка и Мандельштам, и Беньямин неслучайно прибегают к тропам, заимствованным из естественной истории. Беньямин описывает взаимопроникновение природы и политики в барокко как «диалектику места действия»:

Двор оказывается для барочной драмы вечной, естественной декорацией хода истории <…> испанская сцена склонна вбирать в себя и всю природу, как подвластную коронованным особам <…> Ведь, с другой стороны, общественное устройство и его репрезентация, двор, представляет собой у Кальдерона природный феномен высшего порядка, первый закон которого – честь властителя (Там же, 84–85).

Складывающийся на этом скрещении язык аллегории служит средством поэтической выразительности и формой мышления об историко-политическом времени, он вписан одновременно в реально-политические и политико-богословские горизонты. Именно так складывается аллегорическая космогония Ломоносова, точно реконструированная Е. А. Погосян:

Для Ломоносова политическое бытие является одной из форм существования «натуры» – находящейся в непрестанном движении, «труде». <…> Мир, находящийся в непрестанном движении, которое порождено контактом с небесами, Ломоносов описывает как «мир в состоянии чуда» <…> «Чудеса» в ломоносовской поэзии не нарушают законов натуры, а, напротив, являются их исполнением. Бытие натуры, воплощенное в движении вод, таким образом, определено контактом с небесами. Этот же контакт регулирует и политическое бытие в одах Ломоносова. <…> Исходное хаотическое состояние государства Ломоносов описывает как «бурю на море», оно близко по значению исходному космическому хаосу. Это мир до сотворения и государство до начала своего политического бытия: здесь волны стремятся разрушить небеса, горы сравниваются с землей, дым застилает солнце – контакт с небесами оказывается нарушен. Это для Ломоносова – «разрушение чина натуры», чудо же состоит в соблюдении этого чина («творит натура чудеса») и противостоит хаосу. <…> Чтобы преодолеть такой хаос, необходимо восстановить контакт с небесами. Но это оказывается контакт с гневающимся Богом (Бог в гневе заливает землю водами, но не «отвращает лица»). Такое состояние государства у Ломоносова последовательно связывается с властью Петра I. <…> На смену буре – царствованию Петра – приходит новое состояние вод: спокойные воды. В рамках аналогии «Петр – Ной» это может быть описано как прекращение потопа (и тогда имя Елизаветы будет осмысляться как знак завета – радуга). Такое государство – рай на земле, устойчивый его признак – преклоненные небеса («к нам щедро небо преклонилось»), что знаменует контакт с уже не гневающимся Богом (Погосян 1997, 101 слл.).

В средоточии оды и ее поэтической образности оказывается, таким образом, чрезвычайное положение как единичное событие и модус политического существования, лежащий в основании суверенного порядка. На протяжении четверти века и трех царствований Ломоносов прославлял государственные перевороты, представавшие в его стихах не случайными эпизодами дворцовой политики, а архетипическими манифестациями политического. В аллегорическом языке чрезвычайного положения как «чуда» катастрофы и реставрации разворачивалась описанная Шмиттом соотнесенность земного суверенитета и божественной власти:

Все точные понятия современного учения о государстве представляют собой секуляризированные теологические понятия. Не только по своему историческому развитию, ибо они были перенесены из теологии на учение о государстве, причем, например, всемогущий Бог становился всевластным законодателем, но и их систематической структуре <…> Чрезвычайное положение имеет для юриспруденции значение, аналогичное значению чуда для теологии (Шмитт 2000, 57).

В чрезвычайном положении и основанном на нем суверенитете пересекались и совпадали в начале Нового времени сферы политики и эстетики. На место традиционной династической и религиозной легитимности, распадавшейся и в России, и на Западе в затяжных кризисах и войнах конца XVI–XVII в., приходило политическое искусство, понимавшее власть как предмет осознанного риторического и символического конструирования, poiesis (см.: Kahn 2014; Marin 1988). Политико-богословская параллель между божественным и мирским господством превращается из метафизической истины в фигуру речи, политический и поэтический прием. Как замечают толкователи Шмитта, возникающее на обломках старого богословия «современное учение о государстве» оказывается в его формулировке проекцией тропа, эстетическим эффектом семантических мерцаний и взаимных подразумеваний бога и монарха.

Именно это позволяет Беньямину понять представления о суверенитете как исток (Ursprung) изобразительного языка барочной аллегории. Если суверен «олицетворяет историю», то власть как таковая немыслима вне механики означения, изображения и иллюзии. Р. Уортман справедливо вписывает оды Ломоносова в свой анализ церемониальных «сценариев власти», стратегий эстетического вовлечения подданных в политическое сообщество монархии. По заключению исследователя, придворные церемонии были призваны «представить правителя как верховное начало и наделить его сакральными качествами». Такого рода «представления, „действуя на воображение“, привязывали подданных к престолу не в меньшей степени, чем те вознаграждения и доходы, которые приносила им государственная служба. Чтобы понять устойчивость абсолютной монархии в России и неизменную верность дворянства, необходимо исследовать способы, которым возбуждались и поддерживались эти чувства» (Уортман 2002, 18–19).

В структуре власти, выстраиваемой при помощи тропов и эстетической манипуляции аффектами, ода занимает узловое место как жанр, осуществляющий и рефлектирующий совпадение политической и поэтической деятельности. Ключевую роль тут играет понятие «воображения», взятое Уортманом из мемуаров фрейлины А. Ф. Тютчевой. Вслед за традицией, идущей от Гоббса к консервативному монархизму Жозефа де Местра (см.: Филиппов 2015, 356), Тютчева видит основу монархии в ее способности принимать «сверхъестественный характер» и тем самым «действовать на воображение» (Уортман 2002, 17). Воображение, однако, не сводится к пассивной готовности подданных быть обманутыми. Это понятие принадлежит риторической теории, разрабатывавшей механику производства и усвоения коллективных представлений и сопутствующих им аффектов. Со времен гуманистов и Гоббса риторика (а вместе с ней и поэзия) понималась как инструментарий построения и осмысления политической общности (см.: Skinner 1996; Evrigenis 2014). Так ее видел и Ломоносов, посвящавший свой учебник красноречия наследнику престола в следующих выражениях:

Собраться рассеянным народам в общежития, созидать грады, строить храмы и корабли, ополчаться против неприятеля и другие нужные, союзных сил требующие дела производить как бы возможно было, если бы они способа не имели сообщать свои мысли друг другу? (Ломоносов, VII, 91)

В этой перспективе рассматривалось и учение о воображении. В ломоносовской «Риторике» оно появляется в связи с фигурой «изображения»:

Изображение есть явственное и живое представление действия с обстоятельствами, которыми оное в уме, как самое действие, воображается, например:

<…> Так флот российский в Понт дерзает,

Так роет он поверх валов;

Надменна бездна уступает,

Стеня от тягости судов.

Вослед за скорыми кормами

Бежит кипяща пена рвами;

Весельный шум, гребущих крик

Наносит готам страх велик.

(Ломоносов, VII, 282–283)

Приводя здесь строфу из собственной «Оды на прибытие… Елисаветы Петровны из Москвы в Санктпетербург 1742 года по коронации», Ломоносов обнаруживает стоящее за одическим стилем переплетение риторической техники и политической семантики. Самим актом риторико-поэтического изображения победы русского флота переносятся в сферу воображения читателей. Эфемерное политическое событие перерабатывается в аллегорическую сцену власти: военный триумф оборачивается символическим основанием прославляемого суверенного порядка. Возобновляя образ «флота российского», служившего с петровских времен эмблемой вновь обретенного имперского могущества, строфа Ломоносова и риторический комментарий к ней делают поэтический троп формой политического знания.

Их соотнесенность была предметом напряженной рефлексии в европейской политической и риторической теории. Дж. Локк, чьи политические, эпистемологические и педагогические работы интенсивно читались и переводились в России первой половины XVIII в., так спорил с идеей абсолютной монархии в «Первом трактате о правлении»:

Главный тезис сэра Р. Ф. гласит, что «люди от природы не свободны». Это – основа, на которой покоится его абсолютная монархия и с которой она сама поднимает себя на такую высоту, что ее власть становится выше любой другой власти, caput inter nubila [голова в облаках]; столь возвышается она над всеми земными и человеческими явлениями, что даже мысль едва может с ней сравняться, что обеты и клятвы, которые связывают бесконечное божество, не могут ограничить ее. Но если это основание разрушить, с ним вместе обрушится и вся его постройка, и тогда системы правления придется снова оставить в покое, и они должны создаваться по-старому, по замыслу и согласию людей <…> использующих разум для того, чтобы объединиться в общество (Локк 1988, 142–143).

Отсылая к Гоббсу и его гиганту Левиафану, Локк применяет к самодержавию гиперболическое описание Молвы в «Энеиде». Ломоносов приводит начало этого описания в «Риторике», иллюстрируя им прием «умножения», при помощи которого «составлены быть могут вымыслы, когда части свыше натурального умножатся»:

Уж слава по градам быстро течет ливийским;

Во всей подсолнечной сего зла злее нет.

Проворна и бодра, растет в пути своем,

Хоть сперва и мала и ходит боязливо,

Но вскоре до небес главу свою возносит.

(Ломоносов, VII, 230)

Критика Локка обращена как раз против риторического умножения свыше натурального, в котором он видит общий принцип поэтической гиперболы и политического абсолютизма. Оба они взывают не к полномочному разуму публики, но к ослепляющему ее воображению, оснащенному тропологическим инструментарием классической поэзии. Этой критике отвечает и сама Вергилиева Молва, «алчна до кривды и лжи, но подчас вестница правды» (Вергилий 1979, 204), – аллегория политически мощного, но подверженного обману общественного мнения. В этом риторическом анализе абсолютизма мы узнаем поэтику ломоносовской оды, в которой гиганты и космологические аллегории складываются в образный язык чрезвычайного суверенитета.

II

В книге «Царство и слава: к теологической генеалогии экономики и управления» Джорджо Агамбен, продолжая работу Шмитта, Беньямина и Э. Канторовича, очерчивает медиальную археологию монархической власти и диктатуры. В иудейском и христианском богословии и в культуре обеих Римских империй Агамбен вычленяет узловой механизм аккламации – коллективного провозглашения власти, равно осуществляющийся в литургическом и политическом пространстве. Аккламация представляет собой «порог неразличимости, где юридическое и религиозное сливаются друг с другом» (Агамбен 2018, 313). В аккламации власть учреждается как медиальное пространство славы, в котором церемониальная репрезентация оказывается одновременно означающим и означаемым, исповеданием предполагаемых таинств политического богословия и осознанной пропагандистской уловкой. Этот семантический зазор маскируется, в частности, эстетическим языком прекрасного: «Здесь, как и в потаенном истоке всякого эстетизма, заключена потребность скрыть и облагородить то, что само себе есть чистая сила и господство. Именно красота дает имя этому „большему“, позволяющему помыслить славу за пределами factum верховной власти» (Там же, 350). Среди прочего эта механика политического культа пронизывала канонизированную в начале Нового времени античную поэзию: «<…> гомеровскому миру фигура славы знакома исключительно как произведение человеческих усилий, как прославление. Именно это обстоятельство много веков спустя позволило римскому поэту [Овидию] довести до крайности „восславляющий“ характер поэзии словами о том, что не только героев, но „и богов творит, если молвить дозволено, песня: / Все их величье мертво без воспевающих уст“» (Там же, 336).

Эта констелляция, в которой Агамбен усматривает скрытый фундамент политической модерности, была тщательно отрефлектирована в политической теории начала Нового времени. В первую очередь это заслуга Макиавелли, хорошо известного русской придворной публике с начала XVIII в. (см.: Юсим 1998, 77–136). «Государь» (1532), переведенный на русский уже к 1730 г. и сохранившийся в переводе 1740‐х гг. в собрании покровительствовавших Ломоносову Воронцовых, содержал подробное учение о захвате и удержании власти, пригодившееся в 1741 г. императрице Елизавете. Механика государственного переворота включала и манипуляцию общественным одобрением:

<…> не надобно иметь государю подлинно те упомянутые свойства, доволно и того, чтоб показывать толко в том вид <…> Люди разсуждают всегда больше по видимости, нежели по делам, потому что можно всякому видеть, а не чувствовать. Всякои видит, как ты кажесся, но никто не знает, каков ты подлинно, и малое число людей не должно прекословить болшому, защищенному величеством государства (Юсим 2019, 141–142).

При всем презрении к упоминаемым в отрывке «людям», именно в их настроениях Макиавелли обнаруживает истинные основания правления. Если главная опора власти – это мнения большинства, «защищенного величеством государства», то претендующий на незыблемость порядок власти чуть ли не совпадает с переменчивым общественным согласием. Настроения подданных не управляются простым обманом, но подчиняются сложной логике, в которой репрезентативная иллюзия монаршей роли не менее значима, чем действительное и зримое насилие чрезвычайного положения: как пишет Макиавелли, над государями нет «правосудия», а люди судят об их поступках по «окончанию», то есть по успеху (Там же, 142). Коллективная покорность производится не столько простодушной глупостью черни и всемогущим иллюзионизмом властей, сколько своего рода общественным договором, suspension of disbelief, осознанным согласием подданных сплотиться вокруг предложенного «сценария власти». В этот момент действие власти совпадает с действием искусства, подчиняющего общественное воображение заведомо вымышленным фигурам (см.: Koschorke et al. 2007, 156–157).

Этот анализ был развернут после Макиавелли в теорию церемониала как медиального обличия власти и аллегории как его главного тропа. Таким взглядом на аллегорию определялось, видимо, интенсивное усвоение эмблематики как политического языка в России XVII – первых десятилетий XVIII в. (см.: Рогов 2006; Сазонова 2006). Эмблематическая поэтика сращивалась с политическим макиавеллизмом в трактате Диего Сааведры Фахардо «Изображение христиано-политическаго властелина» («Idea de un príncipe político cristiano, representada en cien empresas», 1640), входившем в утвержденную Петром программу обучения царевича Алексея и переведенном по его приказу Феофаном Прокоповичем. Книга Сааведры состоит из развернутых политических поучений, составленных в форме комментария к эмблемам. 31-я глава («символ») отправляется от изображения столпа с короной:

Столп праволучне поставленный, сам себе бременем своим укрипляет, аще же на некую преклонится страну, абие падает, и тол скоро, елико тяжкаго бремене будет. Не инако своим си величием и мнением крепка стоятся, и хранима бывают вл[а]дычества[14].

Эмблематический «столп», держащийся собственным весом, оказывается моделью монархии, необходимо опирающейся на «величие и мнение» – репутацию или «славу», которую она же должна произвести и уберечь. Политическое устройство «владычества» совпадает тут с медиальной техникой эмблемы и обменивается с ней характеристиками: устойчивость означаемого оборачивается и там и там фигуративной иллюзией, производной от изобразительного ухищрения, concetto. Отказывающаяся от миметического правдоподобия эмблема держится только «своим бременем», убедительностью приема. Монархия, в свою очередь, нуждается в аллегорической семантике, превращающей персону монарха («тело короля») и ее материальное обрамление в медиальный шифр власти (см.: Witthaus 2015; Marin 1988). Эту необходимость Сааведра выводит из макиавеллистского политического анализа суверенитета, в котором на место исконной династической легитимности приходит государственный переворот и манипуляция общественным мнением:

Чесо ради, аще венец постоянен и крепок не стоит на простом мнения столпе, во мале спадет на землю. <…> Страны, яже во времена Иулия Кесаря, и Августа, князей великаго мнения, постояни быша и верни, владущу же Галбе, чловеку унилу и от всех поношаему, во врази превратишася, кровь царская, и санов величество ко защищению мнения ничтоже помощетствует, аще несть добродетели и великодушия свойственнаго: равне яко зерцало, не врата внешняя цену творят, но внутрное его достоинство. В царском величестве несть более сил, яко во мнении, еже от удивления и боязни происходит; от своих же повиновение и порабощение, их же аще не будет, недолго себе защищати будет княжеское достоинство на чуждом непщевании основанное: и багряница царская поругания паче знамение возмнится, неже преиметелства над прочиими и величества <…> д[у]х неки[й] толкий, в непщевании всех возгнущенный, яже скипетра абие выспрь возносит, и утверждает: да тщится убо царь, донележе, быти может, да вся действия его, и дела сицевая будут, яже мысли овия загревают и питают (л. 88).

Гальбе, бесталанному обладателю «крови царской», противополагаются Цезарь и Август, двое победоносных узурпаторов (или, в категориях Шмитта, диктаторов). Их вооруженное торжество увязывается при помощи аллегорической герменевтики с политической добродетелью, именуемой «внутрное достоинство» или «дух некий». «Дух – так гласит вердикт столетия – являет себя во властной силе; дух – это способность осуществления диктатуры» (Беньямин 2002, 90). Хотя эта внутренняя сила узурпатора как будто противопоставлена бессильной внешней атрибутике власти, она тем не менее сама осуществляется в «славе», подчиняющей державы успешнее оружия: «В царском величестве несть более сил, яко во мнении, еже от удивления и боязни происходит». Этот политический анализ диктатуры возвращает Сааведру к апологии как будто отвергнутой им церемониальной репрезентативности:

Ко сему мзда и украшение риз удивление творят у прочиих и величие соделовают: общий убо народ сыми внешними прелщается, и с[е]рдце ч[е]л[о]веческое очеса равне, яко сразумение ко совету прилагают <…> Высокия же и иждивеныя полаты, бл[а]голепным украшением соделанныя: бл[а]городие и слава родства: кустодии родов, их же верность известнейшая есть: светлость и велелепие дому, и инная хваления общая, мнение родят державы княжеской, и величество прилагают (л. 89–89 об).

Итак, медиальная механика славы укореняет власть в «удивлении» народа и репрезентативных видимостях, действующих на «сердце человеческое» помимо «сразумения». Эта логика осуществлялась в оде, разворачивалась и рефлектировалась в ее словесных массивах и аллегорических каскадах. Как и у других панегиристов, у Ломоносова верноподданнический «восторг» не существовал отдельно от политико-риторического анализа существующего режима власти. Вслед за Макиавелли и Сааведрой, в средоточие своей политической вселенной он ставит не мифологию династической преемственности (впрочем, часто повторявшуюся им), а государственный переворот как захват власти и политический спектакль. Вот как восшествие Елизаветы описывается в юбилейной оде 1746 г.:

Что вы, о позные потомки,

Помыслите о наших днях?

Дела Петровой Дщери громки

Представив в мысленных очах

И видя зрак изображенный,

Среди Героев вознесенный,

Что молвите между собой?

Не всяк ли скажет быть чудесно,

Увидев мужество совмесно

С толикой купно красотой?

Велико дело есть и знатно

Сердца народов привлещи,

И странно всем и непонятно

Пол света взять в одной нощи!

Но кое сердце толь жестоко,

Которо б Сей Богини око

Не сильно было умягчить?

И кая может власть земная,

На Дщерь и дух Петров взирая,

Себя противу ополчить?

(Ломоносов, VIII, 143–144)

Обращение к «позным потомкам», составляющее прерогативу классического поэта, разворачивается параллельно с анализом недавно обретенного господства императрицы над ее «народами». В первой из процитированнных строф рефлектируется сама риторико-политическая операция хвалы: победоносная императрица предстает в качестве аллегории, «зрака изображенного», явленного «мысленным очам» (то есть воображению) будущих и нынешних подданных российской монархии. Ее портрет, вынесенный из области простого наблюдения и «среди героев вознесенный», выстроен вокруг двух свойств, определяющих одновременно высочайшую особу и сценарий ее господства: «<…> мужество совмесно / С толикой купно красотой». Если сначала они упоминаются как атрибуты «тела императрицы», то в следующей строфе оборачиваются модальностями власти. Следуя вопросу Макиавелли о том, что лучше для правителя: внушать любовь или страх, ломоносовская строфа описывает сочетание двух этих политических эмоций в механике елизаветинского переворота. В первых четырех стихах сам переворот («Пол света взять в одной нощи») наделяется эстетизированным «величием». Затем оно распадается на два стилистико-изобразительных тона. С одной стороны, императрица «оком» (то есть «красотой») «умягчает сердца», то есть вызывает любовь; с другой стороны, она наделена «мужественной» вооруженной мощью, против которой бессильна «себя ополчить» любая другая «власть земная».

Событие переворота неполно без явленного в двух эти строфах переплетения политического и риторического действия, духа монарха и его славы. Предшествующие строфы той же оды обрамляют акт переворота формулами аккламации:

Но чаю, что вы [ангелы] в оной час,

Впротив естественному чину,

Петрову зрели Дщерь едину,

Когда пошла избавить нас. <…>

Но вящшу радость ощущает

Мой дух, когда воспоминает

Российския отрады день.

Еще приходит плеск во уши!

Пленяюща сердца и души

Тогдашней нощи зрится тень!

По стогнам шумный глас несется

Елисаветиных похвал,

В полках стократно раздается:

«Великий Петр из мертвых встал!

Мы прóйдем с Ним сквозь огнь и воды,

Предолим бури и погоды,

Поставим грады на реках,

Мы дерский взор врагов потупим,

На горды выи их наступим,

На грозных станем мы валах».

Коль наша радость справедлива!

Нас красит сладостный покой;

О коль, Россия, ты щастлива

Елисаветиной рукой! <…>

(Ломоносов, VIII, 142–143)

Ср. в оде на восшествие 1748 г.:

В луга, усыпанны цветами,

Царица трудолюбных пчел,

Блестящими шумя крылами,

Летит между прохладных сел;

Стекается, оставив розы

И сотом напоенны лóзы,

Со тщанием отвсюду рой,

Свою Царицу окружает

И тесно в след ея летает

Усердием вперенный строй.

Подобным жаром воспаленный

Стекался здесь Российский род

И, радостию восхищенный,

Теснясь взирал на Твой приход.

Младенцы купно с сединою

Спешили следом за Тобою.

Тогда великий град Петров

В едину стогну уместился,

Тогда и ветр остановился,

Чтоб плеск всходил до облаков.

(Там же, 217–218)

В «плеске», публичном ликовании подданных после восшествия Елизаветы, явлена механика славы, конституирующей власть: «шумный глас Елисаветиных похвал» и наделяет ее царской харизмой, связанной с именем Петра. Ода выступает не только миметическим изображением, но и риторически-медиальным развертыванием сопутствовавшего перевороту акта аккламации. Экстатическое сплочение подданных «полков» вокруг новой монархини («Мы дерский взор врагов потупим») только условными редакторскими кавычками может быть отделено от прямой речи восторженного поэта: «Коль наша радость справедлива!» В свою очередь собственно поэтическая речь Ломоносова сохраняет свойства аккламации и вовлекает в нее своих читателей: по точной формулировке Погосян, «официальный быт требует не только строго ритуального поведения, но и ритуального переживания, и ода это ритуальное переживание фиксирует и, в то же время, этому ритуальному переживанию „обучает“» (Погосян 1997, 21; см. также: Маслов 2015, 219).

Политическое действие аккламации, сплачивающей множество подданных в политическую общность, «усердием вперенный строй», дублируется одической аллегорезой, превращающей императрицу в царицу пчел. Подобная эмблематическая логика раз за разом разыгрывается в ломоносовских одах. При всей ослепляющей преувеличенности своего языка слава имеет в оде вполне осязаемые очертания политико-медиальных механизмов ранней публичной сферы. В оде 1748 г. цитированные только что стихи продолжаются такой строфой:

Тогда во все пределы Света,

Как молния, достигнул слух,

Что царствует Елисавета,

Петров в себе имея дух.

Тогда нестройные соседы

Отчаялись своей победы

И в мысли отступали вспять.

(Ломоносов, VIII, 218)

С гиперболическим размахом, напоминающим о Вергилиевой Молве, распространение славы по Европе и территориям Российской империи описано в оде 1754 г. на рождение Павла Петровича:

Уже великими крилами

Парящая над облаками

В пределы слава стран звучит.

Труды народов оставляют

И гласу новому внимают,

Что промысл им чрез то велит?

Пучина преклонила волны,

И на брегах умолкнул шум;

Безмолвия все земли полны;

Внимает славе смертных ум.

Но грады Росские в надежде,

Котора их питала прежде,

Подвиглись слухом паче тех;

Верьхами к высоте несутся

И тщатся облакам коснуться.

Москва, стоя в средине всех,

Главу, великими стенами

Венчанну, взводит к высоте,

Как кедр меж нискими древами,

Пречудна в древней красоте. <…>

Ты, слава, дале простираясь,

На запад солнца устремляясь,

Где Висла, Рен, Секвана, Таг,

Где славны войск Российских следы,

Где их еще гремят победы,

Где верный друг, где скрытый враг, —

Везде рассыплешь слухи громки,

Коль много нас ущедрил Бог!

Петра Великаго потомки

Даются в милости залог.

(Там же, 560–561)

Синонимом «славы» в стихах 1748 г. выступает «слух», впервые появившийся еще в начале Хотинской оды: «Там слух спешит во все концы» (Там же, 16). Этим понятием обозначается не только абстрактная политическая репутация, но и входившая в силу новостная печать, благодаря которой Ломоносов мог узнать в 1739 г. в Германии о победе русских войск. Одна из главных европейских газет начала XVIII в. «Europäische Fama» именовалась тем же латинским словом, которым Вергилий назвал свою Молву. В вариантах ломоносовского перевода этих стихов «Энеиды» латинское fama передается и как «слава», и как «слух» (Там же, VII, 230).

У Вергилия Молва выступает неизбежным, но опасным медиумом монархической политики: «Алчна до кривды и лжи, но подчас вестница правды / Разные толки в те дни средь народов она рассыпала» (Вергилий 1979, 204). В этой формуле Ломоносов мог найти принцип медиальной организации оды, разворачивавшей похвалу правителям в пространстве между бессмертной поэзией и газетной политикой, между претензиями на истину, пропагандистскими ухищрениями и риторическим принципом вымысла. Это напряжение артикулируется в «Оде на прибытие… 1742 года…», пространно разрабатывающей поэтологические топосы:

Еще плененна мысль мутится!

Я слышу стихотворцев шум,

Которых жар не погасится

И будет чтущих двигать ум.

Завистно на меня взирая

И с жалостию воздыхая,

Ко мне возносят скорбный глас:

«О коль ты щастливее нас!

Наш слог исполнен басней лживых.

Твой – сложен из похвал правдивых.

На чтобы вымышлять нам ложно

Без вещи имена одне,

Когдабы было нам возможно

Рожденным в Росской быть стране,

В сие благословенно время,

В которое Петрово семя,

Всех жен хвала, Елисавет,

Сладчайший Музам век дает.

В ней зрятся истинны доброты,

Геройство, красота, щедроты». <…>

Когда бы древни веки знали

Твою щедроту с красотой,

Тогда бы жертвой почитали

Прекрасный в храме образ Твой.

Чтож будущие скажут роды?

Покрыты кораблями воды

И грады, где был прежде лес,

Возвысят глас свой до небес:

«Великий Петр нам дал блаженство,

Елисавета – совершенство».

(Ломоносов, VIII, 100–101)

Это рассуждение выстроено вокруг сложного соположения риторико-поэтического вымысла и «истины» политического статус-кво. Сперва Ломоносов взывает к поэтической традиции, ее авторитетным именам (некоторые из них названы в начале оды: Пиндар, Гомер и Овидий) и модусам эстетического воздействия: «<…> которых жар не погасится / И будет чтущих двигать ум». Собственные стихи Ломоносова не упраздняют литературную классику, но провозглашают ее авторитет и стремятся приобщиться к ее каноническому бессмертию. Это приобщение, воплощенное в прямом диалоге древних поэтов с новым, осложняется формулой «вымышлять <…> без вещи имена одне»: здесь возобновляется риторическое различение между предметом речи (в «Риторике» сказано, что «материю риторическую» составляют «все известные вещи» – Там же, VII, 96) и вымыслом как ее приемом. К «вещам» в стихах 1742 г. относится благополучное правление Елизаветы, составляющее собственную тему оды. Контраст между «истинными добротами» Елизаветы и литературными «баснями», однако же, сразу релятивируется ее эмфатической поддержкой «Муз» (поэзии и наук), напоминающей о поэтически-фикциональной природе ломоносовских заклинаний «истинности».

Следующая строфа еще сильнее подрывает различение между древней поэзией и новой политикой, средствами поэтического воображения относя «щедроту с красотой» Елизаветы в «древни веки». Там императрица принимает черты богини: как показывает ломоносовское когда бы, в этом внеположном христианству мире «стихотворцев» боги порождаются поэтическим вымыслом. «Прекрасный образ» императрицы, обретающий иллюзорную эмблематическую материальность, помещен в точке пересечения политической хвалы с условно-мифологическим идолопоклонством и эстетической логикой прекрасного. Это совпадение, складывающееся в условном прошлом «басен», вменяется и будущему имперской России: «будущие роды» подданных, которым предстоит превозносить Елизавету, совпадают с поколениями «чтущих», чье воображение будет отзываться на «шум» классических «стихотворцев», и в их числе самого Ломоносова. В итоге серии семантических сдвигов политический культ императрицы оказывается неотделим от поэтического аппарата и литературного бессмертия оды. Под именем славы и слуха ода разрабатывала обширную сферу, где поэтический и политический успех имели общие основания в риторических техниках и их медиальном бытовании.

III

Как уже упоминалось, узловым текстом макиавеллистической придворной литературы («барокко» Беньямина или «классицизма» Пумпянского) была переведенная Тредиаковским и высоко ценимая Ломоносовым «Аргенида» Барклая. В политическом существовании абсолютистского двора этот роман отводил осязаемое место вымыслу, воплощенному в фигуре придворного поэта Никопомпа.

Среди прочего, в «Аргениде» содержится следующая сюжетная линия. Покушение на царя Мелеандра, затеянное в его покоях противостоящими ему феодалами, в последнюю минуту предотвращено Теокриной, спутницей дочери Мелеандра Аргениды. В обличье Теокрины скрывается принц Полиарх, возлюбленный и будущий супруг Аргениды. Отразив натиск покушавшихся на ее отца убийц, Полиарх вынужден бежать, чтобы не выдать себя. Пораженный царь приписывает свое спасение богине-воительнице Палладе, которую он прозревает в чертах исчезнувшей Теокрины. Мелеандр оглашает историю своего спасения на «всенародном Сицилиан собрании» во время «пятидневного торжества» в честь Паллады и посвящает свою дочь в жрицы этой богини (Аргенида 1751, II, 198–199).

Хорошо осведомленная о хитростях Полиарха Аргенида оставляет в неведении своего отца, слишком медленно осваивающего жестокую мудрость самовластия, и умело пускает в ход медиальную механику политико-богословской аккламации. После речи Мелеандра о своем божественном спасении

<…> превеликий шум от слышащих начался. Изволите знать человеческия сердца, а особливо где много людей; способно они великих и необыкновенных дел, богов производителями определяют, и вливается суеверие с некоторым устремлением. Сверьх того, славно было для Сицилии, что сами боги сражались за Царя. И так, по Царской речи следовал воинский шум, Минерву Тритонскую всеми именами призывающий, которыя ей или ея художества, или посвященные места дали. Сии с суеверия; другии, чтоб Царю угодить; прочии любя безмерно своевольство радования (Там же, 194).

Зрелищная инсценировка союза между самодержавием и божественной волей производит в «человеческих сердцах» не столько единодушный религиозный порыв, сколько прикрывающийся его видимостью спектакль политического согласия. Барклай развивает здесь скандально известное политическое учение Макиавелли, понимавшего учреждение религии как прием установления власти. В «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» (1531) говорится: «<…> ни у одного народа не было никогда учредителя чрезвычайных законов, который не прибегал бы к богу, ибо в противном случае законы их не были бы приняты» (Макиавелли 1982, 406).

В «Аргениде» к медиальным технологиям власти относится и сознательная фальсификация божественного восторга. Дочь Мелеандра использует свои жреческие полномочия, чтобы от имени божества сорвать унизительное публичное примирение ее отца с вельможей Ликогеном во время публичного жертвоприношения:

Тщетные уже молитвы: нет божества в храме. Ни что не может быть лучше, как чтоб притвориться мне прорицательницею, и бутто запрещает мне богиня быть больше при сем служении. <…> Когда сие угодно быть ей стало; то, как она была преостраго разума, и тогда особливо устремленнаго, начала приуготовлять речь, какую провещатели обычно имеют. <…> так речь свою начала, хотя и не стихами сложенную <…> однако от человеческаго обыкновения удаленную, и божеским словам подобную <…> После как сему подобное прорицающия видом выговорила, начавши ж выть голосом, особливо себя тем показала, что она была преодолена восторгом божественнаго возмущения, так что ужас всех очи на нея вперил (Аргенида 1751, I, 212–215).

Это политическое представление, искусно манипулирующее иллюзией божественного «восторга» и коллективным «ужасом», располагается на границе политики и поэзии: прорицание Аргениды «легко было Никопомпу, немногое переменив, <…> стихами <…> составить» (эти стихи входят в роман и перевод Тредиаковского). Сам Никопомп прибегает к идее «восторга», когда описывает план своего сочинения в защиту самодержавия от мятежников:

Не знаю, каким превеликим восторгом боги сердце мое наполняют, а именно, чтоб мне возгнушаться беспокойными людьми, чтоб воружиться на злодеев, и чтоб отмщение над ними самими получить заблаговременно (Там же, II, 411).

Восторг поэта оказывается соприроден политическому искусству, учреждающему при помощи эффектных вымыслов общественное согласие вокруг самодержавного порядка. Именно так следует толковать восторг оды. Вернемся снова к программному поэтологическому зачину ломоносовской «Оды на прибытие… 1742 года…»:

Что всех умы к себе влечет?

Мы славу Дщери зрим Петровой,

Зарей торжеств светящу новой.

Чем ближе та сияет к нам,

Мрачнее ночь грозит врагам.

Брега Невы руками плещут,

Брега Ботнийских вод трепещут.

Взлети превыше молний, Муза,

Как Пиндар, быстрый твой орел,

Гремящих Арф ищи союза

И в верьх пари скоряе стрел,

Сладчайший Нектар лей с Назоном,

Превысь Парнасс высоким тоном,

С Гомером, как река, шуми

И, как Орфей, с собой веди

В торжествен лик древа, и воды,

И всех зверей пустынных роды;

Дерзай ступить на сильны плечи

Атлантских к небу смежных гор,

Внушай свои вселенной речи,

Блюдись спустить свой в долы взор,

Над тучи оным простирайся

И выше облак возвышайся,

Спеши звучащей славе в след.

Но ею весь пространный свет

Наполненный, страшась, чудится:

Как в стих возможно ей вместиться?

(Ломоносов, VIII, 82–83)

Вдохновение поэта неотличимо от повсеместной царской славы, которая «всех умы к себе влечет» и сплачивает «брега Невы» в сообщество «рукоплескания». В одическом восторге стирается разница между поэтическим я и политическим мы, и поэзия оказывается медиумом политического единства (см.: Серман 1973, 34–41; Погосян 1997, 18–22). В этой перспективе нужно читать и список авторов, населяющих ломоносовский Парнас. Генеалогия поэзии, ведущая от хрестоматийных Овидия и Гомера и труднодоступного Пиндара к легендарному Орфею, соотносится с ходячими повествованиями об истоках поэтического искусства, рассмотренными в гл. I. Стихи Ломоносова об Орфее, объединяющем в сообщество ликования («торжествен лик») «зверей пустынных», парафразируют «Науку поэзии» Горация, где Орфей воплощает способность поэзии учреждать политический порядок, «городы строить и уставы вырезывать на дереве» (Тредиаковский 2009, 65).

Этот взгляд на задачи и место поэзии стоит и за обращением Ломоносова к Овидию и его модели поэтического восторга. Последняя из процитированных строф «Оды… 1742 года…» представляет собой подражание речи Пифагора в XV песни «Метаморфоз». Ломоносов дважды приводил эти стихи Овидия в собственном переводе в качестве образца вдохновенного стиля. Первый раз – в §239 «Риторики» 1748 г.:

Устами движет бог; я с ним начну вещать.

Я тайности свои и небеса отверзу,

Свидения ума священного открою.

Я дело стану петь, не сведомое прежним!

Ходить превыше звезд влечет меня охота,

И облаком нестись, презрев земную низкость.

(Ломоносов, VII, 284–285)

Стихи Овидия, вместе с цитатами из собственных од Ломоносова, иллюстрируют здесь фигуру «восхищения». Второй раз этот же фрагмент «Метаморфоз» цитируется в письме Шувалову от 16 октября 1753 г., где Ломоносов защищает свой поэтический стиль от пуристических нападок Сумарокова и ссылается на «самых великих древних и новых стихотворцев высокопарные мысли»:

Из «Превращений», <…> кн. 15:

Я таинства хочу неведомые петь,

На облаке хочу я выше звезд взлететь;

Оставив низ, пойду небесною горою,

Атланту наступлю на плечи я ногою.

(Там же, X, 491–492)

Риторико-поэтический модус «восхищения» и «высоких мыслей», описанный в «Риторике» и в письме при помощи речи Пифагора, имеет и у Овидия, и в одах Ломоносова политическое измерение. Как показывает в специальном исследовании Д. Фельдхер, «Метаморфозы» были построены на сложном переплетении поэтического и политического вымысла (см.: Feldherr 2010). Монолог Пифагора занимает узловое место в структуре поэмы: очертания поэтического авторитета выясняются в нем на границе между греческим мифом и римской имперской историей. Длинное прорицание Пифагора, занимающее всю первую половину последней песни «Метаморфоз», встроено в рассказ о Нуме Помпилии, легендарном втором царе и переучредителе Рима. Песнь начинается с избрания на царство Нумы, который первым делом отправляется путешествовать в поисках мудрости древних законодателей и основателей городов. В Кротоне ему рассказывают о Пифагоре, некогда установившем там свои законы. Затем Овидий выводит на сцену самого Пифагора в роли законодателя, обретающего политическую власть над умами благодаря поэтико-риторической инсценировке своей причастности к божественному знанию:

<…> толпы безмолвных,

Дивным внимавших словам – великого мира началам,

Первопричинам вещей, – пониманью природы учил он <…>

(Овидий 1977, 365)

Пифагор оказывается образцом для Нумы:

Этой и многой другой наполнив мудростью сердце,

Как говорят, возвратился к себе и по просьбе всеобщей

Принял правленья бразды над народами Лация – Нума.

Нимфы счастливой супруг, Камен внушеньем ведомый,

Жертв он чин учредил и племя, привыкшее раньше

Только к свирепой войне, занятиям мирным наставил.

(Там же, 375)

В восхищении Пифагора обнаруживается медиальное сродство поэтической работы Овидия (и подражавшего ему Ломоносова) с задачами верховной власти. Именно Нума служил со времен Макиавелли образцом монарха, установившего свои законы под предлогом религиозного вдохновения. Согласно заключению К. Рогова, начиная с Петра, хорошо знавшего поэму Овидия, «Метаморфозы» были важной точкой отсчета для русского политического языка. По официальной формулировке П. П. Шафирова, Петр «сочинил из России самую метаморфозис, или претворение». Х. Вебер тоже сопоставлял обиход петровской России с «древними поэтическими превращениями» и сообщал, что «царь, вполне понимающий превосходным умом своим недостатки своих подданных, называет их стадом неразумных животных, которых он делает людьми» (Рогов 2006, 43). Претендуя в «Оде… 1742 года…» на соперничество с автором «Метаморфоз» и роль законодателя Орфея, покоряющего себе «всех зверей пустынных роды», Ломоносов возобновлял в поэтической сфере важнейший троп самодержавия.

Как следует из определения в «Риторике», восхищение как модус письма требует определенной поэтической оптики:

<…> сочинитель представляет себя как изумленна в мечтании, происходящем от весьма великого, нечаянного или страшного и чрезъестественного дела (Ломоносов, VII, 284–285).

Таким «великим делом», вызывающим изумление сочинителя и его публики, в оде предстает имперский суверенитет и его разнообразные поэтико-политические манифестации: фигура монархини, сюжет переворота, пространство России и пр. Важнейшим приемом одической экзальтации политического оказывается «сакрализация монархии», описанная в хрестоматийной работе В. М. Живова и Б. А. Успенского. Они обращают внимание на стихи о Петре I из «Оды на день тезоименитства… Петра Феодоровича 1743 года»:

С Минервой сильный Марс гласит:

«Он Бог, он Бог твой был, Россия,

Он члены взял в тебе плотския,

Сошед к тебе от горьних мест;

Он ныне в вечности сияет,

На Внука весело взирает

Среди Героев, выше звезд».

(Ломоносов, VIII, 109)

По точному наблюдению исследователей, Ломоносов одновременно решается на «кощунственное» уподобление покойного царя богу и «вкладывает цитированные слова в уста Марса, обращающегося к Минерве», перенося их в сферу языческой мифологии (Живов, Успенский 1996, 291). Эта демонстративная двусмысленность соответствует двойному статусу религиозного языка у Макиавелли и Барклая: он провозглашает незыблемые истины, лежащие в основании всеобщего порядка, и вместе с тем остается подвижной системой иносказаний и вымыслов в руках секулярной власти и ее поэтов.

В стихах 1743 г. Ломоносов пускает в ход механику поэтико-политического восхищения, позволяющего ему – вослед Пифагору и Аргениде – встать в позу прорицателя, прозревающего божественное в политическом. Это прозрение разворачивается при помощи поэтических техник, заимствованных у Овидия. Ломоносовская похвала Петру I и его соименному внуку построена (вплоть до имен действующих божеств) по образцу апофеоза Цезаря и Августа, которым завершается начинавшаяся с Нумы и Пифагора XV песнь «Метаморфоз»:

<…> Цезарь

В Граде своем есть бог; велик он и Марсом и тогой;

Но не настолько его триумфальные войн завершенья,

Или деянья внутри, иль быстрая слава державы

Новым светилом зажгли, в звезду превратили комету, —

Сколько потомок его. <…> благая Венера

В римский явилась сенат и, незрима никем, похищает

Цезаря душу. Не дав ей в воздушном распасться пространстве,

В небо уносит и там помещает средь вечных созвездий.

И, уносясь, она чует: душа превращается в бога,

Рдеть начала; и его выпускает Венера; взлетел он

Выше луны и, в выси, волосами лучась огневыми,

Блещет звездой; и, смотря на благие деяния сына,

Большим его признает, и, что им побежден, веселится.

(Овидий 1977, 382, 384)

Подобно Мелеандру и Аргениде, чьи слова способны превратить Полиарха в богиню Минерву, Овидий и Ломоносов осуществляют на глазах у публики метаморфозис и преображают давно покойного правителя в бессмертного бога. Необходимое для этой операции риторическое усилие подчеркивается в стихах Ломоносова удвоением (или усугублением, в терминах ломоносовской «Риторики») самого понятия бог. Этот прием тоже восходит к XV песни «Метаморфоз» – а именно к строкам о прибытии в Рим Эскулапова змея, предваряющим рассказ о божественном Юлии:

<…> По непорочным власам тесьмою повязанный белой

Жрец. «Это бог! Это бог! – восклицает <…>»

Кто он, не знают, но все чтут бога, как велено; вместе

Все повторяют слова за жрецом; и душою и речью

Благочестиво ему – Энеаду – являют почтенье.

(Там же, 380)

В безымянном жреце сходятся противоречия, оформляющие сложный статус поэтического восхищения. Авторитетный служитель божества в собственной сфере, он оказывается для читателя позднейшей эпохи ненадежным героем языческой фантазии, местоблюстителем поэта, чья власть над умами строится только на силе вымыслов и выражений. Заимствуя его риторическое усугубление как прием производства бога, Ломоносов выстраивает одический язык по образцу римского имперского культа, в котором божественность власти оборачивается делом классической поэтической техники.

IV

Среди поэтических имен, олицетворяющих эстетику восхищения, первое место в «Оде… 1742 г.» и других одах этой эпохи отведено Пиндару. Высокой поэтической репутацией в Европе Нового времени Пиндар был обязан выполненному Буало переводу античного трактата Псевдо-Лонгина «О возвышенном» и смежным сочинениям французского поэта – «Критическим размышлениям о некоторых местах из сочинений ритора Лонгина» («Réflexions critiques sur quelques passages du rhéteur Longin», 1693), а также «Оде на взятие Намюра» («Ode sur la prise de Namur», 1694–1713) и напечатанному вместе с ней «Рассуждению об оде» («Discours sur l’ode»). Лонгин и Буало видели в Пиндаре образец возвышенного поэтического беспорядка:

<…> поэт <…> иногда преднамеренно ломает последовательность речи и, чтобы лучше войти в это состояние рассудка, так сказать, выходит за пределы рассудочности, тщательно избегая методического порядка и правильных смысловых связей, которые лишили бы души лирическую поэзию (Спор 1985, 265).

Этой пиндарической манере следовал и самый известный французский лирик первой половины XVIII в. Жан Батист Руссо, с которым Ломоносова сравнивали современники (см. гл. VI). Пиндаризм Буало был транспонирован в русскую поэзию Тредиаковским, издавшим в 1734 г. «Оду торжественную о сдаче города Гданска» вместе с «Рассуждением об оде вообще» – подражаниями «Оде» и «Рассуждению» Буало (см.: Алексеева 1996). Ода Тредиаковского предвосхищала одическую манеру Ломоносова, в том числе его генеалогию восторга:

Кое трезвое мне пианство

Слово дает к славной причине?

Чистое Парнаса убранство,

Музы! не вас ли вижу ныне?

И звон ваших струн сладкогласных,

И силу ликов слышу красных;

Все чинит во мне речь избранну.

Народы! радостно внемлите;

Бурливые ветры! молчите:

Храбру прославлять хощу Анну.

В своих песнях, в вечность преславных,

Пиндар, Гораций несравненны

Взнеслися до звезд в небе явных,

Как орлы быстры, дерзновенны

Но буде б ревности сердечной,

Что имеет к Анне жар вечный,

Моея глас лиры сравнился,

То бы сам и Орфей фракийский,

Амфион купно б и фивийский

Сладости ее удивился.

(Тредиаковский 1963, 129)

Ломоносов, студентом конспектировавший трактат Лонгина в переводе Буало (см.: Серман 1983; 2002), перенимает у Буало и Тредиаковского напряженные фигуры вдохновения. В качестве примера восхищения в «Риторике» 1748 г. он наряду со стихами Овидия о Пифагоре приводит зачин оды Буало и собственные подражания ему:

И Боало Депро, начиная оду свою на взятие Намура, говорит:

Какое ученое и священное пьянство дает мне днесь закон? Чистые пермесские музы, не вас ли я вижу? Поспешай, премудрый лик, к звону, который моя лира рождает.

Сюда же принадлежат и следующие стихи:

Священный ужас мысль объемлет!

Отверз Олимп всесильный дверь.

Вся тварь со многим страхом внемлет и проч.

Также и сии:

Какая бодрая дремота

Открыла мысли явный сон?

Еще горит во мне охота

Торжественный возвысить тон.

Мне вдруг ужасный гром блистает,

И купно ясный день сияет!

То сердце сильна власть страшит,

То кротость разум мой живит!

То бодрость страх, то страх ту клонит,

Противна мысль противну гонит!

(Ломоносов, VII, 285–286)

Последние стихи, взятые из «Оды… 1742 года…», опираются на анализ оды Сафо в VIII главе трактата Лонгина:

Voyez de combien de mouvements contraires elle est agitée. Elle gèle, elle brûle, elle est folle, elle est sage; ou elle est entièrement hors d’elle-mesme, ou elle va mourir. En un mot on diroit qu’elle n’est pas éprise d’une simple passion, mais que son âme est un rendez-vous de toutes les passions.

[Взгляните на нее: сколькими противоположными чувствами она волнуема. Она леденеет, она горит, она безумна, она мудра; она либо совершенно выйдет из себя, либо умрет: одним словом, мы не скажем, что ее обуревает одна простая страсть, но что в ее душе встречаются все страсти.] (Boileau 1966, 357)

К выделенным словам Буало делает примечание:

C’est ainsi que j’ay traduit φοβει̃ται, et c’est ainsi qu’il le faut entendre, comme je le prouverai aisément s’il est nécessaire. Horace, qui est amoureux des Hellenismes, employe le mot de Metus en ce même sens dans l’Ode Bacchum in remotis; quand il dit: Evoe! recenti mens trepidat metu; car cela veut dire: Je suis encore plein de la sainte horreur du dieu qui m’a transporté.

[Так я перевел глагол φοβει̃ται [боится], и именно так его надо понимать. В случае необходимости я могу легко это доказать: Гораций, любивший заимствовать выражения греческие, использует в таком же значении слово metus [страх] в оде [II, 19] Bacchum in remotis, когда говорит: Evoe! recenti mens trepidat metu [«Эвоэ! мой разум трепещет от внезапного страха»]. Этим он хочет сказать: «Я полон обуявшим меня священным страхом божества».] (Boileau 1966, 416)

Любовный трепет Сафо, с которым Буало сопоставляет августианский язык Горация, становится в пиндарической традиции образцом для политического восхищения. Руссо парафразирует стихи Горация и их толкование у Буало в известной оде на рождение наследника престола («Ode… sur la naissance de monseigneur le duc de Bretagne», 1707):

D’où naît cette soudaine horreur?

Un dieu vient échauffer mon âme

D’une prophétique fureur. <…>

Apollon m’inspire et m’éclaire <…>

[Откуда происходит этот внезапный ужас? / Какой-то бог воспаляет мою душу / Пророческим неистовством. <…> / Аполлон вдохновляет меня и просвещает <…>.] (Rousseau 1820, 93)

Руссо неслучайно переносит «священный ужас» в политическую сферу. Уже Буало в «Рассуждении об оде» толкует пиндарический восторг своей оды как риторическую проекцию королевского могущества:

Я избрал ее темой взятие Намюра как величайшее военное событие наших дней и как самый подходящий предмет, для того чтобы разжечь воображение поэта. Я, насколько смог, придал в ней пышность своему слогу и по примеру древних дифирамбических поэтов употребил самые смелые фигуры, вплоть до того, что преобразил в звезду белое перо, которое король обыкновенно носит на шляпе и которое в самом деле являет собой как бы зловещую комету в глазах наших врагов, считающих себя погибшими, как только замечают ее (Спор 1985, 266).

Фигура восхищения как модус созерцания и подкрепленного смелыми тропами описания «весьма великого, нечаянного или страшного и чрезъестественного дела» сращивается здесь с механикой власти, подчиняющей себе воображение подданных и врагов. Сходным образом Тредиаковский в «Рассуждении об оде вообще» выводит «пиндарическую» смелость поэтической речи, помещающей на поле боя отсутствовавшую там монархиню, из могущества высочайших повелений:

Не меньше ж у меня и пятая строфа смела, которая полагает, что якобы сама Ея Императорское Величество при осаде присутствует, и полководствует, вместо чтоб отдать, по правде, ту честь его сиятельству Графу фон Минниху, воиск Ея Императорскаго Величества Генералу Фельдмаршалу. И поистинне, где указ Ея Императорскаго Величества повелевает что отправлять, там Пиита присутствие самого лица, повелевающего то исполнять может ввести, и указ за присутствие взять (Trediakovskij 1989, 539–540; курсив наш. – К. О.).

В тропах поэтического воображения разворачивается, таким образом, риторическое могущество монархии. Действуя по этой же логике, Ломоносов вводит аллегорический портрет Анны в картину Хотинской победы и выстраивает собственные стихи как медиум царской воли:

Целуйте ногу ту в слезах,

Что вас, Агаряне, попрала,

Целуйте руку, что вам страх

Мечем кровавым показала.

Великой Анны грозной взор

Отраду дать просящим скор;

По страшной туче воссияет,

К себе повинность вашу зря,

К своим любовию горя,

Вам казнь и милость обещает. <…>

(Ломоносов, VIII, 25–26; курсив наш. – К. О.)

Политическая эстетика ломоносовской оды опирается в существенных чертах на Лонгина и пиндарическую манеру Буало и Ж. Б. Руссо. В уже упоминавшемся письме к Шувалову 1753 г. Ломоносов защищал свои «надутые изображения», ссылаясь на Пиндара, Малерба и «самых великих древних и новых стихотворцев высокопарные мысли, похвальные во все веки и от всех народов почитаемые». Он приводил затем слова Пифагора из «Метаморфоз», описание Полифема из Энеиды и цитировавшееся у Лонгина описание Посейдона у Гомера и повторял: «Сим подобных высоких мыслей наполнены все великие стихотворцы, так что из них можно собрать не одну великую книгу» (Ломоносов, Х, 490–492). Эта аргументация сходствует с письмом Руссо в защиту уже знакомой нам оды, публиковавшимся в изданиях его сочинений с 1712 г.:

Il fallait donc m’appuyer d’autorités dans les endroits où mon enthousiasme paraissait le plus violent; c’est ce que j’ai fait en prenant mes plus hautes idées dans la quatrième Eglogue de Virgile, dans le prophète Isaïe, dans le seconde Epître de Saint-Pierre, dont vous reconnaitrez que ma huitième, neuvième et dixième strophe sont tirées; de sorte que mes auteurs ne pouvant être condamnés, je me suis mis en sûreté d’autant mieux, que toutes ces strophes sont encore allégoriques de la paix, que je prédis qui va régner sur toute la terre, et ces magnifiques images de nouveaux cieux, et d’une terre nouvelle reformée du chaos après sa conflagration, ont effectivement saisi tout le monde, et ont peut-être plus fait concevoir, ce que c’est que le désordre de l’ode, que n’auraient pu faire toutes les définitions.

[Мне необходимо было опереться на авторитеты в тех местах, где энтузиазм мой казался особенно неистовым; именно с этой целью я почерпнул самые возвышенные мои идеи в четвертой эклоге Вергилия, в пророчествах Исайи, во втором послании апостола Петра, откуда, как вы увидите, извлечены моя восьмая, девятая и десятая строфы; так что, поскольку авторы мои не заслуживают осуждения, я защитил себя тем более надежно, что строфы эти суть аллегории мира, который, как я предвещаю, наступит на всей земле, и эти великолепные образы новых небес и новой земли, преобразившейся из хаоса после пожара, поистине потрясли всех и, возможно, сделали более понятным, что такое беспорядок одический, чем сделали бы любые определения.] (Цит. по: Grubbs 1941, 233)

Руссо увязывает энтузиазм и беспорядок оды с определенным модусом политического воображения – с вселенской темпоральностью кризисов и реставраций, с «аллегориями мира», приходящими на смену «хаосу». «Внезапный ужас» поэтического вдохновения мотивирует в оде Руссо картину политико-богословского обновления, связанного с рождением наследника:

Quel monstre de carnage avide

S’est emparé de l’univers?

Quelle impitoyable Euménide

De ses feux infecte les airs?

Quel Dieu souffle en tous lieux la guerre,

Et semble à dépeupler la terre

Exciter nos sanglantes mains?

Mégère, des enfers bannie,

Est-elle aujourd’hui le génie

Qui préside au sort des humains?

Arrête, furie implacable,

Le ciel veut calmer ses rigueurs!

Les feux d’une haine coupable

N’ont que trop embrasé nos cœurs.

Aimable Paix, vierge sacrée,

Descends de la voute azurée;

Viens voir tes temples relevés,

Et ramène au sein de nos villes

Ces dieux bienfaisans et tranquilles,

Que nos crimes ont soulevés.

[Какое чудище покорило вселенную алчному кровопролитию? Какая безжалостная Эвменида напитала воздух своим жаром? Какой бог изрыгает повсюду войну и как будто понуждает наши окровавленные руки опустошить землю? Не Мегера ли, изгнанная из ада, внушила нам свой дух и решает теперь судьбы человечества? Остановись, неумолимая фурия, небеса смягчают свою суровость. Жар преступной ненависти, охвативший наши сердца, уже превзошел всякую меру. Возлюбленная тишина, божественная дева, сойди c лазурного свода, взгляни на свои поднимающиеся вновь храмы и верни в лоно наших городов тех мирных и благодетельных богов, которых возмутили наши преступления.] (Rousseau 1820, 92–93)

В «Оде… на день восшествия… 1746 года» Ломоносов прибегает к сходным фигурам для описания елизаветинского переворота:

Я духом зрю минувше время:

Там грозный злится исполин

Рассыпать земнородных племя

И разрушить натуры чин!

Он ревом бездну возмущает,

Лесисты с мест бугры хватает

И в твердь сквозь облакá разит.

Как Этна в ярости дымится,

Так мгла из челюстей курится

И помрачает солнца вид.

Но, о прекрасная планета,

Любезное светило дней!

Ты ныне, чрез пределы света

Простерши блеск твоих лучей,

Спасенный север освещаешь

И к нам веселый вид склоняешь,

Взирая на Елисавет

И купно на Ея доброты <…>

(Ломоносов, VIII, 141–142)

Пиндар, на которого Руссо ссылается в первой строфе своей оды, неслучайно служит точкой отсчета для обоих одописцев. Агамбен видит в Пиндаре «первого выдающегося мыслителя темы суверенитета». Согласно этому толкованию, 169‐й фрагмент Пиндара («Закон – царь всего <…> одобряя насилие, правит всемогущей рукой») представляет собой «скрытую парадигму, которая предопределяет любые последующие определения суверенной власти: суверен является точкой неразличения насилия и права, границей, на которой насилие превращается в право, а право обращается в насилие» (Агамбен 2011, 44–45; Ломоносов, вопреки распространенному мнению, обращался к авторитетным изданиям Пиндара; см.: Коровин 1961, 336–337). Этот двойственный облик суверенной политики, как кажется, принципиально важен для объяснения востребованности пиндарической оды в Новое время (см. о ней: Маслов 2015). Взаимозависимость и переплетенность насилия и порядка разворачивается – в том числе при помощи прямых парафраз Пиндара – в аллегорической темпоральности оды (см.: Ram 2003, 70–74). Воззвание к «возлюбленной тишине» во второй из процитированных строф Руссо представляет собой переложение первых стихов 8‐й Пифийской оды Пиндара:

Тишина,

Благосклонная дочерь Правды,

Возвеличивающая города,

Блюдущая ввыси затворы войны и думы <…>

(Пиндар 1980, 98)

К этим же стихам, как показывает Маслов (2015, 224–227), может быть возведен и знаменитый зачин ломоносовской «Оды на день восшествия… 1747 года»:

Царей и царств земных отрада,

Возлюбленная тишина,

Блаженство сел, градов ограда,

Коль ты полезна и красна!

Вокруг тебя цветы пестреют

И класы на полях желтеют;

Сокровищ полны корабли

Дерзают в море за тобою;

Ты сыплешь щедрою рукою

Свое богатство по земли.

(Ломоносов, VIII, 196)

И у Руссо, и у Ломоносова тишина, основа политического существования городов, противостоит – как точно отметил Мандельштам – постоянной угрозе катастрофы и войны. Ломоносов продолжает свое воззвание к тишине:

Когда на трон Она вступила,

Как Вышний подал Ей венец,

Тебя в Россию возвратила,

Войне поставила конец <…>

(Там же, 198)

В этой цикличности, осложняющей хорошо изученные «сценарии ликования» (см.: Уортман 2002, 129–152; Baehr 1991), коренится поэтическая выразительность тех предвещаний мира, которые Руссо и Ломоносов заимствуют из Библии и классических поэтов. Этой же цикличности подчинена и апроприация природы силами политической аллегории, одновременно описанная Пумпянским и Беньямином. В лекциях 1923–1924 гг. Пумпянский относит Ломоносова к веку «гуманистов», чье «зрение <…> было открыто только к истории, не к природе; природа подчинена истории, представленной в оде тематизмом, и превращается в ряд означений». В оде «природа есть либо 1) аллегория (худший случай), либо 2) аллегорическая декорация (лучший)». Примером служит строфа из «Оды… на день восшествия… 1746 года», представляющая собой «не „геологический пейзаж“, а аллегорию „правления временщиков“» (Пумпянский 2000, 58–59):

Нам в оном ужасе казалось,

Что море в ярости своей

С пределами небес сражалось,

Земля стенала от зыбей,

Что вихри в вихри ударялись,

И тучи с тучами спирались,

И устремлялся гром на гром

И что надуты вод громады

Текли покрыть пространны грады,

Сравнять хребты гор с влажным дном.

(Ломоносов, VIII, 140–141)

Поэтический «ужас» этой картины снимается приведенным выше описанием восхода солнца и самой идеей циклического времени. Процитируем классический зачин «Оды на день восшествия… Елисаветы Петровны 1748 года»:

Заря багряною рукою

От утренних спокойных вод

Выводит с солнцем за собою

Твоей державы новый год. <…>

Да движутся светила стройно

В предписанных себе кругах,

И реки да текут спокойно

В Тебе послушных берегах;

Вражда и злость да истребится,

И огнь, и мечь да удалится

От стран Твоих, и всякий вред;

Весна да рассмеется нежно,

И земледелец безмятежно

Сторичный плод да соберет.

(Ломоносов, VIII, 215–216)

Наступление утра и нового года достойны торжества только на фоне неизбежно угрожающих державе катастроф, связанных с «враждой», «злостью», «огнем» и «мечом». Аллегорическое соотнесение политического и космического времени венчается фигурой безмятежного земледельца – образом, в котором благополучие империи совпадает с устойчивостью аграрного цикла. Эта фигура отсылает, конечно же, к важнейшему образцу поэтического имперского мессианизма – «Георгикам» и «Буколикам» Вергилия. Среди них узловое место занимала IV эклога, в которой рождение царственного младенца толкуется как предвестие космического обновления. Христианские толкователи усматривали в этих стихах пророчество о рождении Христа и находили там отзвуки библейского языка. Религиозное пророчество совпадает здесь с секулярным временем династической монархии:

Круг последний настал по вещанью пророчицы Кумской,

Сызнова ныне времен зачинается строй величавый,

Дева грядет к нам опять, грядет Сатурново царство.

Снова с высоких небес посылается новое племя.

К новорождённому будь благосклонна, с которым на смену

Роду железному род золотой по земле расселится

Дева Луцина! <…>

Будет он миром владеть, успокоенным доблестью отчей. <…>

А как научишься ты читать про доблесть героев

И про деянья отца, познавать, что есть добродетель,

Колосом нежным уже понемногу поля зажелтеют,

И с невозделанных лоз повиснут алые гроздья;

Дуб с его крепкой корой засочится медом росистым.

Все же толика еще сохранится прежних пороков

И повелит на судах Фетиду испытывать, грады

Поясом стен окружать и землю взрезать бороздами

Явится новый Тифис и Арго, судно героев

Избранных. Боле того: возникнут и новые войны,

И на троянцев опять Ахилл будет послан великий. <…>

К почестям высшим гряди – тогда уже время наступит, —

Отпрыск богов дорогой, Юпитера высшего племя!

Мир обозри, что плывет под громадою выгнутой свода,

Земли, просторы морей обозри и высокое небо.

Все обозри, что вокруг веселится грядущему веку. <…>

(Вергилий 1979, 50–51)

И ода Руссо, посвященная рождению правнука Людовика XIV, и ее авторская экспликация ссылаются на авторитетный пример IV эклоги. Вслед за Руссо и Ломоносов обращается к Вергилию в связи с династической темой – призванием и бракосочетанием наследника Елизаветы Петра Феодоровича в начале 1740‐х гг. (см.: Пумпянский 2000, 62). Ода на его тезоименитство 1743 года вписывает разбиравшееся выше овидианское обожествление монарха в систему вергилианских и библейских профетических тропов. (Это сочетание не произвольно: монолог Пифагора и апофеоз Цезаря в «Метаморфозах» явно опираются на IV эклогу.) Ода 1743 г. построена на реминисценциях IV эклоги, перемежающихся с библейскими:

Древа и цвет покрылись медом,

Ведет своим довольство следом

Поспешно ясный вождь светил. <…>

Возвысится, как кедр высокий,

Над сильных всех Твоя глава;

Ты, как змею, попрешь пороки,

Пятой наступиш Ты на Льва. <…>

Покажешь мечь и страх в день брани,

Подобно, как Твой Дед в полках.

Премудрость сядет в суд с Тобою,

Изгонит лесть и ков с хулою.

И мужество Твои чресла

Скрепит для общей нашей чести,

Защитит нас к противных мести,

Дабы исторгнуть корень зла.

Под инну Трою вновь приступит

Российский храбрый Ахиллес <…>

В брегах да льются тихо реки,

Не смея чрез предел ступить;

Да придут все страны далеки

С концев земных Тебе служить.

Возри на света шар пространный,

Возри на понт, Тебе подстланный,

Возри в безмерный круг небес <…>

(Ломоносов, VIII, 103–109; курсив наш. – К. О.)

Ломоносов монтирует мотивы Вергилия с парафразами Книги Премудрости Соломона (9:4), а также псалмов 90 и 91: «Праведник яко финик процветет, яко кедр иже в Ливане умножится» (Пс. 91:13), «на аспида и василиска наступиши, и попереши льва и змия» (Пс. 90:13). Средствами аллегорического языка библейская топика встраивается в светскую политическую мифологию войн и триумфов: попирание льва представляет собой привычную с петровских времен геральдическую эмблему побед над Швецией, в очередной раз праздновавшихся в начале 1740‐х гг. Вместе с тем библейская космология играла в одической поэтике далеко не только подчиненно-иллюстративную роль.

V

В VII главе «Трактата о возвышенном», «О возвышенности в мыслях», Лонгин разбирает библейскую сцену сотворения мира:

Ainsi le Legislateur des Juifs <…> ayant fort bien conceu la grandeur et la puissance de Dieu, l’a exprimée dans toute sa dignité au commencement de ses Loix, par ces paroles: Dieu dit: Que la lumiere se fasse, et la lumiere se fit. Que la Terre se fasse, la Terre fut faite.

[Так, законодатель иудеев <…> глубоко постиг величие и могущество Бога и представил их во всем достоинстве в начале своих Законов следующими словами: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет; и сказал Бог: да будет твердь, и стала твердь».] (Boileau 1966, 353)

Ж. Б. Руссо варьирует это библейское место все в той же оде на рождение наследника:

Où suis-je? quel nouveau miracle

Tient encor mes sens enchantés?

Quel vaste, quel pompeux spectacle

Frappe mes yeux épouvantés!

Un nouveau monde vient d’éclore:

L’univers se reforme encore

Dans les abîmes du chaos;

Et, pour réparer ses ruines,

Je vois des demeures divines

Descendre un peuple de héros.

Les éléments cessent leur guerre;

Les cieux ont repris leur azur;

Un feu sacré purge la terre

De tout ce qu’elle avait d’impur <…>

[Где я? какое новое чудо завораживает мои чувства? Какое огромное и торжественное зрелище поражает ужасом мой взор? Новый мир вот-вот расцветет: вселенная вновь преображается в безднах хаоса и, чтобы восстановить ее из развалин, – я зрю! – снисходит к нам от горних обителей род героев. Стихии прекращают войну, на небо возвращается лазурь. Священный огонь очищает землю от всей ее скверны.] (Rousseau 1820, 94–95)

Французский одописец сращивает библейское сотворение мира с вергилианской картиной циклического обновления времен: «Вселенная вновь преображается». Его примеру следует и Ломоносов в самой, пожалуй, эффектной строфе своего корпуса – из «Оды на день восшествия… Елисаветы Петровны… 1746 года»:

Уже народ наш оскорбленный

В печальнейшей нощи сидел.

Но Бог, смотря в концы вселенны,

В полночный край свой взор возвел,

Взглянул в Россию кротким оком

И, видя в мраке ту глубоком,

Со властью рек: «Да будет свет».

И бысть! О твари Обладатель!

Ты паки света нам Создатель,

Что взвел на трон Елисавет.

(Ломоносов, VIII, 140)

В этой строфе, в соответствии с выкладками Шмитта и Беньямина, аллегорическая космогония соответствует событию чрезвычайного положения, осуществившегося в ноябрьском перевороте 1741 г. Сопоставляя политическую катастрофу и реставрацию с сотворением мира, Ломоносов приводил в действие важнейший политико-богословский троп. Он встречается, например, в «Гамлете» Шекспира, хорошо известном русским читателям середины 1740‐х гг. (Как показывает история одноименной сумароковской трагедии 1748 г., трагедию Шекспира знали в России и во французском переложении, и в английском подлиннике, см.: Levitt 2009c; Levitt 2009d; Ospovat 2016.) Прибывший к Клавдию гонец так описывает восстание Лаэрта:

<…> young Laertes, in a riotous head,

O’erbears your officers. The rabble call him lord;

And, as the world were now but to begin,

Antiquity forgot, custom not known,

The ratifiers and props of every word,

They cry ‘Choose we: Laertes shall be king’.

(Shakespeare 1987, 302–303; курсив наш. – К. О.)

[<…> молодой Лаэрт с толпой мятежной

Сметает стражу. Чернь идет за ним;

И, словно мир впервые начался,

Забыта древность и обычай презрен —

Опора и скрепленье всех речей, —

Они кричат: «Лаэрт король! Он избран!»

Взлетают шапки, руки, языки:

«Лаэрт, будь королем, Лаэрт король!»

(Шекспир 1960, 115; пер. М. Лозинского; курсив наш. – К. О.)]

Шекспировскую метафору заимствовал Вольтер в своей трагедии «Меропа» (1743), еще одном подражании «Гамлету», в котором лишенный наследственных прав на престол Эгист силой возвращает себе власть. «Меропа», драматическая инсценировка государственного переворота, исполнялась в Петербурге в 1746 г. в честь годовщины восшествия Елизаветы (см.: Осповат 2009б). Готовясь к своему подвигу, Эгист провозглашает:

D’un long étonnement à peine revenu,

Je crois renaître ici dans un monde inconnu.

Un nouveau sang m’anime, un nouveau jour m’éclaire.

Qui, moi, né de Mérope! et Cresphonte est mon père!

Son assassin triomphe; il commande, et je sers!

Je suis le sang d’Hercule, et je suis dans les fers!

[Едва очнувшись от долгого изумления, я как будто снова являюсь на свет в неизведанном мире. Новая кровь одушевляет меня, мне светит новый день. Как, я рожден Меропой? и Кресфонт мой отец! Его убийца торжествует: он повелевает, я повинуюсь! Я потомок Геракла, и я в цепях!] (Voltaire 17, 324–325; курсив наш. – К. О.)

Словесный образ творения одновременно задает параллель между политическим и метафизическим порядком и относит ее к сфере риторической манипуляции. В речи верного гонца Клавдия сходство бунта с творением выступает эффектной политической метафорой: «словно мир впервые начался». Сходным образом этот троп работает в панегирической семантике ломоносовской оды, разворачивающей структурную зависимость политического языка монархии от фигуративного инструментария риторики и поэзии. Как было показано в предыдущей главе, фигура сотворения мира была узловым моментом политико-богословского языка. Однако если в «Оде, выбранной из Иова» политические измерения этой фигуры оставались в подтексте поэтического переложения из Библии, то панегирическая ода прямо разворачивает их.

В русском панегирике фигура божественного творения вышла на первый план в уже упоминавшейся речи канцлера Головкина 1721 г., сопровождавшей вручение Петру I императорского титула. Петровские преобразования сопоставлялись здесь с сотворением человека:

Вашего царского величества славные и мужественные воинские и политические дела, чрез которые токмо единыя вашими неусыпными трудами и руковождением мы, ваши верные подданные, из тьмы неведения на театр славы всего света и, тако рещи, из небытия в бытие произведены и в общество политичных народов присовокуплены <…> (ПСЗ VI, 445; курсив наш. – К. О.).

Эти формулировки опираются на развернутую систему представлений о природе власти. В работе «Суверенитет художника» (1961) Эрнст Канторович описывает неслучайные параллели между богом, правителем и художником в теориях Средневековья и Возрождения: как и художник, законодатель обладает полномочиями «искусства» – созидательного вымысла, fictio, подражающего в политической сфере божественному сотворению природы (см.: Kantorowicz 1961, 270–271). Гоббс ясно артикулирует это учение в уже знакомом нам рассуждении о том, что «человеческое искусство (искусство, при помощи которого Бог создал мир и управляет им) является подражанием природе» и благодаря этому способно произвести «того великого Левиафана, который называется Республикой, или Государством». Политическое искусство неотделимо у Гоббса от риторического и поэтического искусства обращения со словами и представлениями (см.: Skinner 1996; Evrigenis 2014). В речи Головкина оборот «тако рещи», защищающий официальные формулировки от обвинений в кощунстве, вместе с тем указывает на политическую весомость осознанно фигуративной речи. Правление первого императора России соотносится с демонстративно-метафорическим определением государства во влиятельнейшей версии Гоббса. Соответствующий фрагмент «Левиафана» сохранился в составе неопубликованного русского перевода трактата Пуфендорфа «О законах естества и народов», выполненного С. Кохановским за три года до речи Головкина, в 1718 г.:

Град есть, в котором той, иже наиболшую имеет власть почитается за душу, которая все тело оживляет и движет <…> Також де пакта, которыми члены тела сего политическаго связуются, подобны суть Божиему оному словеси: да будет; или, сотворим человека; которые словеса в начале произнес Бог егда творил свет[15].

Если политический порядок немыслим вне политико-богословского параллелизма, то сам этот параллелизм понимается у Гоббса не как устойчивая истина, но как троп, продукт секулярно-манипулятивного политико-риторического искусства. Этот взгляд артикулируется в «Левиафане» в специальных главах, посвященных риторическому анализу Библии. Интересующая нас сцена сотворения мира толкуется так:

<…> в греческом переводе Библии, сохранившем много древнееврейских слов, под словом Божиим часто понимается не слово, сказанное Богом, а слово о Боге и его правлении [his government] <…> Слово Божие, взятое как слово, сказанное Богом, понимается иногда в собственном смысле, иногда метафорически: в собственном смысле – как Слово, сказанное Богом его пророкам; метафорически – в смысле его мудрости, могущества и вечных приказаний при сотворении мира. В этом смысле словами Божьими являются: да будет свет, да будет твердь, сотворим человека и т. д. (Быт. 1). <…> И в другом месте (Евр. 1, 3): И держа все словом силы своей, т. е. силой слова своего, т. е. своей силой <…> (Гоббс 1991, 322–323; перевод исправлен. – К. О.).

Различение прямого и метафорического смысла библейского текста служит отправной точкой для риторического анализа власти. Гоббс отказывает в достоверности прямой речи бога в Книге Бытия (видимо, поскольку Моисей не мог свидетельствовать о ней), но ставит на место достоверности риторико-политическое могущество тропа. Метафорическая природа «слова божьего» совпадает с его способностью обозначать отношения власти («правления»). В этом совпадении усматривается важнейший эффект библейского текста: опираясь на выражение «слово силы», Гоббс отождествляет принцип власти (power) с риторической мощью слова, обозначенной выше понятием «приказания». Риторическое учреждение и осуществление власти, а не вероисповедная истина оказывается главным смыслом библейской сцены сотворения мира и других примеров «слова божия». Агамбен в своем исследовании археологии повеления заключает в духе Гоббса:

В греческом переводе, осуществленном александрийскими раввинами в III веке до н. э., Книга Бытия открывается фразой: «En archē, в начале сотворил Бог небо и землю», но – как мы тотчас же прочитываем – он сотворил их повелением, то есть императивом (genēthēthō): «И сказал Бог: да будет свет». Точно так же – в Евангелии от Иоанна: «En archē, в начале был Логос, было Слово»; но ведь слово, которое оказывается в начале, прежде всех вещей, может быть лишь повелением. Я полагаю, что более правильным переводом этого знаменитого зачина могло бы быть не «В начале было Слово», но «В повелении – то есть в форме приказа – было Слово». Если бы этот перевод возобладал, многое стало бы яснее не только в теологии, но также и прежде всего – в политике (Агамбен 2013, 24).

Сходный взгляд на библейскую сцену творения бытовал и в эстетической теории. Буало сопроводил свой перевод Лонгина «Критическими размышлениями», в которых, в частности, толковал размышления античного ритора о Книге Бытия. Согласно Буало, «возвышенное» в этом отрывке оказывается риторическим эффектом отношений власти:

Mais Dieu dit: Que la lumière se fasse; et la lumière se fit: ce tour extraordinaire d’expression, qui marque si bien l’obéissance de la créature aux ordres du Créateur, est véritablement Sublime, et a quelque chose de Divin. <…> pour monstrer qu’afin qu’une chose se fasse, il suffit que Dieu veüille qu’elle se fasse; il adjouste avec une rapidité qui donne à ses paroles mesmes une ame et une vie, Et la lumière se fit: monstrant par là, qu’au moment que Dieu parle tout s’agite, tout s’esmeut, tout obeït. <…>

Mais est-il possible, Monsieur, qu’avec tout le sçavoir que vous avez, vous soyez encore à apprendre ce que n’ignore pas le moindre Apprentif Rhetoricien, que pour bien juger du Beau, du Sublime, du Merveilleux dans le Discours, il ne faut pas simplement regarder la chose qu’on dit, mais la personne qui la dit, la manière dont on la dit, et l’occasion où on la dit <…>

En effet, qu’un Maistre dise à son Valet, «Apportez-moy mon manteaux»; puis qu’on adjouste, «Et son Valet lui apporta son manteaux», cela est très petit <…> Au contraire, que dans une occasion aussi grande qu’est la création du Monde, Dieu dise: Que la lumière se fasse; puis, qu’on adjouste, Et la lumière fut faite; cela est non seulement sublime, mais d’autant plus sublime que les termes <…> nous font comprendre admirablement <…> qu’il ne couste pas plus à Dieu de faire la Lumière, le Ciel et la Terre, qu’à un Maistre de dire à son Valet, «Apportez-moi mon manteau».

[Господь сказал: «Да будет свет» – и стал свет: это необычайное выражение, которое столь явно выказывает покорность твари велениям творца, поистинне возвышенно и наделено чем-то божественным <…> чтобы показать, что, чтобы что-то стало, богу достаточно пожелать этого, он [Моисей] добавляет с быстротой, одушевляющей и оживляющей сами слова: «И стал свет», являя тем самым, что когда господь речет, все приходит в движение, оживает, покоряется. <…>

Но может ли статься, сударь, что Вам со всей Вашей осведомленностью неизвестно то, что знает каждый ученик риторики: для того, чтобы судить о прекрасном, о возвышенном и о чудесном в речи, нужно смотреть не только на то, что говорится, но и на говорящего, форму высказывания и его обстоятельства <…>

Действительно, если господин скажет слуге: «Принеси мне плащ», – и мы добавим: «И слуга принес ему плащ», это выйдет низменно <…> Напротив, если при случае столь великом, как сотворение мира, господь речет: «Да будет свет», и потом мы добавим: «И стал свет», это не просто возвышенно, но тем более возвышенно, что слова <…> замечательно являют нам <…> что господу не труднее создать свет, небеса и землю, чем господину сказать слуге: «Принеси мне плащ».] (Boileau 1966, 544, 551–552)

Как и Гоббс, Буало рассматривает сцену сотворения мира в риторических категориях, соотносящих ее с механикой повеления и мирскими иерархиями господства (бог у Буало именуется в юридических терминах «самодержавным судиею природы», souverain arbitre de la nature). Эстетический анализ возвышенного совпадает в этой точке с политическим знанием о происхождении и работе власти.

Это совпадение зафиксировано в классическом сочинении другого, более знаменитого Руссо – вышедшем при жизни Ломоносова «Общественном договоре» (1762). Опираясь на памятные нам рассуждения Макиавелли о том, как религиозные видимости позволяют создавать политические сообщества, Жан Жак пишет:

Законодатель <…> прибегает к власти иного рода, которая может увлекать за собою, не прибегая к насилию, и склонять на свою сторону, не прибегая к убеждению. Вот что во все времена вынуждало отцов наций призывать к себе на помощь небо и наделять своею собственной мудростью богов, дабы народы, покорные законам Государства как законам природы и усматривая одну и ту же силу [pouvoir] в сотворении человека и в создании Гражданской общины, повиновались по своей воле и покорно несли бремя общественного благоденствия. Решения этого высшего разума [raison sublime], недоступного простым людям, Законодатель и вкладывает в уста бессмертных, чтобы увлечь божественною властью [autorité divine] тех, кого не смогло бы поколебать в их упорстве человеческое благоразумие (Руссо 1969, 181; курсив наш. – К. О.).

«Высшим [или, точнее, «возвышенным»] разумом» здесь именуется риторическая иллюзия «божественной власти», разработанная законодателем ради создания общественного порядка. Религия оборачивается одновременно обличием политического господства и искусно-увлекательным вымыслом, видом поэзии. Движущий принцип этого вымысла – порождение власти как политической структуры и риторического эффекта, подчиняющего себе воображение подданных. Узловым тропом этой конструкции служит уже знакомая нам параллель между сотворением человека и созданием гражданской общины, вменяющая мифологически-поэтическим картинам творения огромную политическую роль.

На этом фоне проясняется медиальная «установка» ломоносовской оды, выразительно обнаруженная в строфе 1746 г. Жест поэта, усваивающего себе библейскую сцену в качестве фигуры речи, укоренен в определенной политической эстетике, именуемой «возвышенным». Кульминацией строфы оказываются строки, воспроизводящие силу всевышнего повеления и пронизанные заимствованными у Буало понятиями власти:

Со властью рек: «Да будет свет».

И бысть! О твари Обладатель!

Поэтический эффект этих стихов демонстративно политичен: восхищение читателя адресуется принципу власти, распределенному между божеством и монархиней, чей переворот составляет тему оды. Коллективный аффект читательской публики, к которому взывают «возвышенные» строки оды, прямо соотнесен с механикой переворота. У Ломоносова, как и у Шекспира, сотворение мира оказывается узловым тропом политической аккламации – стихийного одобрения столичной толпы или народа, необходимого для успешного захвата власти. Строфа оды 1746 г. предшествует уже цитировавшимся формулам аккламации Елизаветы:

По стогнам шумный глас несется

Елисаветиных похвал,

В полках стократно раздается:

«Великий Петр из мертвых встал! <…>»

Разворачивая две параллельные функции тропа, образ сотворения мира обретает в ломоносовских стихах аффективную выразительность и аналитическую референтность. В нем обнаруживается заданное гоббезианской теорией соотнесение бога, монарха и панегирического поэта как авторов и авторитетных инстанций политико-богословского консенсуса. Понятая таким образом власть учреждается на наших глазах речевой силой заимствованного из Библии тропа.

VI

Возвышенное в истолковании Лонгина и Буало обеспечивает торжественной оде глоссарий речевых тропов и изобразительных фигур, позволяющих представить могущество суверена и символическую общность царства (см.: Ram 2003, 41 sqq). В качестве примера «высоких мыслей» Ломоносов – вслед за Лонгином – приводит изображение Посейдона у Гомера:

Внезапно встал Нептун с высокия горы,

Пошол и тем потряс и лесы и бугры;

Трикраты он ступил, четвертый шаг достигнул

До места, в кое гнев и дух его подвигнул.

(Ломоносов, X, 491)

Лонгин рассматривает эти стихи прямо перед отрывком из Книги Бытия, с которым их объединяет изображение божества «dans toute sa majesté et sa grandeur» ([во всем его могуществе и величии] – Boileau 1966, 353). За стихами, переведенными Ломоносовым, у Лонгина следуют другие:

Il attelle son char, et montant fièrement

Lui fait fendre les flots de l’humide Elément.

Dès qu’on le voit marcher sur ces liquides plaines

D’aise on entend sauter les pezantes Baleines.

L’ Eau frémit sous le Dieu qui lui donne la loi.

Et semble avec plaisir reconnoistre son Roi.

[Он запрягает свою колесницу и, гордо взойдя на нее, рассекает волны влажной стихии. Завидев его поступь по этим жидким равнинам, скачут грузные киты. Влага трепещет под ногами божества, предписывающего ей закон, и как будто с радостью узнает своего повелителя.] (Boileau 1966, 353)

«Могущество и величие», атрибуты суверенной власти, параллельно разворачиваются в сюжетном движении и эстетическом воздействии божественного образа: волны распознают в Посейдоне своего владыку, и их покорность передается читателям в форме эстетического переживания. Возвышенный аффект, смешивающий ужас с удовольствием, оборачивается эстетической матрицей господства и подданства. Средоточием этой матрицы оказывается изображение власти, созданный поэтическим искусством «смертный бог».

Ломоносов заимствовал этот портрет Нептуна вместе с его политическими смыслами в «Оде на прибытие… Елисаветы Петровны… 1742 года…»:

Бежит в свой путь с весельем многим

По холмам грозный Исполин,

Ступает по вершинам строгим,

Презрев глубоко дно долин,

Вьет воздух вихрем за собою;

Под сильною его пятою

Кремнистые бугры трещат,

И следом деревá лежат,

Что множество веков стояли

И бурей ярость презирали.

Так флот Российский в понт дерзает,

Так роет он поверьх валов,

Надменна бездна уступает,

Стеня от тягости судов.

Во след за скорыми кормами

Спешит седая пена рвами.

Весельный шум, гребущих крик

Наносят Готам страх велик;

Уже надежду отвергают

И в мгле свой флот и стыд скрывают.

(Ломоносов, VIII, 91–92)

Ил. 2. Ф. Г. Мюллер, медаль «На командование четырьмя флотами при Борнгольме», 1716

Элементы гомеровского образа распределены здесь между двумя планами аллегорического тропа. Не названный по имени исполин оказывается изобразительным иносказанием реальной военной силы – русского флота, устанавливающего господство над Балтийским морем в ходе военных действий против Швеции. Такое использование фигуры Нептуна не было окказиональным изобретением Ломоносова: средствами возвышенной поэзии он воспроизводил политико-эмблематический ход петровской эпохи.

Нептун в колеснице фигурировал на оборотной стороне медали «На командование четырьмя флотами при Борнгольме» (1716), на лицевой стороне которой был выбит увенчанный лаврами бюст Петра I (ил. 2). Как и в оде Ломоносова, Нептун обозначал на медали не только конкретный эпизод балтийской военно-морской политики, но и общую идею имперского господства.

Опираясь на петровскую медаль и на стихи Гомера, Ломоносов, однако же, последовательно отказывается изображать Нептуна сидящим на колеснице и предпочитает фигуру вставшего в полный рост исполина, соединяющего землю и небо. Этот иконографический тип имел принципиальное значение для европейской политической образности (см.: Bredekamp 2003; Бредекамп 2017). Хорошо разработанная иконографическая традиция изображения политических абстракций и конкретных монархов в виде великанов увенчалась самой знаменитой эмблемой власти – Левиафаном, предпосланном в 1651 г. одноименному трактату Гоббса (ил. 3). На этой гравюре государство представлено в виде коронованного гиганта, состоящего из тел своих подданных и названного именем библейского морского чудища. Его голова упирается в небеса, на которых начертан латинский стих из памятной Ломоносову и его читателям главы Книги Иова (41:25): «Non est potestas super terram, quae comparetur ei» («Нет в мире силы, которая сравнилась бы с ним»).

Сочиненная Гоббсом гравюра точно иллюстрировала его политическую теорию, строившуюся на механике юридического и риторического представления (representation). Гоббсова модель происхождения государства, ставшая основополагающей для политической мысли XVII–XVIII вв., сформулирована так:

<…> для установления общей власти необходимо, чтобы люди назначили одного человека или собрание людей, которые явились бы их представителями <…> чтобы каждый подчинил свою волю и суждение воле и суждению носителя общего лица. Это больше чем согласие или единодушие. Это реальное единство, воплощенное в одном лице посредством соглашения <…> Если это совершилось, то множество людей, объединенное таким образом в одном лице, называется государством, по-латыни – civitas. Таково рождение того великого Левиафана или, вернее (выражаясь более почтительно), того смертного бога, которому мы под владычеством бессмертного Бога обязаны своим миром и своей защитой (Гоббс 1991, 132–133).

Левиафан выступает представителем заключивших общественный договор подданных:

Если слова или действия человека рассматриваются как его собственные, тогда он называется естественной личностью. Если же они рассматриваются как представляющие слова или действия другого, тогда первый называется вымышленной, или искусственной, личностью (Feigned or Artificiall person). <…> Множество людей становится одним лицом, когда оно представлено одним человеком или одной личностью, если на это представительство имеется согласие каждого из представляемых в отдельности. Ибо единство лица обусловливается единством представителя (representer), а не единством представляемых (represented). И лишь представитель является носителем лица, и именно единого лица, а в отношении многих единство может быть понято лишь в этом смысле (Там же, 124, 127).

Ил. 3. A. Босс, фронтиспис к «Левиафану» Т. Гоббса, 1651

Существование государства обеспечивается, таким образом, единством представителя – единого лица, чьи полномочия возникают «посредством фикции» («by Fiction» – Там же, 124). Гигант на гравюре оказывается той самой «вымышленной, или искусственной, личностью», которая сплачивает аудиторию «Левиафана» в государственную целостность (см.: Бредекамп 2017; Skinner 2008, 185–190). Выразительные силы художественной аллегории начинают играть здесь непосредственно политическую роль: воздействуя вымыслом на воображение, они создают в медиальном пространстве идею и образ политической общности. Этот механизм изображен на самой гравюре: составляющие тело Левиафана подданные обращены к его суверенной голове в квазимолитвенной позе секулярного почитания (worship). Неудивительно, что полемический намек Локка сближает абсолютистского Левиафана с фигурой общественного мнения – Славой, которая «до небес главу свою возносит».

Медиально-изобразительные ходы такого рода охотно применялись в языке петровской империи (см.: Погосян 2014). «Устав морской» (1720) Петра I открывался предисловием, в котором история русского флота служила стержнем для общего очерка судеб русской монархии с древних времен. Среди прочего, здесь приводилась «политическая пословица», которая «сказует о Государех морского флота не имущих, что те токмо одну руку имеют, а имеющие флот, обе. Что и наша Россия одну токмо руку имела тогда» (Устав 1780, 6). За этим рассуждением встает аллегорический образ политического тела, чьи руки – как на гравюре, изображающей Левиафана, – обозначают разные институты государственной и военной власти. Этот образ возникает дальше в похвале Ивану III: «<…> познав истинную вину смертносныя болезни твоея Россие, рассечение тела твоего на многие немощные и взаим себе вредящие части, потщался соединить оные, и тебе в единую монархию, аки в едино тело паки составить» (Там же, 8).

В этот же ряд встраивается ломононосовский исполин, аллегория флота, и другие аналогичные фигуры из его од. Как показал К. Рогов, в знаменитом зачине «Оды… 1747 года» фигура Тишины предстает словесным вариантом иконографической фигуры Мира (Pax), изображавшейся «в эмблематической традиции в виде жены с рогом изобилия в руках». Процитируем эту хрестоматийную строфу еще раз:

Царей и царств земных отрада,

Возлюбленная тишина,

Блаженство сел, градов ограда,

Коль ты полезна и красна!

Вокруг тебя цветы пестреют

И класы на полях желтеют;

Сокровищ полны корабли

Дерзают в море за тобою;

Ты сыплешь щедрою рукою

Свое богатство по земли.

(Ломоносов, VIII, 196)

Это олицетворение мира в следующих строфах соседствует и сливается с фигурой императрицы Елизаветы, чье имя, согласно принятой этимологии, заключало понятие тишины. В итоге аллегория тишины «выступает здесь фактически в качестве эмблемы императрицы и ее царствования» (Рогов 2006, 75–77). Аналогичное соположение персоны монарха с политической аллегорией разворачивается в той же оде в строфах, посвященных Петру:

Ужасный чудными делами

Зиждитель мира искони

Своими положил судьбами

Себя прославить в наши дни;

Послал в Россию Человека,

Каков неслыхан был от века.

Сквозь все препятства Он вознес

Главу, победами венчанну,

Россию, грубостью попранну

С собой возвысил до небес.

(Там же, 199–200)

Эта строфа построена на гоббезианских политических тропах. Божественное сотворение человека порождает державную фигуру царя-восстановителя. Он предстает «Человеком» – одновременно подражателем Христа и воплощением государства, являющегося, согласно Гоббсу, «лишь искусственным человеком, хотя и более крупным по размерам и более сильным, чем естественный человек» (Гоббс 1991, 6). В этой точке фигура царя сополагается с Россией в двойном образе, обретающем гигантские очертания Левиафана: венчанная глава царя возносится вместе с Россией до небес, где на гравюре, предваряющей трактат Гоббса, начертана библейская формула суверенной власти.

Исполинская фигура России в обрамлении картографической аллегории появляется годом позже в «Оде на день восшествия… Елисаветы Петровны 1748 года»:

Однако дух еще стремится,

Еще кипит сердечный жар,

И ревность умолчать стыдится:

О Муза, усугубь твой дар,

Гласи со мной в концы земныя,

Коль ныне радостна Россия!

Она, коснувшись облаков,

Конца не зрит своей державы,

Гремящей насыщенна славы,

Покоится среди лугов.

В полях, исполненных плодами,

Где Волга, Днепр, Нева и Дон,

Своими чистыми струями

Шумя, стадам наводят сон,

Седит и ноги простирает

На степь, где Хину отделяет

Пространная стена от нас;

Веселый взор свой обращает

И вкруг довольства исчисляет,

Возлегши лактем на Кавкас.

Се нашею, – рекла, – рукою

Лежит поверженный Азов <…>

В стенах Петровых протекает

Полна веселья там Нева,

Венцем, порфирою блистает,

Покрыта лаврами глава.

Там равной ревностью пылают

Сердца, как стогны все сияют

В исполненной утех ночи.

О сладкий век! О жизнь драгая!

Петрополь, небу подражая,

Подобны испустил лучи.

(Ломоносов, VIII, 221–224)

Эти строфы в известном смысле суммируют поэтику политико-аллегорического представления в ломоносовской оде. Воззвание к Музе, в котором жар вдохновенного поэта отождествляется с ревностью подданного, приводит в действие аллегорическое зрение, позволяющее увидеть Россию в виде исполинской фигуры (см.: Ram 2003, 75–77). Иконическая гипербола обозначает здесь не только географический охват империи, но и общность ее подданных. Эта общность прямо появляется в следующей из процитированных строф, где показана торжествующая столица и пылающие равной ревностью сердца ее жителей. Политико-аффективное сообщество возникает благодаря «сценарию ликования», или аккламации, осуществленному в действительных торжествах и их одическом отображении. Поводом для ликования оказывается, однако, не только идиллическое благополучие империи, но и вынесенное в заглавие оды событие восшествия, государственный переворот. Диалектическая взаимозависимость чрезвычайного положения и устойчивого порядка манифестируется в одических тропах как общая основа монархического режима и возвышенной эстетики, заклинающей поэтическими средствами равную ревность подданных.

ЧАСТЬ

III

Словесность и придворный патронаж

Глава VI

Империя, поэзия и патронаж в эпоху Семилетней войны

I

Среди бумаг Ломоносова сохранилось начало статьи «О нынешнем состоянии словесных наук в России»:

Коль полезно человеческому обществу в словесных наук[ах] упражнение, о том свидетельствуют древние и нынешние просвещенные народы. Умолчав о толь многих известных примерах, представим одну Францию, о которой по справедливости сомневаться можно, могуществом ли больше привлекла к своему почитанию другие государства или науками, особливо словесными, очистив и украсив свой язык трудолюбием искусных писателей. Военную силу ее чувствуют больше соседние народы, употребление языка <…> по всей Европе простирается и господствует <…> Посему легко рассудить можно, коль те похвальны, которых рачение о словесных науках служит к украшению слова и к чистоте языка, особливо своего природного <…> (Ломоносов, VII, 581–582).

Несмотря на краткость, этот фрагмент представляет собой важное свидетельство о тех культурных и идеологических горизонтах, на фоне которых возникало в середине XVIII в. русское литературное поле. Ломоносов рассматривает «словесные науки», наряду с «военной силой», как элемент государственного могущества и наделяет литературный труд политическим значением. Этот взгляд был свойствен властной и придворной элите, составлявшей наиболее влиятельную часть немногочисленной русской читательской публики. В начале 1740‐х гг. русский посланник в Париже Кантемир желал способствовать «распространению наук в нашем отечестве, которому одна только та слава отчасти недостает» (Кантемир 1867, I, 386). В 1748 г. посланник в Стокгольме Н. И. Панин, получив от своего непосредственного начальника вице-канцлера М. Л. Воронцова оду Ломоносова, писал в ответ: «Есть чем, милостивой государь, в нынешнее время наше отечество поздравить; знатной того опыт оная ода в себе содержит» (АВ VII, 460–461). В этом отзыве, извлеченном из служебной переписки, эстетический субстрат неотделим от политического. Стоящий за словами Панина государственнический взгляд на культурную продукцию был сформулирован, в частности, в «Аргениде» Барклая. Осуществленный Тредиаковским перевод этого романа вместе со стихотворениями Ломоносова рассылался русским дипломатическим представителям в Европе, в том числе Панину (см.: СПбФ АРАН. Ф. 1. Оп. 3. Ед. хр. 38. Л. 280; Ед. хр. 39. Л. 222). Как мы уже видели, Барклай хвалил те дворы, при которых «славнейшии художествами, науками <…> как на одно небо звезды к некоторому Государю собрались» (Аргенида 1751, I, 115). «Художества» и «науки» приносят пользу с точки зрения политической прагматики, поскольку обеспечивают державный престиж, – так судит и Ломоносов в процитированном наброске. Среди его источников мог быть, в частности, прославленный в Европе политический трактат прусского короля Фридриха II «Анти-Макиавелли» («Anti-Machiavel», 1740), хорошо известный в России: в конце 1740‐х гг. он продавался здесь по меньшей мере в трех изданиях, а в 1742 г. французский дипломат ссылался на него в личной беседе с императрицей (см.: Копанев 1986б, 133, 148, № 258–259, 441; Сб. ИРИО 100, 425). Ранний перевод «Анти-Макиавелли» сохранился в фонде Воронцовых вместе с цитированным выше переводом «Государя» (см. о них: Юсим 2019). Там говорится:

Есть два способа, как можно быть государю великим: один завоеванием земель, когда распространяет храбрый государь свои границы силою орудия своего; другой добрым государствованием: когда приводит трудолюбивой государь в своей земле в приращение все художества и науки, делающия оную силнее и благонравнее. <…> Государство прославляетца толко художествами цветущими под защищением ево <…> Времена Людвиха четвертаго надесять прославились болше Корнелиями Расинами Малиерами Буалоем Декартом Брюном и Жирардоном нежели славным переходом чрез реку Рен <…> Государи почитают человечество когда дают преимущество и награждают они тех от которых имеет оное по болшой части честь и когда побуждают они просвященных мужей учрежденных к приведению нашего познания в наилутчее совершенство и к распространению справедливости государства (СПбИИ РАН. Ф. 36. Оп. 1. Ед. хр. 807. Л. 161 об. – 164 об.).

Как показывает приведенный выше отзыв Панина, собственный литературный успех Ломоносова и признание, завоеванное им при дворе, стояли в непосредственной связи с идеями о политической значимости «художеств и наук». Во второй половине 1750‐х гг., когда, по всей видимости, задумывалась статья с широковещательным заглавием «О нынешнем состоянии словесных наук в России», Ломоносов входил в окружение фаворита императрицы Ивана Шувалова. Осведомленный современник записывал, что Шувалов «особенно покровительствует артистам и писателям. Императорская Академия Художеств, коей основателем его можно до некоторой степени считать, <…> и его переписка с Вольтером по поводу „Истории Петра Великого“ с первого взгляда могут показаться его самыми серьезными занятиями; однако было бы ошибочно так думать: он вмешивается во все дела, не нося особых званий и не занимая особых должностей. <…> Одним словом, он пользуется всеми преимуществами министра, не будучи им» (Фавье 1887, 392). Авторы специальных работ о деятельности Шувалова отдают должное масштабам его государственной рефлексии: он не только основал Московский университет (1755) и Академию художеств (1757), но и составил проект «фундаментальных законов» империи, а также в существенной мере определял внешнюю политику России конца 1750‐х гг. (см.: Анисимов 1985; Польской 2000; Наумов 1998, 455; Nivière 2000; см. также: Alexander 1994). А. Нивьер с полным основанием указывает, что общий политический импульс определял дипломатические маневры Шувалова и его «заботу о распространении в России наук и искусств», поскольку фаворит, «как истинный ученик Вольтера, был убежден в том, что величие и слава нации завоевываются отныне на почве Просвещения не меньше, чем на полях сражений» (Nivière 2000, 384). Двойное амплуа Шувалова, политика и мецената, заставляет рассматривать его покровительство искусствам, своего рода «культурную политику», на общем фоне политической жизни русского двора.

II

Комментаторы ломоносовского наброска «О нынешнем состоянии словесных наук в России» датируют его 1756–1757 гг. на основе «подчеркнутой похвалы тогдашней Франции, с которой он начинается»: в 1748–1756 гг. дипломатические отношения между Россией и Францией были разорваны, и в эти годы «русская периодическая печать <…>, представленная всего двумя официозными органами, если и заговаривала изредка о Франции, то <…> в тоне сдержанного недоброжелательства». После того как отношения между двумя державами восстановились, Россия присоединилась к Франции и Австрии и в 1757 г. в составе антипрусской коалиции вступила в Семилетнюю войну (1756–1763). Как справедливо пишут комментаторы, «вопрос о сближении с Францией был предметом <…> ожесточенной борьбы в правящих кругах Петербурга» (Ломоносов, VII, 889). «Французскую партию» возглавляли Шувалов и вице-канцлер (с 1758 г. канцлер) М. И. Воронцов, тоже ценитель русской словесности и давний покровитель Ломоносова. Выразительно артикулированный Ломоносовым взгляд на пользу «наук», хотя и обладал расхожестью общего места, непосредственно соотносился с политической рефлексией русского двора эпохи Семилетней войны и символико-идеологическими импликациями русско-французского союза.

Семилетняя война, в ходе которой русские войска вели боевые действия на территории Священной Римской империи, заняли Кенигсберг и – на короткое время – Берлин, в очередной раз возобновила вопрос о политическом статусе России. Ни правящие круги Европы, ни европейское общественное мнение, о котором позволяет судить обильная публицистика военных и предвоенных лет, не готовы были безоговорочно признать Россию равноправным участником европейских дел. Россия вступила в войну на правах «помощной стороны» при Австрии (ПСЗ XIV, 791). Однако вес России в антипрусской коалиции быстро нарастал благодаря успехам русских войск, политические цели русского правительства менялись, и петербургский двор навязывал союзникам иной взгляд на Россию и ее роль в Европе (Müller 1980). Антипрусская коалиция, отстаивавшая старый баланс сил в Германии (Externbrink 2006, 341–342), описывалась как союз главенствующих европейских держав, ответственных за всеобщий мир. В июне 1756 г. австрийский посол в Петербурге граф Эстергази в беседе с французским представителем рассуждал «о славе, которую заслужат царствующие дома» Франции и Австрии («de la gloire qu’il en résultera aux deux augustes maisons de Bourbon et d’Autriche») в результате этого союза, и о «благоденствии, которое благодаря этому снизойдет на весь человеческий род и, в особенности, на христианский мир» («du bien qui en reviendra à tout le genre humain et particulièrement à la chrétienté» – цит. по: Nivière 2000, 357). Россию, союзницу двух держав, в Петербурге видели равноправной участницей этой европейской гегемонии. В августе 1759 г. французский посол в Петербурге маркиз де Лопиталь, действуя вопреки собственным укоренившимся мнениям («Dissimulons notre façon de penser sur la Russie» – Recueil 1890, 89), вынужден был уверять Елизавету в «желании короля все сильнее стягивать нити взаимных обязательств» («du désir du Roi de serrer de plus en plus les noeuds de nos engagements avec elle») и в том, «что две столь великие державы в союзе верном и неизменном в конце концов одержат победу и даруют Европе мир» («que deux aussi grandes puissances, constamment et fidèlement unies, seroient enfin victorieuses et donneroient la paix à l’Europe» – Ibid., 93). В 1760 г. коллега Лопиталя барон де Бретейль доносил, что Шувалов гарантией «тишины совершенной и почти вечной» («un calme parfait et presque éternel») в Европе видит «возвышение двух императриц» («l’élévation des deux impératrices»), русской и австрийской (цит. по: Nivière 2000, 385). Создававшиеся в окружении Шувалова публицистические тексты транслировали претензии России на соучастие в системе общеевропейского порядка. Как указал еще С. Н. Чернов, в одах Ломоносова участие России в Семилетней войне объяснялось соображениями «общего покоя», то есть «общими интересами Европы» (Чернов 1935, 148–149; об отражении русской внешнеполитической доктрины эпохи Семилетней войны в стихах Ломоносова см. специальную работу: Schulze Wessel 1996). Один из петербургских французов в сочинении, написанном в последние годы войны и посвященном фавориту, утверждал, что Европе следует полагаться только на мужество русских войск, спасших ее от «полного уничтожения» (цит. по: Ржеуцкий, Сомов 1998, 231).

Сохранявшийся в Европе скептический взгляд на внешнеполитические претензии России мог подкрепляться тезисом о ее варварстве (см.: Keller 1987, 314–328; Blitz 2000, 181–184). В 1759 г., уже во время войны, Лопиталь писал своему двору:

Il faut donc <…> prendre cette puissance pour ce qu’elle est et ne la pas comparer à la nôtre et à la maison d’Autriche. Elle n’est sortie du chaos asiatique que depuis Pierre Ier qui, étant mort, a laissé le trône mal affermi et à peine sorti des ténèbres de l’ignorance.

[Не следует <…> обольщаться относительно этой державы и сравнивать ее с нашей и с австрийским домом. Она вышла из азиатского хаоса только во времена Петра I, оставившего после себя трон шаткий и еле освободившийся от тьмы невежества.] (Recueil 1890, 91)

Нужно согласиться с точным наблюдением современных исследователей, хотя и выраженным с излишней публицистичностью: «Тема европеизации России, варварского или цивилизованного характера Российской империи, так оживленно обсуждавшаяся в XVIII в., стала особо актуальной во время Семилетней войны. Фридрих Великий <…> не желает ничего слышать об „этих варварах“. Прусская пропаганда использует перо писателей с целью набросить тень на роль России в войне и вообще на образ России как государства, идущего по пути Просвещения» (Ржеуцкий, Сомов 1998, 232; об отношениях Фридриха к России в эту эпоху см.: Kopelew 1987, 281–287; Liechtenhan 1996). Равнодушие к наукам и словесности могло фигурировать среди атрибутов политической слабости России. В сентябре 1758 г. Г. Э. Лессинг писал из Берлина И. В. Глейму, автору популярных воинственно-патриотических стихов во славу прусского войска, в связи с тяжелым ранением другого прусского поэта и офицера Эвальда Клейста:

Die verdammten Russen! Ich habe es wohl gedacht, daß solche Barbaren keinen Respect für die Poesie haben würden.

[Проклятые русские! Я так и думал, что у этих варваров не будет никакого почтения к поэзии.] (Lessing 1839, 122)

Лессинг прибегает здесь к общим местам, оживленным в прусской публицистике после битвы при Цорндорфе в августе 1758 г. Один из памфлетов этих месяцев отзывается о России так:

Gelehrte, fliehet dieses Land,

Die Thiere werden doch nichts lernen,

Vergeblich sucht ihr hier Verstand,

Drum solt ihr euch nur bald entfernen.

[Ученые, бегите этой земли,

Животные ничему не обучатся.

Тщетно вы ищете здесь разума,

Вам следует как можно скорее удалиться.]

(Triumph-Lied 1758, без паг.)

Петербургский двор, внимательно следивший за оценками России в европейской печати, остро реагировал на такого рода уничижительные характеристики. В сентябре 1758 г. Лопиталь сообщал в Париж:

Sa Majesté Impériale et tous les seigneurs russes sont extrêmement piqués de la relation que le roi de Prusse a fait insérer dans la Gazette de Berlin <…> le terme de barbarie surtout les a choqués et offensés <…>

[Ее императорское величество и все русские вельможи задеты за живое реляцией, которую король прусский велел напечатать в берлинской «Газете» <…> слово «варварство» в особенности покоробило и оскорбило их <…>] (Recueil 1890, 85)

Приговоры европейского общественного мнения были важной точкой отсчета для русской правящей элиты; в 1761 г. Шувалов взывал к Воронцову по иному поводу: «<…> сделайте что можете <…>, дабы свет еще видел, что мы не так как они описывают» (АВ VI, 298). По точному замечанию А. Нивьера, потребность «окончательно интегрировать Россию в Европу» была одним из важнейших импульсов, направлявших государственную деятельность Шувалова (Nivière 2000, 384). Поощрение «наук», в том числе искусства и словесности, было укоренено в общеевропейском политическом мышлении и рассчитано на политический резонанс. В конце 1760 г. Шувалов нашел возможность переслать через Бретейля письмо К. А. Гельвецию с похвалами его прославленной книге «Об уме»; в конце этого письма говорилось: «Я признал бы себя счастливым, когда бы мое уважение к вашим познаниям предупредило вас в пользу народа, к несчастью, прослывшего у многих варварским» (ЛН 1937, 271; сопроводительное письмо Бретейля см.: Hélvétius 1984, 297). Оказывая покровительство «наукам», фаворит опровергал представление о варварстве России и легитимировал ее претензии на высокий престиж в европейском политическом поле. В сумароковском прологе «Новые лавры», исполнявшемся на русском придворном театре в честь победы при Кунерсдорфе 1 августа 1759 г., провозглашалось: «<…> тут / Словесныя науки днесь цветут» (Сумароков 1787, IV, 185). На цитированный выше немецкий памфлет в тот же год последовало возражение, в котором русский двор характеризовался в соответствии с каноническими предписаниями «Аргениды»:

Ist es Ihnen nicht bekandt, daß der jetztlebenden Rußischen Kaißerin Majestät, die größten und vornehmsten Gelehrten in allen Wissenschaften an Ihren Hof haben?

[Неужели Вам неизвестно, что ее величество здравствующая императрица Российская имеет при своем дворе величайших и отличнейших ученых во всех науках?][16] (Schreiben 1758, 5)

Политические обертоны культурной политики Шувалова были изъяснены в особом издании. В 1760 г. состоявший при французском посольстве в Петербурге аббат Фор произнес и выпустил в свет восхвалявшую фаворита «Речь о постепенном развитии изящных искусств в России» («Discours sur le progrès des beaux arts en Russie»; см.: Берков 1936, 254–262; уточненную атрибуцию см.: Сомов 2002, 216–217). П. Н. Берков, первым обследовавший «Речь…», отмечал, что «при внимательном чтении явно проступает политическая задача, проводившаяся посольским аббатом» и что главная тема этого сочинения – «единение наших государей». В частности, у Фора говорится:

<…> loin d’Elizabeth & de Therese, loin du Monarque, qui leur ressemble, ce qui peut nuire aux progrès des Beaux Arts. <…> L’union des nôtres [princes] présage les plus beaux jours à l’Univers rassuré. Oui, la vertu, qui s’unit, fixe l’espérance par un bohneur toûjours nouveau. Quel est ce bonheur? С’est l’accord d’une industrie reciproque, la circulation des Arts & du travail, le cercle du savoir, qui s’étend, & la sphére des pensées, qui s’augmente.

[<…> прочь от Елизаветы и Терезии, прочь от подобного им монарха все то, что может воспрепятствовать успехам изящных искусств. <…> Союз наших <монархов> предвещает прекраснейшие дни обнадеженному свету. Да, добродетель, соединяясь, неизменно привлекает надежду вечно обновляющимся счастьем. В чем же это счастье? В согласии взаимного усердия, в круговращении искусств и труда, в расширяющейся области знаний и распространяющейся сфере мыслей.] (Faure 1760, 17–18)

Фор сплетает гегемонистскую риторику антипрусской коалиции с апологией «изящных искусств», в расцвете которых он видит знак символического равенства России с сильнейшими державами Европы. Еще А. А. Матвеев, посланный Петром I ко двору «короля-солнца», в своем описании Франции счел нужным отметить, что там «художества больши прочих всех государств европских цветут и всех свободных наук ведения основательное повсегда умножается» (Матвеев 1972, 50). А. П. Маккензи Дуглас, первый после многолетнего перерыва официально признанный представитель Франции в Петербурге, в 1756 г. получил от своего министерства следующее наставление: «La cour de Pétersbourg ne doit point croire qu’on ait pensé en France que l’on ne pouvoit ni connoître, ni récompenser les talents en Russie» ([Петербургский двор не должен думать, будто во Франции считают, что в России не умеют ни признавать, ни вознаграждать таланты] – Recueil 1890, 22; поводом для этого замечания стали затянувшиеся переговоры о переезде в Россию художника Л. Токе). Пути к сближению России и Франции подыскивались в культурной сфере (см.: Berkov 1968, 112–113). Подчиненный Дугласа и Лопиталя шевалье д’Эон, предвосхищая сочинение Фора, в 1756 г. задумывал опубликовать в одном из важнейших французских журналов «L’ Année littéraire» статью об успехах наук и искусств в России вместе с описанием Петербурга, «чтобы угодить ее императорскому величеству» (см.: Éon 2006, 21). В 1760 г. племянник фаворита А. П. Шувалов действительно напечатал в этом журнале «Письмо молодого русского вельможи…» («Lettre d’un jeune Seigneur Russe à M. de ***»), посвященное русской словесности (см.: Берков 1935б, 351–366; Берков 1936, 262–265); в редакторской преамбуле к нему говорилось: «Громадное пространство, разделяющее оба государства, существует как будто только для того, чтобы сблизить гений, остроумие и самое сердце обоих народов» (Берков 1935б, 357). Как отмечает Берков, тезис о «сердечной близости» обоих народов имел непосредственное политическое значение в контексте русско-французских отношений. Русская императрица и ее придворные аффектировали союзническую дружбу с Францией. В 1759 г. Лопиталь сообщал:

Sa Majesté Impériale, M. le chancelier et toute la cour m’ont fait connoître combien ils s’intéressoient à la gloire du Roi, combien son alliance avec l’Empire russe leur étoit précieuse et agréable. Nos complimens réciproques finirent toujours par ces expressions: «Tout bon Russe doit être bon Français, comme tout bon Français doit être bon Russe <…>»

[Ее императорское величество, господин канцлер и весь двор выказывали мне, сколь они привержены к славе короля и сколь его союз с Российской империей им ценен и приятен. Наши взаимные угождения неизменно заканчивались словами: «Любой добрый русский должен быть добрым французом, а любой добрый француз должен быть добрым русским <…>».] (Recueil 1890, 94)

Уравнивая русских с французами, Елизавета утверждала высокий внешнеполитический статус своей державы при помощи расхожих формул французской культурной экспансии. Десятилетием раньше Вольтер писал в «Анекдотах о царе Петре Великом» («Anecdotes sur le czar Pierre le Grand», 1748), что французский «est devenu depuis la langue de Pétersbourg sous l’impératrice Elisabeth, à mesure que ce pays s’est civilisé» ([стал с тех пор языком Петербурга императрицы Елизаветы, по мере того как эта страна цивилизовалась] – Voltaire 46, 55). «Анекдоты о царе Петре Великом», по всей видимости, задумывались на фоне иллюзорного русско-французского сближения 1745–1746 гг. (см. о нем: Лиштенан 2000, 56–59, 65–67), в ходе которого Вольтер, историограф Франции и в ту пору клиент министра иностранных дел Р. Л. д’Аржансона, составил текст собственноручного письма Людовика XV к Елизавете, поднес ей по дипломатическим каналам собственные сочинения и добился при поддержке Воронцова избрания в петербургскую Академию наук (см.: Шмурло 1929, 35–39; Князев 1948; Mervaud 1996, 104–105; Voltaire 46, 21–23). Предложенный Вольтером взгляд на елизаветинскую Россию был, как видно, укоренен в практической политике; в 1760 г. французский дипломат не впервые констатировал, что Елизавете «нравятся наш театр, наши моды и наши песни» и что русский двор заимствовал «изящные и утонченные приемы» у французского (Фавье 2003, 196, 200). В то же время суждения Вольтера о России соотносились с более общей франкоцентричной моделью новой европейской истории. В знаменитом «Вступлении» (1739) к «Веку Людовика XIV» («Le Siècle de Louis XIV», 1751) Вольтер писал:

<…> depuis les dernières années du cardinal de Richelieu jusqu’à celles qui ont suivi la mort de Louis XIV, il s’est fait dans nos arts, dans nos esprits, dans nos moeurs, comme dans notre gouvernement, une révolution générale qui doit servir de marque éternelle à la véritable gloire de notre patrie. Cette heureuse influence ne s’est pas même arrêtée en France; <…> elle a porté le goût en Allemagne, les sciences en Moscovie; <…> l’Europe a dû sa politesse à la cour de Louis XIV.

[<…> между последними годами кардинала Ришелье и первыми годами после смерти Людовика XIV в наших искусствах, в наших умах, в наших нравах, а также в нашем правлении произошел всеобщий переворот, который должен послужить вечным памятником истинной славе нашего отечества. Его благодетельное воздействие не ограничилось одной Францией <…> оно принесло вкус в Германию, науки в Московию <…> Европа была обязана своей учтивостью двору Людовика XIV.] (Voltaire 2005, 123)

Картина цивилизующего французского влияния, позволявшая опровергнуть ходячие представления о русском варварстве, легла в основу политической аргументации «французской партии», восторжествовавшей в Петербурге в конце 1750‐х гг.[17] В 1756 г. сторонник этой партии И. И. Бецкой уверял Екатерину, «что было бы желательно, чтоб восстановилось согласие» между Россией и Францией, «так как, сказал он, искусства и науки нам нужнее, чем всякое другое <…> французы, убедившись в том, что им покровительствуют, поселились бы здесь и содействовали бы процветанию искусств и наук» (Переписка 1909, 6). Напомним, что апологию французской культурной экспансии содержит и ломоносовский набросок «О нынешнем состоянии словесных наук в России»; по словам Ломоносова, Франция «привлекла к своему почитанию другие государства <…> науками, особливо словесными, очистив и украсив свой язык трудолюбием искусных писателей», и французский язык «по всей Европе простирается и господствует». Сходным образом распространение французского языка описывает Вольтер в речи по поводу вступления во Французскую академию (1746), кстати превознося царствование Елизаветы Петровны:

<…> c’est le plus grand de vos premiers académiciens, c’est Corneille seul qui commença à faire respecter notre langue des étrangers, précisément dans le temps que le cardinal de Richelieu commençait à faire respecter la couronne. L’un et l’autre portèrent notre gloire dans l’Europe. <…> C’est alors que les autres peuples <…> ont adopté votre langue <…> Vos ouvrages, messieurs, ont pénétré jusqu’à cette capitale de l’empire le plus reculé de l’Europe et de l’Asie, et le plus vaste de l’univers; dans cette ville qui n’était, il y a quarante ans, qu’un désert habité par des bêtes sauvages: on y représente vos pièces dramatiques; et le même goût naturel qui fait recevoir, dans la ville de Pierre le Grand, et de sa digne fille, la musique des Italiens, y fait aimer votre éloquence.

[<…> Корнель, величайший из первых членов Академии, в одиночку начал приучать иноземцев уважать наш язык точно в то время, когда кардинал Ришелье внушал им уважение к нашей короне. Вдвоем они распространили нашу славу в Европе. <…> Именно тогда прочие народы <…> заимствовали ваш язык <…> Ваши творения, господа, проникли даже в столицу самой отдаленной империи Европы и Азии, самой пространной империи в мире; в городе, где сорок лет назад была только пустыня, населенная дикими зверями, представляют ваши драматические сочинения, и природный вкус, благодаря которому в городе Петра Великого и его достойной дщери играют итальянскую музыку, позволяет наслаждаться вашим красноречием.] (Voltaire 30A, 28–30)

III

В «Речи…» Фора и в «Письме молодого русского вельможи…» отражались действительные контуры литературных практик, осуществлявшихся в Петербурге под покровительством Шувалова. Обе публикации исходили из неформального литературного кружка, известного под неточным названием «шуваловского салона». Среди его участников были молодые аристократы А. П. Шувалов и А. С. Строганов, и Фор обращается к тем, кого «les heureux hazards de la naissance & de la fortune appeleront un jour, ainsi que la force du génie, à ces Places éminentes, où l’on balance & fixe la destinée des Empires» ([счастливые случайности рождения и богатства, а также достоинства ума призовут когда-нибудь на те высокие места, где взвешиваются и решаются судьбы империй] – Faure 1760, 18). В то же время, как указывает Берков, «членами салона <…> были еще маркиз де Лопиталь, французский посол в Петербурге, И. И. Шувалов, вероятно, канцлер граф М. И. Воронцов» (Берков 1936, 256). В преамбуле к французской статье А. Шувалова приведенным выше словам о «громадном пространстве», подчеркивающем близость «самого сердца обоих народов», предшествовали такие:

<…> двое молодых русских вельмож <…> [А. Шувалов и Строганов] возвратились недавно в свое отечество, объездив почти все европейские дворы и привезя с собой одни лишь только добродетели иноземцев, а также любовь к наукам и искусствам, которыми они сами с успехом занимаются. Ученые люди справедливо видят в них своих русских меценатов. Недавно они организовали маленькое литературное общество <…> Общество это состоит только из русских и французов (Берков 1935б, 357).

Как видно, в устройстве русско-французского «литературного общества» политическая идея сближения России и Франции увязывалась (в духе цитированных рассуждений Бецкого) с поощрением отечественной словесности. В то же время не следует преувеличивать организационную состоятельность «салона»: единичные достоверно засвидетельствованные «собрания в узком кругу этого литературного общества» («petites assemblées de la Société littéraire» – Там же, 362) происходили, по всей видимости, вследствие спорадической потребности И. Шувалова и его придворного окружения публично зафиксировать свои культурные и политические ориентиры. Фактически «литературное общество» было растворено в шуваловской придворной партии, клиентеле фаворита, который, по словам Штелина, имел обыкновение приглашать «к себе на обед <…> многих ученых, и в том числе Ломоносова и Сумарокова» (Куник 1865, 403).

Этим литераторам принадлежала важная роль в неформальной «культурной политике» Шувалова. И в «Речи…» Фора, и в статье А. Шувалова их имена символизировали литературные успехи России; совместное упоминание Ломоносова и Сумарокова стало своего рода формулой, как видно из позднейшей реплики П. И. Панина: «<…> как они двое переведутся, так Божией милостью не видать еще, кто б нам вместо их служить могли» (Порошин 2004, 78). Работы Фора и А. Шувалова увидели свет в 1760 г., а в январе 1761 г. И. Шувалов на одном из своих приемов предпринял попытку прилюдно примирить двух поэтов. Мы знаем об этом из письма Ломоносова Шувалову: «Вдруг слышу: помирись с Сумароковым! <…> Не хотя вас оскорбить отказом при многих кавалерах, показал я вам послушание, только вас уверяю, что в последний раз» (Ломоносов, X, 545–546). Эта попытка, вызвавшая отпор Ломоносова, вписывается в общую картину взаимоотношений фаворита с обоими литераторами, которую со слов Шувалова очерчивает И. Тимковский:

В ранних годах славы Шувалова, при императрице Елисавете <…> лучшее место занимает Ломоносов. <…> Того же времени соперником Ломоносова был Сумароков. От споров и критики о языке они доходили до преимуществ с одной стороны лирического и эпического, с другой драматического рода, а собственно каждый своего, и такие распри опирались иногда на приносимые книги с текстами. Первое, в языке, произвело его задачу обоим, перевод оды Жан Батиста Руссо на счастие; по второму Ломоносов решился написать две трагедии. В спорах же чем более Сумароков злился, тем более Ломоносов язвил его; и если оба не совсем были трезвы, то оканчивали ссору бранью, так что он высылал или обоих, или чаще Сумарокова. Если же Ломоносов занесется в своих жалобах, говорил он, то я посылаю за Сумароковым, а с тем, ожидая, заведу речь об нем. <…> Но иногда мне удавалось примирять их, и тогда оба были очень приятны (Билярский 1865, 038–039).

Традиционная точка зрения, согласно которой Шувалов сводил двух соперников «потехи ради» (Анисимов 1985, 100; Анисимов 1987, 79), несколько упрощает дело. Покровительство Шувалова – в частности, приглашения на его обеды во дворце – обеспечивало Ломоносову и Сумарокову относительно высокий социальный престиж и причастность к пространству двора. Законами этого пространства определялись требования, предъявлявшиеся клиентам фаворита: их поведение должно было соответствовать «обычаям высшего общества» (Миних 1997, 313), которыми гордился русский двор и профранцузское аристократическое окружение Шувалова. Кодекс придворной учтивости предписывал мирное обсуждение разногласий. Так, в книге «Истинная политика знатных и благородных особ», в 1730–1740‐х гг. дважды изданной по-русски в переводе Тредиаковского, содержалось предписание «Удаляться от споров»:

Причина всех споров долженствует быть познание правды <…> Но споримая правда или бывает не весьма нужна, или противна склонностям тех, с какими людьми кто разговаривает <…> Буде сия правда есть не весьма нужна; то начто толь спороваться? Для какия пользы в толикой жар приходить, чтоб ея вложить в их разум? Не лучше ли иметь к ним разумное снисходительство, нежели не угодну быть оным чрез сопротивление, которое никакия не может учинить пользы? <…> тихость и учтивство весьма к тому нужны, спор и жар в распре может все испорить <…> Надобно <…> утверждать без пристрастия и с умеренностию Правду противнаго своего мнения. Так то чинят знающие жить в свете, и таким то способом ученые споры бывают полезны и приятны (ИП 1745, 103–105).

Этот же идеал светского общения транслировался в журнале «Caméléon littéraire», в 1755 г. издававшемся в Петербурге секретарем Шувалова бароном Чуди. Среди прочего там было помещено полушуточное стихотворение Ж. Б. Грекура «Устав веселых философов» («Statut des philosophes en belle humeur»):

Dans la dispute point d’aigreur,

Dans les manieres point d’humeur, <…>

Ces défauts à l’exces portés <…>

Detruisent la societé.

Ne disputer que pour s’instruire,

Savoir à propos se dédire <…>

[В спорах без колкости, / В обращении без гневливости <…> / Эти недостатки, если их не умерять, / Разрушают общество. / Спорить, чтобы просветиться, / А не чтобы опровергать друг друга <…>] (CL, № 47, 1087)

Шувалов апеллировал к нормам и языку «учтивства», рассказывая Тимковскому, что, когда «удавалось примирять» двух поэтов, «оба были очень приятны». Соотнесение литературных распрей с правилами светского обхождения принципиально для анализа политики Шувалова-мецената. Как показывает М. Бьяджоли, начиная по меньшей мере с эпохи Возрождения «ученые споры» входили в репертуар европейских аристократических увеселений. Практика неформальных диспутов – иногда приуроченных к застолью, как это могло происходить у Шувалова, – приобщала избранных интеллектуалов к культуре «придворного общества» и создавала специфическую форму социального бытования учености: в этих диспутах ученая коммуникация управлялась законами светской вежливости (см.: Biagioli 1994, 74–75, 164–169). Сходным образом Шувалов инсценировал столкновения двух поэтов, навязывая им ритуал «полезного и приятного» спора. Личное и литературное противостояние Ломоносова и Сумарокова фаворит стремился – с переменным успехом – перевести в сферу благопристойного общения, которую он рассматривал как подобающее пространство для плодотворного поощрения и бытования отечественной словесности. Анонимная биография Шувалова, опиравшаяся на материалы его семейного архива, дает понять, что фаворит видел свою цель в публичном примирении двух поэтов: «Schouvaloff <…> rapprochait les esprits divisés et les forçait à cette concorde que la difference des goûts, des caractères et des amours propres troublait là comme ailleurs. Ce fut ainsi que les altercations de Lomonosoff et de Soumarokoff s’appaisent sous la main douce et puissante de leur jeune Mécène» ([Шувалов <…> сближал несогласные умы и принуждал их к миру, который всегда нарушается расхождениями вкусов, характеров и самолюбий. Так столкновения Ломоносова и Сумарокова смягчались под мягкой и могущественной рукой их юного мецената] – ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Ед. хр. 112. Л. 11 об. – 12).

О культурной идеологии, стоявшей за отношениями Шувалова к обоим литераторам, позволяет судить письмо, которое, по предположению Е. С. Кулябко, фаворит адресовал Ломоносову:

Удивлясь в разных сочинениях и переводах ваших NN богатству и красоте российского языка, простирающегося от часу лучшими успехами еще без предписанных правил и утвержденных общим согласием, давно желал я видеть, чтоб оные согласным рачением искусных людей ускорены и утверждены были. Наконец, усердие больше мне молчать не позволило и принудило Вас просить, дабы для пользы и славы отечества в сем похвальном деле обще потрудиться соизволили и чтобы по сердечной моей любви и охоте к российскому слову был рассуждением Вашим сопричастен, не столько вспоможением в труде Вашем, сколько прилежным вниманием и искренним доброжелательством. Благодарствуя за Вашу ко мне склонность, что не отреклись для произведения сего дела ко мне собраться, я уповаю, что Вы сами почитаете всегда лучше в приватном дружеском разговоре рассуждать и соглашаться в том, чего ни краткость времени, ниже строгость законов требует, но что только служит к украшению человеческого разума и к приятной удобности слова. Ваше известное искусство и согласное радение, так же и мое доброжелательное усердие принесет довольную пользу, ежели в сем нашем предприятии удовольствие любителей российского языка всегда пред очами иметь будем (Кулябко 1966, 99–100).

Атрибуцию Кулябко можно, кажется, уточнить. Приведенное письмо обращено не к одному, а по меньшей мере к двум адресатам, которые должны «обще потрудиться» и показать «согласное радение». Соблазнительно предположить, что перед нами своего рода циркуляр, предназначавшийся обоим поэтам; именно их сочинения, как мы видели, символизировали «богатство и красоту российского языка». В любом случае формулировки этого письма в высшей степени показательны: правила «российского языка» должны быть установлены «в приватном дружеском разговоре» «согласным рачением искусных людей». C этой моделью литературного общения соотносится и позднейшее воспоминание Сумарокова: «О Ломоносов, Ломоносов! <…> мы прежде наших участных ссор и распрей всегда согласны были: и когда мы друг от друга советы принимали, ругаяся несмысленным писателям <…> и переводу Аргениды» (Сумароков 1787, X, 25). Споры, которые Ломоносов и Сумароков должны были вести о «языке» в присутствии Шувалова, мыслились им как род неформального сотрудничества ради общего «предприятия». «Caméléon littéraire» в статье «О пользе романов» («De l’utilité des romans») специально обосновывал плодотворность литературных споров:

Les contradictions sont infiniment necessaires pour éclairer l’ésprit & procurer des découvertes. Si les hommes n’avaient qu’une même façon de penser, cette uniformité rendrait la vie bien insipide. L’on est seul lorsque l’on n’a pour compagnie que des gens qui sont toûjours de notre avis.

Quelle est cette urbanité

A consentir toûjours prête? <…>

De grace contredis mois;

Parlons, disputons ensemble <…>

Disputons donc.

[Споры крайне необходимы для просвещения ума и достижения открытий. Если бы все мыслили одинаково, это однообразие сделало бы жизнь невыносимой. Мы одиноки в обществе тех, кто всегда с нами согласен. Что это за учтивость, / Всегда готовая согласиться? <…> / Будь любезен, поспорь со мной, / Давай говорить и спорить вместе <…>

Так будем же спорить.] (CL, № 9, 187–188)

Следствием этой программы было состязание Ломоносова и Сумарокова в переводе прославленной оды Ж. Б. Руссо «К счастью» («A la Fortune»). Оба переложения увидели свет в 1760 г. в первой книжке университетского журнала «Полезное увеселение». Новейшая исследовательница утверждает, что предыстория этой публикации «остается нам неизвестной» (Алексеева 2005, 221–222). Однако, как следует из цитированного выше свидетельства Тимковского, состязание было осуществлено по заданию Шувалова. Этот факт не остался в тайне: полтора десятилетия спустя И. Д. Прянишников, вновь «переводя сию оду», вспоминал, «коль великие мужи ревнованием поощренные и некоторым муз покровителем ободренные, всю истощили красоту российского языка» (Прянишников 1774, 2–3). Можно заключить, что культурный смысл двойной публикации не укрылся от читающей публики: поощрение двух «великих мужей» ради «красоты российского языка» составляло суть «предприятия» Шувалова. Его программой диктовался и принцип «ревнования» (émulation). Г. А. Гуковский в специальной работе заключает: «Состязание 1760 г. было верно понято читателями. Самый конструктивный принцип его был эстетически действен: оба перевода воспринимались вместе как одно произведение, вполне целостное; смысл и назначение каждого из них образовались лишь в соотнесенности с другим» (Гуковский 2001, 255). Очерченный Тимковским и Прянишниковым контекст этой публикации заставляет видеть в ней акт особым образом организованного литературного сотрудничества.

Именно так принцип состязательности толкуется в предисловии к «Трем одам парафрастическим псалма 143» (1744) Ломоносова, Сумарокова и Тредиаковского, частично переизданном в 1752 г. в составе «Сочинений и переводов» последнего:

Будучи по случаю совокупно сих следующих од авторы имели довольный между собою разговор о российских стихах вообще <…> Разговор их был некоторый род спора <…> Чувствительная токмо разность их жара и изображений, а удивительное согласие разума здесь предлагается, и от сего заключается, что все добрые стихотворцы коль ни разно в особливости остроту своих мыслей и силу различают, однако в обществе в один пункт сходятся и чрез то от должного себе центра не относятся (Тредиаковский 1963, 421, 424).

Состязание было аналогом и продолжением «учтивых» литературных споров. Аббат Фор, осуждая в письме к Сумарокову безудержное авторское самолюбие Ломоносова, ссылался на правила «благопристойности» и «соревнования» («les procédés de de[ce]nce et <…> le concours de l’émulation» – Берков 1936, 261; РГАДА. Ф. 199. Портфель 409, № 3. Л. 1 об.). «Caméléon littéraire», приучавший – бесспорно, с одобрения Шувалова – русскую публику к европейским культурным нормам, в одном из первых номеров объяснял пользу соревнований для развития словесности:

Rien n’est si avantagueux pour la littérature que ces luttes d’esprit & de talens, surtout quand les atlettes sont à peu près de force égale. L’imagination de l’homme est presque infinie & peut varier de mille façons sur un même sujet. Aussi trente auteurs tous fameux <…> peuvent traiter parfaitement une même matière chacun dans leur genre quoique par différentes méthodes.

[Нет ничего полезнее для словесности, чем эти состязания умов и дарований, особенно если атлеты приблизительно равны по силе. Воображение человеческое почти безгранично и может тысячекратно разнообразить одну и ту же тему. Посему тридцать прославленных авторов <…> вполне смогли бы обработать одну и ту же материю, каждый в своем роде и особенным способом.] (CL, № 2, 38–39)

Переложения двух поэтов были напечатаны под общим поясняющим заглавием: «Ода господина Русо <…> переведенная г. Сумароковым и г. Ломоносовым. Любители и знающие словесныя науки могут сами, по разному сих обеих пиитов свойству, каждаго перевод узнать» (Ломоносов, VIII, 661). Двойная публикация репрезентировала, однако, не только подобающие формы литературного диалога, но и культивировавшийся в окружении фаворита взгляд на русскую словесность. В изложении А. Шувалова и Фора противоположные «свойства» двух поэтов образовывали своего рода бинарный каркас для общего очерка молодой литературы:

Ломоносов – гений творческий <…> Избранный им жанр наиболее трудный, требующий поэта совершенного и дарование разностороннее; это – лирика. Нужны были все его таланты, чтобы в этом отличиться. Почти всегда равен он Руссо, и его с полным правом можно назвать соперником последнего. <…> Мысли свои он выражает с захватывающей читателей порывистостью; его пламенное воображение представляет ему объекты, воспроизводимые им с той же быстротой; живопись его велика, величественна, поражающа, иногда гигантского характера; поэзия его благородна, блестяща, возвышенна, но часто жестка и надута. <…> Что касается Сумарокова, то он отличился в совершенно ином роде, именно, драматическом. <…> все сюжеты его нежны; любовь рассматривает он с несравненной тонкостью; он выражает это чувство во всей его утонченности; чувство он рисует с такой правдивостью, что поневоле удивляешься, и такими красками, которые кажутся взятыми из самой природы (Берков 1935б, 358–361).

Ici dans un Eléve d’Uranie ils [les Beaux Arts] ont le Poëte, le Philosophe & l’Orateur de Dieux. Son âme male, audacieuse, ainsi que le pinceau de Raphaël, a peine à descendre jusqu’à la naïveté de l’amour, jusqu’aux crayons de la volupté, des graces & de l’innocence. Les Beaux Arts ont encore l’élégant écrivain d’Athalie dans l’Auteur ingénieux, qui le prémier fit parler votre langue à Melpoméne.

[Здесь в питомце Урании они [изящные искусства] имеют поэта, философа и божественного оратора. Его мужественная душа, отважная, подобно кисти Рафаэля, с трудом снисходит к наивной любви, к изображению наслаждений и невинных прелестей. Изящные искусства имеют еще изящного творца Гофолии в остроумном писателе, который первым заговорил на вашем языке с Мельпоменой.] (Faure 1760, 20–21; ср.: Берков 1936, 256)

В первоначальном варианте приведенный фрагмент Фора заканчивался следующей фразой:

Quand un tel parallele désigne deux génies-créateurs, existans parmi-vous, répétons-le, Messieurs, les beaux Arts ont toutes leurs richesses.

[Если это сравнение описывает двух гениев-творцов, обитающих среди вас, повторим же, господа: изящные искусства располагают всеми своими богатствами.] (РГАДА. Ф. 199. Портфель 4. Ед. хр. 4. С. 8)

Соперничество двух «гениев-творцов», вместе охватывающих противоположные полюса литературной сферы, служило эмблемой литературного изобилия; оно, в свою очередь, должно было говорить в пользу российского государства.

IV

И Фор, и А. Шувалов говорили о Ломоносове и Сумарокове как о поэтах, «украшающих <…> родину» (Берков 1935б, 357). В 1760 г. М. М. Херасков опубликовал в «Полезном увеселении» стихотворное «Письмо», рекомендовавшее молодым стихотворцам сочинять

Как Сумароков пел и так, как Ломоносов,

Великие творцы, отечеству хвала,

И праведную честь им слава воздала.

(Херасков 1961, 102–103)

Во имя славы «отечества» начинающий поэт упраздняет хорошо известную ему вражду двух литературных корифеев. Это объясняется не тем, что оба они, как полагает Берков, стали «явлением прошлого» (Берков 1936, 272): и в частной переписке, и в стихотворных публикациях этого времени Херасков выказывал себя верным почитателем «приятного С[умарокова]» (Херасков 1961, 84)[18]. Официально-вежливая формулировка «Письма» отвечала взглядам Шувалова, непосредственного начальника Хераскова по университету. В свою очередь, фаворит руководствовался канонизированными в Европе сценариями организации и осмысления литературной жизни, вписывавшими ее в символический облик монархической государственности.

В главе I было показано, что первенствующую роль в этом должна была исполнять Академия наук. Однако, как писал Сумароков, ее работа осуществлялась главным образом «в Науках[,] а не в Словесных Науках» (Сумароков 1787, Х, 7). Российское собрание, созданное в 1735 г. для «исправления и приведения в совершенство природного языка» (Ломоносов, VII, 782), к 1750‐м гг. давно перестало действовать, хотя Тредиаковский переиздал в составе «Сочинений и переводов» программную речь о его задачах.

На этом фоне складывалась и осуществлялась в 1750‐х гг. литературная политика Шувалова. Без его участия не обошлось, по всей видимости, основание единственного в ту пору русского журнала – «Ежемесячных сочинений». Академия наук начала издавать их в 1755 г. по распоряжению президента К. Г. Разумовского, которое поступило в ноябре 1754 г. (см.: Пекарский 1867, 4–5). Однако еще в январе 1754 г. Ломоносов писал Шувалову, что «весьма бы полезно и славно было нашему отечеству, когда бы в Академии начались <…> периодические сочинения» (Ломоносов, X, 498). Через год, в январе 1755 г., Ломоносов вмешивался в подготовку первого номера, ссылаясь на мнение «двора ея императорского величества» (Пекарский 1867, 8), – надо думать, с ведома Шувалова, чьи пожелания ему уже приходилось представлять в академических делах.

В предисловии к журналу, обратившем на себя внимание двора, говорилось:

Такие стихотворцы, каких Россия ныне имеет, достойны, чтоб потомкам в пример представлены были; а особливо не должны мы умалчивать о тех сочинениях, в которых содержатся достодолжные похвалы величайшей в свете монархине и всемилостивейшей наук питательнице и покровительнице (ЕС, 1755, генварь, 8).

Этот отзыв объединял не названных прямо Ломоносова и Сумарокова в общей картине отечественной словесности, прославляющей монархиню. В том же 1755 г. «Ежемесячные сочинения» напечатали уже цитировавшееся выше программное стихотворение Сумарокова, провозглашавшее литературное многообразие атрибутом имперского величия:

Желай, чтоб на брегах сих музы обитали,

Которых вод струи Петром преславны стали.

Октавий Тибр вознес, и Сейну – Лудовик.

Увидим, может быть, мы нимф Пермесских лик

В достоинстве, в каком они в их были леты,

На Невских берегах во дни Елисаветы.

Пусть славит тот дела героев Русских стран

И громкою трубой подвигнет океан <…>

Тот звонкой лирою края небес пронзит,

От севера на юг в минуту прелетит <…>

В героях кроючи стихов своих творца,

Пусть тот трагедией вселяется в сердца:

Принудит чувствовать чужие нам напасти

И к добродетели направит наши страсти. <…>

Пусть пишут многие, но зная, как писать <…>

(Сумароков 1957, 130)

Берков справедливо усматривал в этих стихах акт литературной политики: «Сумароков как будто предлагает своему противнику разделить сферы влияния в области поэзии» (Берков 1936, 175–176); к этому времени отношения двух поэтов, по всей видимости, еще не имели скандального характера открытой ссоры. По словам Тимковского, они спорили о «преимуществах с одной стороны лирического и эпического, с другой драматического рода», однако за этим столкновением эстетических позиций можно было увидеть плодотворное соседство различных жанров: так организованы цитированные выше парные характеристики Ломоносова и Сумарокова в работах А. Шувалова и Фора. В то же время очерченная в стихах Сумарокова модель литературного универсума была прямо увязана с «придворными воззрениями» на литературу. Классическое описание литературного содружества содержалось в уже упоминавшемся послании Горация I, 3, известном русской публике 1750‐х гг. в переводе Кантемира:

Охотно б я, Юлие Флоре, хотел ведать,

В коих землях пасынок Августов воюет <…>

В чем же упражняется ученая свита?

Да и то желаю знать, кто Августа действа

Писать взялся? Кто войны, кто миры известны

Учинив, позднейший век дивиться заставит?

Чтож делает Тициус имущий в пределы

Римские скоро прибыть? который напился

В Пиндаровом, не бледнев, источнике дерзок,

Общих озер, и ручьев воды погнушався?

Как здравствует? как меня часто вспоминает?

Латинским ли соглашать струнам стихи ищет

Фивейские, помочью благосклонной музы

Иль силится в зрелищах трагиков искусства

Неистовство оказать и великолепность? <…>

Что сам делаешь? Какой цветок облетаешь?

Не мал тебе ум, не груб, и остр и искусен,

Иль изощряя язык безвинных в защиту,

Или готовя ответ тем что совет ищут:

И буде пишешь стихи любезные, перву

Мзду победоноснаго блюща ты одержишь. <…>

И то отпиши, так ли с Мунацием водишь

Себя, как прилично вам, или дружба ваша,

Как бы худо сшитая язва, не срастая,

Разседается еще? Но вас хотя крови

Жар, или невежество вещей, непокорных

Свирепых мучит везде, где б ни находились.

Вы, коим братской любви розрыв недостоен,

Ведайте, что к вашему возврату пасется

Счастливому у меня на жертву телечка.

(Кантемир 1867–1868, I, 415–419)

Послание Горация, как поясняет Кантемир, адресовано Юлию Флору, состоявшему в «ученой свите» Тиберия. Мы уже говорили о том, что исходная формула Горация – studiosa cohors – применялась к русской придворной словесности со времен Феофана Прокоповича, передавшего ее прославленным словосочетанием «ученая дружина». Гораций перечисляет друзей-царедворцев, подвизающихся в разнообразных литературных жанрах – истории или эпической поэме, пиндарической лирике, трагедиях и «любезных», то есть (согласно объяснениям переводчика) «любовных», стихах. По сути, здесь очерчивается придворный культурный идеал, сочетавший прославление монарха с обыкновениями аристократического досуга. В статье Г. Н. Теплова «О качествах стихотворца рассуждение», напечатанной в «Ежемесячных сочинениях» за три месяца до стихов Сумарокова, сообщалось, что в эпоху Августа «стихотворство так было в моде и употреблении, что и сам Август Цесарь писал стихи и от того времени не токмо знатные у двора, но и Императоры Римские некоторого в том будто бы любочестия искали» (Берков 1936, 180). Финальная часть послания, где Гораций осуждает ссору Флора с Мунацием и, по словам Кантемира, «со всем их междуусобным несогласием к ним поступает как к двум братьям», напоминает о попытках Шувалова помирить Ломоносова и Сумарокова в соответствии с требованиями «учтивства».

Горацианский язык придворного патронажа возобновлялся в послании Вольтера «К государственному министру о покровительстве искусствам» («Epître à un ministre d’Etat sur l’encouragement des arts», 1740), много раз перепечатывавшемся и широко ходившем при европейских дворах в 1740‐х – начале 1750‐х гг. Здесь прославлялся фаворит и меценат, примиряющий покровительствуемых им литераторов и ученых:

Esprit sage et brillant que le Ciel a fait naître,

Et pour plaire aux sujets et pour servir leur maître,

Que j’aime à voir ton goût, par des soins bienfaisants

Encourager les arts à ta voix renaissants!

Sans accorder jamais d’injuste préférence

Entre tous ces rivaux ta main tient la balance.

De Melpomène en pleurs anime les accents,

De sa riante sœur chéris les agréments;

Anime le pinceau, le ciseau, l’harmonie,

Et mets un compas d’or dans les mains d’Uranie. <…>

[Мудрый и блестящий ум, рожденный по воле небес очаровывать подданных и служить их государю! Как любезна мне твоя склонность поощрять благодетельными усилиями оживающие по твоему слову искусства! Не отдавая никому несправедливого предпочтения, твоя рука сохраняет равновесие между всеми соперниками. Одушевляй же глас слезливой Мельпомены, береги приятства ее смеющейся сестры, вдохновляй кисть, резец, гармонию и вкладывай золотой компас в руки Урании.] (Voltaire 18B, 453–454)

Послание Вольтера, отображавшее его сложные взаимоотношения с государственным министром Ж. Ф. Морепа и приуроченное к попыткам поэта добиться членства во Французской академии, очерчивало вместе с тем обобщенную модель придворного культурного патронажа. Под эгидой высокопоставленных покровителей – монархов или министров – «ученые споры» должны обернуться учтивым сотрудничеством. В этой культурной утопии была укоренена сама организационная форма придворной академии (см.: Stenzel 1996; Gordin 2000). В цитированной выше речи при вступлении во Французскую академию Вольтер напоминал, что «она образовалась на лоне дружбы» («c’est dans le sein de l’amitié qu’elle prit naissance») и что ее законами были «благопристойность, согласие, чистосердечие и разумная критика, столь далекая от злословия» («la bienséance, l’union, la candeur, la saine critique si opposée à la satire» – Voltaire 30A, 32).

Стихи Сумарокова «Желай, чтоб на брегах сих музы обитали» должны были опираться, кроме того, на сочинение известной поэтессы госпожи дю Бокаж о пользе литературных состязаний, перепечатанное несколькими месяцами ранее в «Caméléon littéraire». В 1746 г. оно выиграло литературный приз Академии Руана (см.: CL, № 16, 347–348; Wilson 1991, 141) и представляло собой апологию этого конкурса, а также академического принципа как такового:

Dans de savans combats, disputons la victoire <…>

Cherchez-vous les Lauriers, dont Melpomène en pleurs

Ceint le front des mortels, qui peignent ses douleurs?

Du Sophocle Français, prenant l’essor sublime,

Par l’éclat des vertus faites pâlir le crime.

Malherbe, de Pindare imitant les accords,

Vous apprend sur sa Lyre à régler vos transports <…>

[Будем же в ученых схватках оспаривать друг у друга победу <…>

Ищете ли вы тех лавров, которыми плачущая Мельпомена

Увенчивает смертных, рисующих ее печали?

Следуя в высоком полете французскому Софоклу,

Блеском добродетелей заставьте бледнеть преступление.

Малерб, подражая песням Пиндара,

Учит вас управлять своим восторгом. <…>]

(CL, № 16, 350–351)

По всей видимости, Шувалов обдумывал создание русской литературной академии. Деятельность полуфантомного русско-французского литературного общества, существовавшего в конце 1750 – начале 1760‐х гг. в его окружении, могла стать прелюдией к этому шагу. В хорошо известном Ломоносову официальном издании по этой модели описывалась предыстория высочайшего возобновления Берлинской академии в 1744 г. (см.: Histoire 1746, 8; Коровин 1961, 399–400). Сумароковские стихи 1755 г. торопят будущее: «Желай, чтоб на брегах сих Музы обитали <…> Увидим, может быть, мы нимф Пермесских лик <…> На Невских берегах». В 1760 г. Сумароков (вряд ли без ведома Шувалова[19]) выпустил в свет статью «Сон», содержавшую челобитную «Мельпомены и всех с нею Российских муз» к «Российской Палладе», то есть императрице Елизавете:

Призваны мы на Российской Парнасс Отцем твоим, великим Юпитером, ради просвещения сынов Российских, и от того времени просвещаем мы Россиян по крайней нашей возможности <…> О заведении ученаго в Словесных науках собрания, в котором бы старалися искусныя писатели о чистоте российского языка, и возрощении Российского красноречия, иноплеменники <…> никогда и не думывали, хотя такие собрания необходимо нужны; ибо без того Науки ни в котором государстве совершеннаго процветания не имели, и иметь не могут <…> (Сумароков 1787, IX, 284–286).

Будущее «в Словесных науках собрание» увязывается здесь с опытом Академии наук, учрежденной по проекту Петра I – «великого Юпитера». Сам Сумароков желал быть «членом здешней Академии» (Письма 1980, 87; см.: Живов 2002а, 615–617). Видимо, с намерениями Шувалова соотносится черновая записка Ломоносова о реформе Академии наук (1758–1759); среди прочего она предполагала возобновление Российского собрания (см.: Ломоносов, X, 71)[20]. Пристрастиями фаворита объясняется, безусловно, учреждение в 1757 г. при Московском университете недолговечного литературного общества, о котором сообщает С. П. Шевырев. Хотя инициатива его создания приписывается директору университета И. И. Мелиссино, заседания начались в день рождения Шувалова, когда «Рейхель читал краткую речь о благодеяниях куратора университету» (Шевырев 1998, 52). Коллега И. Г. Рейхеля по университету Х. Г. Кельнер сообщал Готшеду в 1758 г., что обязательные еженедельные собрания профессоров изображают «ученое общество или Академию» («eine gelehrte Gesellschaft oder Akademie vorstellte» – Lehmann 1966, 114). Сумароков, однако же, жаловался Шувалову в том же 1758 г., что «в Университете словесных наук собрания установить вам еще не благоволилось» (Письма 1980, 84).

Академии создавались в Европе для того, чтобы подчинить «науки» интересам двора и обратить их в источник политического престижа (см.: Gosman 2005). Уже петровский дипломат Матвеев обращал внимание на Французскую академию: «<…> ныне государствующей король, под свое защищение ее взяв, из многих знатных ученых особ сложил тое, в особом призрении и чести содержевая оную» (Матвеев 1972, 218). Этим же идеалом руководствовался Шувалов. Содружество государства и словесности, которое ему так и не удалось воплотить в особом учреждении, вновь и вновь провозглашалось в публикациях, входивших в сферу его неформального, но значительного влияния. В сумароковском стихотворении 1755 г., как и в послании Горация, картина литературного быта отправляется от политико-панегирического языка: римский поэт упоминает «Августа действа», «войны» и «миры», которые заставят «позднейший век дивиться», а русский стихотворец прочерчивает символическую генеалогию империй, ведущую от Августа и Людовика XIV – эталонов государственного покровительства литературе – к Петру и Елизавете.

Сходная культурно-политическая риторика использовалась и в журнале «Полезное увеселение», который издавался по воле фаворита при состоявшем под его началом Московском университете. «Полезное увеселение» редактировал асессор университета Херасков, и поэтому оно обычно рассматривается как журнал «херасковского кружка» (см. авторитетную работу: Берков 1952, 129). Хотя Херасков, по всей видимости, пользовался определенной свободой при формировании редакционного портфеля, его редакторскую политику стоит оценивать на общем фоне издательской программы университета, определявшейся Шуваловым. В свое время Гуковский уверенно утверждал, что связь «Полезного увеселения» с университетом была «номинальной», и предполагал далее, что сам Херасков, «поэт и глава обширной группы писателей», предложил своему начальству «проект издания университетского журнала» (Гуковский 1936, 20, 204). Опубликованные с тех пор университетские документы опровергают эту гипотезу. «Полезное увеселение» стало выходить в 1760 г. в результате более чем двухлетних настояний Шувалова (первое сохранившееся упоминание о будущем журнале датируется июнем 1757 г.; см.: Пенчко 1960, 58, 308). Решение университета объяснялось тем, что «его превосходительству желательно, чтоб в университете начали печататься периодические листы» (Там же, 113). В конце 1761 г. университетская конференция констатировала, что издание журнала по плану Шувалова «представляет большие затруднения», но соглашалась помогать Хераскову с выпуском, если фаворит «сочтет это нужным» (Там же, 225). Сочинения, отбиравшиеся для публикации в журнале, судя по всему, проходили «опробацию» Шувалова. Он предполагал самолично подыскивать для «периодических листков» труды «здешних», то есть петербургских, авторов (см.: Там же, 58, 62, 72); вероятно, именно Шувалов направил в журнал переводы из Руссо.

В апреле 1760 г. Херасков напечатал в «Полезном увеселении» «Оду к Музам, подраженную г. Расину» (с. 131–133):

Когда уже весь свет оставил муз в забвенье,

И храм их опустел <…>

Назначила судьба Монархине родиться,

Чтоб свет дивился Ей,

Чтоб Музам под Ея покровом веселиться

Среди спокойных дней <…>

На Невские брега свой Музы путь направьте,

Богиня там живет <…>

Но должны истины венцом от вас венчаться,

И кровь и дух Петров. <…>

Под сению Ея пресветлаго покрова,

Ступайте ликовать;

Не прикоснется там к вам ненависть сурова

Ваш голос прерывать <…>

В основу этого стихотворения легла ода Ж. Расина «La Renommée aux Muses» (1663), посвященная Людовику XIV. Сходные мотивы варьировались и Фором:

La règne de la vertu & les progrès de la raison, le vol de l’esprit humain & l’essor des talens, tout nous ramene à nos Princes. Cessons de craindre pour les Beaux Arts cette langueur, qui les décourage, qui les éteint: Elizabeth, Thérése & Louis veillent sur eux & sur le bonheur de leurs Etats.

[Царство добродетели и успехи разума, полет ума и расцвет талантов, все притягивает нас к нашим владыкам. Перестанем же бояться, что безразличие обескуражит и истребит изящные искусства: Елизавета, Терезия и Людовик блюдут их и благоденствие своих владений.] (Faure 1760, 8)

Похвалами русской словесности, то есть Ломоносову и Сумарокову, в брошюре Фора подкреплялись внешнеполитические амбиции Петербурга. В переводческом состязании двух литераторов, заказанном Шуваловым и появившемся в подведомственном ему журнале, обнаруживался сходный подтекст.

V

Русские переложения прославленной французской оды Ж. Б. Руссо подтверждали причастность России к европейской словесности и к общеевропейскому политическому языку. А. Шувалов сообщал французским читателям, что Ломоносов «почти всегда равен <…> Руссо, и его с полным правом можно назвать соперником последнего». В июне 1760 г. находившийся в Париже племянник канцлера А. Р. Воронцов писал Штелину:

Mr. Pavlov m’a remis Monsieur a mon arrivé icy la lettre que vous m’avez fait l’honneur de m’ecrire avec l’ode de Mr. Lomonossow pour laquelle je vous suis trés obligé. Elle ne se respond pas certainement des glassons du nord. On n’a jamais douté icy de la bonté des muses de Petersbourg. C’est peut etre la chose par laquelle notre literature est connu chez l’etranger quoiquoi cela ne l’est le plus utile.

[Г-н Павлов передал мне, милостивый государь, по моем прибытии сюда письмо, которое вы соблаговолили мне написать, вместе с одой г. Ломоносова, за которую я вам весьма признателен. Она совершенно не отдает льдами севера. Здесь никогда не сомневались в щедрости петербургских муз. Этим, вероятно, наша словесность известна за границей, хотя ей самой это приносит не самую великую пользу.] (ОР РНБ. Ф. 588. Ед. хр. 25. Л. 1)

Последней одой Ломоносова, которую Штелин мог пересылать Воронцову, была – не считая перевода из Руссо – «Ода… на преславныя… победы, одержанныя над королем прусским нынешняго 1759 года». С обстоятельствами Семилетней войны соотносился и двойной перевод оды «К счастью».

Поэзия Руссо послужила материалом для прославившегося по всей Европе литературного жеста Фридриха II, подчеркивавшего политическую значимость концепта национальной литературы. В 1757 г. в оккупированном Лейпциге Фридрих призвал к себе Готшеда, авторитетнейшего немецкого критика и писателя, беседовал с ним о «науках» и поручил ему перевести строфу из любовной оды Руссо в подтверждение достоинств еще недостаточно обработанного немецкого языка. Кроме того, Фридрих адресовал Готшеду лестное послание, заканчивавшееся стихами:

Ajoute par les Chants, que ta Muse prépare,

Au Lauriers des Vainqueurs, dont le Germain se pare,

Les plus beaux Lauriers d’Apollon.

[Пусть песни, которые составит твоя муза,

Присоединят к лаврам завоевателей, украшающими германца,

Прекраснейшие лавры Аполлона.]

Этот эпизод, выказывавший необычайное для коронованной особы уважение к словесности и литераторам, был растиражирован в европейской печати (см.: Friedrich 1985, 23–40; Rieck 1966). Сам Готшед сообщал о нем в письмах к немецким ученым Петербурга и Москвы; профессор Московского университета Рейхель трижды перевел стихи Фридриха на немецкий язык (см.: Lehmann 1966, 100, 112, 131–135). В своем журнале Готшед призывал немецких сочинителей состязаться в переводах той же оды Руссо и по случаю упоминал немецкое переложение оды «К счастью» (см.: Gottsched 1758, 38–43).

Состязание Ломоносова и Сумарокова в переводе оды «К счастью», осуществленное по желанию Шувалова, могло задумываться как ответ Фридриху и в любом случае имело свойство политико-патриотического жеста. Как указывают комментаторы Ломоносова, «выбор именно данной оды Жана Батиста Руссо объяснялся, должно быть, тем, что эта ода, бичевавшая удачливых завоевателей, которые добывают себе славу ценой жестокого кровопролития, приобретала актуальность в период Семилетней войны, когда виновник ее, прусский король Фридрих II, заливая кровью центральную Европу и разоряя свои и чужие земли, создавал себе таким способом громкую репутацию непобедимого полководца» (Ломоносов, VIII, 1099). Действительно, Фридрих, в своих интересах расшатывавший сложное равновесие сил в Европе, дважды начинал войну с вторжения в чужие земли: в Силезию в 1740 г. и в Саксонию в 1756 г. Его противники имели повод объявить его нарушителем всеобщего мира; в манифесте, извещавшем о вступлении России в Семилетнюю войну, осуждался «к войне и к неправедным завоеваниям жаждущий <…> нрав» прусского короля, которому «к начатию войны и похищению чужих земель довольно <…> единаго хотения» (ПСЗ XIV, 787; см. также: Borié 1761/1996; Schulze Wessel 1996, 51; Externbrink 2006, 179–182). Шувалов в начале войны писал, что «король Прусской приобретением себе Силезии, умножением своей армии, а особливо по неспокойному, вероломному и предприимчивому своему ндраву, возбудил <…> своих соседей» (Шувалов 1867, 67–68). В сходной фразеологии выдержана ода Руссо (цитируем перевод Ломоносова):

Почтить ли токи те кровавы,

Что в Риме Сулла проливал?

Достойноль в Александре славы,

Что в Аттиле всяк злом признал?

За добродетель и геройство

Хвалить ли зверско неспокойство

И власть окровавленных рук? <…>

Издревле что об вас известно,

О хищники чюжих держав?

Желанье в мире всем не вместно,

Попрание венчанных глав,

Огня и трупов полны стены,

И вы – в пару кровавой пены,

Народ, пожранный от меча <…>

(Ломоносов, VIII, 662–663)

Топику и фразеологию переложения оды Руссо предвосхищают уже ломоносовские строки 1757 г. о нападении прусского короля на Саксонию:

Царям навергнуть тщится узы

Желание чужих держав.

(Там же, 635)

Антимилитаристская риторика, на которой строится ода Руссо, была востребована в европейской публицистике Семилетней войны. В 1756 г. Воронцов пересылал русскому представителю в Париже переведенное Ломоносовым язвительное послание Вольтера к Фридриху о военных событиях:

Европа вся полна твоих перунов стоном <….>

Необузданнаго гиганта зрю в тебе,

Что хочет отворить путь пламенем себе,

Что грабит городы и пустошит державы,

Священный топчет суд народов и царей,

Ничтожит силу прав, грубит натуре всей.

(Там же, 616–617, 1057–1058)

Одному из антипрусских памфлетов 1757 г. «о происшествиях нынешней войны» были в качестве эпиграфа предпосланы стихи Вольтера 1741 г. о вторжении Фридриха в Силезию:

Vers les champs hiperboréens

J’ay vu des rois dans la retraitte

Qui se croyoient des Antonins;

J’ay vu s’enfuir leurs bons desseins

Aux premiers sons de la trompette.

Ils ne sont plus rien que des rois,

Ils vont par de sanglants exploits

Prendre ou ravager des provinces.

L’ambition les a soumis.

[В гиперборейских землях

Я зрел королей на покое,

Которые считали себя Антонинами.

Я зрел, как их благие намерения

Бежали при первых звуках трубы.

Теперь они только короли:

Совершая кровавые подвиги,

Они захватывают или грабят области.

Честолюбие поработило их.]

(Voltaire 91, 445, D2444; TKC 1757, 912)

В оде Руссо обличение «зверска неспокойства» отправляется от идеализированного образа монархии, воплощенного в фигурах римских императоров Августа и Тита (Ломоносов, отступая от традиции, именует его «Веспазианом»):

Одне ли приключенья злые

Дают достоинство Царям?

Их славе, бедствами обильной,

Без брани хищной и насильной

Не можно разве устоять?

Не можно божеству земному

Без ударяющаго грому

Своим величеством блистать? <…>

Кого же нам почтить Героем,

Великим собственной хвалой?

Царя, что правдой и покоем

Себя, народ содержит свой;

Последуя Веспазиану,

Едину радость несказанну

Имеет в щастии людей,

Отец отечества без лести,

И ставит выше всякой чести

Числом своих щедроты дней. <…>

Напрасно Рима повелитель,

Октавий, света победитель,

Навел в его пределы страх

Он Августом бы не нарекся,

Когда бы в кротость не облекся

И страха не скончал в сердцах.

(Ломоносов, VIII, 663–665)

В том же 1760 г., когда увидели свет русские переводы оды «К счастью», Фор использовал ее мотивы для апологии союзников по антипрусской коалиции:

Rome, moins agitée, semble excuser les prémiéres actions d’Octave, en faveur du tems, où il fut intéresser les Beaux Arts à sa gloire. Que ne feront-ils pas pour nos souverains constamment vertueux, & toûjours plus jaloux de régner sur les cœurs? Par la violence on soûmet des Provinces; l’amour seul donne des sujets. <…> Si les Beaux Arts annoncent cet arrêt à la bravoure inquiéte, aux témérités dangéreuses des Héros; s’il attestent que la sagesse & la modération, soutenuёs par la valeur, font seules les grands Princes, les Nations désabusées distingueront les lauriers d’Alexandre d’avec ceux de Titus <…> elles verront chez les descendans des Massagétes intrépides un Législateur forcer ses sujets à être heureux, & auguste fille les conduire de l’admiration à la reconnoissance <…> elles verront enfin Elizabeth régner <…> sur ses peuples, comme l’Astre beinfaisant du jour régne sur notre monde <…> Oui, que l’incendiaire Attila périsse dans l’oubli! nos autels seront toûjours pour les bienfaiteurs du genre humain.

[Успокоенный Рим, кажется, извиняет первые действия Октавия ради тех времен, когда он сделал изящные искусства соучастниками своей славы. Чего не совершат они ради наших владык, неизменно добродетельных и неизменно ревнующих властвовать над сердцами? Насилием покоряют области; только любовь дарует подданных. <…> Если изящные искусства объявляют этот приговор буйной отваге и опасной дерзости героев, если они свидетельствуют, что единственно мудрость и умеренность при поддержке доблести производят великих монархов, выведенные из заблуждения народы отличат лавры Александра от лавров Тита <…> они узрят, как среди потомков неустрашимых массагетов законодатель принуждает своих подданных быть счастливыми, а его царственная дщерь ведет их от восхищения к благодарности <…> они увидят, наконец, Елизавету, правящую <…> своими народами, как благодетельное дневное светило царствует над миром <…> Да, пусть сгинет в забвении поджигатель Атилла! наши алтари навечно посвящены благодетелям рода человеческого.] (Faure 1760, 11, 13–14)

Столкновение Пруссии с ее противниками Фор рассматривает как борьбу двух типов монархического правления – тех самых, которые различают Руссо в оде «На счастье» и Фридрих в приводившемся выше отрывке из «Анти-Макиавелли»: «Есть два способа, как можно быть государю великим: один завоеванием земель, когда распространяет храбрый государь свои границы силою орудия своего; другой добрым государствованием: когда приводит трудолюбивой государь в своей земле в приращение все художества и науки, делающия оную силнее и благонравнее». У Фора, как и у Фридриха, покровительство искусствам фигурирует в качестве одного из элементов «доброго государствования»; по словам Фора, благодаря искусствам подданные видят «человека в своем монархе» («les Arts <…> donnent au sujets des hommes dans leurs Princes» – Faure 1760, 6); ср. в сумароковском переводе оды Руссо:

Все геройство увядает,

Остается человек.

(Сумароков 1787, II, 163)

В публицистике Семилетней войны тема покровительства искусствам инкорпорировалась в пацифистскую риторику, напоминавшую об оде Руссо. Процитируем для примера многократно переиздававшуюся и приписывавшуюся Вольтеру «Оду о нынешней войне» Шарля Борда («Ode sur la présente guerre», 1760; атрибуцию см.: Schwarze 1936, 165):

C’est vous, que j’interroge, Idoles de la Terre!

Vainqueurs des Nations, ou plutôt leurs Bourreaux!

Tyrans ambitieux, qui d’une injuste Guerre

Allumez les Flambeaux. <…>

N’est-il donc plus d’espoir? o vous Rois! soyez Justes.

Et le Monde est heureux!

Voilà votre Devoir & voilà votre Gloire,

Tout autre n’est qu’un Crime, écoutés vos Sujets,

Vous ne leur devez point d’Exploits ni de Victoire,

Vous leur devez la Paix. <…>

Deja par les Beaux Arts l’Europe est adoucie,

Les Mœurs pourront un Jour ce que n’ont pû les Loix <…>

O Therese, ô Louis, o Vertus plus qu’humaines!

Mes vœux sont entendus, & j’en crois vôtre Cœur,

Eternisez vos Nœuds! l’Europe craint des Chaines,

Donnez lui le Bonheur!

[Вас вопрошаю я, земные кумиры! / Победители народов или, вернее, их палачи! / Властолюбивые тираны, зажигающие факел / Несправедливой войны! <…> / Неужто нет более надежды? Цари, будьте справедливы. / И мир осчастливлен! / Се ваш долг и ваша слава, / Прочее – лишь преступления, прислушайтесь к своим подданным, / Вы не должны им подвигов и побед, / Вы должны им мир. / Европа уже укрощена изящными искусствами, / Нравы сделают некогда то, чего не сумели законы. <…> / О Терезия, о Людовик, о добродетели выше человеческих! / Мой глас услышан, я верю вашему сердцу, / Увековечьте свои узы! Европа страшится цепей, / Даруйте ей счастье!] (Borde 1760, 687, 691–692)

И в оде Борда, и в «Речи…» Фора «добродетели» монархов и свойства их правления служили весомым аргументом в пользу политической гегемонии антипрусской коалиции. Среди прочего Фор пишет:

Un Philosophe couronné ecrivit des préceptes de bienfaisance, lors qu’entouré des trophées de la victoire, il versoit des larmes sur la mort des vaincus & sur la succès des vainqueurs. Souverains nécessaires au monde, Elizabeth, Therese & Louis, ressemblez-Vous toûjours à Vous-mêmes, Vous qui rassemblez à Marc-Aurele!

[Венчанный философ записывал уставы благодеяний, оплакивая в окружении победных трофеев судьбу побежденных и успех победителей. Властители, необходимые свету, Елизавета, Терезия и Людовик, будьте всегда подобны сами себе, вы, подобные Марку Аврелию!] (Faure 1760, 12)

Сравним с похвалами в адрес Марии Терезии в одном из публицистических изданий 1757 г.:

Unser jetziges Jahrhundert ist so glücklich, in dem verehrungswürdigsten Beyspiele der Kaiserin Königin Majestät ein lebendiges Muster aller derjenigen Tugenden zu erleben, durch welche der Kaiser Antonin, dieser Erhabene kenner aller fürstlichen Tugenden, die Größe eines Regenten auf das vollkomenste bezeichnet.

[Нынешнее столетие удостоилось счастья созерцать на достохвальнейшем примере ее величества императрицы-королевы живой образец всех тех добродетелей, при посредстве которых император Антонин, этот возвышенный знаток всех царских добродетелей, описывает наисовершеннейшим образом величие властителя.] (TKC 1757, 914)

Елизавета претендовала на равенство с императрицей Священной Римской империи и на место в числе добродетельных монархов-гегемонов, «благодетелей рода человеческого»; в одном публицистическом сочинении она фигурировала как «auguste Imperatrice si digne par ces vertus & par la sagesse de son gouvernement d’être alliée avec les maisons d’Autriche & de Bourbon» ([августейшая императрица, достойная по своим добродетелям и по своему мудрому правлению состоять в союзе с австрийским домом и домом Бурбонов] – Histoire 1758, 118). Милосердие Елизаветы (подтверждавшееся прославившим ее в Европе запретом на смертную казнь) признавали даже противники, как видно из пропрусской брошюры 1756 г.:

Toute l’Europe connoît les sentimens pacifiques de l’Imperatrice de Russie. Elle abhorre tellement le sang qu’elle ne fait pas seulement punir de mort les criminels, qui l’ont merité.

[Вся Европа знает миролюбие русской императрицы. Она так ненавидит кровопролитие, что даже не велит казнить преступников, которые этого заслуживают.] (Lettre 1756, XV)

В 1760 г. парижский адвокат Марешаль препровождал Елизавете похвальные стихи вместе с письмом, в котором говорилось: «Если великие Государи имеют пребывать в памяти у смертных, то какой Государь заслужил оного больше Вашего Величества. Вы есть одна в свете монархиня, которая нашла средства к Государствованию без пролития крови». В стихотворной части читаем:

Que ton exemple heureux apprenne à tous nos princes

Que tous doit concourrir au bien de leurs provinces <…>

Quelle gloire pour toi! Des grâces le modèle

L’est aussi des vertus; et ton âme immortelle

Veut rendre fortuné quiconque est ton sujet.

Que la paix de ton cœur soit encore l’objet.

[Пусть на твоем счастливом примере властители усвоят,

Что все должно стремиться к благу их стран <…>

Сколь прославишься ты! Образец прелестей

Есть также образец добродетелей; и твоя бессмертная душа

Желает осчастливить каждого твоего подданного.

Пусть к миру стремится твое сердце.]

(Марешаль 1995, 85–86)

Кенигсбергский профессор И. Г. Бок в оде 1758 г., обращенной к русской императрице и переведенной Ломоносовым, использовал ту же оппозицию, на которой строится ода Руссо:

Ты больше тщишься быть прямым добром вселенной,

Как слыть Монархиней, над всеми вознесенной <…>

(Ломоносов, VIII, 643)

Показательно, что Ломоносов в оде 1757 г., воспевая вступление России в «прусскую войну», считает нужным очертить общий облик русской и австрийской монархий:

О Ты, союзна Героиня

И сродна с нашею Богиня!

По Вас поборник Вышний Бог. <…>

Когда в Нем милость представляем,

Ему подобных видим Вас <…>

Правители, судьи, внушите,

Услыши вся словесна плоть,

Народы с трепетом внемлите:

Сие глаголет вам Господь

Святым Своим в Пророках духом <…>

«Храните праведны заслуги

И милуйте сирот и вдов,

Сердцам нелживым будьте други

И бедным истинный покров,

Присягу сохраняйте верно,

Приязнь к другам нелицемерно,

Отверзите просящим дверь,

Давайте страждущим отраду,

Трудам законную награду,

Взирайте на Петрову Дщерь.

В сей день для общаго примера

Ее на землю Я послал. <…>»

(Там же, 635–637)

Несколько публицистических сочинений, изданных в годы войны по воле русского двора, восхваляли милосердие Елизаветы и достоинства русского государственного строя. Ф. Г. Штрубе де Пирмонт, ученый юрист и сотрудник Коллегии иностранных дел в Петербурге (см. о нем: Пекарский 1870–1873, I, 671–689), выпустил в 1760 г. известные «Русские письма» («Lettres russiennes»), в которых обосновывал благотворность крепостного права и неограниченной монархии. Его книга, с которой тут же был выполнен рукописный русский перевод, венчалась панегириком Елизавете:

<….> ныне благополучно державствующ[ая] августейш[ая] монархин[я] <…> ото всех подданных своих не яко самодержца [sic], но за самаго с небеси от Бога на сохранение целой Империи дарованного ангела достойно и праведно почитается. Из сего можно усмотреть, что умеренность с милосердием монархов наших ту законную строгость всегда превосходила, которая действителному исполнению добродетелей их величества выше меры тесные пределы нанесть могла (Бугров, Киселев 2016, 408).

В 1758 г. в оккупированном русскими войсками прусском Кенигсберге профессор местного университета Якоб Фридрих Вернер произнес «Речь на высочайшее тезоименитство… о том, что Монаршее имя любовию к подданным безсмертие себе приобретает». В том же году эта речь была в русском переводе напечатана в «Ежемесячных сочинениях». Вернер прибегает к уже известному нам контрастному сравнению:

Сколь восхищают нас трели поющаго соловья после ужасного грому, столь чувствительно бывает милосердие Тита подданному, когда достоверная история добродетели и пороков, славы и безчестия Монарха представляет ему вид в ужас приводящаго Нерона. <…> Добродетель! Сие истинное достоинство монарха возбуждает в подданных любовь и почтение. <…> Сим образом изъявил я купно и радость повинующихся земель Российскому скипетру. Обрадованные сердца Российских подданных со все подданнейшею благодарностию воспоминают матерния благодеяния, щедрою Ея Величества рукою во все время достославного Ея правления оказанныя (Вернер 1758, 293–294).

Император Тит, который и в «Речи…» Вернера, и в оде Руссо упоминается в качестве образцового монарха, с начала елизаветинского царствования фигурировал в панегирической продукции в качестве идеального двойника императрицы. В честь ее коронации в 1742 г. была поставлена опера «Милосердие Титово», затем многократно повторявшаяся. Сумароков писал в 1761 г.: «Таков был Тит в Риме, такова Елисавета в России» (Сумароков 1787, II, 243–244), а в оде 1758 г. «о прусской войне» противопоставлял Фридриха, «нового Александра», Елизавете, «Российскому Титу» (Там же, 22–23; см.: Сумароков 2009, 263). Как можно заключить, русские переводы оды Руссо суммировали политическую риторику, легитимировавшую в глазах европейского общественного мнения эпохи Семилетней войны политические амбиции России и ее монархини.

VI

Вопрос о культурном и политическом статусе русской монархии, заостренный событиями Семилетней войны, имел первостепенное значение для самосознания русской словесности. Государственность и литература смыкались в понятии языка. В наброске «О нынешнем состоянии словесных наук в России» Ломоносов приводил в пример Францию, которая «привлекла к своему почитанию другие государства <…> очистив и украсив свой язык трудолюбием искусных писателей». Развертыванию разнообразных коннотаций этого понятия посвящена другая работа Ломоносова, относящаяся к числу значительнейших литературных манифестов этого времени, – «Предисловие о пользе книг церковных в российском языке» (1758). «Предисловие…» было, по всей видимости, написано по просьбе Шувалова и предваряло выпущенное Московским университетом «Собрание разных сочинений в стихах и в прозе» Ломоносова (см.: Ломоносов, VII, 892–893).

«Собрание разных сочинений» печаталось в числе первых изданий Московского университета под личным надзором Шувалова (документы по истории этого издания см.: Пенчко 1960). По предположению Е. С. Кулябко (1966, 104), «Предисловие…» соотносилось с литературной программой Московского университета и его недолговечного литературного общества. Действительно, оно заканчивалось апологией университета и его куратора:

Великая Москва, ободренная пением нового Парнаса, веселится своим сим украшением и показывает оное всем городам российским как вечный залог усердия к отечеству своего основателя, на которого бодрое попечение и усердное предстательство твердую надежду полагают российские музы о высочайшем покровительстве (Ломоносов, VII, 592).

Как подсказывает логика этого отрывка, ведущая от московского «Парнаса» к общим упованиям «российских муз», «Предисловие…» входило в серию университетских публикаций, которые отражали не ограничивавшуюся Москвой культурную политику Шувалова. Заключительная часть «Предисловия…» сплавляла традиционные и авторитетные доводы в пользу поощрения словесности с государственной риторикой елизаветинского царствования. Принятый Шуваловым и Ломоносовым взгляд подразумевал прямую зависимость между успехами словесности и государственным покровительством (см.: Анисимов 1987, 75). «Предисловие…» приписывает расцвет отечественной словесности заслугам монархов:

Подобное счастье оказалось нашему отечеству от просвещения Петрова и действительно настало и основалось щедротою великия его дщери. Ею ободренные в России словесные науки не дадут никогда притти в упадок российскому слову (Ломоносов, VII, 592).

Это вполне конвенциональное рассуждение близко соотносится с елизаветинской политической риторикой. Вопреки предшествующим историческим выкладкам о древности русского языка, «просвещение» России здесь относится к недавнему времени. Двусоставная схема цивилизационного процесса, начатого Петром I и завершенного Елизаветой, использовалась в апологиях ее царствования; процитируем еще раз «Анекдоты о Петре Великом» Вольтера:

<Pierre> ne sut jamais le français, qui est devenu depuis la langue de Pétersbourg sous l’impératrice Elisabeth, à mesure que ce pays s’est civilisé. <…> A présent on a dans Pétersbourg des comédiens français et des opéras italiens. La magnificence et le goût même ont en tout succédé à la barbarie.

[<Петр> не выучил французского, который стал с тех пор языком Петербурга императрицы Елизаветы, по мере того как эта страна цивилизовалась. <…> Теперь в Петербурге есть французские комедианты и итальянская опера. Великолепие и вкус во всем вытеснили варварство.] (Voltaire 46, 55, 68–69)

Как мы видели, идеология «французской партии» рассматривала изящные искусства как знак общего прогресса, уравнивающего Россию с прочими европейскими державами; в приведенных строках «Предисловия…» поощрение «словесных наук» также выступает атрибутом «просвещения». В сходных государственническо-прогрессистских категориях новейшая русская словесность рассматривалась в статье Домашнева «О стихотворстве», опубликованной в «Полезном увеселении» весной 1762 г.:

<…> как трудами <…> Петра Великаго, ум Россиян зделался отверст для всех наук: то нежность вкуса стала быть чувствуема, как скоро зачали чисто мыслить. Хорошее Стихотворство будучи всегда современно просвещенному рассуждению и тонкости вкуса, столь скоро просияло в России, сколь скоро сии дарования зделались нам обыкновенны. <…> В щастливое для наук владение бессмертной славы достойныя императрицы Елисаветы Первой стихотворство пришло в цветущее состояние в России. То, что видели Афины в самое благополучное время своей вольности; что видел Рим при Августе; что видела Италия при Льве Х; что видела Франция при Людовике XIV, увидела Россия во времена великия Елисаветы (Ефремов 1867, 190–191).

Перечисленные Домашневым имена августейших меценатов соответствуют четырем главным эпохам расцвета искусств, которые выделяла так называемая теория великих эпох, распространенная в историографии того времени. В частности, Вольтер во «Вступлении» к «Веку Людовика XIV» воспроизводил эту историческую схему и, как мы помним, вписывал в нее недавнее просвещение России. Вслед за Вольтером «теорию великих эпох» применял к России Сумароков в зачине цитированного выше стихотворения 1755 г. Можно заключить, что фоном для антикизирующей «помпезной риторики» (Пиккио 1992, 146) заключительных абзацев «Предисловия…» служил современный автору язык политической публицистики и апологетики. Задачей словесности Ломоносов провозглашает прославление монархии:

Сие краткое напоминание довольно к движению ревности в тех, которые к прославлению отечества природным языком усердствуют, ведая, что с падением оного без искусных в нем писателей немало затмится слава всего народа. Где древний язык ишпанский, галский, британский и другие с делами оных народов? Не упоминаю о тех, которые в прочих частях света у безграмотных жителей во многие веки чрез преселения и войны разрушились. Бывали и там герои, бывали отменные дела в обществах, бывали чудные в натуре явления, но все в глубоком неведении погрузились. Гораций говорит:

Герои были до Атрида,

Но древность скрыла их от нас,

Что дел их не оставил вида

Бессмертный стихотворцев глас.

Счастливы греки и римляне перед всеми древними европейскими народами, ибо хотя их владения разрушились и языки из общенародного употребления вышли, однако из самых развалин, сквозь дым, сквозь звуки в отдаленных веках слышен громкий голос писателей, проповедующих дела своих героев, которых люблением и покровительством ободрены были превозносить их купно с отечеством <…> (Ломоносов, VII, 591–592).

Использованная здесь топическая конструкция регулярно применялась для государственнической легитимации «наук». В 1747 г. Елизавета даровала Академии наук устав; по этому поводу давался фейерверк, и в «Изъяснении…» к нему провозглашалось:

К дальнейшему распространению оных [наук] не доставало токмо того, чтоб определить им пристойное по великости Империи содержание; но великая наша Матерь Отечества не оставила о том ни попечения, ни потребнаго на то иждивения не пожалела; и для того все верные подданные воображают себе наперед достойнейшее прославление Ея имени в вечные роды: ибо великия дела без помощи наук и художеств от забвения сохранены и бессмертными учинены быть не могут. Дела отдаленных от наук народов с их веком умирают <…> (Старикова 2005, 451).

Независимо от русских источников к такой же аргументации прибегал в 1761 г. Гельвеций, прославлявший в ответном письме к Шувалову избранную им роль мецената:

Вспомните, что сами наименования бесконечного множества могущественнейших народов погребены под развалинами их столиц, а благодаря вам наименование «русский» уцелеет, быть может, и тогда, когда самая держава ваша будет разрушена временем. Если бы греки были только победителями в войнах с Азией, их имя было бы уже забыто: той данью восторга, которую мы с благодарностью им платим, они обязаны тем памятникам, которые ими воздвигнуты науке и искусству. Мы и посейчас наслаждаемся тем, что создано благородными талантами Рима, в воздаяние Меценату и Августу за оказанное ими покровительство. Бессмертными творениями Горация и Вергилия мы обязаны именно этому покровительству. Вы пойдете по их стопам, поощряя ученых вашей родины (ЛН 1937, 269–270).

Ср. в «Предисловии…»:

Станут читать самые отдаленные веки великие дела Петрова и Елисаветина веку и, равно как мы, чувствовать сердечные движения. Как не быть ныне Виргилиям и Горациям? Царствует Августа Елисавета; имеем знатных и Меценату подобных предстателей, чрез которых ходатайство ея отеческий град снабден новыми приращениями наук и художеств (Ломоносов, VII, 592).

В этом же письме Гельвеций советовал Шувалову, как обустроить ученое общество. Символическая апроприация языка как атрибута политического (в том числе внешнеполитического) могущества входила в число важнейших культурных задач Французской академии и других королевских академий Европы (см.: Krüger 1996, 369–371; Stenzel 1996, 428–429). Вышедший при Московском университете в 1759 г. в русском переводе педагогический труд Локка «О воспитании детей» содержал похвалы Французской академии, созданной для поощрения «тех, кои стараются о совершении своего языка» и способствовавшей тому, что французы «далеко распространили <…> язык свой» (Локк 1759, II, 206–207). «Предисловие…», манифест шуваловской культурной политики, сосредоточивало лейтмотивы академической идеологии. К ее общим местам принадлежала и процитированная Ломоносовым строфа Горация (см.: Leigh 2001, 39). В частности, она парафразировалась в речи маркиза д’Аржанса «О пользе академий и ученых обществ» («Sur l’Utilité des Académies et des Sociétés Littéraires», 1743), изъяснявшей государственнический подтекст предпринятого Фридрихом II обновления Берлинской академии:

Les Héros, les Conquérans, les Princes justes & éclairés sentent, mieux que les autres Hommes, les services essentiels qu’ils peuvent recevoir des Gens de Lettres. S’il n’y avoit point eu d’Historiens, on ignoreroit peut-être aujourdhuy qu’Alexandre eut existé. Combien de Héros n’y a-t-il pas eu avant Achille & Ulisse, dont les noms sont dans un éternel oubly, pour n’avoir pas eu un Homere, qui ait éternisé leurs Actions? Aussi voyons-nous que tous les Princes véritablement grands, ont aimé, protegé, & meme très souvent cultivé les Sciences.

[Герои, завоеватели, владыки справедливые и просвещенные лучше прочих понимают важность услуг, которые им могут оказать литераторы. Если бы не было историков, быть может, ныне не знали бы о существовании Александра. Сколько было до Ахилла и Улисса героев, чьи имена канули в вечном забвении, ибо не было у них Гомера, увековечившего их свершения? Посему видим, что все истинно великие владетели любили науки, покровительствовали им и часто даже самолично занимались ими.] (Argens 1744, 95–96)

Опыт Пруссии и ее короля не был безразличен русской элите, несмотря даже на войну и подчеркнутую неприязнь императрицы к Фридриху. Елизавета позволяла себе не терпеть разговоров «ни о Прусском короле, ни о Вольтере, <…> ни о французских манерах, ни о науках» (Екатерина 1989, 549), однако эта прихоть, увязывавшая имя Фридриха с «науками», подчеркивала «от противного» его пропагандистский успех. На фоне действительных политических достижений Пруссии и речь д’Аржанса, и трактат «Анти-Макиавелли», на который Штрубе де Пирмонт сочувственно ссылался даже в годы войны, именуя его автора «великим в наше время монархом» (Бугров, Киселев 2016, 365), убедительно доказывали важность «наук» для символического статуса державы в рамках европейской системы.

VII

Фрагмент «О нынешнем состоянии словесных наук в России» (отброшенное заглавие: «О чистоте российского штиля») можно счесть первым приступом Ломоносова к работе над задуманным предисловием к собранию своих сочинений: оба текста обосновывают государственную пользу «словесных наук», в том числе на примере древних народов, и возводят достоинства русского языка к «церковным книгам» (в черновом наброске: «книгам, в прошлые веки писанным» – VII, 581–582; о предполагавшемся продолжении наброска см.: Гуковский 1962б, 72–74). Последний тезис занимает центральное место в «Предисловии…», которое, как точно формулирует Х. Кайперт, представляло собой «не столько трактат по стилистике, сколько похвалу русскому языку» (Keipert 1991, 89):

Сие богатство больше всего приобретено купно с греческим христианским законом, когда церковные книги переведены с греческого языка на славенский для славословия божия. <…> Ясно сие видеть можно вникнувшим в книги церковные на славенском языке, коль много мы от переводу ветхого и нового завета, поучений отеческих, духовных песней Дамаскиновых и других творцов канонов видим в славенском языке греческого изобилия и оттуду умножаем довольство российского слова, которое и собственным своим достатком велико и к приятию греческих красот посредством славенского сродно. <…> Справедливость сего доказывается сравнением российского языка с другими, ему сродными. Поляки, преклонясь издавна в католицкую веру, отправляют службу по своему обряду на латинском языке, на котором их стихи и молитвы сочинены во времена варварские по большой части от худых авторов, и потому ни из Греции, ни от Рима не могли снискать подобных преимуществ, каковы в нашем языке от греческого приобретены. Немецкий язык по то время был убог, прост и бессилен, пока в служении употреблялся язык латинский. Но как немецкий народ стал священные книги читать и службу слушать на своем языке, тогда богатство его умножилось, и произошли искусные писатели. Напротив того, в католицких областях, где только одну латынь, и то варварскую, в служении употребляют, подобного успеха в чистоте немецкого языка не находим (Ломоносов, VII, 587–588).

На основании общей традиции церковной письменности Ломоносов постулирует культурное единство православных славян:

Подтверждается вышеупомянутое наше преимущество живущими за Дунаем народами славенского поколения, которые греческого исповедания держатся, ибо хотя разделены от нас иноплеменными языками, однако для употребления славенских книг церковных говорят языком, россиянам довольно вразумительным <…> По времени ж рассуждая, видим, что российский язык от владения Владимирова до нынешнего веку, больше семисот лет, не столько отменился <…> (Там же, 590).

В работе, положившей начало политическому истолкованию «Предисловия…», Р. Пиккио указывает, что ломоносовский культурный «эллинизм» привит к «старинному древу историософских тезисов, уже обобщенных однажды в формуле „Москва – Третий Рим“». По заключению исследователя, «основной пафос этого „Предисловия“ – в конфессиональном патриотизме, ось которого – традиционное русскоцентристское видение славянской православной эйкумены (более или менее прямой наследницы христианской Византийской империи)». Пиккио устанавливает, что в «Предисловии…» речь идет не столько о «литературной норме русского языка», сколько о «той функции древнего языка православно-славянской общности (Slavia Orthodoxa), которая может стать инструментом имперской миссии <…> новой России» (Пиккио 1992, 147–149). Такой взгляд на историческую роль «славенского языка» (Пиккио именует его «протопанславизмом») имел свою традицию в русской имперской рефлексии и был, в частности, сформулирован Татищевым в 41–42‐й главах первой части «Истории Российской», озаглавленных «Язык славенской и разность наречей» и «О умножении и умалении славян и языка»:

<…> наши от 863‐го Мефодием и Кириллом переведенные книги <…> во всех славенских народах греческаго исповедывания употребляемы, ибо печатанных в России каждогодно немалое число в Болгарию, Долматию, Славонию и пр. вывозят. <…> Стрыковский <…> и с ним протчие польские писатели мнят быть в Руси целу древнему славенскому языку <…> Сие так далеко за истину почесть можно, что у нас книги церковные, как выше сказано, от 9‐го ста по Христе язык славенской частию сохраняют, а поляки свой язык <…> много переменили. <…> папежская великая власть и коварный вымысл к содержанию народа в темноте неведения и суеверствах употреблением в богослужении единственно латинского языка, наипаче оной разпространили <…> Даже некоторые благоразумные государи, усмотря такую их противобожную власть, опровергнули. <…> Из всех славенских областей русские государи наиболее всех разпространением и умножением языка славенского славу свою показали <…> На юг великие и славные государства Болгорское, Сербское и другие, под власть турецкую пришед, весьма умалились и умаляются <…> (Татищев 1994, 341–344).

Процитированные главы представляют собой, по всей видимости, прямой источник «Предисловия…». Составлявшаяся в 1740‐х гг. «История Российская» Татищева не была еще напечатана, но ходила в списках в придворном кругу; рукопись первой и второй частей одно время была в собрании Шувалова (см.: Там же, 38). В 1749 г. Ломоносов по просьбе Татищева написал посвящение к первому тому «Истории…» (см.: Ломоносов, VI, 15–16, 545–546). Во второй половине 1750‐х гг. он внимательно изучал этот том для работы над собственной «Древней российской историей», заказанной ему Шуваловым и готовившейся к печати летом–осенью 1758 г., одновременно с «Предисловием…» (см.: Там же, 572–575). Список татищевской «Истории…» Ломоносов держал у себя с 1757 г.; сохранились его пометы на рукописи начальной части этого труда (см.: Коровин 1961, 238–239; Кулябко, Бешенковский 1975, 136–138)[21]. Идея православной империи, составлявшая фон для исторических построений Татищева и Ломоносова, фигурировала в идеологическом репертуаре и сказывалась в реальной политике елизаветинского царствования (см.: Liechtenhan 2007, 271–287). В 1742 г. епископ нижегородский Димитрий Сеченов говорил в проповеди:

Кому неизвестно как было Бог Россию прославил, как было в ней силу свою удивил. Россия аки некий прекрасный вертоград истинною верою, твердым благочестием, благими делы, христианским житием, победами над враги от Бога данными процветала <…> братии нашей православным христианом под рукою агарянскою и еретическою сущим: где было прибежище; в России. <…> Аще кто от врагов православия поносит руганием пленнаго брата нашего, оставил вас Бог, где вера ваша свободно славится, где царство ваше. Абие аки некиим оружием защищается, слыши, или не веси: в России, православие прославляется. В России, благочестивии Царие царствуют (Сеченов 1742, 11–12).

В замечании Ломоносова о «живущих за Дунаем народах славенского поколения» Р. Пиккио с полным основанием усматривает «хорошо развитую международную политическую перспективу» (Пиккио 1992, 149). Елизавета покровительствовала православным, «под рукою агарянскою и еретическою сущим», то есть проживавшим на турецких и австрийских территориях. В начале 1762 г. русский представитель в союзной Вене и близкий друг Шувалова И. Г. Чернышев писал ему, получив известие об улучшении здоровья императрицы:

Помилуй ее Бог, помилуй Бог народ ея, или лутче сказать помилуй все християнство <…> Получа оное известие сегодни перед обеднею, велел благодарной молебен петь, и сказать оною радость множеству Грекам и Кроатам, которые к оной прихожане; с каким удовольствием приметили, что их радость и усердное моление почти нашему не уступало (Письма 1869, 1799).

Уже встречавшаяся нам формула гегемонии над «всем христианством» разворачивается здесь в сакрализованный образ русской монархии, объединяющей в благочестивом порыве все православные народы. Составленная в Петербурге в конце Семилетней войны дипломатическая записка подчеркивала пристрастие православных подданных Порты к русскому двору, «защитнику всех православных в Леванте» («protectrice de tous les grecs du Levant»), основанное на «единстве веры» («uniformité de réligion» – РГАДА. Ф. 1261. Оп. 1. Ед. хр. 312. Л. 3). Строганов писал отцу из Италии в 1755 г.: «<…> все греки <…> одногласно говорят, что своею владетелницею почитают нашу всемилостивейшую государыню» (Строганов 2005, 46).

Идея православной империи подразумевала противостояние с Оттоманской Портой, и, хотя Елизавета на протяжении всего своего царствования избегала вооруженного конфликта, его возможность стала обсуждаться в годы Семилетней войны (см.: Liechtenhan 2004, 38–40). Россия и Австрия опасались выступления Турции на стороне Англии и Пруссии (см., напр.: Переписка 1909, 21). Фридрих в одном из памфлетов военного времени предсказывал, что Россия и Австрия смогут «одолеть потомков Сулиманов и Магометов» («accabler les descendants des Soliman et des Mahomet» – Friedrich 1850, 87). В те же годы автор посвященного Шувалову «Апофеоза Петра Великого» напоминал, как Петр «метал молнии в ужасного дракона, который <…> охватил своим хвостом сто священных городов, откуда исходили когда-то божественные законы» («<…> lança la foudre contre ce dragon terrible qui <…> embrasse de sa queue cent villes sacrées d’où émanoient autrefois les loix divines» – Apothéose 1964, 86). Здесь парафразируются строки из ломоносовской оды 1754 г.: «Там вкруг облег Дракон ужасный, / Места святы, места прекрасны» (Ломоносов, VIII, 562; о судьбе этого идеологического комплекса в екатерининское царствование см.: Зорин 2001, 31–64).

Рассматривая в «турецкой» перспективе русскую внешнюю политику эпохи Семилетней войны, Ф. Д. Лиштенан приходит к выводу, что эта война «имела в России важное религиозное измерение» (Liechtenhan 2004, 40). Второстепенный для второй половины 1750‐х гг. «турецкий вопрос» был увязан с определенным взглядом на политический статус России, сопутствовавшим императорскому титулу ее монархов. Хорошо известно, что этот титул символизировал «византийскую» модель власти, объединявшую государственный авторитет с религиозным (см.: Живов, Успенский 1996; Madariaga 1998, 34–39). Елизавета, последовательно добивавшаяся от европейских держав признания своего императорского статуса, охотно использовала религиозные мотивы во внешнеполитической риторике эпохи Семилетней войны. Она опиралась на тезис союзников о том, что антипрусская коалиция создана на благо «всего християнства», и представляла Семилетнюю войну своего рода крестовым походом. Высочайший манифест о вступлении в войну призывал подданных возносить «с Нами усердныя к Всевышшему молитвы, да Его всемогущая Десница защитит праведное дело» (ПСЗ XIV, 787–788). Императрица объявляла иностранным представителям, что действия Фридриха не заслуживают «благословения Господня» (цит. по: Щепкин 1902, 242) и что она намерена сделать прусского короля хорошим христианином (см.: Recueil 1890, 83). Главнокомандующий В. В. Фермор, осведомленный о настроениях при дворе, заказал своему пастору проповедь на слова: «Се скиния Божия с человеки, и вселится с ними, и тии людие Его будут, и сам Бог будет с ними, Бог их» (Откр. 21:3; см.: Теге 1864, 279) – тем самым сближая русское войско с божьим воинством. Эта топика нашла отражение и в одической поэзии: так, в «Оде… Елисавете Петровне… на день восшествия на престол… 1759 года…» (М., [1759], без паг.) А. Карина читаем:

С весельем армия гласила,

Что сам Господь ей помогал <…>

На фоне такого рода политической риторики можно выявить «патриотическую установку», которую Кайперт предлагает искать в историко-лингвистических выкладках «Предисловия…» (Кайперт 1995, 31). О ней свидетельствует, в частности, письмо Шувалова Вольтеру от 3 августа 1759 г., сопровождавшее французский перевод ломоносовского «Слова похвального… Петру Великому» (1755) и варьировавшее темы «Предисловия…»:

Je vous asseure Monsieur que cet original de mr. le professeur Lomonosoff, est très éloquent et très laconique. <…> Il servira au moins Monsieur à vous donner une idée de notre langue et de sa construction, vous verrés qu’elle n’est point à beaucoup près si pauvre que nous l’anonce l’histoire de Brandebourg, qui dit que nous n’avons point des mots pour exprimer l’honneur et la vertu. Plusieurs livres grecs ancienement traduits en notre langue, tels que St. Jean Chrisostome, St. Gregoire etc. suffisent pour démentir cette opinion <…>

[Я уверяю Вас, сударь, что это творение профессора Ломоносова очень красноречиво и лаконично. <…> По крайней мере оно даст Вам, сударь, представление о нашем языке и его устройстве. Вы увидите, что он далеко не столь беден, как сообщает нам история Бранденбурга, где говорится, будто у нас нет слов для чести и добродетели. Достаточно упомянуть многие греческие книги, переведенные в древности на наш язык, такие как Иоанн Златоуст и Св. Григорий, чтобы опровергнуть это мнение <…>] (Voltaire 104, 307, D8429)

Вольтер в этот момент работал над заказанной ему Шуваловым историей Петра Великого, которая, как уже многократно указывалось, «являлась звеном <…> в цепи пропагандистских и контрпропагандистских акций русского двора» эпохи Семилетней войны (Ржеуцкий, Сомов 1998, 233; см. также: Nivière 2000, 386; Voltaire 46, 118–119). Ломоносовское «Слово…» стояло в общем ряду с другими материалами, пересылавшимися Вольтеру из Петербурга (см.: Прийма 1958; Voltaire 46, 116–118). С политическими обстоятельствами и публицистическими дебатами этих лет соотносится и оспариваемое Шуваловым суждение из «истории Бранденбурга» – исторического труда Фридриха II «Mémoires pour servir à l’histoire de la maison de Brandebourg» (1751). Рассказывая о поддержке, оказанной в ходе Северной войны русской армией во главе с Меншиковым его отцу, королю Фридриху Вильгельму, августейший историк пишет:

<…> le Roi <…> donna une seigneurie et une bague de grand prix à Menschikoff, qui aurait peut-être vendu son maître, si le Roi avait voulu l’acheter. <…> Lui et toute cette nation étaient si barbares, qu’il ne se trouvait dans cette langue aucune expression qui signifiât l’honneur et la bonne foi.

[<…> король <…> пожаловал поместье и дорогой перстень Меншикову, который, вероятно, продал бы ему своего господина, если бы король захотел. <…> Он был таким же варваром, как и весь этот народ, не имевший в своем языке понятий чести и верности.] (Friedrich 1846, 150)

Последняя фраза (согласно указанию М. Мерво, появившаяся в печати только в 1757 г., – см.: Voltaire 46, 117) воспроизводила общее место, кочевавшее по отчетам путешественников, дипломатическим донесениям и философским работам. В то же время суждение Фридриха о Меншикове могло сопоставляться с конкретными происшествиями Семилетней войны: в 1757 г. командующий русскими войсками С. Ф. Апраксин был отозван в Петербург по подозрению в государственной измене и умер под следствием, в 1759 г. такие же обвинения выдвигались в адрес его преемника Фермора. Неудивительно, что выпад короля отзывался в риторике его подданных; в одном из прусских памфлетов 1758 г. говорится о русских войсках:

Waren es Feinde, die einen Begrif von der wahren Ehre hatten? <…> Nothwendig müßet ihr die Tugend, die Religion und das Gewißen nicht einmal dem Namen nach kennen. <…> Niemals müßet ihr einen Gott geglaubet; oder an ein künftiges Gericht gedacht haben; weil eure Thaten für Menschen viel zu unmenschlich, für Tugendhafte viel zu schändlich, für Großmüthige viel zu rachgierig, für Verehrer einer Gottheit viel zu gottlos, für Christen aber viel zu blutig sind.

[Имели ли эти враги понятие об истинной чести? <…> Несомненно, добродетель, вера и совесть неизвестны вам даже по именам <…> Никогда не веровали вы в бога и не боялись грядущего суда, ибо деяния ваши для людей слишком бесчеловечны, для добродетельных слишком мерзостны, для великодушных слишком мстительны, для почитателей божества слишком безбожны, а для христиан слишком кровожадны.] (Wegener 1758, 12–13)

Приуроченные к конкретным эпизодам войны обвинения русских войск в жестокости основывались на старинных укоренившихся представлениях о «русских варварах». Берлинский проповедник посвятил особое рассуждение безбожию России:

Wo liegt die Quelle dieser Wuth? – In nichts anders als in dem leeren Raum der rechten und lebendigen Erkänntniß Gottes. <…> Eben aus diesem Grunde ist der Hottentot ein Hottentot, der Cannibale ein Cannibale! <…> Man weiß, daß überhaupt im Rußischen Reich, das Licht reiner Erkänntniß, noch mit vieler dicker Finsterniß umnebelt sei. Unter dem gemeinen Volke herrschet die größeste Unwissenheit, und es mag bey den meisten Vornehmen wohl noch nicht besser sein.

[В чем источник этого неистовства? – Ни в чем другом, как в отсутствии истинного и живого познания господа. <…> Именно это делает готтентота готтентотом, каннибала каннибалом! <…> Известно, что вообще в русском государстве свет чистого познания затуманен еще глубокой тьмой. Среди простого народа господствует величайшее невежество, и среди большинства высоких особ дело вряд ли обстоит намного лучше.] (Ortmann 1759, 296)

На этом фоне следует рассматривать отзыв о Ломоносове и «нашем языке» в письме Шувалова Вольтеру. Прославляя русскую монархию, Штрубе де Пирмонт доказывал наличие в русском языке слова «честь» (Tschest) и хвалил «стихотворною наукою в особливую славу пришедшего господина Ломоносова» (Strube de Piermont 1978, 151, 248; Бугров, Киселев 2016, 378, 402). Сходным образом покровитель Штрубе Шувалов приводил разработанную Ломоносовым конфессиональную генеалогию русской словесности в подтверждение политико-религиозного достоинства Российской империи.

VIII

Важным следствием появления «единой государственной культуры», подчиняющей себе «и светскую, и духовную сферу», была реабилитация «церковного языка» в светской сфере (Живов 1996, 368–369). Татищев увязывал успех языков – латыни, греческого, французского и славянского – с «мудростию и тсчанием высочайших правительств» и в этой перспективе очерчивал в главе «Язык славенской и разность наречей» длинную генеалогию русской словесности. От «Мефодием и Кириллом переведенных книг», в числе которых названы «псалтирь, евангелие и октоих», она ведет к «преизрядным книгам» новейшего времени: «<…> особливо же господина профессора Ломоносова изданная Реторика и другие, яко же Тредиаковского и господина Сумарокова стихотворные, хвалы достойны» (Татищев 1994, 341–342)[22].

Такой взгляд на истоки современной русской словесности и ее языка культивировался в придворных кругах елизаветинского времени и был, в частности, сформулирован в работах Тредиаковского 1740–1750‐х гг. В статье «Об окончании прилагательных…» (1755) Тредиаковский, предвосхищая лексико-стилистические рекомендации ломоносовского «Предисловия…» и его культурно-патриотическую патетику, прямо соотносит отечественную словесность («красные сочинения», belles lettres) со «славенской» письменностью:

<…> у нас <…> красное сочинение есть <…> изряднейшее употребление <…> подобное больше книжному Славенскому <…> сие всеобщим у нас правилом названо быть может, что «кто ближе подходит писанием гражданским к Славенскому языку, или, кто больше славенских обыкновенных и всех ведомых слов употребляет, тот у нас и не подло пишет, и есть лучший писец». Не дружеский разговор (la conversation) у нас правилом писания; но книжный церьковный язык (la tribune), который равно в духовном обществе есть живущим, как и беседный в гражданстве. Великое наше счастие в сем, пред многими Европейскими народами! (Тредиаковский 1865, 109)

В специальной работе о лингвистических воззрениях Тредиаковского Б. А. Успенский отрицает связь славянизирующей программы с культурной идеологией «высшего (аристократического) общества» (Успенский 2008, 190–194). Между тем эта связь подчеркивается в «Разговоре… об ортографии» (1748), где идеальный собеседник автора, прогуливающегося «блиско Катерин-Гофа», признается, что «он почитай всегда, по должности своей, при дворе и с придворными; а когда ему есть время, то он больше дома пребывает, и сидит над книгами. Впрочем, кроме церькви, ни на каких публичных местах, как то на плошчади, на рынках <…> никогда от роду не бывал» (Тредиаковский 1849, III, 213; курсив наш. – К. О.; см.: Живов 2017, 1028–1029). Литературная программа, воплощенная в этой собирательной фигуре, подкрепляется социальным авторитетом вполне реальных «знаменитейшего воспитания» и «благородныя крови особ» (Тредиаковский 1849, III, без паг.), которым посвящена книга Тредиаковского, – нескольких вельмож, оплативших в складчину издание «Разговора об ортографии»[23]. В их число входил Панин; Воронцов сообщал ему свою «великодушную рефлексию» о «Разговоре…» (АВ VII, 459–460). Мы уже цитировали фразу Панина из инструкции для воспитания Павла:

Что касается о добром научении собственнаго нашего языка хотяб Россия еще и не имела Ломоносовых и Сумароковых, тоб, при обучении закона, чтение и одной древняго писания псалтири, уже отчасти оное исполнило (Панин 1882, 318).

Понятие «собственного нашего языка» Панин равно распространяет на Псалтырь и на сочинения «Ломоносовых и Сумароковых». Сходный взгляд на язык и литературу разворачивается в «Предисловии о пользе книг церковных», предпосланном «Собранию разных сочинений» Ломоносова и утверждавшем образцовый статус его поэтического корпуса:

Рассудив таковую пользу от книг церковных славенских в российском языке, всем любителям отечественного слова беспристрастно объявляю и дружелюбно советую, уверясь собственным своим искусством, дабы с прилежанием читали все церковные книги <…> Таким старательным и осторожным употреблением сродного нам коренного славенского языка купно с российским отвратятся дикие и странные слова нелепости, входящие к нам из чужих языков, заимствующих себе красоту из греческого, и то еще чрез латинский. <…> Сие все показанным способом пресечется, и российский язык в полной силе, красоте и богатстве переменам и упадку не подвержен утвердится, коль долго церковь российская славословием божиим на славенском языке украшаться будет. Сие краткое напоминание довольно к движению ревности в тех, которые к прославлению отечества природным языком усердствуют, ведая, что с падением оного без искусных в нем писателей немало затмится слава всего народа (Ломоносов, VII, 590–591).

Рекомендации о применении церковнославянской лексики вписаны здесь в многосоставную картину отношений монархии, церкви и светской словесности. Устойчивость славянского богослужения выступает моделью для имперской вечности, создаваемой усилиями светских авторов, «которые к прославлению отечества природным языком усердствуют». В ломоносовской истории языка обнаруживаются, таким образом, очертания имперской секуляризации[24].

«Предисловие о пользе книг церковных» вписано в обширную традицию рассуждений, устанавливавших прямую и обоюдную связь между государственностью и языком, средоточием национальной культуры (см., напр.: Huber 1984, 248–253). Такой взгляд был сформулирован, в частности, в работах Лейбница «Необязательные размышления касательно использования и усовершенствования немецкого языка» («Unvorgreifliche Gedanken, betreffend die Ausübung und Verbesserung der deutschen Sprache», 1697) и «Воззвание к немцам, дабы лучше упражнять свой разум и язык» («Ermahnung an die Teutsche, ihren Verstand und Sprache beßer zu üben…», 1682–1683; о немецких истоках лингвистической рефлексии «Предисловия…» см.: Keipert 1991, 86–89; Кайперт 1995, 32–34). Оба этих сочинения Лейбница стояли в прямой связи с его проектами немецкой академии. Первое из этих было опубликовано в 1717 г. и в 1732 г. перепечатано Готшедом в хорошо известном Ломоносову журнале «Beiträge zur critischen Historie der deutschen Sprache» (см.: Leibniz 1983, 79, 123). В обеих статьях успехи немецкого языка увязываются с политическим и религиозным престижем Священной Римской империи. В «Воззвании…» читаем:

Die Mayestät unsers Kaysers und der teutschen Nation hoheit wird von allen Völkern annoch erkennet <…> Er ist das weltliche Haupt der Christenheit, und der allgemeinen Kirche Vorsteher. <…> Gott werde einen Weg zu unser Wohlfart finden, und dieses Reich, so der Christenheit Hauptfeste ist, gnädiglich erhalten <…> Ich kan auch nicht glauben, daß müglich sey die Heilige Schrifft in einiger Sprache zierlicher zu dolmetschen, als wir sie in Teutsch haben. So offt ich die Offenbahrung auch in Teutsch lese, werde ich gleichsam entzücket und finde nicht nur in den göttlichen Gedancken ein hohen prophetischen Geist, sondern auch in den Worthen selbst eine recht heroische und, wenn ich so sagen darff, Virgilianische Majestät. <…> [B]ey denen Völckern, deren Glück und Hofnung blühet, die Liebe des Vaterlandes, die Ehre der Nation, die Belohnung der Tugend, ein gleichsam erlaüchteter Verstand und dahehr fließende Sprachrichtigkeit sogar bis auf den gemeinen Man herabgestiegen, und fast durchgehendts sich spüren lasse.

[Величие нашего императора и высокое достоинство немецкой нации еще признается всеми народами <…> Он светский глава христианства и предстоятель всеобщей церкви. <…> Господь сумеет найти путь к нашему благополучию и милостиво оборонит эту империю, главную твердыню христианства. <…> Я не верю, чтобы возможно было священное писание на какой-либо язык перевести великолепнее, чем оно переведено на немецкий. Когда ни читаю я Откровение по-немецки, я словно воспаряю и нахожу не только в божественных мыслях высокий пророческий дух, но и в самых словах истинно героическое и, если позволительно так выразиться, вергилианское величие. <…> [У] тех народов, где процветают счастье и надежда, – там любовь к отечеству, честь нации, вознаграждение добродетели, просвещенный разум и проистекающая отсюда правильность языка нисходят даже к простолюдинам и являются почти повсеместно.] (Leibniz 1846, 4, 16, 18, 22–23)

Как и Лейбниц, Ломоносов в «Предисловии…» соотносит судьбу «природного языка» со «славой всего народа», уточняя, что речь идет о «великих делах Петрова и Елисаветина веку» (Ломоносов, VII, 591–592). В «Необязательных размышлениях…» Лейбниц прославляет «великие ниспосланные господом победы» («große von Gott verliehene Siege» – Leibniz 1983, 6) немцев, в том числе победы над турками, как символический аналог их культурных свершений. Сходная аналогия лежала в подтексте шуваловского письма к Вольтеру. В 1761 г. чуткий к настроениям фаворита Вольтер намеревался адресовать ему такой комплимент: «<…> у вас уже давно существуют там научные учреждения и великолепные театры, а наряду с этим воины ваши снискивают себе славу на берегах Одера и Эльбы» (ЛН 1937, 28). Как и у Лейбница, в письме Шувалова успехи языка выступают свидетельствами «добродетели» и «чести нации». И у Ломоносова, и у Лейбница причастность «природного языка» к священной традиции, воплощенная в библейских переводах, подкрепляет сакральный статус национальной империи. Сходным образом Тредиаковский в посвященном Воронцову «Слове о богатом, различном, искусном и несхотственном витийстве» (1745) утверждал, что Елизавета «не хочет другаго языка, кроме того, которым <…> Богу благочестивейшая молится, Закон христианнейшая защищает, Веру православнейшая исповедует <…> Славу своея Империи достойнешая расширяет» (Тредиаковский 1849, 581). Лейбниц, усматривавший «героическое и вергилианское величие» в языке немецкой Библии, и Ломоносов, заявлявший о преемственности «славенской» книжности по отношению к «древним Гомерам, Пиндарам» (Ломоносов, VII, 587), равно усваивали язык священных текстов политической апологетике «в неоклассическом и имперском духе» (Пиккио 1992, 147).

Не только идеология, но и медиальная организация торжественной оды, ее «речевая установка» (Тынянов 1977), определяется в «Предисловии…» символической конструкцией империи. Необходимость славянизмов для одического поэта Ломоносов объясняет так:

По важности освященного места церкви божией и для древности чувствуем в себе к славенскому языку некоторое особливое почитание, чем великолепные сочинитель мысли сугубо возвысит (Ломоносов, VII, 591).

Заимствуя лексическое богатство церковнославянской Библии, поэзия претендует на медиальную действенность литургии, «славословия божия на славенском языке». Ломоносовская теория поэзии опирается здесь на архетипы политико-богословского мышления. Вслед за Карлом Шмиттом и Канторовичем Дж. Агамбен подчеркивает «юридическое обоснование „литургического“ – то есть публичного и „политического“ – характера христианской церковной службы. Термин leitourgia <…> этимологически обозначает „общественное служение“, и Церковь всегда стремилась подчеркнуть публичный характер литургического богопочитания <…>» (Агамбен 2018, 290). Литургия есть извод аккламации, представляющей собой «восклицание одобрения <…> выкрикиваемое толпой в определенных обстоятельствах», в котором Шмитт видит основополагающий момент «всякой политической общности» (Там же, 282, 287). «Истоки имперской идеологии» должны быть описаны в таком случае через «историю аккламации, в которой литургические и светские элементы были неразрывно переплетены друг с другом» (Там же, 319). В ломоносовском «Предисловии…» новая светская поэзия предстает той медиальной формой, в которой политическое измерение литургического обряда обнаруживается и апроприируется в интересах секулярной империи. Силами поэзии, искусства манипуляции общественным аффектом, «особливое почитание» русской публики к «освященному месту церкви божией» переадресуется – вместе с самим жестом аккламации – императорскому культу «Августы Елисаветы» (Ломоносов, VII, 592; см.: Ram 2003, 53–54).

«Предисловие о пользе книг церковных» заключает в себе, таким образом, не только стилистические рекомендации и жанровую теорию оды, но и модель имперского монархического сообщества как своего рода аффективной публичной сферы. Ломоносов не был здесь одинок. Еще Гоббс в «Левиафане» основывал политический порядок на полурелигиозном почитании (worship), которое государство должно внушать своим подданным при помощи религии и искусства.

Представления такого рода были востребованы в немецкой словесности в эпоху Семилетней войны, поставившей на грань гибели несколько немецких монархий. В Российской империи они были артикулированы в полузабытом с тех пор сочинении знаменитого впоследствии автора. В 1765 г., через семь лет после выхода ломоносовского «Собрания», И. Г. Гердер, в ту пору сотрудник соборной школы в Риге, опубликовал речь «Есть ли у нас еще публика и отечество древних?» («Haben wir noch jetzt das Publikum und Vaterland der Alten?»). Она была приурочена к открытию нового здания суда и предполагавшемуся высочайшему прибытию Екатерины II и сопровождалась одой в похвалу отечеству и императрице, одной из нескольких рижских од Гердера русским монархам. Подобно тому, как ломоносовское «Предисловие…» канонизировало панегирическую практику русского двора, речь и ода Гердера были укоренены в культуре рижских торжественных актов, призванных в самом прямом и прагматическом смысле скрепить политическую общность остзейских земель с русским престолом (см.: Graubner 2013).

Рассуждение Гердера посвящено понятиям о публике и отечестве как несовпадающих, но соизмеримых формах читательского и политического сообщества (см.: Mücke 2015). Под публикой древних он понимает политически уполномоченный народ классических республик, которому вручали власть Ликург и Солон и к которому обращался на форуме Цицерон. (Ломоносов в «Предисловии…» тоже отдает долг республиканской культурной памяти: «Возможно ли без гнева слышать Цицеронов гром на Катилину?» – Ломоносов, VII, 592.) Эта публика, заключает Гердер, ушла в прошлое вместе с древними демократиями, но оставила в наследство современным монархиям риторические и аффективные модусы патриотизма, любви к отечеству. Отечество выступает средоточием и проекцией коллективного аффекта подданных, приобретающего явную политико-теологическую окраску.

Вслед за Ж. Ж. Руссо, а также яростно осуждаемыми им Макиавелли и Гоббсом Гердер описывает политическое происхождение религии: желанные народу, но обманные провозглашения оракулов направлялись жрецами и ораторами, «ведь часто они совпадали в одном сословии» («denn oft war ein Stand beides» – Herder 1877, 17) и «Цицерон сам был авгуром» («Cicero… selbst ein Augur war» – Ibid., 22). «Религия была у греков и римлян почти единственно политическою» («Die Religion war bei den Griechen und Römern fast blos Politisch» – Ibid.). «Такой религии отечества у нас нет, – признает Гердер, – <…> однако остается непреложной истиной <…> что чистая, разумная религия составляет основу тронов и государств» («So eine Religion des Vaterlandes haben wir nicht <…> so bleibt es doch die sicherste Wahrheit <…> daß eine lautere, vernünftige Religion die Grundveste der Thronen und Staaten <…> sey» – Ibid.). Из такого понимания религии следует и взгляд на политическую риторику и поэзию, продемонстрированный в речи и оде Гердера. Соответствующие положения излагаются в кратком введении, приводящем в действие сценарии политико-теологического аффекта:

Es ist immer ein feierlicher Auftritt, wenn geistliche und Politische, wißenschaftliche und Oeconomische Tempel zu Pflanzstäten der Gottesfurcht und der Gerechtigkeit, der Weisheit, und der Barmherzigkeit eingeweihet werden. Ich verstehe unter diesem vierfachen Heiligtum: die eigentlichen Tempel, und Gerichtshäuser, und die Gebäude für die Versorgung der Elenden und Verdienstvollen <…>Wer fühlet nicht über die Wichtigkeit dieser Anordnungen einen heiligen Schauer! <…> Wer ist ein Patriot, der dabei kalt bleibet? Nein! ein jeder, dem das Blut eines Bürgers nicht blos seine Zunge durchströmet, sondern auch sein Herz erwärmet: wer ein Glied unserer Stadt nicht blos im Genuß, sondern auch im Gefühl, und in Thaten ist: nimmt Theil hieran: und kann er nichts mehr, so – freuet er sich mit.

[Это всегда торжество, когда духовные и политические, научные и экономические храмы освящаются и становятся рассадниками страха божьего и справедливости, мудрости и милосердия. Под этой четырехкратной святыней я имею в виду: храмы как таковые, судебные здания и здания для заботы о нуждающихся и заслуженных. <…> Кто не чувствует от важности этих установлений священного ужаса? <…> Кто может быть патриотом, если он остается холоден при этом? Нет! Каждый, у кого кровь гражданина не только течет в языке, но и греет сердце; кто не только в наслаждениях, но и в чувствах и делах член нашего города – пусть примет участие в этом торжестве! И если он не может уже, то пусть приобщится к нашей радости.] (Ibid., 13–14)

В протестантской Риге Гердер мог намного свободнее Ломоносова обнаружить слияние религии и политики в идее отечества. Торжественное освящение здания суда дает ему повод к тому, чтобы причислить религию к институтам административной монархии и вменить им статус святыни[25]. Соответственно этому разворачиваются отношения политического красноречия с аудиторией: светский оратор и поэт возбуждает в читателях и слушателях «священный ужас» патриотизма (особливое почитание, в терминах Ломоносова), превращающий всех их в членов своего государства. Политическое единство отечества оформляется благодаря медиальным возможностям ораторской и поэтической речи, способной объединить присутствующих при акте слушателей и удаленных от него читателей в одно квазилитургическое аффективное сообщество. В понятии отечества, таким образом, идея империи совпадает с институтом литературы и ее публики. Именно так это понятие употреблялось в ломоносовском «Предисловии…»: оно обращено к сочинителям, «которые к прославлению отечества природным языком усердствуют» (Ломоносов, VII, 591). И Гердер, и Ломоносов видят в литературе медиум общественного единства, формирующий вместе с читающей публикой политическое тело державного отечества.

Литература

АВ I – Архив князя Воронцова. М., 1870. Кн. 1.

АВ II – Архив князя Воронцова. М., 1871. Кн. 2.

АВ VI – Архив князя Воронцова. М., 1873. Кн. 6.

АВ VII – Архив князя Воронцова. М., 1875. Кн. 7.

Агамбен 2011 – Агамбен Дж. Homo sacer. Суверенная власть и голая жизнь / Пер. О. Дубицкой и др. М., 2011.

Агамбен 2013 – Агамбен Дж. Что такое повелевать? / Пер. Б. Скуратова. М., 2013.

Агамбен 2018 – Агамбен Дж. Царство и слава. К теологической генеалогии экономики и управления / Пер. Д. Фарафоновой и Е. Смагиной. М.; СПб., 2018.

Агеева 2007 – Агеева О. Г. Христиан Вильгельм Миних – обер-гофмейстер русского двора: К биографии второго директора Кадетского корпуса // Труды Государственного Эрмитажа. Т. 37. Первый кадетский корпус во дворце Меншикова. СПб., 2007.

Алексеева 1996 – Алексеева Н. Ю. «Рассуждение о оде вообще» В. К. Тредиаковского // XVIII век. СПб., 1996. Сб. 20.

Алексеева 2005 – Алексеева Н. Ю. Русская ода. Развитие одической формы в XVII–XVIII вв. СПб., 2005.

Алексеева 2017 – Алексеева Н. Ю. Значение дружбы с Н. И. Паниным для творчества А. П. Сумарокова // XVIII век. М.; СПб., 2017. Сб. 29.

Анисимов 1985 – Анисимов Е. В. И. И. Шувалов – деятель российского Просвещения // Вопросы истории. 1985. № 7.

Анисимов 1987 – Анисимов Е. В. М. В. Ломоносов и И. И. Шувалов // Вопросы истории естествознания и техники. 1987. № 1.

Апоффегмата 1745 – Апоффегмата: То есть кратких витиеватых и нравоучительных речеи книги три… СПб., 1745.

Аргенида 1751 – Барклай И. Аргенида. Повесть героическая… СПб., 1751. Т. 1–2.

Бакон 1760 – Житие канцлера Франциска Бакона. [Сокращение философии канцлера Франциска Бакона]. М., 1760.

Бантыш-Каменский 1836 – Бантыш-Каменский Д. Словарь достопамятных людей русской земли… М., 1836. Ч. 5.

Барков 2004 – Барков И. С. Полное собрание стихотворений / Подгот. В. Сажина. СПб., 2004.

Бекасова 2012 – Бекасова А. Отцы, сыновья и публика в России второй половины XVIII в. // Новое литературное обозрение. 2012. № 113.

Бельгард 1762 – Бельгард Ж. Б. Истиннои християнин и честной человек: То есть соединение должностей християнских с должностьми жития гражданскаго… переведена С. Волчковым. [СПб.], 1762.

Беньямин 2002 – Беньямин В. Происхождение немецкой барочной драмы / Пер. и послесл. С. А. Ромашко. М., 2002.

Берк 1979 – Берк Э. Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного / Пер. Е. С. Лагутина. М., 1979.

Берк 1997 – Берк К. Р. Путевые заметки о России // Беспятых Ю. Н. Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях. СПб., 1997.

Берков 1933 – Берков П. Н. У истоков дворянской литературы XVIII в.: Поэт Михаил Собакин // Литературное наследство. М., 1933. Т. 9–10.

Берков 1935а – Берков П. Н. Ранние русские переводчики Горация // Известия АН СССР. Отд. общественных наук. 1935. № 10.

Берков 1935б – Берков П. Н. Неиспользованные материалы для истории русской литературы XVIII в. // XVIII век: Сб. статей и материалов. М.; Л., 1935.

Берков 1936 – Берков П. Н. Ломоносов и литературная полемика его времени. 1750–1765. М.; Л., 1936.

Берков 1952 – Берков П. Н. История русской журналистики XVIII в. М.; Л., 1952.

Библия 1757 – Библия сиречь книги Священного писания Ветхого и Нового Завета. М., 1757.

Бильбасов 1900 – Бильбасов В. А. История Екатерины II. Берлин, 1900. Т. 2.

Билярский 1865 – Материалы для биографии Ломоносова / Собраны экстраординарным академиком Билярским. СПб., 1865.

Болотов 1870 – Болотов А. Т. Жизнь и приключения… СПб., 1870. Т. 1.

Бредекамп 2017 – Бредекамп Х. Визуальные стратегии Томаса Гоббса / Пер. с англ. К. Сарычевой // Новое литературное обозрение. 2017. № 146.

Бугров, Киселев 2016 – Бугров К. Д., Киселев М. А. Естественное право и добродетель: интеграция европейского влияния в российскую политическую культуру XVIII в. Екатеринбург, 2016.

Валк 1971 – Валк С. Н. В. Н. Татищев в своем болдинском уединении // Проблемы истории феодальной России: Сб. статей к 60-летию В. В. Мавродина. Л., 1971.

Васильчиков 1880 – Васильчиков А. А. Семейство Разумовских. СПб., 1880. Т. 1.

Вебер 2011 – Вебер Ф. Х. Преображенная Россия: Новые записки о нынешнем состоянии Московии / Пер. Д. В. Соловьева. СПб., 2011.

Вергилий 1979 – Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида / Пер. С. Шервинского, С. Ошерова и др. М., 1979.

Вернер 1758 – Вернер Я. Ф. Речь на высочайшее тезоименитство… о том, что Монаршее имя любовию к подданным безсмертие себе приобретает // Ежемесячные сочинения. 1758. Октябрь.

Веселовский 1914 – Веселовский А. А. Кантемир – переводчик Горация. Пг., 1914 (отд. оттиск из: Известия Отделения рус. яз. и словесности имп. Акад. наук. 1914. Т. 19. № 1).

Всеволодский-Гернгросс 2003 – Всеволодский-Гернгросс В. Н. Театр в России при императрице Елизавете Петровне. СПб., 2003.

Гедеон 1756 – Гедеон (Криновский). Собрание разных поучительных слов. СПб., 1756. Т. 2.

Гершкович 1962 – Гершкович З. И. Об эстетической позиции и литературной тактике Кантемира // XVIII век. М.: Л., 1962. Сб. 5.

Герье 2008 – Герье В. Лейбниц и его век. Отношения Лейбница к России и Петру Великому. СПб., 2008.

Гирфанова 1986 – Гирфанова З. А. Формирование норм русского литературного языка середины XVIII в. (На материале поэмы «Опыт о человеке» А. Попа в переводе Н. Н. Поповского). Казань, 1986.

Гоббс 1991 – Гоббс Т. Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского / Пер. А. Гутермана // Гоббс Т. Сочинения: В 2 т. М., 1991. Т. 2.

Голицын 1853 – Жизнь обер-камергера Ивана Ивановича Шувалова, писанная… князем Ф. Н. Голициным // Москвитянин. 1853. Т. 2. № 6. Кн. 2. Отд. 4.

Гораций 1763 – Квинта Горация Флакка Сатиры или Беседы с примечаниями… преложенныя… Иваном Барковым. СПб., 1763.

Грасиан 1742 – Грациан [Б.] Придворной человек… переведен… С. Волчковым. СПб., 1742.

Грасиан 1760 – Грациан [Б.] Придворной человек, переведен… С. Волчковым. СПб., 1760.

Гринберг 1989 – Гринберг М. С. Новые материалы о жизни и творчестве А. П. Сумарокова // Изв. АН СССР. Серия лит. и языка. 1989. Т. 48. № 1.

Гринберг, Успенский 2008 – Гринберг М. С., Успенский Б. А. Литературная война Тредиаковского и Сумарокова в 1740‐х – начале 1750‐х годов // Успенский Б. А. Вокруг Тредиаковского: труды по истории русского языка и русской культуры. М., 2008.

Грот 1997 – Грот Я. К. Жизнь Державина. М., 1997.

Гуковский 1936 – Гуковский Г. А. Очерки по истории русской литературы XVIII в.: дворянская фронда в литературе 1750‐х – 1760‐х гг. М.; Л., 1936.

Гуковский 1958 – Гуковский Г. А. Русская литература в немецком журнале XVIII в. // XVIII век: М.; Л., 1958. Сб. 3.

Гуковский 1962а – Гуковский Г. А. Русская литературно-критическая мысль в 1730–1750‐е гг. // XVIII век. М.: Л., 1962. Сб. 5.

Гуковский 1962б – Гуковский Г. А. Ломоносов-критик // Литературное творчество М. В. Ломоносова: Исследования и материалы / Под ред. П. Н. Беркова, И. З. Сермана. М.; Л., 1962.

Гуковский 2001 – Гуковский Г. А. К вопросу о русском классицизме: (Состязания и переводы) // Гуковский Г. А. Ранние работы по истории русской поэзии XVIII в. / Общ. ред. и вступ. ст. В. М. Живова. М., 2001.

Гусарова 2007 – Гусарова И. В. Кадеты Сухопутного шляхетного корпуса в каруселях Елизаветы Петровны (по вновь открытым материалам) // Труды Государственного Эрмитажа. Т. 37. Первый кадетский корпус во дворце Меншикова. СПб., 2007.

Гюйгенс 1724 – Гюйгенс Х. Книга мирозрения, или Мнение о небесноземных глобусах, и их украшениях. М., 1724.

Державин 1871 – Державин Г. Р. Сочинения / С объяснит. прим. Я. Грота. СПб., 1871. Т. 6.

Державин 1872 – Державин Г. Р. Сочинения / С объяснит. прим. Я. Грота. СПб., 1872. Т. 7.

Державин 1957 – Державин Г. Р. Стихотворения / Подгот. Д. Д. Благого и В. А. Западова. Л., 1957.

Державин 2000 – Державин Г. Р. Записки, 1743–1812. М., 2000.

Доватур 1986 – Доватур А. И. Марциал IV. 21 (опыт интерпретации) // Проблемы античного источниковедения. М.; Л., 1986.

Долгова 2007 – Долгова С. Р. Борис Григорьевич Юсупов – реформатор Сухопутного шляхетного кадетского корпуса // Труды Государственного Эрмитажа. Т. 37. Первый кадетский корпус во дворце Меншикова. СПб., 2007.

Долгоруков 2004 – Долгоруков И. М. Повесть о рождении моем, происхождении и всей жизни… СПб., 2004. Т. 1.

Егунов 1963 – Егунов А. Н. «Исмений и Исмена», греческий роман Сумарокова // Международные связи русской литературы: Сб. статей. М.; Л., 1963.

Екатерина 1989 – Екатерина II. Записки… М., 1989.

Екатерина 1990 – Екатерина II. Сочинения / Сост. и вступ. ст. О. Н. Михайлова. М., 1990.

ЕС – Ежемесячные сочинения.

Ефремов 1867 – Материалы для истории русской литературы / Изд. [и предисл.] П. А. Ефремова. СПб., 1867.

Живов 1996 – Живов В. М. Язык и культура в России XVIII в. М., 1996.

Живов 2002а – Живов В. М. Первые русские литературные биографии как социальное явление: Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков // Живов В. М. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М., 2002.

Живов 2002б – Живов В. М. Государственный миф в эпоху Просвещения и его разрушение в России конца XVIII в. // Живов В. М. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М., 2002.

Живов 2002в – Живов В. М. История русского права как лингвосемиотическая проблема // Живов В. М. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М., 2002.

Живов 2002г – Живов В. М. К предыстории одного переложения псалма в русской литературе XVIII века // Живов В. М. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М., 2002.

Живов 2002д – Живов В. М. Литературный язык и язык литературы в России XVIII столетия // Russian Literature. 2002. Vol. 52.

Живов 2002е – Живов В. М. Религиозная реформа и индивидуальное начало в русской литературе XVII в. // Живов В. М. Разыскания в области истории и предыстории русской культуры. М., 2002.

Живов 2009 – Живов В. М. Время и его собственник в России раннего Нового времени // Очерки исторической семантики русского языка раннего Нового времени / Под ред. В. М. Живова. М., 2009.

Живов 2017 – Живов В. М. История языка русской письменности: В 2 т. М., 2017. Т. 2.

Живов, Успенский 1996 – Живов В. М., Успенский Б. А. Царь и Бог (Семиотические аспекты сакрализации монарха в России) // Успенский Б. А. Избранные труды. М., 1996. Т. 1.

ЗА 1945 – Законодательные акты Петра I. Акты о высших государственных установлениях. М.; Л., 1945. Т. 1.

Западов 1985 – Западов В. А. Державин и поэтика русского классицизма. Статья 2. «Шуваловская» эпистола Державина // Проблемы изучения русской литературы XVIII в. Метод и жанр. Л., 1985.

Зицер 2008 – Зицер Э. Царство преображения: священная пародия и царская харизма при дворе Петра Великого / Пер. Д. Хитровой и К. Осповата. М., 2008.

Зорин 2001 – Зорин А. Л. «Кормя двуглавого орла…» Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX в. М., 2001.

Зорин 2016 – Зорин А. Л. Появление героя. Из истории русской эмоциональной культуры конца XVIII – начала XIX в. М., 2016.

Империя 1998 – Империя после Петра / Подгот. А. Либермана, В. Наумова. М., 1998.

ИП 1745 – Истинная политика знатных и благородных особ… СПб., 1745.

Кайперт 1995 – Кайперт Х. Церковные книги в «Предисловии о пользе книг церковных в российском языке» М. В. Ломоносова // Русистика сегодня. 1995. № 4.

Кантемир 1762 – Кантемир А. Д. Сатиры и другия стихотворческия сочинения… СПб., 1762.

Кантемир 1867–1868 – Кантемир А. Д. Сочинения, письма и избранные переводы… СПб., 1867–1868. Т. 1–2.

Кантемир 1956 – Кантемир А. Д. Собрание стихотворений / Подгот. текста и примеч. З. И. Гершковича. Л., 1956.

Канторович 2015 – Канторович Э. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии / Пер. М. А. Бойцова и А. Ю. Серегиной. 2‐е изд., испр. М., 2015.

Квинтилиан 1834 – Квинтилиан, Марк Фабий. Двенадцать книг риторических наставлений. СПб., 1834. Ч. 1–2.

Кислова 2009 – Кислова Е. И. Проповедь Симона Тодорского «Божие особое благословение» и бракосочетание Петра Федоровича и Екатерины Алексеевны // Литературная культура России XVIII в. СПб., 2009. Вып. 3.

Клейн 2005а – Клейн И. Русский Буало? Эпистола Сумарокова «О стихотворстве» в рецепции современников // Клейн И. Пути культурного импорта. Труды по русской литературе XVIII в. М., 2005.

Клейн 2005б – Клейн И. Сумароков и Буало: «Эпистола о стихотворстве» и «Поэтическое искусство» // Клейн И. Пути культурного импорта. Труды по русской литературе XVIII в. М., 2005.

Клейн 2005в – Клейн И. Труба, свирель, лира и гудок: (Поэтологические символы русского классицизма) // Клейн И. Пути культурного импорта. Труды по русской литературе XVIII в. М., 2005.

Клейн 2005г – Клейн И. Раннее Просвещение, религия и церковь у Ломоносова // Клейн И. Пути культурного импорта. Труды по русской литературе XVIII в. М., 2005.

Князев 1948 – Князев Г. А. Вольтер – почетный член Академии наук в Петербурге // Вольтер: Статьи и материалы. М.; Л., 1948.

Копанев 1986а – Копанев Н. А. О первых изданиях сатир А. Кантемира // XVIII век. Л., 1986. Сб. 15.

Копанев 1986б – Копанев Н. А. Распространение французской книги в Москве в середине XVIII в. // Французская книга в России в XVIII в.: Очерки истории. Л., 1986.

Копелевич 1977 – Копелевич Ю. Х. Основание Петербургской академии наук. Л., 1977.

Коровин 1961 – Коровин Г. М. Библиотека Ломоносова. М.; Л., 1961.

Коровин 2017 – Коровин В. Л. Книга Иова в русской поэзии XVIII – первой половины XIX в. М., 2017.

Корчмина 2015 – Корчмина Е. С. «В честь взяток не давать»: «почесть» и «взятка» в послепетровской России // Российская история. 2015. № 2.

Кочеткова 2004 – Кочеткова Н. Д. К истории перевода Н. Н. Поповского поэмы А. Попа «Опыт о человеке» (Ранняя редакция) // XVIII век. СПб., 2004. Сб. 23.

Критика 2002 – Критика XVIII века / Сост. А. М. Ранчин, В. Л. Коровин. М., 2002.

Кръстева 2007 – Кръстева Д. Зверь/Бегемот и Змий/Левиафан в «Оде, выбранной из Иова» М. В. Ломоносова (о политических аллегориях в системе абсолютизма и русской литературе XVIII века) // Реката на времето. Сборник статии в памет на проф. Людмила Боева (1934–2001) / Съставители А. Вачева, И. Чекова. София, 2007.

Кръстева 2013 – Кръстева Д. Политически метафори и сюжети в руската литература на XVІІІ–ХІX век. (Литература – Идеологическа история – Неофициални разкази за Двореца). Шумен, 2013.

Кулакова 1968 – Кулакова Л. И. Очерки истории русской эстетической мысли XVIII в. Л., 1968.

Кулябко 1966 – Кулябко Е. С. Неизвестное письмо И. И. Шувалова к М. В. Ломоносову // XVIII век: М.; Л., 1966. Сб. 7.

Кулябко, Бешенковский 1975 – Кулябко Е. С., Бешенковский Е. Б. Судьба библиотеки и архива Ломоносова. Л., 1975.

Куник 1865 – Сборник материалов для истории Императорской Академии наук в XVIII в. / Изд. А. А. Куник. СПб., 1865. Ч. 2.

Лавджой 2001 – Лавджой А. Великая цепь бытия: История идеи / Пер. В. Софронова-Антомони. М., 2001.

Лахманн 2001 – Лахманн Р. Демонтаж красноречия. Риторическая традиция и понятие поэтического. СПб., 2001.

Лейбниц 1989 – Лейбниц Г. В. Опыты теодицеи о благости Божией, свободе человека и начале зла / Пер. К. Истомина и Ф. Смирнова // Лейбниц Г. В. Сочинения: В 4 т. М., 1989. Т. 4.

Ленобль 1763 – Ленобль Э. Светская школа, или Отеческое наставление сыну о обхождении в свете. СПб., 1763. Т. 1.

Лиштенан 2000 – Лиштенан Ф. Д. Россия входит в Европу: Императрица Елизавета Петровна и война за Австрийское наследство, 1740–1750 / [Пер. В. А. Мильчиной]. М., 2000.

ЛН 1937 – Литературное наследство. М., 1937. [Т.] 29–30.

Локк 1759 – Локк Дж. О воспитании детей. М., 1759. Ч. 1–2.

Локк 1988 – Локк Дж. Два трактата о правлении / Пер. Е. С. Лагутина и др. // Локк Дж. Сочинения: В 3 т. М., 1988. Т. 3.

Ломоносов 1893 – Ломоносов М. В. Сочинения… с объяснительными примечаниями М. И. Сухомлинова. СПб., 1893. Т. 2.

Ломоносов I–XI – Ломоносов М. В. Полн. собр. соч. М.; Л., 1950–1983. Т. 1–11.

Лотман 1972 – Лотман Ю. М. Анализ поэтического текста. Л., 1972.

Лотман 1992а – Лотман Ю. М. Театр и театральность в строе культуры начала XIX в. // Лотман Ю. М. Избранные статьи. Таллинн, 1992. Т. 1.

Лотман 1992б – Лотман Ю. М. «Езда в остров любви» Тредиаковского и функция переводной литературы в русской культуре первой половины XVIII в. // Лотман Ю. М. Избранные статьи. Таллинн, [1992]. Т. 2.

Лотман 1992в – Лотман Ю. М. Поэтика бытового поведения в русской культуре XVIII в. // Лотман Ю. М. Избранные статьи. Таллинн, 1992. Т. 1.

Лотман 1992г – Лотман Ю. М. Об «Оде, выбранной из Иова» Ломоносова // Лотман Ю. М. Избранные статьи. Таллинн, [1992]. Т. 2.

Лотман 1996 – Лотман Ю. М. Очерки по истории русской культуры XVIII – начала XIX в. // Из истории русской культуры. М., 1996. T. 4.

Лотман, Успенский 1996а – Лотман Ю. М., Успенский Б. А. К семиотической типологии русской культуры XVIII в. // Из истории русской культуры. М., 1996. Т. 4.

Лотман, Успенский 1996б – Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Отзвуки концепции «Москва – Третий Рим» в идеологии Петра Первого (К проблеме средневековой традиции в культуре барокко) // Успенский Б. А. Избранные труды. М., 1996. Т. 1.

Луцевич 2002 – Луцевич Л. Ф. Псалтырь в русской поэзии. СПб., 2002.

Люстров 2000 – Люстров М. Ю. Старинные русские послания. М., 2000.

Майков 1903 – Майков Л. Н. Материалы для биографии князя А. Д. Кантемира. СПб., 1903.

Майков 1966 – Майков В. И. Избранные произведения. М.; Л., 1966.

Макиавелли 1982 – Макиавелли Н. Избранные сочинения / Пер. Г. Муравьевой, Р. Хлодовского и др. М., 1982.

Мандельштам 2010 – Мандельштам О. Полное собрание сочинений и писем. М., 2010. Т. 2

Марасинова 2008 – Марасинова Е. Н. Власть и личность. Очерки русской истории XVIII в. М., 2008.

Марешаль 1995 – Стихотворение и письмо парижского адвоката Марешаля, адресованные императрице Елизавете Петровне / Публ. П. П. Черкасова // Россия и Франция. XVIII–XX вв. М., 1995.

Мартынов, Шанская 1976 – Мартынов И. Ф., Шанская И. А. Отзвуки литературно-общественной полемики 1750‐х годов в русской рукописной книге (Сборник А. А. Ржевского) // XVIII век. Л., 1976. Сб. 11.

Маслов 2009 – Маслов Б. П. От долгов христианина к гражданскому долгу (очерк истории концептуальной метафоры) // Очерки исторической семантики русского языка раннего Нового времени. М., 2009.

Маслов 2015 – Маслов Б. Свобода вне либерализма: пиндарическая ода и трансформация поэтики Старого режима // Современная республиканская теория свободы / Сост. Е. Рощин. СПб., 2015.

Матвеев 1972 – Русский дипломат во Франции. (Записки Андрея Матвеева) / Подгот. И. С. Шарковой. Л., 1972.

МИАН IV – Материалы для истории Императорской Академии наук. СПб., 1887. Т. 4 (1739–1741).

МИАН V – Материалы для истории Императорской Академии наук. СПб., 1889. Т. 5 (1742–1743).

МИАН VII – Материалы для истории Императорской Академии наук. СПб., 1895. Т. 7 (1744–1745).

МИАН VIII – Материалы для истории Императорской Академии наук. СПб., 1895. Т. 8 (1746–1747).

МИАН IX – Материалы для истории Императорской Академии наук. СПб., 1897. Т. 9 (1748–1749, январь–май).

Миних 1997 – Миних Б. Х. Очерк управления Российской империи // Перевороты и войны. М., 1997.

Модзалевский 1958 – Модзалевский Л. Б. Ломоносов и его ученик Поповский (О литературной преемственности) // XVIII век. М.; Л., 1958. Сб. 3.

Модзалевский 2011 – Модзалевский Л. Б. М. В. Ломоносов и его литературные отношения в Академии наук. СПб., 2011.

Морозова 1980 – Морозова Г. В. Гораций в литературной теории и практике Феофана Прокоповича // Проблемы поэтики. Алма-Ата, 1980.

Мотольская 1941 – Мотольская Д. К. Ломоносов // История русской литературы. Т. 3: Литература XVIII в. Ч. 1. М.; Л., 1941.

Наумов 1998 – Наумов В. Мемуары русских государственных и военных деятелей послепетровского времени // Империя после Петра. М., 1998.

Наумов 2007 – Наумов В. П. Сухопутный шляхетный кадетский корпус под управлением И. И. Шувалова (1762–1763) // Труды Государственного Эрмитажа. Т. 37. Первый кадетский корпус во дворце Меншикова. СПб., 2007.

Неустроев 1874 – Неустроев А. Н. Историческое розыскание о русских повременных изданиях и сборниках за 1703–1802 гг., библиографически и в хронологическом порядке описанных… СПб., 1874.

Николаев 1987 – Николаев С. И. Ранний Тредиаковский. (Первый перевод «Аргениды» Д. Барклая) // Русская литература. 1987. № 2.

Николаев 1996 – Николаев С. И. Литературная культура Петровской эпохи. СПб., 1996.

Николаев 2001 – Николаев С. И. К предыстории Горация в России // Reflections on Russia in the Eighteenth Century / Ed. by J. Klein, S. Dixon and M. Fraanje. Köln et al., 2001.

Николаев 2010 – Николаев С. И. В. К. Тредиаковский // Словарь русских писателей XVIII века. СПб., 2010. Вып. 3.

Новиков 1951 – Новиков Н. И. Опыт исторического словаря о российских писателях // Новиков Н. И. Избранные произведения. М.; Л., 1951.

Обстоятельное описание 1744 – Обстоятельное описание… священнейшаго коронования… Елисавет Петровны… 25 апреля 1742 года. СПб., 1744.

Овидий 1977 – Овидий. Метаморфозы. / Пер. С. Шервинского. [М.,] 1977.

Огаркова 2004 – Огаркова Н. А. Церемонии, празднества, музыка русского двора: XVIII – начало XIX в. СПб., 2004.

Одесский 2004 – Одесский М. П. Поэтика русской драмы: последняя треть XVII – первая треть XVIII в. М., 2004.

Осповат 2007 – Осповат К. Ломоносов и «Письмо о пользе стекла»: поэзия и наука при дворе Елизаветы Петровны // Новое литературное обозрение. 2007. № 87.

Осповат 2009а – Осповат К. Эстетика Сумарокова: к социальным измерениям литературной рефлексии // Сумароков А. Оды торжественныя. Элегии любовныя / Изд. подготовил Р. Вроон. М., 2009.

Осповат 2009б – Осповат К. Из истории русского придворного театра 1740‐х гг. // Memento Vivere: Сборник памяти Л. Н. Ивановой. СПб., 2009.

Остолопов 1822 – Остолопов Н. Ф. Ключ к сочинениям Державина. СПб., 1822.

Панин 1882 – Панин Н. И. Всеподданнейшее предъявление слабого понятия и мнения о воспитании… Павла Петровича // Русская старина. 1882. № 11.

Пекарский 1862 – Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. СПб., 1862. Т. 1.

Пекарский 1867 – Пекарский П. Редактор, сотрудники и цензура в русском журнале 1755–1764 гг. СПб., 1867.

Пекарский 1870–1873 – Пекарский П. История Императорской Академии наук. СПб., 1870–1873. Т. 1–2.

Пенчко 1960 – Документы и материалы по истории Московского университета второй половины XVIII в.: [В 3 т.] / Подгот. к печати Н. А. Пенчко. М., 1960. Т. 1.

Переписка 1858 – Отрывки из переписки Сумарокова (1755–1773) // Отечественные записки. 1858. № 2.

Переписка 1909 – Переписка великой княгини Екатерины Алексеевны и английского посла сэра Чарльза Уилльямса 1756 и 1757 гг. М., 1909.

Петрухинцев 2007 – Петрухинцев Н. Н. Становление Кадетского корпуса при Анне Иоанновне. 1731–1740 гг. // Труды Государственного Эрмитажа. Т. 37. Первый кадетский корпус во дворце Меншикова. СПб., 2007.

Пиккио 1992 – Пиккио Р. «Предисловие о пользе книг церковных» М. В. Ломоносова как манифест русского конфессионального патриотизма // Сборник статей к 70-летию проф. Ю. М. Лотмана. Тарту, 1992.

Пиндар 1980 – Пиндар. Вакхилид. Оды. Фрагменты / Пер. М. Л. Гаспарова. М., 1980.

Писаренко 2007 – Писаренко К. А. Из семейной хроники рода Голицыных // Российский архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. М., 2007. [Т. 15].

Писаренко 2009 – Писаренко К. А. Письма обер-гофмейстера Х. В. Миниха Иоганне Елизавете принцессе Ангальт-Цербстской, 1745–1746 гг. // Российский архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. М., 2009. [Т. 18].

Письма 1869 – Письма к И. И. Шувалову // Русский архив. 1869.

Письма 1980 – Письма русских писателей XVIII в. Л., 1980.

Платон 1766 – Платон (Левшин). Православное учение, или Сокращенная христианская богословия, для употребления… цесаревича и великаго князя Павла Петровича… М., 1766.

Платон 1780 – Платон (Левшин). Разсуждение о Мельхиседеке // Платон (Левшин). Православное учение, или Сокращенная христианская богословия… [СПб.,] 1780.

Погосян 1997 – Погосян Е. Восторг русской оды и решение темы поэта в русском панегирике 1730–1762 гг. [Дис. на соискание ученой степени доктора философии по рус. лит.] Тарту, 1997. https://www.ruthenia.ru/document/534616.html (Просмотрено 28.1.2020).

Погосян 2005 – Погосян Е. Князь Владимир в русской официальной культуре начала правления Елизаветы Петровны // Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение. Тарту, 2005. [Вып. 5].

Погосян 2014 – Pogosyan E. Анатомическая тема в проповедях Гавриила Бужинского 1719 г. // «A Century Mad and Wise»: Russia in the Age ot the Enlightenment: Papers from the IX International Conference of the Study Group on Eighteenth-Century Russia / Ed. by E. Waegemans [et al.]. Groningen, 2015.

Польской 2000 – Польской С. В. Политические проекты И. И. Шувалова конца 1750 – начала 1760‐х гг. // Философский век. Альманах 13. Российская утопия эпохи Просвещения и традиции мирового утопизма. СПб., 2000.

Попе 1757 – Опыт о человеке господина Попе. Переведено… Н. Поповским. М., 1757.

Порошин 1757 – П[орошин] C. Письмо о порядках в обучении наук // Ежемесячные сочинения. 1757. Февраль.

Порошин 2004 – Порошин С. А. Записки, служащие к истории великого князя Павла Петровича // Русский Гамлет / Сост. А. Скоробогатова. М., 2004.

Поэты 1972 – Поэты XVIII века / Подгот. Г. П. Макогоненко и И. З. Сермана. Л., 1972. Т. 1–2.

Правда 1722 – Правда воли монаршеи во определении наследника державы своеи. М., 1722.

Прийма 1958 – Прийма Ф. Я. Ломоносов и «История Российской империи при Петре Великом» Вольтера // XVIII век. М.; Л., 1958. Сб. 3.

Прозоровский 2004 – Записки генерал-фельдмаршала князя А. А. Прозоровского. М., 2004.

Прокопович 1722 – Феофан Прокопович. Христовы о блаженствах проповеди толкование. СПб., 1722.

Прокопович 1961 – Феофан Прокопович. Сочинения / Под ред. И. П. Еремина. М.; Л., 1961.

Проскурина 2006 – Проскурина В. Ю. Мифы империи. Литература и власть в эпоху Екатерины II. М., 2006.

Проскурина 2017 – Проскурина В. Ю. Империя пера Екатерины II. Литература как политика. М., 2017.

Прянишников 1774 – [Прянишников И. Д.] Переводы из творений Жан Батиста Руссо и г. Томаса. СПб., 1774.

ПСЗ VI – Полное собрание законов Российской империи с 1649 г. Собр. 1‐е. СПб., 1830. Т. 6: 1720–1722.

ПСЗ XI – Полное собрание законов Российской империи с 1649 г. Собр. 1‐е. [СПб.,] 1830. Т. 11: 1740–1743.

ПСЗ XIV – Полное собрание законов Российской империи с 1649 г. Собр. 1‐е. [СПб.,] 1830. Т. 14: С 1754 по 1757.

ПУ – Полезное увеселение. М., 1760–1762.

Пумпянский 1935 – Пумпянский Л. В. Очерки по литературе первой половины XVIII в. // XVIII век: Сборник статей и материалов. М.; Л., 1935.

Пумпянский 1937 – Пумпянский Л. В. Тредиаковский и немецкая школа разума // Западный сборник. М.; Л., 1937.

Пумпянский 1941а – Пумпянский Л. В. Тредиаковский // История русской литературы. Т. 3: Литература XVIII века. Ч. 1. М.; Л., 1941.

Пумпянский 1941б – Пумпянский Л. В. Кантемир // История русской литературы. Т. 3: Литература XVIII века. Ч. 1. М.; Л., 1941.

Пумпянский 1983 – Пумпянский Л. В. Ломоносов и немецкая школа разума // XVIII век. Л., 1983. Сб. 14.

Пумпянский 2000 – Пумпянский Л. В. К истории русского классицизма (1923–1924) // Пумпянский Л. В. Классическая традиция: Собрание трудов по истории русской литературы. М., 2000.

ПУО – Первое учение отроком. СПб., 1721.

Пуфендорф 1726 – Пуфендорф С. О должности человека и гражданина по закону естественному. [СПб.,] 1726.

Радовский 1959 – Радовский М. И. Антиох Кантемир и Петербургская академия наук. М.; Л., 1959.

Райков 1947 – Райков Б. Е. Очерки по истории гелиоцентрического мировоззрения в России. М.; Л., 1947.

Ржеуцкий, Сомов 1998 – Ржеуцкий В. С., Сомов В. А. Шевалье Дезессар, московский гувернер и писатель (из французских контактов И. И. Шувалова) // Философский век. СПб., 1998. Альманах 8.

Рогов 2006 – Рогов К. Три эпохи русского барокко // Тыняновский сборник. М., 2006. Вып. 12.

Рогов 2008 – Рогов К. Из комментариев к латинской оде Феофана 1727 года: К поэтике панегирика // И время и место: Историко-филологический сборник к 60-летию А. Л. Осповата. М., 2008.

Роллен 1749 – Роллен Ш. Древняя история… СПб., 1749. Т. 1.

Руссо 1969 – Руссо Ж. Ж. Трактаты / Пер. А. Д. Хаютина и В. С. Алексеева-Попова. М., 1969.

Сазонова 2006 – Сазонова Л. И. Литературная культура России. Раннее Новое время. М., 2006.

Сб. ИРИО 6 – Сборник Императорского Русского исторического общества. СПб., 1870. Т. 6.

Сб. ИРИО 100 – Сборник Императорского Русского исторического общества. СПб., 1896. Т. 100.

СВ 1747 – Совершенное воспитание детей… изданное от абата Белегарда. СПб., 1747.

Серман 1964 – Серман И. З. Из литературной полемики 1753 года // Русская литература. 1964. № 1.

Серман 1966 – Серман И. З. Поэтический стиль Ломоносова. М.; Л., 1966.

Серман 1973 – Серман И. З. Русский классицизм: Поэзия. Драма. Сатира. Л., 1973.

Серман 1983 – Серман И. Ломоносов и Буало (Проблема литературной ориентации) // Cahiers du Monde russe et soviétique. 1983. Vol. 24. № 4.

Серман 2002 – Серман И. З. Неизданный конспект М. В. Ломоносова «Трактата о возвышенном» Псевдо-Лонгина в переводе Н. Буало // XVIII век. СПб., 2002. Сб. 22.

Сеченов 1742 — Димитрий Сеченов. Слово в день благовещения пресвятыя богородицы… проповеданное… 1742 года марта 25 дня. СПб., 1742.

Симеон 1953 – Полоцкий С. Избранные сочинения / Подгот. И. П. Еремина. М.; Л., 1953.

Словарь 1979 – Словарь русского языка XI–XVII вв. М., 1979. Вып. 6.

Словарь 1984 – Словарь русского языка XVIII века. Л., 1984. Вып. 1.

Сморжевских-Смирнова 2008 – Сморжевских-Смирнова М. А. Церковный календарь и панегирическое слово начала 1740-гг. // Русская филология: Сборник научных работ молодых филологов. Тарту, 2008. [Вып.] 19.

Собакин 1738 – Собакин М. Г. Совет добродетелей о поздравлении всеавгустейшия персоны е. и. в. Анны Иоанновны… [СПб., 1738].

Солосин 1913 – Солосин И. И. Отражение языка и образов Св. Писания и книг богослужебных в стихотворениях Ломоносова // Известия Отделения рус. яз. и словесности имп. Акад. наук. СПб., 1913. Т. 18. Кн. 2.

Сомов 2002 – Сомов В. А. Круг чтения петербургского общества в начале 1760‐х годов (из истории библиотеки графа А. С. Строганова) // XVIII век: СПб., 2002. Сб. 22.

Спор 1985 – Спор о древних и новых / Пер. Н. В. Наумова. М., 1985.

Старикова 2003 – Театральная жизнь России в эпоху Елизаветы Петровны. Документальная хроника. 1741–1750 / Сост. Л. М. Стариковой. М., 2003. Вып. 2. Ч. 1.

Старикова 2005 – Театральная жизнь России в эпоху Елизаветы Петровны. Документальная хроника. 1741–1750 / Сост. Л. М. Стариковой. М., 2005. Вып. 2. Ч. 2.

Стенник 1984 – Стенник Ю. В. К вопросу о поэтическом состязании 1743 г. // Русская литература. 1984. № 4.

Степанов 1964 – Степанов В. О пражской находке проф. В. Черного // Русская литература. 1964. № 2.

Степанов 1983 – Степанов В. П. К вопросу о репутации литературы в середине XVIII в. // XVIII век. Л., 1983. Сб. 14.

Степанов 2000 – Степанов В. П. Сумароков в Шляхетном корпусе // Русская литература. 2000. № 4.

Стефан 1743 – Стефан Савицкий. Слово в неделю по просвещении… при высочайшем присутствии ея императорскаго величества… Елисаветы Петровны проповеданное… СПб., 1743.

Стихи 1763 – Стихи избранные из Священного писания, служащие ко утешению всякого христианина неповинно претерпевающего злоключения. М., 1763.

Строганов 2005 – Из семейной хроники рода Строгановых. Письма А. С. Строганова отцу из‐за границы. 1752–1756 гг. // Российский архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. М., 2005. [Т. 14].

Сумароков 1787 – Сумароков А. П. Полн. собр. всех сочинений. М., 1787. Ч. 1–10.

Сумароков 1957 – Сумароков А. П. Избранные произведения / Подгот. П. Н. Беркова. Л., 1957.

Сумароков 2009 – Сумароков А. Оды торжественныя. Елегии любовныя / Изд. подготовил Р. Вроон. М., 2009.

Татищев 1968 – Татищев В. Н. История российская. Л., 1968. Т. 7.

Татищев 1979 – Татищев В. Н. Избранные произведения / Подгот. С. Н. Валка. Л., 1979.

Татищев 1990 – Татищев В. Н. Записки. Письма, 1717–1750 гг. / Отв. ред., автор вступ. ст. и примеч. А. И. Юхт. М., 1990.

Татищев 1994 – Татищев В. Н. Собр. соч. М., 1994. Т. 1.

Теге 1864 – К истории Семилетней войны. Записки пастора Теге // Русский архив. 1864. Вып. 11/12.

Тихонравов 1898 – Тихонравов Н. С. История издания «Опыта о человеке» в переводе Поповского // Тихонравов Н. С. Сочинения. М., 1898. Т. 3. Ч. 1.

Топоров 1986 – Топоров В. Н. Э. Глюк и «немецкая» русская поэзия первой трети XVIII в. // М. В. Ломоносов и русская культура. Тарту, 1986.

ТП – Трудолюбивая пчела. СПб., 1759.

Тредиаковский 1748 – Тредиаковский В. К. Разговор между чужестранным человеком и российским об ортографии старинной и новой… СПб., 1748.

Тредиаковский 1849 – Тредиаковский В. К. Сочинения. СПб., 1849. Т. 1–3.

Тредиаковский 1865 – В. Т. [Тредиаковский В. К.] Об окончании прилагательных имен целых… и о двух некоторых разностях, до правописания надлежащих // Пекарский П. Дополнительные известия для биографии Ломоносова. СПб., 1865. (Записки Императорской Академии наук. Т. 8. Приложение 7).

Тредиаковский 1963 – Тредиаковский В. К. Избранные произведения / Подгот. Л. И. Тимофеева и Я. М. Строчкова. М.; Л., 1963.

Тредиаковский 2009 – Тредиаковский В. К. Сочинения и переводы как стихами, так прозою / Подгот. Н. Ю. Алексеевой. СПб., 2009.

Тынянов 1977 – Тынянов Ю. Н. Ода как ораторский жанр // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.

Уортман 2002 – Уортман Р. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии. М., 2002. Т. 1: От Петра Великого до смерти Николая I / [Авториз. пер. С. В. Житомирской].

Уортман 2004 – Уортман Р. Властители и судии: развитие правового сознания в императорской России / Пер. М. Д. Долбилова. М., 2004.

Успенский 1997 – Успенский Б. А. М.В Ломоносов о соотношении церковнославянского, древнерусского и «древнеславянского» языков // Успенский Б. А. Избранные труды. М., 1997. Т. 3.

Успенский 2000 – Успенский Б. А. Царь и император. Помазание на царство и семантика монарших титулов. М., 2000.

Успенский 2008 – Успенский Б. А. Из истории русского литературного языка XVIII – начала XIX века (Языковая программа Карамзина и ее исторические корни) // Успенский Б. А. Вокруг Тредиаковского: труды по истории русского языка и русской культуры. М., 2008.

Успенский, Шишкин 2008 – Успенский Б. А., Шишкин А. Б. Тредиаковский и янсенисты // Успенский Б. А. Вокруг Тредиаковского: труды по истории русского языка и русской культуры. М., 2008.

Устав 1780 – Книга Устав морской о всем что касается доброму управлению, в бытности флота на море. СПб., 1780.

Уставы 1999 – Уставы Российской Академии наук, 1724–1999. М., 1999.

Фавье 1887 – Записки Фавье // Исторический вестник. 1887. № 8.

Фавье 2003 – Фавье Ж. Л. Русский двор в 1761 г. // Екатерина: Путь к власти. М., 2003.

Федюкин 2014 – Федюкин И. И. «Честь к делу ум и охоту раждает»: реформа дворянской службы и теоретические основы сословной политики в 1730‐е гг. // Гиштории российские, или Опыты и разыскания к юбилею А. Б. Каменского. М., 2014.

Федюкин 2018 – Федюкин И. «От обоих истинное шляхетство»: Сухопутный шляхетный кадетский корпус и конструирование послепетровской элиты, 1731–1762 // Идеал воспитания дворянства в Европе: XVII–XIX вв. / Под ред. В. С. Ржеуцкого, И. И. Федюкина и В. Береловича, М., 2018.

Федюкин и Лавринович 2015 – «Регулярная академия учреждена будет…»: Образовательные проекты в России в первой половине XVIII в. / Науч. ред. и сост.: И. И. Федюкин, М. Б. Лавринович. М., 2015.

Филиппов 2015 – Филиппов А. Ф. Политический романтизм Карла Шмитта // Шмитт К. Политический романтизм. М., 2015.

Фоменко 1983 – Фоменко И. Ю. Автобиографическая проза Г. Р. Державина и проблема профессионализации русского писателя // XVIII век. Л., 1983. Сб. 14.

Фонвизин 1959 – Фонвизин Д. И. Собр. соч. М.; Л., 1959. Т. 2.

Фуко 1994 – Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук / Пер. В. П. Визгина и Н. С. Автономовой. СПб., 1994.

Фуко 1999 – Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы / Пер. В. Наумова. М., 1999.

Фуко 2011 – Фуко М. Безопасность, территория, население. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1977–1978 учебном году / Пер. Н. В. Суслова, А. В. Шестакова, В. Ю. Быстрова. СПб., 2011.

Херасков 1961 – Херасков М. М. Избранные произведения / Подгот. А. В. Западова. М.; Л., 1961.

Чернов 1935 – Чернов С. Н. М. В. Ломоносов в одах 1762 г. // XVIII век: Сб. статей и материалов. М.; Л., 1935.

Чистович 1868 – Чистович И. Феофан Прокопович и его время. СПб., 1868.

Шевырев 1998 – Шевырев С. П. История Императорского Московского университета… 1755–1855. М., 1998.

Шекспир 1960 – Шекспир У. Полн. собр. соч. М., 1960. Т. 6.

Шишкин 1982а – Шишкин А. Б. В. К. Тредиаковский и традиции барокко в русской литературе XVIII в. // Барокко в славянских культурах. М., 1982.

Шишкин 1982б – Шишкин А. Б. К истории работы В. К. Тредиаковского над «Сочинениями» (неизданные материалы) // Русская литература. 1982. № 3.

Шишкин 1983 – Шишкин А. Б. Поэтическое состязание Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова // XVIII век. Л., 1983. Сб. 14.

Шкляр 1962 – Шкляр И. В. Формирование мировоззрения Антиоха Кантемира // XVIII век. М.; Л., 1962. Сб. 5.

Шлецер 1875 – Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера, им самим описанная… / Пер. В. Кеневича. СПб., 1875.

Шмараков 2015 – Шмараков Р. Л. Поэзия Клавдиана в русской литературе. М., 2015.

Шмитт 2000 – Шмитт К. Политическая теология / Пер. Ю. Коринца и др.; заключит. ст. и сост. А. Филиппова. М., 2000.

Шмурло 1929 – Шмурло Е. Вольтер и его книга о Петре Великом. Прага, 1929.

Штелин 2002 – Штелин Я. Музыка и балет в России XVIII в. СПб., 2002.

Штелин 2003 – Штелин Я. Записки о Петре III // Екатерина. Путь к власти. М., 2003.

Шувалов 1867 – Бумаги И. И. Шувалова // Русский архив. 1867.

Щеглов 2004 – Щеглов Ю. Антиох Кантемир и стихотворная сатира. СПб., 2004.

Щепкин 1902 – Щепкин Е. Русско-австрийский союз во время Семилетней войны. 1746–1758. СПб., 1902.

Эзоп 1747 – Езоповы басни с нравоучением и примечаниями Рожера Летранжа. СПб., 1747.

Элиас 2001 – Элиас Н. О процессе цивилизации: Социогенетические и психогенетические исследования. [В 2 т.] / Пер. А. М. Руткевича. М.; СПб, 2001.

Элиас 2002 – Элиас Н. Придворное общество. Исследование по социологии короля и придворной аристократии / Пер. А. П. Кухтенкова и др. М., 2002.

Юсим 1998 – Юсим М. А. Макиавелли в России. Мораль и политика на протяжении пяти столетий. М., 1998.

Юсим 2019 – «Государь» Макиавелли в русской рукописи XVIII в. Исследование и публикация М. А. Юсима. М., 2019.

Ahmed 2005 – Ahmed E. Clément Marot: The Mirror of the Prince. Charlottesville, 2005.

Alexander 1994 – Alexander J. T. Ivan Shuvalov and Russian Court Politics, 1749–63 // Literature, Lives and Legality in Catherine’s Russia. Nottingham, 1994.

Anton Ulrich 1969 – Anton Ulrich, Herzog von Braunschweig und Lüneburg. Himlische Lieder und Christfürstliches Davids-Harpfen-Spiel / Hrsg. von Wolfgang F. Taraba. N. Y.; L., 1969.

Apostolidès 1981 – Apostolidès J. M. Le Roi-machine. Spectacle et politique au temps de Louis XIV. P., 1981.

Apothéose 1964 – L’ Apothéose de Pierre le Grand. Prague, 1964.

Argens 1744 – d’Argens J. B. Lettres philosophiques et critiques. La Haye, 1744.

Bach, Galle 1989 – Bach I., Galle H. Deutsche Psalmendichtung vom 16. bis zum 20. Jahrhundert. Berlin; N. Y., 1989.

Baehr 1991 – Baehr S. The Paradise Myth in Eighteenth-century Russia: Utopian Patterns in Early Secular Russian Literature and Culture. Stanford, 1991.

Becker 1963 – Becker C. Das Spätwerk des Horaz. Göttingen, 1963.

Berkov 1968 – Berkov P. Französische Studien zur russischen Literatur // Berkov P. Literarische Wechselbeziehungen zwischen Rußland und Westeuropa im 18. Jahrhundert. Berlin, 1968.

Biagioli 1994 – Biagioli M. Galileo, Courtier: The Practice of Science in the Culture of Absolutism. Chicago; L., 1994.

Blitz 2000 – Blitz H. M. Aus Liebe zum Vaterland: Die deutsche Nation im 18. Jahrhundert. Hamburg, 2000.

Blocker 2009 – Blocker D. Instituer un «art». Politiques du théâtre dans la France du premier XVIIe siècle. P., 2009.

Blumenberg 1986 – Blumenberg H. Die Lesbarkeit der Welt. Frankfurt, 1986.

Bodmer, Breitinger 1746 – Bodmer J. J., Breitinger J. J. Critische Briefe. Zürich, 1746.

Boileau 1747 – Œuvres de M. Boileau Despréaux. Nouvelle édition par M. de Saint-Marc. P., 1747. T. 1.

Boileau 1966 – Boileau Despréaux N. Œuvres complètes / Introduction par A. Adam; textes établis et annotés par F. Escal. P., 1966.

Borde 1760 – [Borde Ch.] Ode sur la présente guerre // Das Neueste aus der anmuthigen Gelehrsamkeit. 1760. September.

Borié 1761/1996 – Borié Ä. V. von. Staats-Betrachtungen über gegenwärtigen Preußischen Krieg in Teutschland (1761) // Aufklärung und Kriegserfahrung. Klassische Zeitzeugen zum Siebenjährigen Krieg. Frankfurt/M., 1996.

Borinski – Borinski K. Baltasar Gracian und die Hofliteratur in Deutschland. Halle, 1894.

Bossuet 1967 – Bossuet J. B. Politique tirée des propres paroles de l’Écriture sainte. Genève, 1967.

Boucher 2005 – Boucher J. La réception par Henri III de la poésie religieuse // La poésie religieuse et ses lecteurs aux XVIe et XVIIe siècles. Dijon, 2005.

Bourdieu 1984 – Bourdieu P. Distinction: A Social Critique of the Judgement of Taste. Trans. Richard Nice. Cambridge (MA), 1984.

Bredekamp 2003 – Bredekamp H. Thomas Hobbes, der Leviathan: das Urbild des modernen Staates und seine Gegenbilder. Berlin, 2003.

Breitschuh 1979 – Breitschuh W. Die Feoptija V. K. Trediakovskijs: Ein physikotheologisches Lehrgedicht im Russland des 18. Jahrhunderts. Frankfurt, 1979.

Brockes 2013 – Brockes B. H. Werke / Hrsg. Jürgen Rathje. Bd. 2/1. Irdisches Vergnügen in Gott. Teil 1–2. Göttingen, [2013].

Brückner 2003 – Brückner D. Geschmack. Untersuchungen zu Wortsemantik und Begriff im 18. und 19. Jahrhundert. Berlin; N. Y., 2003.

Burke 1994 – Burke P. The Fabrication of Louis XIV. New Haven, 1994.

Bürger 1983 – Bürger P. Institution Literatur und Modernisierungsprozeß // Zum Funktionswandel der Literatur / Hrsg. P. Bürger. Frankfurt/M., 1983.

Canitz 1727 – Canitz F. R. von. Gedichte, mehrenteils aus seinen eigenhändigen Schrifften verbessert und vermehret… Leipzig; Berlin, 1727.

Canitz 1982 – Canitz F. R. von. Gedichte / Hg. Jürgen Stenzel. Tübingen, 1982.

Cantemir 1749 – Satyres de Monsieur le Prince Cantemir: Avec l’histoire de sa vie. Londres, 1749.

Carrier 1991 – Carrier C. Trediakovskij und die «Argenida»: ein Vorbild, das keines wurde. München, 1991.

Chantalat 1992 – Chantalat C. A la recherche du goût classique. P., 1992.

CL – Caméléon littéraire. 1755.

Debailly 1995 – Debailly P. Epos et satura: Calliope et le masque de Thalie // Litteratures classiques. 1995. T. 24.

Dens 1981 – Dens J. P. L’honnête homme et le critique du goût : esthétique et société au XVIIe siècle. Lexington, 1981.

Drews 2008 – Drews P. Die Rezeption deutscher Belletristik in Russland: 1750–1850. München, 2008.

Dulard 1749 – Dulard [P. A.] La grandeur de Dieu dans les merveilles de la nature. P., 1749.

Dykman 2001 – Dykman А. The Psalms in Russian Poetry. A History. Genève, 2001.

Elias 1993 – Elias N. Mozart: Zur Soziologie eines Genies. Frankfurt/M., 1993.

Éon 2006 – En Russie au temps d’Elizabeth: Mémoire sur la Russie en 1759 par le chévalier d’Éon / Ed. par F. D. Liechtenhan. P., 2006.

Evrigenis 2014 – Evrigenis I. Images of Anarchy: The Rhetoric and Science in Hobbes’s State of Nature. Cambridge, 2014.

Ewald 1975 – Ewald K. P. Engagierte Dichtung im 17. Jahrhundert. Studie zur Dokumentation und funktionsanalytischen Bestimmung des ‘Psalmdichtungsphänomens’. Stuttgart, 1975.

Ewington 2010 – Ewington A. A Voltaire for Russia: A. P. Sumarokov’s Journey from Poet-Critic to Russian Philosophe. Evanston, 2010.

Externbrink 2006 – Externbrink S. Friedrich der Große, Maria Theresia und das Alte Reich: Deutschlandbild und Diplomatie Frankreichs im Siebenjährigen Krieg. Berlin, 2006.

Faure 1760 – [Faure]. Discours sur le progrès des beaux arts en Russie. Saint-Petersbourg, 1760.

Fedyukin 2018 – Fedyukin I. Shaping Up the Stubborn: School Building and «Discipline» in Early Modern Russia // The Russian Review. 2018. Vol. 77. No. 2.

Feldherr 2010 – Feldherr A. Playing Gods: Ovid’s Metamorphoses and the Politics of Fiction. Princeton, 2010.

Flamarion 1998 – Flamarion E. Le poids de L’ Institutio oratoria dans le pédagogie jésuite française du 18e siècle // Quintiliano, Historia y Actualidad de la Retórica. Actas del Congreso Internacional… Logroño, 1998. Vol. 3.

Foucault 1996 – Foucault M. What is Critique? // What Is Enlightenment?: Eighteenth-Century Answers and Twentieth-Century Questions / Ed. J. Schmidt. Berkeley; Los Angeles, 1996.

Frank 1980 – Frank H. Handbuch der deutschen Strophenformen. München, 1980.

Friedrich 1846 – Frédéric le Grand. Œuvres… Berlin, 1846. T. 1.

Friedrich 1850 – Frédéric le Grand. Œuvres… Berlin, 1850. T. 15.

Friedrich 1985 – Friedrich II, König von Preußen, und die deutsche Literatur des 18. Jahrhunderts: Texte und Dokumente. Stuttgart, 1985.

Fritz 2011 – Fritz M. Vom Erhabenen. Der Traktat ‘Peri Hypsous’ und seine ästhetisch-religiöse Renaissance im 18. Jahrhundert. Tübingen, 2011.

Fry 1990 – Fry H. Physics, Classics, and the Bible: Elements of the Secular and the Sacred in Barthold Heinrich Brockes’ Irdisches Vergnügen in Gott, 1721. N. Y., 1990.

Gabler 1982 – Gabler H. J. Geschmack und Gesellschaft. Rhetorische und sozialgeschichtliche Aspekte der frühaufklärerischen Geschmackskategorie. Frankfurt/M.; Berlin, 1982.

Galand-Hallyn 1994 – Galand-Hallyn P. Le reflet des fleurs: description et métalangage poétique d’Homère à la Renaissance. Genève, 1994.

Gellert 1997 — Gellert Ch.F. Gesammelte Schriften. Kritische, kommentierte Ausgabe. Berlin; N. Y., 1997.

Gordin 2000 – Gordin M. The Importation of Being Earnest: The Early St. Petersburg Academy of Sciences // Isis. 2000. Vol. 91.

Gosman 2005 – Gosman M. Les académies du Cinquecento: aventure scientifique ou politique? // Les premiers siècles de la République européenne des Lettres. Actes du Colloque international. P., 2005.

Gottsched 1758 – Übersetzung einer zärtlichen Ode aus des Rousseau II. B. // Das Neueste aus der anmuthigen Gelehrsamkeit. 1758. Januar.

Gottsched 1973 – Gottsched J.Ch. Ausgewählte Werke. Berlin; N. Y., 1973. Bd. VI. T. 1–2.

Gracian 1994 – Gracian B. L’ Homme universel, 1646 / Trad. J. de Courbeville. P., 1994.

Grafton, Jardine 1990 – Jardine L., Grafton A. «Studied for Action»: How Gabriel Harvey Read His Livy // Past and Present. 1990. Vol. 129.

Grasshoff 1966 – Grasshoff H. Antioch Dmitrievič Kantemir und Westeuropa. Berlin, 1966.

Grasshoff 1973 – Grasshoff H. Russische Literatur in Deutschland im Zeitalter der Aufklärung. Berlin, 1973.

Graubner 2013 – Graubner H. Aufgeklärte Panegyrik. Zarenlobgedichte von Johann Gottfried Herder und Johann Gotthelf Lindner // Geschichtslyrik. Ein Kompendium. Göttingen, 2013. Bd. 2.

Greenblatt 1980 – Greenblatt S. Renaissance Self-Fashioning: From More to Shakespeare. Chicago, 1980.

Griffin 1994 – Griffin D. Satire: A Critical Reintroduction. Lexington, 1994.

Grubbs 1941 – Grubbs H. Jean-Baptiste Rousseau. His Life and Works. Princeton, 1941.

Guerrier 1873 – Guerrier W. Leibniz in seinen Beziehungen zu Russland und Peter dem Grossen. St. Petersburg; Leipzig, 1873.

Heldt 1997 – Heldt K. Der vollkommene Regent: Studien zur panegyrischen Casuallyrik am Beispiel des Dresdner Hofes Augusts des Starken (1670–1733). Tübingen, 1997.

Hélvétius 1984 – Hélvétius [C. A.]. Correspondance générale… Toronto; Buffalo; L., 1984. Vol. 2.

Herder 1877 – Herder [J. G.]. Sämmtliche Werke. Berlin, 1877. Bd. 1.

Histoire 1746 – Histoire de l’Académie Royale des Sciences et des Belles-Lettres de Berlin. 1745. Berlin, 1746.

Histoire 1758 – Histoire de la campagne de 1757 par les armées combinées de la France & de l’Empire… Francfort, 1758.

Horace 1727a – Œuvres d’Horace: en latin et en françois, avec des remarques critiques et historiques. Par Monsieur Dacier… Amsterdam, 1727. T. 1.

Horace 1727b – Œuvres d’Horace: en latin et en françois, avec des remarques critiques et historiques. Amsterdam, 1727. Т. 8.

Horace 1735 – Œuvres d’Horace en latin, traduites en françois… Amsterdam, 1735. T. 8.

Horace 1756 – Les Poësies d’Horace, traduites en François: avec des remarques… Par… Sanadon. P., 1756. T. 2.

Huber 1984 – Huber W. Kulturpatriotismus und Sprachbewusstsein: Studien zur deutschen Philologie des 17. Jahrhunderts. Frankfurt/M., 1984.

Hutchinson 1991 – Hutchinson R. Locke in France. 1688–1734. Oxford, 1991.

Javitch 1978 – Javitch D. Poetry and Courtliness in Renaissance England. Princeton, 1978.

Jeanneret 1969 – Jeanneret M. Poésie et tradition biblique au XVIe siècle. Recherches stylistiques sur les paraphrases des psaumes de Marot à Malherbe. P., 1969.

Jekutsch 1981 – Jekutsch U. Das Lehrgedicht in der russischen Literatur des 18. Jahrhunderts. Wiesbaden, 1981.

Jones 1966 – Jones W. P. The Rhetoric of Science: a Study of Scientific Ideas and Imagery in Eighteenth-Century English Poetry. L., 1966.

Kahn 1994 – Kahn V. Machiavellian Rhetoric: From the Counter-Reformation to Milton. Princeton, 1994.

Kahn 2014 – Kahn V. The Future of Illusion: Political Theology and Early Modern Texts. Chicago, 2014.

Kantemir 1752 – Heinrich Eberhards, Freyherrn von Spilcker… versuchte freye Uebersetzung der Satyren des Prinzen Kantemir. Berlin, 1752.

Kantorowicz 1961 – Kantorowicz E. The Sovereignty of the Artist: A Note on Legal Maxims and Renaissance Theories of Art // De Artibus Opuscula XL: Essays in Honor of Erwin Panofsky. N. Y., 1961.

Keipert 1991 – Keipert H. M. V. Lomonosovs «Predislovie o pol’ze knig cerkovnych v rossijskom jazyke» (1757/58) als Entwurf eines linguistischen Modells für das Schrifttum Rußlands im 18. Jahrhundert // Studia z filologii polskiej i słowiańskiej. Warszawa, 1991. [T.] 28.

Keipert 2001 – Keipert H. Pope, Popovskij und die Popen. Zur Entstehungsgeschichte der russischen Übersetzung des «Essay on Man» von 1757. Gottingen, 2001.

Keller 1987 – Keller M. Geschichte in Reimen: Rußland in Zeitgedichten und Kriegsliedern // Russen und Rußland aus deutscher Sicht. Reihe A. Bd. 2. 18. Jahrhundert: Aufklärung. München, 1987.

Kind 1906 – Kind J. L. Edward Young in Germany: Historical Surveys, Influence upon German Literature, Bibliography. N. Y., 1906.

Kopelew 1987 – Kopelew L. «Unser natürlichster Verbündeter»: Friedrich der Große über Rußland // Russen und Rußland aus deutscher Sicht. Reihe A. Bd. 2. 18. Jahrhundert: Aufklärung. München, 1987.

Koschorke et al. 2007 – Koschorke A., Lüdemann S., Frank T., Matala de Mazza E. Der fiktive Staat: Konstruktionen des politischen Körpers in der Geschichte Europas. Frankfurt/M., 2007.

Krüger 1996 – Krüger R. Der honnête-homme als Akademiker. Nicolas Farets Projet de l’Académie (1634) und seine Voraussetzungen // Europäische Sozietätsbewegung und demokratische Tradition. Die europäischen Akademien der Frühen Neuzeit zwischen Frührenaissance und Spätaufklärung. Tübingen, 1996. Bd. 1.

Lamb 1995 – Lamb J. The Rhetoric of Suffering: Reading the Book of Job in the Eighteenth Century. Oxford, 1995.

Lehmann 1966 – Lehmann U. Der Gottschedkreis und Russland. Berlin, 1966.

Leibniz 1846 – Leibniz [G. W.]. Ermahnung an die Teutsche, ihren Verstand und Sprache beßer zu üben… Hanover, 1846.

Leibniz 1931 – Leibniz G. W. Sämtliche Schriften und Briefe. Reihe IV: Politische Schriften. Bd. 1 (1667–1676). Darmstadt, 1931.

Leibniz 1983 – Leibniz [G. W.]. Unvorgreifliche Gedanken, betreffend die Ausübung und Verbesserung der deutschen Sprache. Zwei Aufsätze. Stuttgart, 1983.

Leigh 2001 – Leigh J. Crossing the Frontiers: Voltaire’s Discours de réception à l’Académie française // Das achtzehnte Jahrhundert. 2001. Heft 1.

Lessing 1839 – Lessing G. E. Sämmtliche Schriften. Berlin, 1839. Bd. 11.

Lettre 1756 – Lettre d’un voyageur actuellement à Dantzig… sur la guerre qui vient de s’allumer dans l’Empire. S. l., 1756.

Levitt 2009a – Levitt M. Censorship and Provocation: The Publishing History of Sumarokov’s «Two Epistles» // Levitt M. Early Modern Russian Letters: Texts and Contexts. Brighton, 2009.

Levitt 2009b – Levitt M. Was Sumarokov a Lockean Sensualist? On Locke’s Reception in Eighteenth-Century Russia // Levitt M. Early Modern Russian Letters: Texts and Contexts. Brighton, 2009.

Levitt 2009c – Levitt M. Sumarokov’s Russianized Hamlet: Texts and Contexts // Levitt M. Early Modern Russian Letters: Texts and Contexts. Brighton, 2009.

Levitt 2009d – Levitt M. Sumarokov’s Reading at the Academy of Sciences Library // Levitt M. Early Modern Russian Letters: Texts and Contexts. Brighton, 2009.

Levitt 2011 – Levitt M. The Visual Dominant in Eighteenth-Century Russia. DeKalb, 2011.

Liechtenhan 1996 – Liechtenhan F. D. Les espaces franco-russes de Frédéric II pendant la guerre de succesion d’Autriche. Essai d’histoire diplomatique // Philologiques. IV. Transferts culturels triangulaires France-Allemagne-Russie. P., 1996.

Liechtenhan 2004 – Liechtenhan F. D. La politique étrangère russe sous Élisabeth Petrovna // L’influence française en Russie au XVIIIe siècle. P., 2004.

Liechtenhan 2007 – Liechtenhan F. D. Élisabeth Ire de Russie. [P.,] 2007.

Luther 1912 – Luther M. Werke. Kritische Gesamtausgabe. Weimar, 1912. Bd. 38.

Luther 1914 – Luther M. Werke. Kritische Gesamtausgabe. Weimar, 1914. Bd. 51.

Madariaga 1998 – Madariaga I. Tsar into Emperor: the Title of Peter the Great // Madariaga I. Politics and Culture in Eighteenth-Century Russia. L.; N. Y., 1998.

Maiellaro 2000 – Maiellaro G. Псалтырь в песнях-одах А. Кантемира // Study Group on Eighteenth-Century Russia Newsletter. 2000. Vol. 28.

Marin 1988 – Marin L. Portrait of the King. Minneapolis, 1988.

Marker 2007 – Marker G. Imperial Saint. The Cult of St. Catherine and the Dawn of Female Rule in Russia. DeKalb, 2007.

Marmier 1962 – Marmier J. Horace en France, au dix-septième siècle. P., 1962.

Martens 1996 – Martens W. Der patriotische Minister. Fürstendiener in der Literatur der Aufklärungszeit. Weimar; Köln; Wien, 1996.

Matz 2000 – Matz R. Defending Literature in Early Modern England: Renaissance Literary Theory in Social Context. Cambridge, 2000.

Mauser 1976 – Mauser W. Dichtung, Religion und Gesellschaft im 17. Jahrhundert: Die Sonnete des Andreas Gryphius. München, 1976.

Mauser 2000 – Mauser W. Von der Hofkritik zur Fürstenschelte: Kritischer Diskurs als Akt politischer Selbstbefreiung von Canitz bis Pfeffel // Mauser W. Konzepte aufgeklärter Lebensführung: literarische Kultur im frühmodernen Deutschland. Würzburg, 2000.

Mervaud 1996 – Mervaud M. Les Anecdotes sur le czar Pierre le Grand de Voltaire: genèse, sources, forme littéraire // Studies on Voltaire and the Eighteenth Century. Oxford, 1996. Vol. 341.

Monod 2001 – Monod P. K. The Power of Kings: Monarchy and Religion in Europe, 1589–1715. New Haven, 2001.

Morris 1972 – Morris D. The Religious Sublime: Christian Poetry and Critical Tradition in 18th-Century England. Lexington, 1972.

Mücke 2015 – Mücke D. von. The Practices of the Enlightenment: Aesthetics, Authorship, and the Public. N. Y., 2015.

Müller 1980 – Müller M. Rußland und der Siebenjährige Krieg. Beitrag zu einer Kontroverse // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. Wiesbaden, 1980. Bd. 28.

Müsch 2000 – Müsch I. Geheiligte Naturwissenschaft: die Kupfer-Bibel des Johann Jakob Scheuchzer. Göttingen, 2000.

Nivière 2000 – Nivière A. L’affaire Tschudi. Un épisode méconnu dans les relations diplomatiques entre le France et la Russie au milieu du XVIIIe siècle (texte et documents inédits) // Slovo. 2000. № 24–25.

Nolden 1995 – Nolden T. An einen jungen Dichter: Studien zur epistolaren Poetik. Wiesbaden, 1995.

Oliensis 1998 – Oliensis E. Horace and the Rhetoric of Authority. Cambridge, 1998.

Ortmann 1759 – Ortmann A. D. Patriotische Briefe zur Vermahnung und zum Troste bey dem jetzigen Kriege. Berlin; Potsdam, 1759.

Osherow 2009 – Osherow M. Biblical Women’s Voices in Early Modern England. Farnham; Burlington, 2009.

Ospovat 2011 – Ospovat K. Mikhail Lomonosov Writes to his Patron: Professional Ethos, Literary Rhetoric and Social Ambition // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2011. Bd. 59. № 2.

Ospovat 2016 – Ospovat K. Terror and Pity: Aleksandr Sumarokov and the Theater of Power in Elizabethan Russia. Boston, 2016.

Ospovat, в печати – Ospovat K. Sovereignty and the Politics of Knowledge: Royal Society, Leibniz, Wolff, and Peter the Great’s Academy of Sciences (в печати).

Pineau 1990 – Pineau J. L’univers satirique de Boileau: l’ardeur, la grâce et la loi. Genève, 1990.

Poisson 1804 – Poisson Ph. L’ Impromptu de campagne // Répertoire du Théâtre François… P., 1804. T. 20.

Pope 1738 – Les principes de la morale et du goût en deux poèmes, trad. de l’anglais de M. Pope par M. Du Resnel… P., 1738.

Pope 1982 – Pope A. An Essay on Man. Ed. by Maynard Mack. L., 1982.

Prescott 1991 – Prescott A. Evil Tongues at the Court of Saul: the Renaissance David as a Slandered Courtier // Journal of Medieval and Renaissance Studies. 1991. Vol. 21. № 2.

Quintilien 1718 – Quintilien. De l’institution de l’orateur, traduit par… Gédoyn. P., 1718.

Quitslund 2008 – Quitslund B. The Reformation in Rhyme: Sternhold, Hopkins and the English Metrical Psalter, 1547–1603. Aldershot, 2008.

Racan 1857 – Racan H. Œuvres complètes. P., 1857. T. 2.

Racan 2009 – Racan [H.]. Œuvres completes / Ed. critique par S. Macé. P., 2009.

Raeff 1991 – Raeff M. Transfiguration and Modernization. The Paradoxes of Social Disciplining, Paedagogical Leadership, and the Enlightenment in 18th Century Russia // Alteuropa, Ancien Régime, frühe Neuzeit: Probleme und Methoden der Forschung / Hg. Hans Erich Bödeker und Ernst Hinrichs. Stuttgart-Bad Cannstatt, 1991.

Ram 2003 – Ram H. The Imperial Sublime: A Russian Poetics of Empire. Madison, 2003.

Rateau 2011 – Rateau P. Les Essais de Théodicée: un ouvrage «populaire»? // Lectures et interprétations des Essais de théodicée de G. W. Leibniz. Stuttgart, 2011.

Recueil 1890 – Recueil des instructions données aux ambassadeurs et ministres de France depuis les traités de Westphalie jusqu’a la révolution française. Russie. T. 2. 1749–1789. P., 1890.

Régnier 1853 – Régnier M. Œuvres complètes. P., 1853.

Reichard 1752 – Reichard E. C. Die heutige Historie oder der gegenwärtige Staat von Rußland. Altona; Leipzig, 1752.

Rieck 1966 – Rieck W. Gottsched und Friedrich II // Wissenschaftliche Zeitschrift der Pädagogischen Hochschule Potsdam. Gesell.-Sprachw. Reihe. 1966. Heft 2.

Rousseau 1820 – Rousseau J. B. Œuvres. P., 1820. T. 1.

Rousseau 1824 – Rousseau J. B. Œuvres poétiques… avec un commentaire par M. Amar. P., 1824. T. 1.

Roy 1727 – Œuvres diverses de M. Roy. P., 1727. T. 2.

Schamschula 1969 – Schamschula W. Zu den Quellen von Lomonosovs «kosmologischer» Lyrik // Zeitschrift für slavische Philologie. 1969. Bd. 24. Heft 2.

Scheuchzer 1721 – Scheuchzer, J. J. Jobi Physica Sacra, Oder Hiobs Natur-Wißenschafft. Zürich, 1721.

Schlieter 1966 – Schlieter H. Zu den Quellen der Abhandlung von S. G. Domašnev «O stichotvorstve» (1762) // Ost und West. Aufsätze zur slavischen Philologie. Hg. A. Rammelmeyer. Wiesbaden, 1966.

Schoenfeldt 1991 – Schoenfeldt M. Prayer and Power. George Herbert and Renaissance Courtship. Chicago, 1991.

Schoenfeldt 1994 – Schoenfeldt M. The Poetry of Supplication: Toward a Cultural Poetics of the Religious Lyric // New Perspectives on the Seventeenth-Century English Religious Lyric / Ed. by J. R. Roberts. Columbia, 1994.

Schreiben 1758 – Schreiben an dem Verfasser der neuen Erklärung des Triumph-Liedes des Propheten Ezechielis bei Gelegenheit der russischen Niederlage bei Zorndorf. Franckfurt; Leipzig, 1758.

Schulze Wessel 1996 – Schulze Wessel M. Lomonosov und Preussen im Siebenjährigen Krieg. Literatur im Licht von Strukturgeschichte // Jahrbuch für die Geschichte Mittel– und Ostdeutschlands. München, 1996. Bd. 44.

Schwarze 1936 – Schwarze K. Der Siebenjährige Krieg in der zeitgenössischen deutschen Literatur. Berlin, 1936.

Shakespeare 1987 – Shakespeare W. Hamlet / Ed. G. R. Hibbard. Oxford, 1987.

Skinner 1996 – Skinner Q. Reason and Rhetoric in the Philosophy of Hobbes. Cambridge, 1996.

Skinner 2008 – Skinner Q. Hobbes and Republican Liberty. Cambridge, 2008.

Solomon 1993 – Solomon H. The Rape of the Text: Reading and Misreading Pope’s Essay on Man. Tuscaloosa, 1993.

Spreng 1741 – Spreng J. J. Neue Übersetzung der Psalmen Davids… Basel, 1741.

Stählin 1759 – [Stählin J.] Auszug eines Schreibens aus Petersburg, von dem dasigen Flore der schönen Wissenschaften und freyen Künste // Das Neueste aus der anmuthigen Gelehrsamkeit. 1759. März.

Stenzel 1996 – Stenzel H. «Premier champ littéraire» und absolutistische Literaturpolitik. Die Anfänge der Académie française, der Modernismusstreit und die Querelle de Cid // Europäische Sozietätsbewegung und demokratische Tradition. Die europäischen Akademien der Frühen Neuzeit zwischen Frührenaissance und Spätaufklärung. Tübingen, 1996. Bd. 1.

Stichweh 1991 – Stichweh R. Der frühmoderne Staat und die europäische Universität. Frankfurt, 1991.

Strube de Piermont 1978 – Strube de Piermont F. H. Lettres russiennes / Presenté par C. Rosso. Pisa, 1978.

Tadmor 2010 – Tadmor N. The Social Universe of the English Bible. Scripture, Society and Culture in Early Modern England. Cambridge, 2010.

Thomasius 1994 – Thomasius Ch. Kleine Teutsche Schriften. Hildesheim, 1994.

TKC 1757 – Teutsche Kriegs-Canzley auf das Jahr 1757. Frankfurt; Leipzig, s. d. Bd. 2.

Tonolo 2005 – Tonolo S. Divertissement et profondeur: l’épître en vers et la société mondaine en France de Tristan à Boileau. P., 2005.

Trediakovskij 1989 – Trediakovskij V. K. Psalter 1753 / Besorgt und kommentiert von A. Levitsky. Padeborn, 1989.

Triumph-Lied 1758 – Des Propheten Ezechiels Triumph-Lied… bey Gelegenheit der russischen Niederlage bey Zorndorf… Frankfurt; Leipzig, 1758.

Unbegaun 1973 – Unbegaun B. Lomonosov und Luther // Zeitschrift für slavische Philologie. 1973. Bd. 37. № 1.

Voltaire 9 – Voltaire. Le Temple du Goût // Voltaire. The Complete Works… Oxford, 1999. Vol. 9.

Voltaire 16 – Voltaire. The Complete Works… Oxford, 2003. Vol. 16.

Voltaire 17 – Voltaire. Mérope, tragédie // Voltaire. The Complete Works… Oxford, 1991. Vol. 17.

Voltaire 18B – Voltaire. Epître à un ministre d’Etat sur l’encouragement des arts // Voltaire. The Complete Works… Oxford, 2007. Vol. 18B.

Voltaire 30A – Voltaire. Discours de M. de Voltaire à sa réception à l’académie française… // Voltaire. The Complete Works… Oxford, 2003. Vol. 30А.

Voltaire 46–47 – Voltaire. Anecdotes sur le czar Pierre le Grand. Histoire de l’empire de Russie sous Pierre le Grand / Ed. par M. Mervaud et al. // Voltaire. The Complete Works… Oxford, 1999. Vol. 46–47.

Voltaire 91 – Voltaire. The Complete Works. Vol. 91. Correspondence and Related Documents. Oct. 1739 – April 1741. Genève, 1970.

Voltaire 93 – Voltaire. The Complete Works. Vol. 93. Correspondence and related documents. 9. Nov. 1743 – Apr. 1746. Genève, 1970.

Voltaire 104 – Voltaire. The Complete Works. Vol. 104. Correspondence and Related Documents. 20 March – Nov. 1759. Oxford, 1971.

Voltaire 1821 — Voltaire. Œuvres complètes. P., 1821. T. 59.

Voltaire 1874 – Voltaire. Théâtre complet. P., 1874.

Voltaire 2005 – Voltaire. Le Siècle de Louis XIV / Ed. par J. Hellegouarc’h et Sylvain Menant. S. l., 2005.

Wegener 1758 – Wegener C. F. Dankpredigt über den herrlichen Sieg… bey Zorndorf gegen die Russen. Berlin, 1758.

Werrett 2000 – Werrett S. An Odd Sort of Exhibition: The St. Petersburg Academy of Sciences in Enlightened Russia. Ph. D. thesis. Cambridge, 2000.

Werrett 2010 – Werrett S. Fireworks: Pyrotechnic Arts and Sciences in European History. Chicago, 2010.

Williams 1984 – Williams А. Prophetic Strain. The Greater Lyric in the Eighteenth Century. Chicago, 1984.

Wilson 1991 – Wilson K. An Encyclopedia of Continental Women Writers. N. Y.; L., 1991.

Witthaus 2015 – Witthaus J. H. Wunder der Staasträson. Zur Politik der Affekte in Saavedra Fajardos Empresas politicas // Mirabiliratio. Das Wunderbare im Zugriff der Frühneuzeitlichen Vernunft / Hg. Christoph Strosetzki. Heidelberg, 2015.

Young 1732 – Young E. A Paraphrase on Part of the Book of Job. Dublin, 1732.

Zim 1987 – Zim R. English Metrical Psalms. Poetry as Praise and Prayer. Cambridge, 1987.

Summary

Courtly Letters: Russian Literature and Visions of Absolutism in the Mid-Eighteenth Century

This book explores an area that, while popular in Russian literary studies in the past, has rarely been addressed in recent scholarship: the emergence of secular Russian literature as a set of discourses and a cultural institution in the mid-eighteenth century, mostly under the rule of Empress Elizabeth (1741–1761) and the auspices of her long-time favorite, Ivan Shuvalov, proudly known as the “Russian Maecenas”. Involving only a small number of writers – Antiokh Kantemir, Vasilii Trediakovskii, Aleksandr Sumarokov and Mikhail Lomonosov were for some time almost alone in that category – this moment nonetheless warrants attention as the starting point for a rich literary and cultural tradition that transformed secular letters into an important element of the post-Petrine reformed statehood. In my book, this moment is analyzed through several interconnected perspectives. A close reading of specific poetic texts allows me to situate them, along with their authors and audiences, within the cultural context of the Russian court and state; to establish their links to the West European models and cosmopolitan cultural trends behind them; and, further, to raise conceptual questions such as the place of literature as a practice within early modern court society, and the role of fiction in emerging modern statehood. Accordingly, my discussion builds on the rich disciplinary tradition of Russian literary historiography associated with such scholars as G. A. Gukovskii and L. V. Pumpianskii, as well as on the theoretical work of Yury Lotman and Western theorists such as Norbert Elias, Ernst Kantorowicz, Walter Benjamin and Giorgio Agamben, amongst others.

The book includes an Introduction outlining its theoretical premises and goals, and six chapters divided into three parts. Part 1, “The Principles of Courtly Taste”, contains chapters 1 and 2, which investigate emerging discourses of literary theory centered around adaptations of Horace. Through Horatian precedent, these discourses establish secular poetry and fiction as a necessary element of both life at court and the political existence of a successful empire. Part 2, “The Lyric of Power”, includes chapters 3–5, which explore the mid-eighteenth century lyric – or more specifically, its dominant modes, the Biblical paraphrase and the secular political ode – as a medium which shaped and articulated symbolic visions of power and subjectivity. Chapter 6, the only chapter in Part 3, “Literature and Courtly Patronage”, uncovers the patronage strategies of Ivan Shuvalov, who directed and promoted the efforts of Russia’s major poets, aligning them both with Russia’s imperial project and with the pan-European debates and propaganda battles of the Seven Years’ War (1756–1763).

The Introduction articulates the theoretical framework behind the individual readings that constitute the bulk of the book. This framework emerges at the crossroads of the Russian tradition of literary and cultural history, from Gukovskii and Pumpianskii to Lotman and V. M. Zhivov, on the one hand, and theoretical interpretations of early modern culture which emerged over the last century in the West on the other. Highlighting significant conceptual similarities between the work of Soviet scholars carried out behind the Iron Curtain and that of their Western contemporaries, I reconstruct the outlines of a shared inquiry into the relationship between literature, the royal court, and the emerging “absolutist” statehood in early modern Russia and Europe. This reconstruction centers on several interrelated issues and perspectives. First among them is a recognition of the fundamental affinity of early modern literary forms with the evolving pan-European languages of absolutist politics. Succinctly articulated in Soviet Russia in Pumpianskii’s few articles from the 1930s, this dependence has, in the West, become the subject of a rich and manifold theoretical and historical inquiry. From Pumpianskii’s contemporary Walter Benjamin to the New Historicism of Stephen Greenblatt and Victoria Kahn, scholars have uncovered the political origins and effects of the early modern poetic imagination and, conversely, the dependence of political order on the resources of narrative and fiction. Pumpianskii’s insights concerning the attachment of eighteenth-century Russian literature to the imperial court, supported by the findings of his Soviet colleagues Gukovskii and P. N. Berkov, resonate, moreover, with the conclusions of a somewhat different school of thought – the historical sociology of Norbert Elias, the author of “On the Process of Civilization” (1939) and “The Court Society” (1969). Investigating the emergence and evolution of European court society as a specific “figuration” of social existence, Elias situates early modern modes of literary production and consumption, as well as the social position of the authors themselves, within its framework. These claims provided the following generation of scholars with a basis for a more general inquiry into what came to be designated as the early modern “disciplinary revolution” and “governmentality”. The American historian Marc Raeff and his Soviet-based contemporary Yury Lotman both inscribed the cultural policies of the eighteenth-century Russian monarchy in the large-scale process of top-down disciplining of the nation of subjects. In this perspective, literature in the broadest sense can be seen as a central institution of the evolving statehood, a medium which shaped and reproduced visions of authority as well as modes of obedient or emancipated selfhood. This approach to literature, articulated by Lotman and his collaborators in the Moscow-Tartu School of cultural semiotics (Zhivov, B. A. Uspenskii), corresponds to Michel Foucault’s simultaneous investigation of the centuries-long “great process of the governmentalization of society”, and its counterpart, the emergence of Enlightenment critique as the “art of not being governed like that”. At the same time, Lotman’s analysis of absolutist authority as a semiotic form derived from a secular reappropriation of religious elements resonates with major Western discussions of secularization, first and foremost in Ernst Kantorowicz’s The King’s Two Bodies (1957). These interrelated lines of inquiry inaugurated by Soviet-era scholars and their Western contemporaries inform the subsequent chapters of my book.

Part 1, “The Principles of Courtly Taste”, opens with Chapter 1, “‘Useful and Agreeable’: Poetry, Statehood, and the Court in the Mid-Eighteenth Century”, which aims to explore theoretical visions of literature developed in the surprisingly numerous normative texts of the 1730s, ‘40s and ‘50s. While the most recent discussions of these texts have focused on the biographical circumstances of the authors and the conflicts between them, what has remained under-appreciated is a consistent effort by virtually all secular writers of these decades to establish the role of literature as a crucial institution of the monarchic state and its court society. Working with the support of sponsors at court (and, occasionally, of Empress Elizabeth herself), these writers sought to derive the value of literature from the visions of royal rule and social discipline that dominated official discourses and policies. Originally rooted in the few post-Petrine educational institutions such as the Academy of Sciences with its press, university, and gymnasium, and the Noble Cadet Corps, literature – both in a broad sense, encompassing moral philosophy and history, and in the narrow sense of poetry and fiction – was styled as a medium for educating the broader public, the nation of subjects. This effort was inaugurated in the 1730s by Antiokh Kantemir, an influential poet strategically situated at the crossroads of court aristocracy and the spheres of humanistic learning mostly populated by commoners. His original verse satires, along with translations of the epistles of Horace, provided an authoritative – if not easily imitable – normative model of literature imbued with lessons of practical morality and aligned with visions of empire and of the imperial court associated with Horace’s Augustan Rome. A similar understanding of literature was expounded by Vasilii Trediakovskii in his 1752 collection, which included his translations of Horace’s Ars poetica and its eponymous French adaptation by Boileau, L’Art poétique, several other original and translated works of moral philosophy and literary theory, and a series of shorter verse adaptations from the Bible and from several classical and more recent authors. Published alongside Horace’s and Boileau’s classics, Trediakovskii’s original essays linked their prescriptions to concepts of courtly existence such as leisure, to the royal patronage of the arts which was only emerging in Russia at the time, and to official interpretations of education as civic duty and a foundation for successful service. The general concept of literature and the specific forms of writing represented in Trediakovskii’s volume were connected to evolving post-Petrine notions of imperial statehood and discipline associated with the court society and state service, and to particular modes of subjectivity which were to be shaped by practices of writing and reading. In its final pages, the chapter turns to a major poet and statesman of the next generation, Gavriil Derzhavin, who admitted to having learned the art of poetry from Trediakovskii’s book, and shows the ways in which this theoretical model of courtly literature functioned, and was enforced, in historical practice.

Chapter 2, “An Apology for Poetry: Aleksandr Sumarokov’s Two Epistles”, explores the Russian and European contexts of Sumarokov’s Two Epistles: The First on Russian Language, and the Second on Poetry (1748). Well known to scholars as an explicit imitation of Boileau’s L’Art poétique and “the manifesto of Russian classicism”, this work has attracted surprisingly little attention outside of cursory surveys. How could such a lengthy theoretical manifesto emerge in an era when public interest in poetry was minimal? If Sumarokov, an officer of the royal guards and a career-minded courtier, did not have a developed literary field to rely on, what was the social and ideological background that made his literary enterprise worthwhile? I approach these questions by first investigating the (admittedly rudimentary) place of poetry in the emerging educational canon of the Russian nobility (more specifically, of the Noble Cadet Corps where Sumarokov himself was schooled), and in the forming culture of high-society leisure, where Sumarokov first met success as an author of love songs. In this light, his First Epistle on Russian Language can be seen as mirroring official views on the necessity of proficiency in writing, clear style, and translation skills for service nobility. In turn, the much longer Second Epistle on Poetry extends the ideology of noble education and leisure into the realm of poetry. Quite possibly the first text to introduce into Russian the notion of taste as an aesthetic concept, the Second Epistle employs tropes derived from classical Western literary theory (Quintilian, Boileau, J. Ch. Gottsched) and literature of courtly conduct (Gracian) alongside normative discourses of state service, in order to fashion literature as a medium of both enlightened leisure and state ethics. This interpretation is supported by a reading of the early imitations of Sumarokov’s Epistles, that quickly emerged from circles of noble youth and were circulated in manuscript form. These texts clearly demonstrate the ways in which Sumarokovian poetic diction and notions of poetic work contributed to the collective self-fashioning of the emerging educated elite. Finally, I link the Epistles to the cultural practices of the imperial court, including court theater, which Sumarokov himself was closely involved with in his capacities as a dramatist and theater director. Mirroring official praise for the court as a space of tasteful consumption, Sumarokov derived the legitimacy of literature as a medium and as an occupation from the evolving practices and ideologies of court and state.

Part 2, “The Lyric of Power”, opens with Chapter 3, “‘By Me Kings Reign’: The Political Theology of Biblical Paraphrases”, which explores the origins and resonances of the poetic paraphrases of the Bible (mostly the Psalms but other books as well) which emerged as one of the most popular genres in mid-eighteenth-century Russian poetry. The chapter takes as its starting point an edition collaboratively published in 1744 by Lomonosov, Sumarokov, and Trediakovskii, the only active Russian poets at that moment. This edition included three different metric adaptations of Psalm 143 as well as an epigraph from Horace on the power of poetry and a preface outlining the authors’ diverging opinions in matters of versification. While earlier scholars have correctly interpreted the Horatian epigraph as a statement on the role of the newly emergent Russian poetry, I offer a new perspective on the relationship between the sacred poetry of the Psalter and the project of secular letters inaugurated by the 1744 edition. The lines of Horace selected for the book’s epigraph come from a section of Ars poetica which inscribed the poet’s art and status into a mythical narrative of the foundation of states and the invention of statehood. Given Horace’s role as a model court poet of a model empire, the epigraph can be said to style the triple psalm paraphrases as a poetic articulation of an official political theology. In this light, I use various themes of Psalm 143 as a key to the entire corpus of biblical paraphrases of the 1740s – 1750s. Chronologically, this renewed tradition begins with an ode by Kantemir which preceded the edition of 1744 by several years and also amalgamated biblical themes with a Horatian poetic language. A section of the chapter is devoted to a close reading of this ode against the background of the political and theological discourses of the Petrine and post-Petrine empire. Returning in the sections that follow to the psalm paraphrases of the 1740s, I trace their varied political resonances. First, the psalms, associated with the royal figure of David and his prayer, offer a paradigm of a divinely sanctioned monarchy, resonant with the rituals and discourses of anointment enacted during Empress Elizabeth’s coronation in 1742. Second, the psalms and other biblical songs adapted by Russian poets contain a blueprint for a political compact between the monarchy and its subjects. Lastly, the psalms, with their characteristic verbal gesture of supplication, provide a model for subjectivity and subjecthood, an understanding of the self in the framework of political hierarchies. This political interpretation of the paraphrases is supported by manifold evidence from contemporary non-literary sources, such as court sermons and Elizabeth’s coronation album, which adopt some of the same psalms for explicitly political purposes, as well as the letters and diaries of political actors of the same era, which refer to the Bible to make sense of their political existence. Poetic paraphrases of the psalms are thus construed as a manifestation of the lived culture of the Russian court’s political piety.

Chapter 4, “Theology Physical and Political: Mikhail Lomonosov’s Ode Paraphrased from Job”, offers an in-depth reading of Lomonosov’s poetic adaptation of the famous whirlwind speech from the Book of Job. A classic of eighteenth-century Russian poetry and one of the few poems of the period retained in subsequent cultural memory, Lomonosov’s 1752 ode has been subject to many interpretations which have situated it in diverging contexts, from Luther’s German translation of the Bible to Enlightenment philosophy and natural sciences. Drawing on these findings and approaches, my reading places the “Ode Paraphrased from Job” at a strategic intersection of secularized piety, moral and natural philosophy, and political theology. Their amalgamation was characteristic, as I argue, of the emerging secular culture centered around the imperial court and the Academy of Sciences (where Lomonosov studied and served) established by Peter I as a vehicle for a Westernized (re)education of the imperial elites. In this perspective, Lomonosov’s poetic masterpiece – first published in an officially sponsored edition of his works – can be seen as a potent articulation of a particular vision of authority and discipline which, as dictated by Petrine church reform, blurred the boundary between the religious and the secular. The chapter begins by outlining the links between Lomonosov’s Ode and the philosophy of Leibniz, one of the founders of the Petersburg Academy, as well as Alexander Pope’s Essay on Man (1733–1734), a famous work of philosophical poetry published in a metrical Russian translation by Lomonosov’s disciple Nikolai Popovskii several years after the Ode. Lomonosov’s importation of authoritative Western philosophical discourses into Russian poetry was shaped by a very specific understanding of knowledge: in the framework of the post-Petrine state, poetry, philosophy, natural sciences and Christian faith all became instruments of state discipline, the monarchy’s education of its subjects. This constellation is immediately reflected in the rhetorical structure of the Ode as it reproduces God’s terrifying speech to Job on the necessity of unconditional obedience. Grand visions of the universe and the various creatures that inhabit it, which in Lomonosov’s adaptation amalgamate biblical myth with recent natural philosophy, are spectacularly subordinated to the task of subduing and regulating the subjectivity of the reader. The chapter goes on to situate Lomonosov’s poetic procedure within a broad context of aesthetic and political theory equally relevant for Russia and the West. In Hobbes’ influential exposition of absolutist politics, God’s speech to Job emerges as a crucial point at which secular and religious authority become one, as a rhetorically powerful eruption of the principle of domination unlimited by any restraints. In Russia, similar rhetoric was employed in the major propagandistic text of the Petrine reign, The Justice of the Monarch’s Right (1722). At the same time, God’s speech to Job was understood by Lomonosov’s contemporary Edmund Burke as an important example of the sublime – an aesthetic mode whereby the readers, according to Burke’s formula, are “forced into compliance”. Lomonosov’s Ode can thus be situated at the crux of a complex interaction between political, aesthetic, and philosophical thinking which informed pan-European visions of authority.

Chapter 5, “Acclamation, Allegory, and Sovereignty: The Political Imagination of the Lomonosovian Ode” contributes to the rich discussion of the poetics of Lomonosov’s signature poetic genre, the festive (or “solemn”) ode praising the triumphs and celebrations of Russia’s imperial house. Building on the far-reaching insights of earlier scholars, this chapter seeks to uncover the dialog and mutual dependence between early modern interpretations of poetry and politics that made this genre possible. At the core of their exchange we encounter the concept of representation which, at least since Machiavelli and Hobbes, signified the reliance of any political order on discourse, performance, and illusion. In the baroque age this vision of politics was reflected in the arts of ceremonial and in strategies for manipulating the newly emergent press in the interest of fashioning and controlling the ruler’s public image. Aligned with the classical concept of glory, a vision of politics predicated on representation easily made its way into classicist poetry, and, specifically, into the ode. My chapter starts by outlining some of the connections between political and rhetorical theory in post-Petrine Russia. Lomonosov himself, in a dedication of his handbook of rhetoric to the heir apparent, describes eloquence as a force that holds polities together. Next, I proceed to link Lomonosov’s odic tropes to the poetics of ceremonial glory. Largely written in praise of the coups d’état that for several decades defined Russia’s imperial succession, Lomonosov’s odes derive the legitimacy of royal rule not so much from the principle of dynastic stability as from images of a state of exception and the procedure of acclamation recognized by Carl Schmitt, Walter Benjamin, and Giorgio Agamben as crucial if hidden foundations of royal power. Depicting actual scenes of spontaneous acclamation that accompanied the palace revolutions, Lomonosov’s ode assumes the crucial function of involving the broader reading public in the production of absolutist sovereignty. The ode’s most spectacular tropes – such as a comparison of the ascent of Empress Elizabeth to the creation of the world – are revealed to be deeply rooted in both the aesthetics of the sublime and political theories of sovereignty from Hobbes to Rousseau.

The only chapter of Part 3, “Empire, Poetry, and Patronage During the Seven Years’ War”, investigates the patronage strategies of the “Russian Maecenas” – Elizabeth’s favorite Ivan Shuvalov – and the literary production that emerged with his support in the last years of her reign. Shuvalov initiated and oversaw the establishment of Moscow University, equipped with its own press and a journal, and (as I argue) was involved in the creation of another, Petersburg-based, journal. In this chapter, I link Shuvalov’s activity as a patron of the arts to the broader concerns of the Russian court during the Seven Years’ War (1756–1763), in which Russia fought against Prussia alongside France and Austria. Shuvalov, who at the time was largely responsible for Russia’s foreign policy, viewed literature as a medium crucial to the shaping of Russia’s self-image and international reputation. Accordingly, the literary works and publications that he sponsored were, to a degree under-appreciated by scholarship, aligned with this political vision. It was Shuvalov who during these years enlisted Voltaire to write a history of Peter the Great. In 1760, Shuvalov encouraged Lomonosov and Sumarokov to produce and publish two competing translations of a French ode – a double-production which could be read as an attack against Russia’s enemy, Frederick of Prussia, and at the same time symbolized Russia’s status as an enlightened nation worthy of high status within the concert of Europe. Further French-language publications sponsored by Shuvalov regularly praised Russia’s emerging poetry as an element of its imperial dignity. A conjunction of literary theory and imperial self-fashioning underlay what was probably the most eloquent Russian literary manifesto of this period – Lomonosov’s “Preface on the Usefulness of Church Books” (1758), written on Shuvalov’s request for the Moscow edition of Lomonosov’s works that the favorite personally oversaw. Building upon a long-standing tradition of “linguistic patriotism”, Lomonosov’s Preface inscribed his recent works into a history of Russian language which in this version went back to Church Slavonic, the language of the Slavic Orthodox Bible, and its tradition of “church books” translated from the Greek. While seemingly disconnected from post-Petrine languages of Westernization and secularization, the Preface in fact derived its arguments from pan-European discourses of empire as a politico-theological union between church and crown. Paradoxically, secular Russian poetry emerging under court patronage should, according to Lomonosov’s manifesto, skillfully appropriate elements of Church Slavonic vocabulary, along with the public “admiration” associated with this language of liturgy. Placing his own festive odes at the core of this vision of literature, Lomonosov viewed poetry as a medium of imperial secularization, capable of transforming the church as a community of the faithful into the political nation centered around the media-shaped cult of the monarch. The theory of literature presented in the Preface masks a Hobbesian model of sovereignty and the political “commonwealth”. Published with the approval of the court, Lomonosov’s short essay firmly established literature as a medium for Russia’s imperial self-fashioning.

1

Под «литературным образованием» Шлецер понимает, конечно же, не чтение изящной словесности, но всякое книжное знание.

2

В приведенных строках Буало можно было усмотреть очертания действующего социального механизма. Так, в 1749 г. «Санктпетербургские ведомости» сообщали из Версаля, что «король славному стихотворцу, господину Кребиллони старшему <…> определил по 2000 ливров жалованья в год, и притом свободную квартиру в Луврском доме. Сие подало причину некоторому знатному господину при дворе сказать: что подмога стихотворцам особливо надобна, чтоб они в своем намерении от голода препятствия не имели» (цит. по: Старикова 2005, 284–285). Сходным образом при русском дворе смотрели на злоключения Тредиаковского, имевшие некоторый резонанс. Когда он погорел в 1747 г., Татищев утешал его: «<…> е. и. в. всемилостивейшая государыня, прикладом преславного родителя ея, трудясчихся о пользе счедро награждениями изъявлять не оставляет» (Татищев 1990, 329–330). Сам Тредиаковский, несколько преувеличивая, сообщал французскому корреспонденту, что императрица «с подлинно царским великодушием пожаловала мне особым указом, подписанным ее собственной рукой, 3000 рублей», и рассказывал «о великодушной щедрости ко мне едва ли не всех придворных кавалеров и дам» (Письма 1980, 57; ориг. на франц.; не столь радужные документальные свидетельства см.: Пекарский 1870–1873, II, 121–123).

3

Комментаторы Ломоносова, приводящие слова Разумовского о поощрении переводов, справедливо усматривают в них следствие «литературной политики» президента (Ломоносов IX, 947). Стоявшие за ней общераспространенные представления были артикулированы десятилетие спустя Семеном Порошиным, в будущем одним из наставников наследника престола Павла Петровича, в особом «Письме о порядках в обучении наук» (1757): «Благополучия Российскаго стрегущия разумы, и у кормила ее посажденные неутомимые Атласы, обременены ежечасно другими безчисленными трудами и помышлениями о пользе и процветании любимого отечества. Не оставляют однакож и полезных учреждений до наук касающихся, и особливо Российской свет Российскими книгами обогатить стараются. Для сего советую и вам, когда нибудь у досугу перевесть книжку, и к тому тако ж побудить ваших приятелей <…> стихотворствуйте либо для одной собственной забавы, либо ежели особливую к тому усмотрите в себе способность, издавайте и в свет свои сочинения. Сие позволительно, только с таким намерением, чтоб приобресть одну достойную славу, а не с жадным желанием какой-нибудь корысти или прибытка» (Порошин 1757, 140, 144–145).

4

Гринберг и Успенский предлагают иное истолкование первого ломоносовского отзыва: по их мнению, Ломоносов увидел в «Двух эпистолах» выпады в собственный адрес и пожелал устранить их (Гринберг, Успенский 2008, 230). Действительно, как справедливо указывают исследователи, намеренно расплывчатые формулировки этого отзыва оставляли Сумарокову возможность только догадываться о пожеланиях рецензента. Показательна в этом отношении его двойная реакция: c одной стороны, он вычеркнул характеристики Кантемира и Феофана – единственных отечественных «персон», упомянутых в «Эпистоле» по имени; с другой стороны, не устраняя фрагментов, в которых современные исследователи видят сатирические намеки на Ломоносова, он, однако, добавил прямой комплимент «наших стран Мальгербу» (Сумароков 1957, 125). В результате Ломоносов оказался единственным русским автором, прямо названным в «Двух эпистолах» (Тредиаковский в обеих редакциях фигурирует под сатирическим прозвищем «Штивелиус»). Неожиданная похвала Кантемиру во втором отзыве Ломоносова от 17 ноября дополнительно опровергала уже отброшенную Сумароковым скептическую оценку сатирика. Столь ревностное заступничество за репутацию Кантемира могло объясняться придворными отношениями. Участники «ученой дружины», к которой принадлежали в свое время Феофан и Кантемир, сохраняли влияние в 1740‐х гг. и оставались важными патронами словесности. Другом обоих покойных авторов был когда-то Татищев, в конце 1740‐х гг. покровительствовавший Ломоносову, а также могущественный генерал-прокурор Сената Н. Ю. Трубецкой, литературный душеприказчик Кантемира. В начале 1740‐х гг. Трубецкой, как показывают академические документы, способствовал изданию ранней оды Сумарокова и печатного состязания трех авторов в переложении 143‐го псалма.

5

Сам Клейн предполагает, что Сумароков ориентируется на речевую манеру французских философов-просветителей (philosophes; Клейн 2005б, 337). Однако, помимо того что литературные труды благонамеренного автора любовных песен и придворных трагедий вряд ли допускали такую аналогию, она опровергается собственным заявлением поэта: «<…> я не философ, но стихотворец» (Письма 1980, 162).

6

Строки Кантемира и Сумарокова восходят, несомненно, к общему источнику – речи канцлера Г. И. Головкина, произнесенной в 1721 г. при вручении Петру I императорского титула, где говорилось: «<…> мы, ваши верные подданные, из тьмы неведения на театр славы всего света и, тако рещи, из небытия в бытие произведены и в общество политичных народов присовокуплены» (ПСЗ VI, 445). Этот факт, однако, не упраздняет вопроса об общности «доломоносовского» поэтического языка 1730‐х – начала 1740‐х гг. Текстологические выкладки З. И. Гершковича позволяют гипотетически восстановить пути возможного взаимодействия «Сатиры II» с ранними стихами Сумарокова. В «первоначальной» редакции сатиры, сложившейся к 1731 г., строки «Коими стали мы вдруг народ уже новый» нет. По сообщению Гершковича, содержащая эту строку «окончательная редакция определилась к началу 1743 г.» (Кантемир 1956, 445), то есть спустя три года после публикации сумароковских од на новый 1740 г. Гершкович указывает на существование двух бытовавших в России промежуточных редакций сатир, в том числе «Сатиры II», но датирует их октябрем–ноябрем 1740 г. и началом 1742 г. (Там же, 502). Если эти датировки верны, то можно предположить, что оформлению интересующего нас стиха предшествовало знакомство Кантемира с одой Сумарокова. Хорошо известно, что Кантемир выписывал книги, выходившие в Академии наук; перевод гимназической оды подтверждает его интерес к печатавшейся там стихотворной продукции столичных школ. Этот перевод был осуществлен «с русского готового переводу» (Кантемир 1956, 466; Алексеева 2005, 72–75). Таким образом, в обоих случаях Кантемир выказывает собственное мастерство, соревнуясь с младшими собратьями по перу в освоении их собственного литературного материала.

7

И сам Геллерт (чей брат служил одно время в петербургской Академии), и редактировавшийся им журнал были известны и пользовались уважением в России. Переводы стихов Геллерта и других материалов «Увеселений…» появлялись в журнале «Ежемесячные сочинения» с момента его основания в 1755 г. (см.: Drews 2008). Много позже Екатерина II утверждала в «Собеседнике любителей российского слова», что именно «Увеселения…» стали «причиною нынешнего цветущего состояния и поправления немецкого слова и поэзии» (1783. Ч. 2. С. 11).

8

Об этой песне см.: Гринберг 1989, 65–66.

9

Portrait naturel de l’Imperatrice de Russie Glorieusement Régnante… Hambourg, s. d., 7. Отдельное издание этого текста хранится в коллекции «Россика» РНБ. М. И. Сухомлинов полностью перепечатал его в составе своих обширных комментариев к «Сочинениям» Ломоносова в сопровождении письма Миллера, по словам которого «Portrait…» был составлен «знатной особой» из числа петербургских придворных («einen hiesigen vornehmen Herrn zum Verfasser hat» – Ломоносов 1893, 222–226, 216 втор. паг.). Не исключено, что имеется в виду обер-гофмейстер Христиан Вильгельм Миних. Он, несмотря на падение своего прославленного брата, фельдмаршала Б. Х. Миниха, после прихода к власти Елизаветы получил высокие придворные посты. Эта история приводится во французском сочинении как один из главных примеров милосердия русской императрицы; к тому же прославление ее двора отвечало интересам службы обер-гофмейстера. О нашем панегирике может идти речь в его письме к принцессе Ангальт-Цербстской, матери Екатерины II, от 18 февраля 1746 г.: «<…> я смелость принял представить Ея Императорскому Величеству портрет ея, зделанной отсудствующею персоною, которой я незадолго пред тем получил. Я еще неизвестен, получил ли оной апробацию сей великой государыни, а, по-моему мнению, оной весма хорошо описан. Никто того, что автору в мысль не пришло, лучше дополнить не может, как Ваша Высококняжеская Светлость. И совершенным его учините, ежели Вы в том труд принять изволите, чего ради я оной к Вашей Высо[ко]княжеской Светлости пришлю, сколь скоро услышу, что оной Ея Императорскому Величеству не неугоден был» (Писаренко 2009, 74). Предложение о сотрудничестве было бы лишено смысла, если бы речь шла о живописном изображении Елизаветы. Если наша гипотеза верна, то в числе дополнений, внесенных в ходе продолжавшейся доработки текста, появилось и упоминание состоявшихся в марте 1746 г. похорон «правительницы» Анны Леопольдовны. Вместе с письмом Миниха эта деталь позволяет опровергнуть указание Миллера, датирующего брошюру 1742 г.

10

Анонимное наставление любовникам представляет собой переложение французского стихотворения «Maximes d’amour», помещенного в 1677 г. в журнале «Le nouveau mercure galant» (Т. VI. P. 113–116). Русскому читателю XVIII в. мог быть доступен немецкий перевод, осуществленный Каницем и вошедший в посмертное издание его сочинений («Regeln ohne Verdruß zu lieben» – см.: Canitz 1727, 160–164), однако некоторые детали приводят к заключению, что перелагатель был знаком с французским подлинником. В русском переложении не отражена его начальная часть. Возможно, это следствие порчи текста, как и тот факт, что в списке, по которому это стихотворение было опубликовано И. Ф. Мартыновым и И. А. Шанской, оно смонтировано с упоминавшимся выше посланием к Бекетову, написанным на совершенно иную тему. Интересующие нас выражения, восходящие к Сумарокову, не имеют соответствий во французском подлиннике или немецком переводе.

11

Насмехаясь над «латынщиком на диспуте его», Сумароков, в отличие от Тредиаковского – автора «Слова о… витийстве…» 1745 г., – пишет не прозаический трактат, а стихотворное послание. Как убедительно показывает Юингтон, за пределами «Двух эпистол» Сумароков избегал формы систематического трактата, а его литературные суждения в большинстве своем носили принципиально разрозненный характер и – вопреки общепринятому мнению – не складывались в обобщающую теорию (Ewington 2010, 40–43). Достаточно вспомнить «Критику на оду» (1747), написанную практически одновременно с «Двумя эпистолами», или более позднее «Мнение во сновидении о французских трагедиях», где эстетическое наслаждение прямо обособляется от доктринальной критики: «<…> я слушаю Трагедию, а не Диссертацию пишу» (Сумароков 1787, X, 341). Сходным образом в сфере литературной стилистики Сумароков, согласно заключениям Живова, отвергал «академическую нормализацию» языка и противопоставлял ей – в теории и на практике – идеал разнообразия: «<…> благородное дворянство не готово подчиняться предписаниям, измышленным учеными разночинцами» (Живов 2002д, 22).

12

О переложениях псалмов в России см.: Шишкин 1982а; Живов 2002г; Dykman 2001; Луцевич 2002.

13

Здесь и далее рассмотрение псалмодических заимствований у Ломоносова опирается на комментарии Сухомлинова и работу И. И. Солосина (1913).

14

ОР РНБ. Ф. 550. ОСРК. F II 67. Л. 87 об. Доступом к неопубликованному тексту перевода я обязан Елене Кузнецовой и Сергею Польскому. При дальнейшем цитировании номера листов приводятся в скобках.

15

ОР ГИМ. Син. 255. Л. 281. Доступом к этому отрывку я обязан Сергею Польскому.

16

В этом же ряду стоит, без сомнения, статья Штелина, вышедшая в 1759 г. в авторитетном немецком журнале Готшеда (Stählin 1759; см. о ней: Гуковский 1958, 408–409). Штелин восхвалял «процветание изящных наук и искусств» в России под покровительством Елизаветы. Из писем Миллера к Готшеду следует, что появлявшиеся в журнале Готшеда сообщения о Московском университете были рассчитаны на одобрение русского двора («hohen Ortes»), соотносились с политической конъюнктурой в Петербурге («hiesige Politic») и согласовывались лично с Шуваловым (см.: Lehmann 1966, 101–102, 112–113).

17

В 1757 г. Шувалов заказал Вольтеру историю Петра Великого («Histoire de l’empire de Russie sous Pierre le Grand», 1759–1763; см.: Voltaire 46–47). По всей видимости, будущую работу фаворит представлял себе по образцу «Века Людовика XIV». В соответствии с этими ожиданиями Вольтер в первом томе своего труда восхвалял монарха, «qui a ouvert à son pays la carrière de tous les arts» ([который открыл для своей страны пути всех искусств] – Voltaire 46, 399). Фор прямо ссылался на Вольтера («prémier génie de nos jours» – Faure 1760, 7) и использовал эту историософскую схему.

18

Как показал еще Берков, и Фор, и А. Шувалов внятно артикулируют свои литературные предпочтения: первый встает на сторону Сумарокова, а второй Ломоносова. Эти оттенки не отменяют общей значимости примирительной модели описания русской словесности; в то же время она расходилась с действительной картиной эстетических разногласий Ломоносова и Сумарокова. Хорошо известно, что приведенная выше фраза Фора вызвала скандал: Ломоносов счел, что Фор «ставит тех в параллель, которые в параллеле стоять не могут» (Ломоносов, X, 538), и, ворвавшись в типографию, разбил набор готовившейся к печати «Речи…»; в конце концов она увидела свет без спорного фрагмента (см.: Берков 1936, 259–262). В свою очередь, Сумароков протестовал против «всегдашних о г. Ломоносове и о себе рассуждений», построенных на оппозиции «громкого» и «нежного» (Сумароков 1787, IX, 219).

19

Сумароков испрашивал одобрение Шувалова по меньшей мере на те публикации, которые касались интересов фаворита; к такому заключению приводит письмо Сумарокова к Шувалову от 7 ноября 1758 г. (см.: Письма 1980, 84).

20

Только о естественно-научной академии могла идти речь в письме Гельвеция, советовавшего в 1761 г. Шувалову «установить более тесную связь русских ученых с миром писателей остальной Европы и возбудить между ними соревнование <…> по примеру Людовика XIV», избирая иностранцев членами русского ученого «общества» (ЛН 1937, 270).

21

Нужно отметить, что Ломоносов ради идеологической схемы упрощает татищевский взгляд на славянский язык: Татищев признает, что «простой народ нигде» его «не разумеет» и что русский язык по сравнению со славянским «переменен» так же, как и польский (Татищев 1994, 341–342). В другое царствование и в специальном академическом споре сам Ломоносов сформулировал намного менее линейный взгляд на соотношение русского, церковнославянского и «древнеславянского» языков (см.: Ломоносов, IX, 412, 415; Успенский 1997).

22

В перспективе такой преемственности следует рассматривать и литературный жест Татищева, который, оказывая в 1749 г. свое благоволение Ломоносову, советовал ему перелагать псалмы и посылал Октоих (см.: Ломоносов, X, 462; Кулябко, Бешенковский 1975, 135–136).

23

Эта программа, предполагавшая сближение придворного и церковного языка, отзывается в сообщении иностранного автора: «Die rußische Sprache ist <…> eine Tochter der slavonischen Sprache, oder vielmehr die slavonische selbst; als worinn alle ihre alten, sonderlich theologischen, Bücher geschrieben und gedruckt sind, welche auch noch izt bey dem Gottesdienste, bey Hofe und unter den Gelehrten gebraucht wird, und die daher die heilige, die gelehrte und die Hofsprache genannt werden könnte». ([Русский язык происходит от славянского или, скорее, он и есть славянский, потому что на нем написаны и напечатаны все их старые, особенно богословские, книги, и он до сих пор употребляется в богослужении, при дворе и между учеными, так что его можно назвать священным, ученым и придворным языком] – Reichard 1752, 642.)

24

Примечательно, что, как установил Кайперт, лингвистические выкладки «Предисловия…» опирались на церковные издания послепетровских десятилетий, в том числе на Елизаветинскую Библию (см.: Кайперт 1995).

25

В средоточии этой святыни у Гердера располагается, как и у Ломоносова, фигура императрицы и ее великого предшественника Петра I. Гердер хвалит Петра в выражениях, в которых можно увидеть парафразу стихов Ломоносова: «<…> was wars, das bei allen Stürmen und mißlungenen Bestrebungen ihn immer höher emporhob, immer mehr anfeuerte, – o großer Vater deines Vaterlandes!» ([<…> какая сила, несмотря на все бури и неудавшиеся предприятия возносила его все выше, вдохновляла его все сильнее – о великий отец своего отечества!] – Herder 1877, 25). В «Оде… 1747 г.» читаем о Петре: «Сквозь все препятства он вознес / Главу, победами венчанну» (Ломоносов, VIII, 200).

Content

Кирилл Осповат
Придворная словесность Институт литературы и конструкции абсолютизма в России середины XVIII века

Введение

ЧАСТЬ I Начала придворного вкуса

Глава I «Польза и забава»: поэзия, государственность и двор в середине XVIII в

Глава II Защита поэзии: «Две эпистолы» Александра Сумарокова

ЧАСТЬ II Лирика власти

Глава III «Тою князи повелевают»: политическое богословие духовной лирики

Глава IV Политическое богословие и физико-теология: «Ода, выбранная из Иова» Ломоносова

Глава V Аккламация, аллегория, суверенитет: политическое воображение ломоносовской оды

ЧАСТЬ III Словесность и придворный патронаж

Глава VI Империя, поэзия и патронаж в эпоху Семилетней войны

Литература

Summary

1